Автор : "Tionne Rogers" Название книги: Заместитель (ЛП) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/tionne-rogers/zamestitel-lp ========== Часть первая. "Герцог". Глава 1 ========== 28 декабря 2001 года До сих пор не могу поверить, что я здесь! Но надо собраться с мыслями и рассказать всё по порядку. Еще десять дней назад я работал в кафе, экзамены были сданы (и не так уж плохо, я бы сказал) — и вот, поглядите на меня, я в Старом Свете, путешествую с лучшим другом! Наверное, стоит представиться, прежде чем объяснять, как я здесь оказался. Родился я в Нью-Йорке почти двадцать лет назад, но совершенно его не помню. Мы с отцом переехали в Аргентину, когда мне было три года, и с тех пор я жил в частной школе в пригороде Буэнос-Айреса. Матери я не знал — она умерла родами. Возможно, поэтому отец нигде не задерживался подолгу. Он путешествовал и присылал из-за границы подарки, время от времени навещая меня, но никогда не оставаясь надолго. Когда мне было семь, он покончил жизнь самоубийством, не оставив никаких объяснений. Я не знаю, почему отец так поступил. Директор школы просто вывалил мне на голову новость: Жером де Лиль найден мертвым в парижской квартире, и расследование показало, что это - самоубийство. Моим попечителем назначили юриста, и предполагалось, что я останусь в школе, поскольку у меня нет родственников, кроме отца. Едва ли я могу утверждать, что очень любил своего отца — слишком плохо я его для этого знал, но известие о самоубийстве сильно повлияло на меня. Я отгородился от всего мира. Не до степени аутизма, но строить отношения с одноклассниками стало трудно. Я просто делал то, что требовали учителя, никогда не причинял неприятностей — то есть вел себя, скорее, как робот, а не ребенок. Злился ли я на весь свет? Нет, не думаю. Но был твердо уверен, что не должен ни к кому привязываться, достаточно простой вежливости. Кстати, жилось в частной школе не так уж и плохо. Я бы мог оказаться в приюте, и вот это было бы действительно ужасно. Так что мне не на что жаловаться. Школа Святого Петра считалась одной из самых дорогих и престижных. Учителя вели себя отстраненно, но знали свое дело, а поскольку я никому не доставлял проблем, мной особо никто не интересовался. Такая, знаете ли, снобистская школа — только для мальчиков, и с преподавателями, «импортированными» из Великобритании. Мои одноклассники происходили из богатых семей, и наше благополучное мини-общество строилось в точном соответствии с размером доходов родителей. Мое положение сироты с трастовым фондом не позволяло подняться наверх, но загадочное французское гражданство придавало определенную изысканность в глазах окружающих. Ну вот опять я отвлекся, а ведь цель ведения этого дневника состояла в том, чтобы упорядочить мысли. Так что начнем сначала. Этот блокнот (буду называть его «Дневник») был куплен несколько дней назад, перед самым Рождеством. В Европу я приехал вместе с Фефо, официально — Федерико Мартиарена Альвеаром, своим лучшим другом еще со школьных времен. Его тоже отдали в нашу школу, но в данном случае это был, в некотором роде, последний шанс. Мать Федерико, сенатор, полагала, что обучение в интернате дисциплинирует сына. Фефо немного старше меня — на три года, если точнее. Он несколько раз оставался на второй год, исключительно от скуки, и пришел в наш класс, когда мне было тринадцать — на второй год средней школы. В школе я считался кем-то вроде аутсайдера, поскольку не имел ни семьи, ни связей. Наставник поставил нас в пару — предполагалось, что я буду следить за тем, чтобы Фефо не ввязывался в неприятности, а он, в свою очередь, вытащит меня из кокона, в котором я был вполне счастлив, уверяю вас! Но мы с самого начала друг другу не понравились — обоих раздражало, что приходится сидеть рядом в классе и делить на двоих комнату. Я терпеть не мог его привычку громко включать радио в учебные часы, а его выводило из себя то, что он вынужден терпеть общество малолетки — «гнома», как у нас называли младших. Первые месяцы между нами шла холодная война, мы не разговаривали друг с другом, а Фефо продолжал доставать учителей. «Бесить», пожалуй, более подходящее слово. Он пил и курил, и, как я догадывался, учителя об этом прекрасно знали. Одним июньским вечером директор, видимо, решил, что с него хватит, и организовал одну из своих так называемых «поисковых партий». Я ужасно нервничал. С двумя учителями и наставником (забыл или не смог найти настоящих служебных собак?) он ворвался в комнату и принялся обыскивать наши вещи. Вскоре был найден и выброшен Плейбой — но их это не особо впечатлило. Сигареты у Фефо, к счастью, закончились незадолго до облавы. Хотя ищейки самозабвенно копались в наших вещах, им не удалось больше ничего найти. В тот самый момент, когда они уже почти уходили, униженные своим поражением (а мы ликовали, предвкушая, как будем рассказывать все это одноклассникам), мистер Кисляк, наш директор — очень удачное прозвище — развернулся и с дьявольской улыбкой сказал: «Думаю, довольно глупо прятать что-нибудь в столе, но кто вас знает, господа…» Он открыл ящик, и оттуда, словно брильянт в королевской короне, блеснула стеклянными боками бутылка «Джек Даниэлс». Над нашими головами разразилась гроза, и молния ударила в Федерико. Никто не услышал меня, когда я сказал: «Это моя» — учителя слишком громко орали, мысленно уже поздравляя себя с тем, что смогут наконец избавиться от проблемного мальчишки, не заслуживавшего тех денег, которые платит за обучение его семья. — Это моя, — повторил я, возможно, немного громче, чем обычно, торопливо добавив: — сэр. Кто знает, вдруг хорошие манеры помогут смягчить наказание... В следующий момент я почувствовал себя центром Вселенной — глаза присутствующих широко распахнулись, особенно у Федерико. Надо ли упоминать, что затем меня под конвоем торжественно повели в кабинет директора. Ад разверзся — меня на все лады убеждали в том, как глупо покрывать кого-то вроде Федерико. Немыслимо, чтобы такой хороший ученик, как я, сделал нечто подобное. Меня исключат, и это будет конец, и так далее, и так далее… Я изо всех сил держался, принял кающийся вид, склонив голову, и игнорировал вопросы, касающиеся происхождения проклятой бутылки — о чем я не имел ни малейшего представления. Неужели эти люди никогда не слышали о правах человека?.. Мне так и не поверили, но отпустили, втайне надеясь, что Фефо все равно рано или поздно сорвется. В качестве наказания мне предстояло провести множество часов за дополнительной работой; я потерял все привилегии до конца года (никаких отлучек на выходные и никакого телевизора), но это была малая цена за то, что в результате я стал героем школы. Никто не мог и предположить, что я буду держать рот на замке и не выдам под пытками, как работает школьная контрабанда. Больше всех удивился Фефо. Нас изолировали друг от друга. Учителя считали его паршивой овцой, подкупившей меня — да, да, я могу делать что угодно и при этом выглядеть невинно, — но мы стали друзьями. Однажды Фефо спросил, для чего я ради него рисковал своей шеей, но я просто сказал: «постарайся, чтобы всё это было не зря». И, что странно, он старался. Конечно, он не стал примерным учеником, но, по крайней мере, пытался избегать неприятностей и прилежно списывал у меня домашнюю работу. Возможно, из моих записей складывается превратное впечатление о нем. Фефо — далеко не ангел, и я первый признаю это, но он неплохой парень. Бешеный и импульсивный, бабник и пройдоха, но он всегда стоял за меня горой и как старший брат научил множеству очень полезных вещей: курить, правильно вести себя на свидании, водить машину (в этом я еще не достиг совершенства), драться и так далее. Ну да, бегать на дискотеки в трущобы Буэнос-Айреса, на мой взгляд, не самое вдохновляющее развлечение, но если у вас за спиной длинная вереница предков-богатых землевладельцев, вы просто обязаны побывать в таких местах. Да и толпящиеся вокруг девушки — это не так уж плохо. Фефо не дал мне окончательно замкнуться в себе, а я помог ему дотянуть до конца школы. Мы выпустились в начале декабря двухтысячного года. Ладно-ладно — я выпустился, а у Фефо еще остались хвосты по некоторым предметам, но выпускной мы отмечали всем классом. Мой трастовый фонд опустел, хотя все-таки он ухитрился пережить несколько аргентинских кризисов. Так или иначе, его не хватило бы на то, чтобы продержаться во время учебы в университете (я намеревался изучать экономику и социальное обеспечение), и мне нужна была работа. Фефо поговорил со своим кузеном и нашел мне стабильное занятие — в книжном магазине, который одновременно был еще и кафе, переделанным из старого кинотеатра. В стране свирепствовала безработица, и для меня трудоустройство стало настоящим чудом. Фефо также помог снять маленькую квартирку (чуть больше обувной коробки, по правде говоря) рядом с работой и университетом, убедив свою мать поручиться за меня. В июле две тысячи первого года случилось еще одно маленькое чудо: Фефо с моей минимальной помощью сдал последние два хвоста и записался слушателем в университет на следующий год. Разумеется, это был частный университет, не публичный, как мой — бесплатный и плохо организованный. Я считал экономику своим основным интересом в университете (да, мне тоже иногда надо есть), а социальную работу — побочным (полное самоотречение — это уж слишком). Поймите правильно: мне нравится помогать людям, работать в трущобах вместе с прихожанами нашей церкви. Если честно, после того, как побываешь там хотя бы раз, ты будешь чувствовать себя дерьмом, если не попытаешься хоть что-то сделать, и я верю, что наши усилия могут изменить жизнь людей к лучшему. Но где-то глубоко в душе я знаю, что не выдержу долго такую тяжелую работу. Что меня больше всего поразило во время наших эскапад в трущобных окраинах — это люди. Многим негде голову приклонить; наркотики, криминал и равнодушие общества медленно убивают их, но некоторые продолжают бороться за то, чтобы вырваться оттуда. Может быть, вы будете настолько добры, что назовете меня идеалистом, а не идиотом, но когда мои одноклассники пытались уговорить девушку из трущоб «обслужить их» за бутылку пива или за обед, мне становилось тошно, потому что я искренне убежден, что это тоже насилие, даже если девушка охотно соглашается. Возможно, я романтик, или просто слишком много ходил на уроки религии, но я не могу представить себя снимающим девицу на одну ночь, я хочу серьезных отношений, семью, и поскольку прекрасно понимаю, что мне нечего предложить девушке, я просто никого себе не ищу. Иногда я думаю, что опоздал родиться, мне больше подошел бы XIX век. Если послушать Фефо, то я печальный случай: женюсь на девушке из прихода, заведу много детей, буду работать бухгалтером, пока не умру от скуки, заставив скучать заодно и окружающих. «Даже имя у тебя старомодное — Гунтрам.* Да такого никто никогда не слышал!» Странно, но нарисованная Фефо перспектива казалась мне привлекательной. Но пора вернуться в настоящее и рассказать, почему я купил тебя, Дневник. Две тысячи первый год стал для меня удачным. Я работал с девяти до четырех в одном из лучших книжных магазинов, управляющий хорошо ко мне относился, коллеги были такими же студентами — мы друг друга прикрывали — и я успевал в университет на вечерние лекции. Записался на несколько предметов, и приходилось крутиться, чтобы все успевать, но я был доволен. Нормальная квартира, хорошие соседи, близко от университета и работы. Денег, конечно, маловато, но хватало на то, чтобы заплатить за жилье, книги и еду. Мой день начинался в семь утра и заканчивался не раньше одиннадцати вечера. Судьба улыбалась мне. Поэтому я не удивился, когда Фефо одним знойным летним вечером принес хорошие новости. Мы едем в Европу! Своего рода «Обязательный Культурный Тур для аргентинцев», призванный привить немного хороших манер деревенщине, который сидит внутри каждого из нас. Мать Фефо решила, что он и его спутник, в качестве тормозного прицепа, должны посетить главные достопримечательности: Париж, Лондон, Рим, Милан, Венецию, Флоренцию, Мюнхен и Берлин. Чтобы избежать искушений, бюджет ограничен — (слышали когда-нибудь о хостелах и студенческих проездных?) дешевые авиарейсы и тому подобное. Мать Фефо оказала мне честь, прочитав длинную речь о ценности нравственности, хороших манер и умеренности, и мне вменялось в обязанность следить за тем, чтобы мой юный подопечный придерживался всех этих добродетелей. Простите, что?! Мне девятнадцать, а ему двадцать три. И я должен воспитывать Фефо?! Без шансов! Тем не менее сенатор и ее блудный сын сидели в моей скромной гостиной (она же кухня), пребывая в абсолютной уверенности, что это гениальный план. Как по мне, нелепая и смехотворная идея. — Давай, Гунтрам, скажи «да». Я буду вести себя хорошо. Ты же всегда мечтал там побывать. В его словах был определенный смысл, и хотя об этом не упоминалось, все присутствующие прекрасно понимали, что мои шансы совершить такое путешествие своими средствами близки к нулю. — Мне все лето надо работать, — неуверенно сказал я, с преувеличенным вниманием размешивая сахар в чашке. — Ерунда, Гунтрам. С Мартином мы договоримся. Ты возьмешь отпуск с середины декабря. Это хорошая возможность для тебя, — безапелляционно заявила мать Фефо. — Ты не можешь отказаться от такого предложения, — поддакнул друг, подмигивая мне. Guntram — дословно «ворон войны», древнегерманское мужское имя. прим. переводчика ========== "2" ========== Вот так я и оказался в Венеции. Мы всего пять дней пробыли в Париже, когда моего анфан тэррибль вдруг потянуло под итальянское солнце. Все-таки немного французского я, никогда не делавший особых успехов на уроках, за эти дни понахватался. Кто знает, может, даже привыкну без смущения показывать паспорт со здешним гражданством. Я купил для него обложку, главным образом из-за изображения кролика – фрагмента «Дамы с единорогом»*. Мне повезло: Фефо бросил меня в Латинском квартале, и я успел забежать в Музей Клюни и полюбоваться на прекрасные гобелены, перед тем как его закрыли. Все правильно: посещать музеи за день до Рождества – не лучшая идея. На следующий день, двадцать четвертого декабря, я отправился на мессу в Нотр Дам (в ушах до сих пор звучал смех Фефо, когда я сказал ему о своих планах), а потом просто бродил по городу, рассматривая спешащих домой людей и пытаясь понять, что они говорят. Я чувствовал себя, словно оказался в ожившей мечте: прекрасный город, полный огней, элегантный и изысканный – такой резкий и болезненный контраст с моим беспокойным Буэнос-Айресом после падения Президента. Возвращение в хостел на метро немного развеяло охватившую меня меланхолию. Продавец кебабов, который тоже не говорил на французском (ладно, не на том псевдофранцузском для иностранцев, которому меня учили в школе), помахал мне рукой: — Ajourd'hui Fiesta eh?** – сказал он, заразительно смеясь. Было невозможно устоять против его счастливой улыбки, поднимающей настроение. Он приехал в Париж двадцать четыре года назад из Феса***. В хостеле все студенты уже готовились к большой рождественской вечеринке. Фефо, как водится, успел найти и познакомиться с аргентинцами и американцами. Еще подружился с несколькими французскими девушками, рассказывая им ужасы об аргентинском кризисе (кто сказал, что кризис был несчастьем для всех? Клянусь, некоторые умеют делать деньги даже из камней). Было всего семь вечера, а они уже все напились. План состоял в том, чтобы отмечать до двенадцати в отеле, а потом пойти на дискотеку в Пигаль. Я – человек тихий, и к полуночи с меня было достаточно шума, сигаретного дыма, пьянки, болтовни вперемежку на английском, французском и испанском, и больше всего на свете хотелось отползти в кровать – может, хоть головная боль станет тише. — Фефо, я иду спать. Устал до смерти, — крикнул я ему. — Что?! — Спать. Сейчас. Проклятая музыка. — Ни в коем случае. Идем с нами. Давай, Гунтрам, тебе же не семьдесят лет! Будет круто, вот увидишь! — Верю. Чем меньше я буду знать, тем проще мне будет соврать твоей дорогой мамочке о твоем времяпрепровождении. Увидимся утром. — Здесь остаетесь только ты и еще двое американских солдат из Германии. — Вот видишь – я должен поддержать соотечественников. — ОК. Не забудь попросить у них теплого молока на ночь, малыш. Может, у них есть с собой бутылочка, — сказал он с улыбкой шире, чем у Чеширского кота. Я задумался: показать ли ему средний палец или просто сказать что-нибудь покрепче на испанском? Учитывая присутствие дам, ограничился классическим: «Иди в задницу, идиот!» — Сладких снов, милый, — он просто отвернулся к девушкам, с которыми пил и смеялся весь вечер. Эй, я пока еще здесь! На следующее утро я был слегка обескуражен, не услышав привычного шараханья Фефо, возвращающего под утро домой. Клянусь, слово «деликатность» не из его лексикона. В комнате его не было, и, похоже, он нашел себе другое место, чтобы переночевать. Я покопался в своих вещах, разыскивая выцветшие джинсы, рубашку-поло и голубой пуловер, нашел бутсы под своей койкой — аргентинская традиция для путешественников: всегда имей при себе надежную обувь, вдруг придется выпинывать коров с дороги. Теперь я был готов для праздника (и не надо тут этой чуши насчет того, что если я сирота, то должен обязательно тосковать в Рождество – мне этого и в школе хватило) и отправился на завтрак. Вполне ожидаемо кафетерий был практически пуст. Нет очереди. Как мило! Я заметил двух американских солдат за столом, кивнул им, они помахали мне в ответ, дав понять, что мое присутствие замечено. Нормальные ребята, немного застенчивые и тихие, но я и сам не лучше. — Эй, Гунтер, ты вчера тоже рано пошел спать, — окликнул меня блондин. Кажется, Эдвард. — Гунтрам. Не извиняйтесь, имя необычное, я привык. — Твой друг вернулся? – спросил второй, с фигурой как у Арнольда Шварценеггера. О, сразу к сути… — Не видел его еще, — я пожал плечами. – Если не придет к вечеру, начну беспокоиться. А что? — Сколько тебе лет? Вопросы, вопросы… Что-то не пойму, у меня что, собеседование? Меня забирают в армию и забыли предупредить? Я неопределенно посмотрел на «Арни», ожидая, что он разовьет свою мысль дальше — для глупых штатских вроде меня. — Послушай, Гунтрам, ты, должно быть, совсем еще зеленый, и у тебя нет опыта, но с такими вещами нельзя шутить – слишком опасно. Ты ведь в чужой стране, — мягко сказал мне Эдвард. — Боюсь, что я не совсем понимаю. Опасно? Что ты имеешь в виду? Мы не так уж много пили. И я совершеннолетний, мне девятнадцать. Они оба расхохотались, словно я сказал нечто ужасно смешное. — Ты правда не понимаешь, что те девицы присматривали себе чистого курьера для наркоты? Я совершенно растерялся. Курьера?! — Ты и правда не понимаешь… Это обычно для таких мест: красивая девушка сближается со студентом и в какой-то момент прячет наркотики в его вещи, так что он таскает их у себя. Обычно эти девушки предлагают поделить вознаграждение или обещают жаркий секс. Парень переезжает с грузом в другой город, а они следуют за ним. Если он попадается, они исчезают, — объяснял Эдвард, а я только хлопал глазами. — Это какая-то чушь! Кто в своем уме сознательно будет перевозить наркотики?! Думаю, вы преувеличиваете, — сказал я, подозревая, что именно так они и думают про Фефо. Какого дьявола они лезут в наши дела? — Сядь и не повышай голос, — жестко сказал второй парень. – Если чему и учишься в армии, то тому, кому можно доверять, а кому — нет. Твоя жизнь зависит от этого, и, поверь мне, твоему болтливому другу нельзя верить. Он втянет тебя в большие неприятности. Давай-ка, доедай завтрак. Этот парень знает, как отдавать приказы. Я просто сидел, заледенев и молча опустив голову над овсянкой. Эдвард осторожно дотронулся до моего плеча, и я с удивлением обнаружил, что он мягко улыбается. — Не волнуйся, найдешь себе кого-нибудь получше. Верь мне, я знаю. У меня тоже были неудачные отношения до того, как я встретил Френка. От этого заявления я чуть не свалился со стула, к счастью, там были подлокотники с обеих сторон. Услышанное наконец достигло мозга. Эти двое – парочка? Ну нет, я видел геев: они ходят на парады, и у них много друзей. Я даже как-то сам получил предложение от взрослых мужчин в большой машине, когда возвращался поздно вечером из университета. Как они могли принять студента, одетого в старые джинсы и пуловер, несущего огромную сумку с книгами, за съемного мальчика, вне пределов моего понимания, но так и было. — Нет, нет, нет, вы ошибаетесь! Федерико просто мой хороший приятель. Больше ничего, — быстро ответил я, нервничая и краснея. Френк-Арни просто хмыкнул. Ага, ага, ты крут, как горилла. — Благодарю за компанию, но, боюсь, я уже злоупотребляю вашим вниманием. Хорошего дня, господа, — сказал я, подымаясь. Нет ничего лучше манер, если хочешь избежать неловкой ситуации. — Королева Виктория и та не сказала бы лучше. К черту манеры! Меня не волнует, что они здоровенные парни и обучены убивать. Это уж слишком! Я остановился, обернулся и одарил их свирепым взглядом, собираясь сказать им все, что думаю, прежде чем мы убьем друг друга – вернее сказать, они вытрут мною пол, но Эдвард снова мягко улыбнулся, и я не увидел в его глазах ни злобы, ни насмешки. Это взбудоражило меня еще больше. Надо ли говорить, что до станции подземки я донесся с рекордной скоростью. Я снова зашел в Нотр Дам и оттуда отправился вдоль набережной Сены по направлению к Орсе. Но даже ходьба на свежем воздухе не помогла успокоиться. Почему эти двое решили, что я играю за другую команду? Я не говорил ничего, что могло бы создать такое впечатление. Может, голос слишком мягкий? Нет, нормальный тенор. Может, из-за моего невысокого роста – 5,4 фута? Лицо у меня самое обыкновенное. Большие голубые глаза и русые волосы, доставшиеся мне по отцовской линии, маленький нос и полные губы – от матери, ямочка на подбородке, как у всех Весов. Ничем не примечательная одежда – ничего причудливого, выгляжу, как библиотекарь, только без очков. Возможно, поэтому мой опыт с девушками близится к нулю. Да-да, теперь вам известна моя самая большая тайна. Даже Фефо не знает об этом. Память подкинула мне воспоминание о тех отвратительных мужиках в машине, снимающих мальчиков. Не имею с ними ничего общего! В общем, может, я не альфа-самец, но не каждый тихий и застенчивый парень обязательно гей. Ладно, последняя проверка. Я закрыл глаза и попытался представить, что целую Фефо. К горлу подкатила тошнота, когда я вспомнил его небритый подбородок и дыхание, отдающее сигаретами и алкоголем. Нет, это точно не работает. Я не гей и никогда им не был. Извините, ребята, я не в вашей команде. Ну вот, теперь все прояснилось, и можно было возвращаться в хостел. Я пошел вдоль реки (не спрашиваете меня, был ли это левый берег или правый – всегда их путаю), с удовольствием разглядывая все вокруг. Честно говоря, не знаю, как долго гулял, но сначала очутился перед Домом Инвалидов, а потом дошел до Латинского квартала. Несмотря на то, что все было закрыто, я еще надеялся на следующий день попасть в Лувр, если смогу затащить с собой Фефо. Найдя станцию подземки, я посмотрел, где надо пересесть, чтобы доехать до моей станции. Что хорошо – в Париже, где бы вы ни были, в любую точку города можете добраться на метро. На первый взгляд схема линий выглядит, как тарелка спагетти, но если проявить терпение и отследить пальцем нужное направление, вы найдете свою тропинку в этом лабиринте. В хостел я попал уже ближе к вечеру и обнаружил в нашей комнате Федерико и двух весьма симпатичных девушек. Обе – высокие блондинки, как те модели, которых мы видим по телевизору. Одеты вроде бы буднично, но дорого, и драгоценности настоящие. Хотя я и устал, но вымучил улыбку и вежливо поприветствовал их на своем школьном французском. — О, должно быть ты — тот самый аргентинский друг. Как дела? — мелодично спросила одна из гостий, с более короткими волосами. Я немедленно пал под воздействием ее чар и, как дурачок, покраснел под изучающим взглядом. Эта девушка, а лучше сказать, женщина, как будто видела меня насквозь. Я нервно сглотнул. — Хорошо. Спасибо, мадам. Великолепно! Лепечу, как пятилетний ребенок. Мысленно я дал себе пинка. «Держись уверенней, идиот!» — Боюсь, что твой друг не счел необходимым нас познакомить… Или ты уже не помнишь наши имена, дорогой? — Простите. Ваша ошеломительная красота заставила меня забыть о хороших манерах. Анн Мари (это была та, что повыше с короткими волосами), Шанталь (волосы длиннее, спереди побогаче), этого малыша зовут Гунтрам де Лиль, — представил меня Федерико. Неужели нельзя перестать меня дразнить из-за возраста? Это не моя вина, что ты переросток. — Фамилия у тебя французская, но акцент – нет, — констатировала Анн Мари, одарив меня очередным пронзительным взглядом. О, да ты умная, дорогуша… — Мои родители были французами, но большую часть жизни я провел в Аргентине, — выдавил я. Отлично – история моей жизни уместилась в одном предложении. Что еще вам рассказать? Погодите-ка, я еще могу сообщить свой возраст, род занятий, планы на будущее. Можно еще поговорить о том, как хорошо отполирован этот пол. Я поднял голову и успел заметить быстрый взгляд, которым обменялись девушки, а потом Шанталь отрицательно покачала головой. Эх, милые, вы могли бы дать мне еще пять секунд, прежде чем отбраковать – все ж у меня еще осталась естественная мужская гордость. Шанталь грациозно поднялась, при этом тряхнув головой так сексуально, что я приоткрыл рот. Клянусь, эти французские женщины — что-то особенное! Пройдитесь по улицам Парижа, и вы увидите, что любая из них выглядит если не как принцесса, то, по крайней мере, интересно. — Пока, Федерико, увидимся на вокзале. На вокзале?! Нет, нет, нет! Мы же собирались завтра в Лувр. Я недоуменно взглянул на Федерико, надеясь, что он что-то объяснит, но он полностью игнорировал меня, провожая девушек к выходу. — Шикарные девочки, да? – сказал он, закрывая дверь. — Потрудись объяснить мне, что происходит. Особенно насчет завтрашнего вокзала, — рявкнул я. — Ну да, мы завтра едем в Милан, — спокойно ответил он, словно речь шла о погоде. — Мы?! Не помню, чтобы я менял планы. У нас Милан только в середине января, — резко возразил я, прекрасно понимая, к чему идет дело. Новая гениальная идея Фефо – объехать всю Европу с двумя девицами. А я должен следовать за ним. Не так я представлял свои каникулы! — Давай же, не будь таким занудой, — он состроил жалобную гримасу. Это был удар ниже пояса. Но в такую игру можно играть и вдвоем. — А что же мы скажем дорогой мамочке? Она полностью распланировала наше расписание, и если мы не будем его придерживаться, она устроит нам ад на земле. Ха, ха, получай! Фефо задумался аж на целую минуту. Потом на него снизошло озарение, и его осенила идея. — Сделаем так. Ты продолжишь утвержденную программу – ты же любишь всю эту музейную байду. Я же, в свою очередь, буду изучать Европу с антропологической точки зрения. – Одним взмахом руки он подавил мой протест. — Ты, как и планировалось, уедешь двадцать седьмого вечером в Венецию, утром зарегистрируешь нас обоих в отеле, и до второго января мы с тобой там встретимся. Потом можем вместе продолжить коллекционировать музейные путеводители. В любом случае, вряд ли я удержу в постели этих двух тигриц дольше… Это уж чересчур! Один вечер, и он уже затащил их обеих в постель?! А сейчас едет за ними неизвестно куда, бросив меня одного. Надеюсь, он не забудет оставить мне хоть немного денег. — Чем они занимаются? – спросил я, стараясь не показать, что уже практически сдался. Его мать спустит с меня шкуру живьем, если с ее солнышком в окошке что-нибудь случится. Не будем забывать, что она – потомок землевладельцев, чьим хобби было коллекционирование отрезанных у туземцев ушей. — Они – студентки. Художницы. — Ты шутишь?! — да им под тридцатник каждой, и никакой художник не может позволить себе такие цацки. – Где они учатся? – быстро спросил я. Нет ничего лучше молниеносной атаки. Федерико выразительно вздохнул, и на его лице появилось выражение «сейчас Большой Брат будет просвещать мелкого». Великолепно, я жажду припасть к твоей мудрости. — Видишь ли, Гунтрам, — начал он своим «взрослым» голосом, — когда предоставляется такая возможность, как мне вчера, то не задаешь много вопросов. Эти девочки уже большие, знают, что делают; и подумай на минутку, во сколько бы мне обошлась неделя с двумя горячими парижанками в Буэнос-Айресе. Я же не собираюсь на них жениться. — Невероятно, ты думаешь только своим членом! — Как большинство мужчин. Ты поймешь, когда твое время придет. Тоже мне, магистр Йода! — Только не приходи ко мне жаловаться, если что-нибудь пойдет не так! Я буду придерживаться нашего первоначального плана, и молись, чтобы твоя мать не позвонила, потому что я не буду тебя выгораживать. — Уж постарайся для меня. Я пошёл ужинать. — Делай, что хочешь! Теперь я уже злился. Мне показалось, или он только что прошелся насчет моей сексуальности (или отсутствии оной)? Урод. — Пока. — Пока. Сердитый и голодный (худшее сочетание, какое только можно представить), я принялся рыться в своем рюкзаке. Куда же задевалось яблоко и бисквит, оставшиеся со вчерашнего вечера? Все во мне кипело от гнева. Нет, я не ревновал, но это было настолько несправедливо – что человек, которого я считал почти братом, бросает меня ради двух незнакомых красоток. Это должно было быть наше большое приключение. Только наше с ним. Вдобавок оказалось, что ублюдок съел мое яблоко. Примечания переводчика La Dame à la licorne, фр. Здесь и далее идет речь о цикле из шести гобеленов конца XV века — самом знаменитом из экспонатов парижского музея Клюни. ** Сегодня праздник, да? — искаж. фр. *** Город в Марокко. ========== "3" ========== На следующее утро Фефо собрал свои вещи и уехал. Мы, конечно, попрощались, но на самом деле еще злились друг на друга из-за вчерашней ссоры. Когда он уходил, то сказал: — Ты вечно осторожничаешь, все обдумываешь по сто раз. Это скучно и не по мне. Попытайся вести себя посмелее, а то так и проведешь всю жизнь за закрытой дверью. Меня это очень задело. Я способен принять решение в нужный момент. Да, это занимает какое-то время, ну а как иначе? Если бы у меня была служба безопасности, как в семьях моих одноклассников… Но у меня семьи нет, и, похоже, нет настоящих друзей (я могу сколько угодно врать себе, но после этого путешествия наши пути с Федерико разойдутся — слишком уж мы разные). У меня нет места, которое можно было бы назвать домом — только жалкая съемная квартирка, нет каких-либо заслуживающих упоминания средств. Одним словом, я свободен как птица, и это меня пугает. Какая ирония! Другие люди жалуются, что они связаны по рукам и ногам, а я отчаянно ищу кого-то или что-то, к чему можно прилепиться, но так страшно снова все потерять… И всё же жизнь слишком коротка, чтобы предаваться унынию. У меня есть еще два дня в Париже, и я могу провести их, как захочу. Сегодня я собираюсь в музей Орсе и в музей Армии — для Лувра у меня еще слишком взвинченное настроение. Занятый своими мыслями, я опустошил поднос с завтраком, положил его на место и направился к метро, бросив вызов холодному декабрьскому утру. Нет, эта куртка не такая морозоустойчивая, как обещала этикетка… Дом Инвалидов* — совершенно ошеломительное место! Там чувствуешь себя маленьким и ничтожным. Мне хотелось посмотреть коллекцию оружия — никогда не видел ничего такого «вживую». Во внутреннем дворе располагались артиллерийские орудия. Устрашающая и смертоносная красота! Я долго бродил среди экспонатов, пока закатное солнце не заставило меня направить свои стопы к небольшому входу, откуда лестница вела на второй этаж, где хранились коллекции. Я поднялся по ступенькам, осторожно открыл и закрыл за собой деревянные двери — поверьте, вы бы тоже побоялись разбудить французскую гвардию и ощутить на себе их уничижительные взгляды. Внутри никого не было, и не удивительно — за целый час, что я здесь провел, мимо меня прошло всего два или три человека по направлению к крипте Наполеона. На противоположной стороне помещения я увидел приоткрытую дверь, из-за которой виднелся обшарпанный деревянный стол. Там сидел старик. Подумав, что лучше как-то заявить о своем присутствии, чтобы беднягу от неожиданности не хватил сердечный удар, я, намеренно скрипя половицами, подошел к двери и мягко сказал: — Bonsoir, Monsieur**. — Billet, s'il vous plait***, — ответили мне. Пока я рылся в карманах куртки, заметил, что в комнатушке был еще один человек. Высоченный, даже выше того американского солдата из хостела. Метр восемьдесят пять, не меньше. Надо же, какой огромный… Лица его я не видел — он специально повернулся ко мне спиной. Это и есть знаменитая французская вежливость? Рука наконец нащупала бумажку, и я предъявил билет старику. Он немедленно начал обычный инструктаж для туристов: “Il est interdit de...****” Я притворился, что внимательно слушаю — пригодился школьный навык. Когда он закончил и напомнил мне, что музей закрывается в пять, я, медленно двигаясь вдоль витрин, принялся осматривать интереснейшую коллекцию мушкетов. Прошел несколько комнат, и все это время меня не оставляло странное щекочущее ощущение в затылке — мне казалось, что за мной наблюдают. Нелепо, потому что я не слышал, чтобы сзади кто-нибудь шел; старик-смотритель готовил себе чай в каморке и не обращал на меня внимания. Давай, Гунтрам, добавь в список своих достоинств помимо невроза еще и паранойю. Я остановился в последнем помещении, чтобы посмотреть на документы времен второй мировой войны, но ощущение становилось все сильней и сильней. Реальное или воображаемое, оно действовало на нервы. Без четверти пять не в силах больше терпеть, я направился прямиком к выходу. Даже не сказав «Au revoir et merci», толкнул тяжелую створку, чтобы уйти. — Monsieur, un moment s'il vous plait. J’aurais besoin des quelques renseignements pour une enquěte. Votre nom, prénom et lieu de naissance.* Честно говоря, эта просьба показалась мне странной, и первой мыслью было сказать ему неправильные данные, но, увы, у него уже оказалась приготовлена ручка и открытая папка, и он выглядел, как один из тех дедушек, которым ты не можешь сказать «нет». Я написал все, что он хотел. — Vous êtes français?** — спросил он озадаченно. — Отчасти. Еще и американец. Мой отец был французом, но я здесь впервые. Родился в Нью-Йорке, но живу в Аргентине. Редко пользуюсь французским паспортом, потому что стесняюсь своего жуткого французского. — Значит, француз по крови. А язык можно подучить. Вы совершенно точно не американец. Thibaudet a votre service,_*_ — сказал он, коротко кивнув, и быстро закрыл дверь. Странные перемены настроения! После музея я решил прогуляться до Эйфелевой башни, пересечь Сену по направлению к Триумфальной арке, а потом полюбоваться Елисейскими полями при ночном освещении. Было холодно, но огни фонарей создавали вокруг ауру волшебства. Почему-то до сих пор казалось, что на меня смотрят; ощущение пропало, лишь когда я вернулся в хостел. Весь следующий день я провел в Лувре, но даже там мне всё время чудилось, что за мной следят. Я не мог избавиться от этого ощущения, пока не сел в ночной поезд, отправлявшийся в Венецию. На этом пока что всё. Я планировал — и «план» здесь ключевое слово — писать понемногу каждый вечер, главным образом, чтобы упорядочить мысли и зафиксировать впечатления от путешествия. Кто знает, когда я снова попаду в Европу… Венеция Все-таки ночные поезда — не лучший вариант. Конечно, сам по себе поезд современный, комфортабельный и шел точно по расписанию, но очень трудно было заснуть: шумно, и он останавливался на каждой станции. Тем не менее, утренний вид из окна поезда, пересекающего по насыпи венецианскую лагуну, прекрасен и искупает все неудобства. Для меня стало неожиданностью, что вместо автобусов, развозящих приезжих, у железнодорожного вокзала нас ожидали лодки. Отстояв очередь, я купил билет до моста Риальто. Линия 1, вот куда мне надо. Найдя свой хостел, я оставил там рюкзак. Путешественникам на заметку: палаццо на итальянском вовсе не означает дворец; это просто здание, как я выяснил этим утром, когда добрался наконец до палаццо-хостела, построенного в XVII веке. Действительно, надо было плыть на речном трамвае (вапоретто) до остановки Риальто, потом идти прямо, по направлению к Сан-Поло. Затем — мимо Рыбного рынка, хотя его почти не видно, но если пройти до конца улицы, попадешь туда, куда надо. Признаюсь, я опешил, когда увидел свой хостел. Жестоко. Досчитав до десяти, нажал на звонок. По крайней мере, у этого «палаццо» была крыша. Войдя внутрь, я очутился в помещении, которое, наверное, когда-то давно могло сойти за фойе. Напротив входа располагалась лестница — не в рай, конечно. Освещение, как и краска на стенах, отсутствовали; и почему, скажите мне, здесь лежат эти деревянные брусья? Я очень осторожно обошел их, опасаясь, что на голову свалится кусок растрескавшегося потолка, и поднялся по ступенькам. Хозяин гостиницы оказался забавным улыбчивым человеком. Он взял мой паспорт и пробормотал что-то вроде: «американец». Я сделал равнодушное лицо и ждал, пока он переворачивал страницы. Со всем достоинством, какое смог наскрести, я важно сообщил ему, что мой друг приедет через несколько дней. Он поднял бровь и хихикнул: — Блондинка или брюнетка? — Блондинка. Две штуки, — ответил я, понимая, что акции Федерико стремительно растут. — Не приедет, — уверенно заключил итальянец, словно это было так же закономерно, как восход солнца по утрам. — Собираетесь в Музей Пегги Гуггенхайм? — Что, простите? — Музей, куда ходят все американцы, — объяснил он непонятливому туристу. — Разве вы не американец? — Вообще-то я собирался на Сан-Марко или в Галерею Академии. Почему он смотрит на меня, как будто я отрастил рог на голове? Неужели ему неизвестны основные городские достопримечательности? — Вы первый за долгое время, кто спросил о них. — Сан-Марко, Мозаики, Дворец Дожей, Площадь, Собор. Наверное, он меня не понимает… Примечания переводчика Архитектурный памятник XVII века, в котором располагается Музей Армии. ** — Добрый вечер, месье. (фр.) *** — Билет, пожалуйста — (фр.) **** Запрещается… (фр.) * — Месье, минуточку, пожалуйста. Мне нужны некоторые сведения для анкеты. Ваше имя и место рождения. (фр.) ** — Вы — француз? (фр.) _*_ — Тибоде, к вашим услугам. (фр.) ========== "4" ========== Еще одной вещи здесь быстро учишься — что все направления относительны. Прямо не всегда прямо, а лево и право могут ввести в заблуждение. Оказывается, совсем непросто ориентироваться в средневековом городе, да еще и с каналами! Пожалуйста, верните мне прямоугольные площади и длинные проспекты, а ренессанс возьмите себе! К счастью, я помнил первое правило туриста: иди туда, куда все люди. При всей хаотичности их перемещений, они всегда знают, где еда и где весело. После нескольких поворотов, почти уже заработав головную боль, я достиг главной площади. Всё было на месте: Собор, Дворец Дожей, Башня и Лев. У меня даже осталось время, чтобы заглянуть во Дворец, потому что мы должны были встретиться с Федерико в четыре где-то здесь, на Сан Марко. Когда я вышел из Дворца, над площадью сияло солнце. До четырех еще было какое-то время, но сходить в Собор я бы уже не успел. На скамейке отыскалось освещенное солнцем местечко, и после холодных камер и подземелий венецианских дожей погреться было приятно. Я направился к скамье, обходя продавцов корма — площадь заполонили сотни голубей. Усевшись, достал недавно купленное дешевое карманное издание “Le Rouge et le Noir”(1). Если вы не сможете выучить французский со Стендалем, вы безнадежны. Я попытался читать, но эти венецианские голуби — настоящие бандиты. Они крупнее обычных, высокого мнения о себе и твердо убеждены, что туристам полагается их кормить до отвала. Если ты этого не делаешь, они зовут еще больше своих друзей и все вместе карабкаются тебе на ботинки. Кричать на них или вставать бесполезно — их это нисколько не впечатляет. Десять раз прочитав одно и то же предложение в приятной компании голубей, я вдруг заметил кое-что. Во-первых, голуби куда-то подевались, во-вторых, солнце скрылось. Точнее, солнце от меня было заслонено. Огромным человеком. Высоким, под метр девяносто, коротко стриженным, в темном пальто, явно любителем физических упражнений. — Жульен(2) уже ушел из отцовского дома? — спросил он по-английски баритоном, от которого у меня по спине поползли мурашки. — Еще нет, — пробормотал я. Он явно собирался сесть рядом, и я скорее подвинулся, иначе бы он раздавил меня. Разве европейцам не полагается быть утонченными и вежливыми? — Стендаль был хорошим дипломатом, но мне больше импонирует точка зрения Лампедузы(3): достичь власти относительно легко — труднее удержать ее, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. Я снова почувствовал себя семилетним мальчишкой, который забыл выучить урок. Сглотнув, я мысленно одернул себя; мне не нужны лекции по литературе или политике! Надо ответить что-нибудь глупое, он поймет намек и отстанет. Разве его в детстве не учили не вступать в разговоры с незнакомцами? Скорее всего, нет — с такими габаритами, как у этого человека, незнакомцев можно не опасаться. — Правда? А я думал, это приключенческий роман. Ну и ладно — у меня еще есть комиксы, — ответил я с самым придурковатым выражением лица. Показалось мне, или в глазах его сверкнул гнев? Кажется, сработало… — Уже деградировал до комиксов? — спросил он тем вежливым тоном учителя, который сейчас начнет на тебя кричать. Похоже, чтобы избавиться от него, этого мало. Я открыл было рот, чтобы ляпнуть следующую нелепость, но он остановил меня пронзительным взглядом. Солнце больше не слепило меня, и я наконец смог как следует рассмотреть его лицо. Хотя он был красив, аура властности и опасности, распространяемая им, заставили меня еще больше занервничать. По первому впечатлению он походил на результат спаривания льва и кобры. Мужественные, аристократичные черты; суровые, как грозовое небо, голубые глаза, русые волосы, около сорока лет (хотя трудно точно сказать) и выражение превосходства на лице. Он восседал на этой несчастной скамейке, как на троне, и я, до этого устроившийся в удобной расслабленной позе, глядя на него, выпрямился. — Конрад фон Линторфф, — представился он, протягивая руку. Я пожал ее, не совсем сознавая, что делаю, и автоматически ответил: — Гунтрам де Лиль. Я мысленно отвесил себе оплеуху — не стоило сообщать свое имя первому встречному, тем самым поощряя его и подбрасывая тему для продолжения разговора: «какое странное у тебя имя». Должно быть, мои родители были навеселе, когда выбирали его. — Тебя назвали так в честь короля(4) или оперы(5)? — Не знаю, — ошарашено признался я. Отлично, Гунтрам — переходим от литературы к истории. Где тут стена, чтобы побиться головой?.. — Это старинное франкское имя. Но ты говоришь по-английски без французского акцента, — заметил он. Почему все, услышав мое имя, немедленно делают вывод, что я — француз? Я не отрицаю своих корней, но мне ближе Аргентина, чем Франция или США. — Я родился в Нью-Йорке, но большую часть жизни провел в Аргентине. Мой отец был французом, а мать наполовину немка, кажется. Но я не уверен, — покорно объяснил я под его испытующим взглядом. Или то была моя бабушка?.. — Тыковка, вот ты где!!! — заорал кто-то над ухом, набрасываясь на меня, как гаучо(6) — на мирных переселенцев, но в этот раз (только в этот раз!) я был рад услышать это дурацкое прозвище. — Привет! Рад, что ты всё-таки потрудился посмотреть карту и даже меня нашел, — я обнял Фефо. — Ты такой смешной, тебе надо выступать перед публикой, — с такими словами он похлопал меня по спине, сильнее, чем требовалось. — Я пришел сказать, что занят и до завтра мы не увидимся. Ты уже был в этом склепе — нашем хостеле? Жуть. Моя мать нас ненавидит, тыковка! Я точно тормоз: одного раза мне не хватило, чтобы понять, что меня послали лесом. Совсем послали. — Я мог бы пойти с тобой, — сказал я, понимая, как жалко это звучит. Словно младший брат уговаривает старшего взять его с собой. — Лучше не надо. Это для взрослых, — прошептал Фефо. — Останься со своим другом… Мистер? — крикнул он так громко, что, наверное, лишь крылатый лев на верхушке колонны не услышал его. И ты называл меня братом! А теперь, не раздумывая, бросаешь в этом гадюшнике! Клянусь, завтра я тебя убью. Сейчас неудобно — будет много крови и грязи. — Конрад, герцог фон Линторфф, — коротко сказал мой новый знакомый; руки он не подал. — Федерико Мартиарена Альвеар. Как поживаете? Неловкий момент. Этот немец оказался не таким словоохотливым, как мне сперва показалось. И то, что Фефо присвистнул, услышав его титул, не улучшило ситуацию. Он просто коротко кивнул, безразлично глядя на моего друга. — Мне пора бежать. Веди себя хорошо и не ввязывайся в неприятности, — с этими словами он быстро ушел, оставив меня на милость голубей-убийц и сурового немца. Занавес. Я повернулся к новому знакомому и поднял голову, поскольку с моим ростом в 5 футов 4 дюйма(7) мои глаза приходились ему на уровень плеч. Я уже хотел попрощаться, но он вдруг спросил: — Хочешь сходить в музей Коррера? Ага, но только не с тобой. — Я бы не хотел отнимать у вас время. Это должно его пронять. Если верить романам, аристократы очень чувствительны. — Я настаиваю. Увы, не проняло. Тогда попробуем тактику номер два — изобразим имбецила. Я уже собирался ввернуть что-нибудь про Макдональдс, но он успел прежде меня. — Мне будет приятно провести с тобой время, — с легкой улыбкой сказал он, глаза мягко светились. — Кстати, твой друг только что назначил меня твоим сторожем, — определенно, он был доволен этим назначением. — Надеюсь, ты не кусаешься, — фыркнул он, делая ситуацию донельзя абсурдной. В фойе музея я хотел было пойти к кассе, но Линторфф удержал меня за руку. — Билеты не нужны — я один из попечителей музея. Ого! Он нереально крут. — Пойдем, я покажу тебе комнату с картами и коллекцию монет. Потом можем посмотреть живопись. Я почувствовал благоговение, когда увидел музейное помещение с рядами стендов и витрин, под стеклом которых хранились старинные карты и книги. Прежде мне не приходилось видеть ничего подобного. Я медленно пошел вдоль витрин, всматриваясь в детали экспозиции. Через некоторое время, вспомнив о своем спутнике, я поднял голову и поймал его внимательный взгляд, устремленный на меня; не знаю, почему я покраснел и поспешил отвести глаза. Средних лет мужчина в синем костюме подошел к герцогу и что-то тихо сказал ему на ухо. — Пришлите сюда куратора, — коротко распорядился Линторфф, поджав губы. Никогда раньше не видел, чтобы музейный служащий так шустро бегал от одного только недовольного взгляда; бедняга — я даже посочувствовал ему. Похоже, герцог любит, чтобы ему подчинялись, и его лучше не злить. — Боюсь, что должен переговорить с директором. — О. Большое спасибо за экскурсию. Для меня было честью познакомиться с вами, герцог. Все-таки уроки этикета не были напрасной тратой времени… — Пожалуйста, называй меня Конрадом. Кто-нибудь пока составит тебе компанию, а я потом присоединюсь к вам в зале живописи. — Не хотелось бы никому причинять беспокойство, сэр. Кто знает, может, сейчас мне удастся сбежать?.. — Не «сэр», а «Конрад». Ты оскорбишь венецианцев, если не дашь им продемонстрировать их славное прошлое, — ответил он твердо, исключая всякую возможность дальнейших дискуссий. Возможно, европейские аристократы не такие уж деликатные, как это принято считать. По сравнению с герцогом наш школьный директор — трепетная лань. В сопровождающие мне досталась очень милая пожилая дама. Сначала я опасался, что ляпну что-нибудь глупое или неуместное, но она была настолько любезна, что не замечала моих оплошностей — если они были. Она водила меня по музейным комнатам целых два часа. Хотя точно я не могу сказать — время пролетело очень быстро. Потом мы с четверть часа ждали у входа в залы, посвященные изобразительному искусству, но наш немец так и не появился. Она предложила мне пойти смотреть картины с ней, но я чувствовал, что она нервничает из-за того, что нарушает распоряжение герцога. …Я заворожено смотрел на изображение, символизирующее, как я предполагал, Древо познания. Понятия не имею, что это было такое, но это было прекрасно — яркие цвета и энергетика. — Тебе нравится, Гунтрам? — прошептали мне в правое ухо, заставив вздрогнуть от неожиданности. — Да, конечно. Я огляделся и обнаружил, что моя спутница растворилась в воздухе. — А чем нравится? — спросил Линторфф. — Я не слишком хорошо разбираюсь в искусстве. Картина привлекает своей загадочностью. — Но должна быть какая-то причина, почему она тебе нравится, — настаивал он. Похоже, промолчать не удастся. На этот раз мне почему-то не хотелось выглядеть в его глазах невежественным деревенским мальчишкой. — Фигуры словно живые, — выпалил я, ожидая услышать его смех. — Верно. В этом суть искусства, — сказал он мягко, одобрительно глядя на меня. — Я сознаю свое невежество. — Это — хорошее начало. Тишина окружила нас. Чтобы разорвать повисшую в воздухе напряженную неловкость, я прошёл к следующей картине, но никак не мог избавиться от ощущения, что Линторфф смотрит мне в спину. Его взгляд нервировал меня. Мы в музее, неужели ему нечем больше заняться? Я взглянул в окно, и неожиданно вид голубей, вихрями кружащих вокруг колонны, подарил мне чувство умиротворения. Реки исступленных туристов на площади уже обмелели, все вокруг постепенно успокаивалось, кроме разве что официантов из кафе Флориан, которые, в противовес медленной величавости венецианского заката, как сумасшедшие носились взад-вперед, рассчитываясь с последними дневными клиентами и затаскивая столы с улицы в помещение, чтобы начать готовить зал к ужину. — Думаю, на сегодня искусства достаточно. Пора что-нибудь съесть, — сказал Линторфф, возвращая меня к действительности. Он взял меня за руку, бережно, но крепко, и потянул за собой, словно тряпичную куклу. Пора брать дело в свои руки. Вежливо, конечно. — Извините, не хочу дальше злоупотреблять вашим временем, — сказал я, делая ударение на «не хочу»; возможно, сейчас до него наконец дойдет намек. — Ерунда, — вот и весь ответ, что я получил… Он потащил меня к лестнице, затем — к выходу, и через минуту мы уже оказались на улице. Цивилизованный подход не сработал — навязчивый немец определенно не желал понимать намеков. — К сожалению, мой дом еще не привели в порядок, а приглашать тебя, такого юного, в отель совершенно неприемлемо, — как нечто само собой разумеющееся заявил он, пока уверенно вел меня сквозь лабиринт улиц, ни разу не свернув по ошибке в тупик. Простите? В каком веке он живет? Неужели ему никто не сказал, что в наше время совершенно нормально прийти вдвоем в ресторан отеля, и нет ничего смущающего в том, чтобы сидеть в партере театра? Я попытался притормозить, упираясь ногами, но выразительный взгляд заставил меня передумать. Хорошо, ты победил, но только потому, что я голодный; шансы, что я смогу разыскать Фефо и мы пойдем ужинать в нашу любимую сеть быстрого питания, были ничтожно малы и, честно говоря, фастфуд мне уже порядком надоел. Мы остановились возле здания с неприметной дверью и двумя маленькими неосвещенными окнами. Может, это опиумный притон? Нет, не с моим счастьем. Почему со мной никогда не случается ничего интересного? Войдя внутрь, мы оказались в теплом, заставленном мебелью помещении. Я глазел на обеденную залу и даже не заметил, как Линторфф снял с меня куртку. Девушка в темной униформе взяла нашу одежду. Линторфф был одет в серый однобортный костюм, галстук в тон и черные туфли ручной работы. Все выглядело дорого и эксклюзивно. Я поневоле почувствовал смущение из-за своих обычных голубых джинсов и коричневого свитера. Официант провел нас вглубь зала к маленькому столу. Линторфф уселся у стены, так, что весь зал был в его поле зрения. Мне дали в руки меню, я открыл его и обнаружил, что все названия написаны по-немецки. Приехав в Италию, я попал в «маленькую Германию»? — Как обычно, — быстро сказал Линторфф, и у меня отобрали меню. — Что ты будешь пить? — спросил он у меня. — Не знаю. Мне в октябре исполняется двадцать, — ответил я, надеясь, что смогу попробовать немного вина. Возможно, что-нибудь вроде настоящего кьянти, о котором я так много читал. — Минеральной воды, Карло. Без всяких предисловий Линторфф принялся излагать мне историю Венеции. Странно, но его мягкий тон, его немецкий акцент и отточенность его формулировок оказали на меня гипнотическое воздействие. Я расслабился в тепле и стал осторожно осматриваться, обнаружив, что за соседним столом сидят двое верзил в темных костюмах. Странно, что, находясь в ресторане, они не ели, а только пили кофе и воду. К тому же они выглядели знакомо, но я не мог вспомнить, откуда. — Моя охрана. Ты видел их в музее. Тот, что слева — Хайндрик, а справа — Фердинанд. Я сглотнул, вытаращив глаза. Не могу даже сказать, поразило ли меня то, что Линторффу с его габаритами и крутым нравом требуется защита — можно только пожалеть того беднягу, который осмелится на него напасть, — или то, что он признавал необходимость охраны. — Я владею несколькими банками и компаниями, — пояснил он. — Понятно, — глубокомысленно ответил я. Похоже, открывается новый сезон игры "Двадцать вопросов", и я стану главным участником. — Ты живешь с родителями в Буэнос-Айресе? — Они умерли, когда я был ребенком, — медленно сказал я, внезапно заинтересовавшись изящным фарфоровым блюдом. Совершенно очевидно, он собирался продолжать в таком же духе. Но эта тема была слишком болезненна для меня, я просто не хотел обсуждать ее вообще и меньше всего с малознакомым человеком. — Как они умерли? Деликатность европейцев явно переоценивают. Неужели никто не научил его, что с незнакомыми людьми следует разговаривать о погоде, не больше? — Я бы предпочел сменить тему, если не возражаете. Не люблю говорить об этом. — Ты потерял их недавно? Не надейся, Гунтрам. Этот идиот не понимает намеков. — Если вам так важно это знать — нет. Моя мать умерла родами, поэтому я ее не помню, а отец решил выпрыгнуть из окна, когда мне было семь. С того времени и до восемнадцати я жил в закрытой частной школе в Буэнос-Айресе. Теперь довольны? — сказал я сквозь зубы, бросив на Линторффа убийственный взгляд; сама Медуза Горгона в тот момент позавидовала бы мне. — Почему он это сделал? — давил Линторфф, пронзительно глядя мне в глаза. Ты совсем не умеешь вовремя остановиться? Что ты от меня хочешь услышать? Может, я должен рассказать, что мой отец винил меня в смерти матери? Что я ненавижу его за то, что у него не хватило смелости остаться со мной? Что я втайне завидовал отцу, потому что он смог это сделать, а я до сих пор жив? — Если честно, я не знаю. Я был в школе, когда он погиб в Париже. Никаких объяснений он не оставил. Привел в порядок дела перед смертью; даже назначил моим опекуном юриста и учредил трастовый фонд, чтобы оплатить мое обучение, — проговорил я, чувствуя, как сдавливает горло. — Соболезную твоей потере, — сказал Линторфф, бережно взяв мою ладонь и успокаивающе гладя пальцы. Я все еще смотрел себе в тарелку, хотя пища в ней потеряла всякую привлекательность. Несколько глотков воды помогли мне немного успокоиться. — Чем ты зарабатываешь на жизнь? Уже лучше. Более безопасная тема. — Днем работаю официантом, а по вечерам посещаю публичный университет. Закончил вводный курс экономики и социального обеспечения. К счастью, в Аргентине не надо платить за патент, и на мою зарплату я могу позволить себе маленькую квартиру неподалеку. — Нечасто встретишь такого самостоятельного юношу, который способен сам себя содержать и оптимистически смотрит на жизнь. Хмм, кажется, я сейчас покраснею — хватит меня хвалить. Хотя нет, продолжайте — не так уж часто меня хвалят. Я возобновил свою атаку на еду. Что бы это ни было, вкус фантастический. — Почему ты изучаешь социальное обеспечение? Не слишком распространенный выбор. — Когда мне было четырнадцать, школьный священник брал наш класс в трущобы, чтобы помогать живущим там людям. Он говорил, что мы не должны терять контакт с реальной жизнью и забывать о человечности. Эти люди произвели на меня сильное впечатление, и я продолжал ходить туда по выходным, помогал на кухне, учил детей читать. Не хочется думать, что с ними стало во время политических потрясений… Видишь? Не так уж трудно со мной общаться. Он ничего не ответил. В тот момент он выглядел глубоко погруженным в свои мысли, и я смог безбоязненно рассмотреть его лицо. Высокие скулы, полные губы, голубые глаза, которые сейчас казались темнее, тонкие линии вокруг них. Из-за длинных ресниц глаза выглядели больше, чем на самом деле. Он был красив мужественной красотой, наверняка женщины сходят по нему с ума. Стоп, а это откуда взялось? Я не интересуюсь мужчинами! Я натурал, и парни не должны казаться мне красивыми! Я покраснел второй раз, и он это заметил. — Какого рода отношения связывают тебя с тем мальчишкой, — в голосе совершенно явственно прозвучало отвращение, — с площади? — Федерико? Он — мой лучший, особенный друг и приехал со мной в Европу на каникулы. Мы с ним вместе развлекаемся с тех пор, как мне исполнилось тринадцать, — объяснил я. Один из охранников едва не разбил кофейную чашку о блюдце, в шоке уставившись на меня. Почему Конрад выглядел так, словно готов взорваться? Гнев в его глазах сменился холодной яростью. Осторожней, парень, это настоящий фарфор, и твой босс будет недоволен, если ты его разобьешь и ему придется платить. Хотя ваши трудовые отношения меня не касаются. — Нас поселили в одной спальне, и хотя это заняло некоторое время, в конце концов мы стали лучшими приятелями, и Фефо всегда был не прочь развлечься. Конечно, со стороны это выглядело странно, но там такое — обычное дело. Признаюсь, он иногда ставил меня в неудобное положение, но постепенно я привык. Учителя наказывали нас, но чем еще заняться в закрытой школе? — Я не удивлен. То, что он делал — преступление, особенно с учетом того, что тебе было тринадцать, а он выглядит гораздо старше тебя, — сказал Линторфф, поджав губы, его голос стал ниже, а немецкий акцент — заметнее, чем прежде. Я оглянулся и увидел, что его охранники тоже шокированы. Не моя вина, что у немцев совсем нет чувства юмора! — Ничего постыдного мы не делали. А вот когда он назвал меня в присутствии своей матери голубком, тогда действительно было неудобно. Но мы привыкли шутить друг над другом. Я знаю, пора стать взрослее, но мне же пока всего девятнадцать. Знаете, в школе Фефо вел себя, как полный отморозок. Однажды он притащил свинью в библиотеку, — оправдывался я, сбитый с толку тем, что все трое смотрят на меня с осуждением. — Неужели вы сами никогда не валяли дурака в школе? Не развлекались? Двое охранников все-таки оказались живыми людьми — они хохотали до слез. Действительно, жирная свинья в библиотеке была невероятной шуткой. К сожалению, из-за нее нам запретили выходить в город в течение двух месяцев, и пришлось целую неделю чистить картошку. — Ты имеешь в виду, подшучивали ли мы друг над другом? — спросил Линторфф, бросив убийственный взгляд на своих людей; через секунду они уже были абсолютно серьезны. — Да. Вас, наверное, удивило, как он меня называет? У него привычка придумывать мне прозвища. — Похоже, английский тебе не родной язык. — В общем, да. Я привык думать на испанском. — Развлекаться(8) с кем-то означает заниматься случайным сексом. Обычно развлекаются с проститутками, — терпеливо объяснял мне Линторфф, словно маленькому ребенку. Больше всего на свете мне сейчас хотелось провалиться сквозь землю. Я жестоко покраснел и буквально умирал со стыда. Почему преподаватели учат нас понимать язык Шекспира, но оставляют без внимания действительно важные выражения? — Закажу-ка я лучше десерт, прежде чем ты окончательно переселишься под стол, — сказал Линторфф, позабавленный моей реакцией. Он что, читает мои мысли? Все-таки нет. Наверняка я выгляжу убито. Очень некстати в голову пришла картинка, как весь мой класс «развлекается» друг с другом, и это было действительно смешно. Немцы наверняка решили, что у нас в школе была очень веселая жизнь. Фу-у-у, я и Фефо! — Возможно, тебе стоит приобрести экземпляр «Американского психопата»(9), чтобы расширить свою английскую лексику, — весело предложил Линторфф. — В школе мы для этого читали «Над пропастью во ржи»(10). Видимо, мне стоит обновить словарный запас, — пробормотал я, пытаясь прийти в себя после одного из самых неловких моментов моей жизни. Меня спасла армия официантов, уносящих посуду. Затем появилась очень привлекательная тележка с десертом, и на ней среди прочего прятался поделенный на порции яблочный пирог с миндалем — в точности такой, как я люблю. Давно я не ел его — с тех пор, как мне исполнилось семь. Забавно, какие незначительные вещи нам запоминаются. Я попросил кусочек, и пока мне его сервировали, я взглянул на Линторффа и поймал его внимательный взгляд. Откусив от пирога, я немного расстроился из-за того, что они забыли положить корицу. Знаю, что в такие десерты ее не принято класть, но привычка есть все яблочное с корицей досталась мне от отца. — Что-то не так? — О, это просто глупость. Я подумал, может, у них найдется корица, но, наверное, шеф-повар убьет меня за профанацию своего творения. — Мы можем спросить. Его взгляд на секунду затуманился, он посмотрел так, словно хотел проглотить меня целиком. Я опустил глаза и пробормотал: — О, нет, в этом нет необходимости. Просто пришло в голову — этот пирог очень похож на тот, что мы с отцом любили. Он всегда как следует посыпал его корицей, и я перенял у него эту привычку. Остаток ужина прошел в относительном спокойствии. Похоже, он потерял интерес к разговору, и я могу его понять. Кто захочет тратить время на девятнадцатилетнего мальчишку? Когда подали кофе, он уже настолько глубоко погрузился в свои мысли, что я начал ёрзать на стуле. Он заметил это и сказал: — Думаю, что тебе давно пора спать. Я отведу тебя в отель. — О, не стоит. Объясните мне, пожалуйста, как пройти к Риальто, а оттуда я уже найду, как вернуться домой. — Боюсь, ты свалишься в канал. В твоем возрасте опасно блуждать по улицам одному. А я не прочь пройтись. Я уже говорил, что у него был собственный способ дать понять, что он не принимает слова «нет» в ответ? Должно быть, не любит отказы. Так или иначе, но мы отправились в мой «роскошный» отель с двумя громилами на буксире. Ночь была по настоящему холодной, и я сунул руки в карманы. — Не делай так. Это неприлично. Он нахмурился, от его сурового тона у меня по спине побежали мурашки. Я быстро выдернул руки наружу. — Мне холодно, — сказал я, оправдываясь, словно пятилетний ребенок. Да что там, как трехлетний! Он медленно приблизился ко мне, словно огромный хищник. Волк. Молча взял мои ладони в свои и поднес к губам. Не целуй их, ты что!!! Я был совершенно ошарашен его странным, неуместным поведением, но в то же время почему-то не чувствовал себя оскорбленным и не испытывал желания протестовать. Сердце бухало, как отбойный молоток, но я вспомнил, что папа делал так же, когда меня знобило, а Линторфф был примерно такого же возраста, как отец тогда. Повторяя про себя мантру «это как с папой», я аккуратно высвободил свои пальцы. Он очень пристально глядел мне в глаза. Я нервно сглотнул, а он тем временем молча снял свои перчатки и, ловко поймав мою ладонь, стал натягивать на нее одну из своих перчаток, медленно лаская мои пальцы. Я обнаружил, что его действия кажутся мне чрезвычайно возбуждающими, и заволновался, попытавшись освободиться из его хватки. — Ехать зимой в Европу без перчаток — не самая хорошая идея, — он отпустил меня. А где же его охранники? Мне кажется, или они исчезли? Эй, ребята, ваш босс вот-вот ввяжется в неприятности, а вас нет. Ох, это точно не отцовское поведение… Так, мне срочно нужно в отель или куда-нибудь еще — только подальше отсюда! — Нет, нет, я не могу их взять. Вы сами замерзнете, — слабо проблеял я. Он пожал плечами, словно ничего особенного не случилось, и пошел дальше. Может, я что-то недопонял? Наверное, у этих европейских аристократов более свободные нравы, чем у нас, крестьян из пампасов. Должен признать, что я немного озабочен вопросами секса. Когда у тебя мало опыта в этих делах (фактически, никакого), то видишь намеки там, где их нет. По мнению Фефо, это основной симптом сексуальной депривации. Задумавшись, я чуть не налетел на Линторффа, когда он остановился у моего «палаццо». — Ээээ… до свидания. Спасибо вам за ужин, — пробормотал я. — Ты уже побывал в Сан Марко? Что, простите?? Нет, я там не был, но если это еще один трюк, чтобы навязать мне свое общество, то у него ничего не выйдет. — Собираюсь туда завтра или послезавтра с друзьями. Увы, Фефо, пора приобщить тебя к мировой культуре. Я был чрезвычайно доволен собой — и не то чтобы соврал, и в то же время отшил немца. — Очень хорошо. Тогда завтра я возьму тебя в Торчелло смотреть церковные мозаики. Они фантастические, гораздо более впечатляющие, чем мозаики Сан Марко. Базилика в Торчелло вне основных туристических маршрутов и не так хорошо известна. И как же меня угораздило? Убейте меня, если я знаю. Снова попался прямо в расставленную ловушку. Надо срочно придумать, как вежливо отказаться — он уже перегибает палку с покровительственным поведением и неуместными прикосновениями. Может, у них в Европе так принято, но меня это не волнует. Я набрал воздух в легкие и приготовился ответить. — Встречаемся завтра в десять. Там, где мы познакомились. Спокойной ночи. Быстрое мужское рукопожатие, и он развернулся и зашагал прочь, даже не дождавшись ответа! Проклятье! Ты можешь завтра караулить меня сколько хочешь — знаешь, я тоже могу быть грубым. Разозленный, я отправился в свой номер. Конечно же, Фефо там не было. Его рюкзак удобно расположился на моем. Великолепно! Теперь все мои футболки помялись! Примечания переводчика (1)«Красное и черное» — роман Стендаля. (2)Жульен Сорель, главный герой романа «Красное и черное». (3)Джузеппе ди Лампедуза, итальянский писатель, 1896 — 1957. (4)Святой Гунтрам (532-592), король Бургундии. (5)«Гунтрам» — опера Рихарда Штраусса о средневековом немецком менестреле. (6)Гаучо (Gaucho) — обитатели южно-американских пампасов на территории Аргентины, Уругвая, Парагвая и других стран, скотоводы испано-индейского происхождения, аналог североамериканских ковбоев. (7) Примерно 162,5 см. (8) В оригинале Гунтрам использует выражение «to fool around» — «дурачиться» \ «заниматься петтингом», «развлекаться [с девочками]» (9)Роман американского писателя Брета Истона Эллиса, опубликован в 1991 году. (10)Повесть американского писателя Джерома Сэлинджера, впервые издана в 1951 году. ========== "5" ========== 29 декабря Завтрак, вопреки моим пессимистическим ожиданиям, оказался очень неплох. Может быть, и не изысканный, но зато обильный — для меня это сейчас важно, очень важно. Я с удовольствием жевал тост, когда в помещение ворвался Марчелло, хозяин хостела: — А, вот ты где! Твой аргентинский приятель оставил сообщение. Вы должны встретиться сегодня в десять утра на площади Сан-Марко. Он нашел тебе классную девушку! И вовсе не обязательно подмигивать — до меня уже дошло. Может, я немного торможу, но не умственно отсталый. Боги туризма ненавидят меня. Если я не появлюсь там, Фефо до конца своих дней будет жаловаться, что я его бросил в чужой стране… бедный малютка! Тост показался мне черствым и невкусным. Я утешился мыслью, что Сан-Марко — большая площадь, и там бродит множество народу. У меня есть шанс ускользнуть от Линторффа и встретиться с Фефо. Возможно, я не так истолковал вчерашнее. Было темно, он выпил вина, я замерз, я не знаком со здешними обычаями и, наконец, кто в здравом уме мною заинтересуется? Такой богач, как он, вряд ли посмотрит дважды на бедняка вроде меня. У меня нет ни культуры, ни стиля, ни денег. И шансов тоже нет… Что? Я точно безумен. Рассуждаю, как женщина. Линторфф — мужчина! Должно быть, здесь какая-то бяка в водопроводной воде… Донельзя недовольный собою, я схватил куртку и рюкзак. Если немец снова начнет ко мне подъезжать, то получит, решил я твердо. «Тебе же понравилось, не?» — сказал мой внутренний голос. Разве ему не полагается наставлять меня на путь истинный? Я несся по улицам. Продавцы, разбегайтесь — этот турист в плохом настроении, и у него нет ни гроша. Пробежав по мосту Риальто, даже не взглянув на множество стеклянных изделий, хаотически нагроможденных тут и там, я нашел указатель и свернул по направлению к Сан-Марко. Разумеется, на площади было полно народу и бандитских голубей, терроризирующих беззащитных туристов. Фефо мог бы назначить место встречи и поточнее. От толчеи у меня моментально разболелась голова. Кто-то ущипнул меня сзади. Да, именно — за задницу! Разъяренный, я повернулся, чтобы врезать извращенцу. — Как ты долго. Я бы за это время уже туда и обратно сходил. — Федерико, ты засранец! — Ой-ой… Встряхнись и не ной — я тут не для того, чтобы с тобой нянчиться, малыш, — поддел меня мой лучший друг. Нашел время насмехаться. Да уж, момент был точно неподходящий: боковым зрением я заметил одного очень высокого немца в темном пальто. Он наверняка слышал, как мой друг-идиот говорил что-то вроде «Да не бесись ты так. Знаю, тебе нужен сильный мужчина». Не помню дословно, потому что я сильно разозлился. Великолепно: даже японские туристы понимают английский, и они, кажется, не прочь получить новые доказательства падения нравов западной цивилизации. Кто знает, может, они нас еще и сфотографировали, чтобы показать дома! Я покосился в сторону: не надо быть гением, чтобы понять, что вышеупомянутый немец рассержен, но в своей манере — сдержанно и спокойно, и более опасен, чем я даже в самом отвратительном настроении… На лице не отражалось никаких эмоций, но глаза выдавали его. Полагаю, он вовсе не желал быть втянутым в дешевый фарс, как и я. — Ты не мог бы заткнуться? Меня тошнит от твоего кривлянья! — заорал я на Фефо. Он замолчал, и я на секунду поверил, что меня наконец услышали. — Похоже, ты встал не с той ноги. — Он пожал плечами. — В любом случае, я пришел сказать, что между нами все кончено, милый, — в этот раз он хихикнул. — Я впечатлен — твои шутки с каждым днем все остроумнее, — сказал я холодно. — Точно, не с той ноги встал. Так или иначе, сегодня вечером я иду на вечеринку с девушками, и Новый год мы встретим в Риме. Тебе туда нельзя, это для лиц старше двадцати одного года. Это для взрослых людей. Я был в ярости. Он опять бросает меня. Pendejo*. — Не волнуйся. Ты всегда можешь найти кого-нибудь постарше присмотреть за тобой, кого-нибудь, кто будет более чем счастлив таскаться с тобой по мавзолеям. По правде говоря, у нас с тобой слишком разные интересы, чтобы путешествовать вместе, — сказал Федерико, на этот раз абсолютно серьезно. Что он сказал? Я надеялся, что это не то, что я подумал. Во мне стала подниматься холодная ярость — не та, что заставляет тебя орать, а та, от которой ты готов, улыбаясь, выпустить врагу кишки. — Я не волнуюсь. Надеюсь, мне не придется вытаскивать твою задницу из кутузки. Лично я собираюсь следовать первоначальному плану. Когда эти шлюхи бросят тебя, можешь ко мне присоединиться, — сказал я, развернулся, подхватил рюкзак и, не дожидаясь ответа, побежал прочь, мимо застывшего на месте Линторффа. Опустошенный, я сел на скамью в противоположном углу площади. На этот раз голуби почему-то не приставали ко мне, возможно, потому что я почти пнул одного из них. Пылая гневом, я не сразу заметил, что кто-то сел рядом. — Это тяжело, когда понимаешь, что друзья не оправдывают твоих ожиданий. — Никогда не думал, что он может мне такое сказать. Мы иногда ссорились, понятное дело, но я не понимаю, почему он так со мной обошёлся, — медленного проговорил я. — В школе мы были лучшими друзьями. Я прикрывал его столько раз, что не сосчитать. — Ты уверен, что он на самом деле был твоим другом? Одиночество часто заставляет принимать желаемое за действительное. Я ошеломленно уставился на него. Одной единственной фразой этот человек выразил суть, мой самый большой страх. Никогда не мог похвастаться умением с легкостью заводить друзей. У меня нет настоящих врагов, но, с другой стороны, мой единственный друг считает меня недоразвитым и никогда не упускает случая напомнить мне, как я жалок. Где-то в глубине души я знал, что дружбой с Федерико, скорее всего, обязан тому, что делал за него домашнюю работу, а не реальной привязанности. — Я немало видел таких, как он. Молодой, богатый наглец, ожидающий, что весь мир прогнется под него. Без моральных устоев. — Он, несомненно, богатый, но обвинять его в аморальности — это уже как-то чересчур. — Возможно, тебе стоит пересмотреть свои взгляды на то, кто заслуживает твоей преданности. Уважение и доверие необходимо в любых отношениях, будь то бизнес, дружба или любовь. Прости, что говорю это, но ты слишком много позволяешь панибратства своему другу, — сказал он едко. — Боюсь, я вас совсем не понимаю: разве друзьям не полагается вести себя свободно? Нам же по двадцать — мы любим посмеяться друг над другом, ходим на рок концерты и дурачимся. — Позволь не согласиться. Даже если вы друг другу доверяете, это не значит, что один должен постоянно шпынять другого. Это разрушает дружбу — один постепенно начинает привыкать, что другой не более, чем объект для шуток. Даже если его речь и звучала старомодно, он был прав. Фефо никогда не воспринимал меня серьезно, может быть, из-за возраста. Я мрачно глядел на освещенную солнцем мостовую площади, на слепящие глаза купола храма и молчал. — Однако ссоры между молодыми людьми не такие затяжные как между людьми постарше — вроде меня. Молодые легче прощают… Если я не ошибаюсь, у нас с тобой были планы на это утро, хотя нас так бесцеремонно прервали. Он сказал «планы», а не «свидание», отметил я, утешая себя этой мыслью. Перспектива просидеть целый день, обижаясь на весь мир, или хуже того, слоняться по улицам, как заблудившийся щенок, меня не привлекала. Да, я чувствовал себя брошенным, а Линторфф производил впечатление разумного человека, и было бы странно его в чем-то подозревать. Вряд ли есть смысл отказываться, особенно учитывая: во-первых, его привычку пропускать мимо ушей всё, что идет в разрез с его желаниями, во-вторых, его способность настоять на своем, в-третьих, мне всё равно нечем заняться. Я поднялся, решив согласиться. — Хорошо, тогда пойдемте. Он направился в сторону собора, я еле успевал за ним — приходилось чуть ли не бежать. Пройдя мимо остановки речного такси, он остановился у пристани отеля «Даниэли». Там нас поджидала лодка, а точнее, маленькая яхта — я не разбираюсь в них, — с тремя пассажирами на борту. Двое из них явно были охранниками, третий, наверное, рулевой. Линторфф легко спрыгнул с причала в яхту, я же засомневался — неужели он всегда путешествует со свитой? — Гунтрам, давай, — повелительно сказал он. Я только приготовился прыгнуть, как он с легкостью поднял меня и переставил на палубу, кивком указав, где я должен сесть (и видимо, молчать). Как и следовало ожидать, он устроился рядом со мной на корме. Город остался позади. Я наслаждался красотой лагуны. Это было восхитительно! Мы равнодушно миновали Мурано, облепленный водными трамвайчиками, полными людей, желающих посетить ремесленные мастерские. Чириканье мобильного телефона отвлекло меня от мечтаний. Один из громил быстро достал его из кармана пальто и ответил на немецком, глядя в это время на Конрада. Знаком он предложил своему боссу взять трубку. — Никаких звонков сегодня, — последовал холодный ответ. Он выразительно поднял бровь, показывая, что не хочет, чтобы ему мешали. — Entschuldigung. Zürich**. Я заметил, что Конрад недоволен. Он взял телефон и спустился в кубрик. Двое громадных парней подошли ко мне и уселись с двух сторон от меня. Не напрягайтесь вы так, ребята, я не собираюсь красть корабельный флаг! Оба смотрели на меня с выражением лица, которому бы позавидовал средневековый палач. Стиснутый между ними так, что едва мог дышать, я понял, что больше не выдержу этого молчания и взглядов. — Вы не в зоопарке, ребята. — Разве? Одну обезьянку я здесь вижу, — сказал амбал номер один. Это что — образчик немецкого чувства юмора? — Не волнуйся, мальчик, — фыркнул амбал номер два. — Мы всего лишь хотели немного с тобой развлечься. — Я смотрю, вы, девочки, уже успели посплетничать между собой, — я разозлился из-за упоминания своей идиотской ошибки. Оба амбала рассмеялись. — Ты мне должен, — сказал первый амбал второму. — Я был прав — пацан умеет держать удар, хоть и мелковат. Как маленький Dachs. — Кто виноват, что вы переусердствовали со стероидами и вымахали в таких громил! — рявкнул я. Разве вам не полагается держаться скромно и незаметно, как профессиональным убийцам? — Мы не собирались тебя оскорблять, просто проверяли. Как Dachs будет по-английски? Барсук? Они все зубастые и больно кусаются. И в руки не даются. Я?! Кусаюсь?! Да ладно! Ты ошибаешься, парень. Но я тебе этого не скажу, раз вы меня за это зауважали. — Этим утром Хайндрик сказал нам, что ты выглядишь, как невинное дитя с этой своей сиротской историей, но я возразил, что герцог не стал бы тратить время на безвольную куклу, а тем более, влюбляться. Мы поспорили, кто окажется прав, и я выиграл, — объяснил мне с довольной улыбкой на широкой физиономии амбал номер два. — Я не обязан что-нибудь вам двоим объяснять или докладывать свою биографию. Мне все равно, верите ли вы мне или нет, — разозлился я. — И вообще, непонятно, почему вы так мною интересуетесь, если ваша обязанность — охранять герцога. — Вот именно. На минуту я расстроился, что придется расставаться с десяткой из-за того, что история оказалась правдой, но, к счастью, у тебя все-таки есть характер. — Вы что, правда меня проверяли?! Вы в своем уме? — Герцог — богатый и влиятельный человек. Мы не можем допустить, чтобы какой-то сопляк, появившийся буквально ниоткуда, ворвался в его жизнь и превратил ее в хаос, — вмешался амбал номер один. — Да не удивляйся ты так. Это стандартная процедура. Радуйся, что твои слова подтвердились. Герцогу бы не понравилось, если он узнал, что ты ему солгал, — сухо добавил он. Я вытаращил глаза, но они оставались невозмутимыми. — Вы делаете из мухи слона. Герцог собирается показать мне церковь и больше ничего. Вам по должностной инструкции полагается быть такими параноиками? — Мы всего лишь следуем приказу. Приказу?! От Большого Босса? Звучит неутешительно. Значит, это он распорядился проверить меня? Зачем ему это понадобилось? Насколько я понимаю, мы просто посмотрим на мозаики, потом он вернется в свой банк, а я уеду в Рим. Я был немного расстроен тем, что эти гориллы приняли меня за искателя приключений, который пытается заловить их драгоценного босса. Пипец! Если они так думают, это означает, что их босс действительно играет в другой лиге! Я шокировано посмотрел на них. — Всё не так, как вы думаете! — выпалил я неразборчивой скороговоркой. Оба самодовольно улыбнулись. Монстр номер два бросил быстрый взгляд на каюту, кашлянул и сказал: — Вообще-то, ты не его тип. С другой стороны, его прежние пассии не задерживались больше чем на одну ночь, тем более их не приглашали на ужин и не устраивали им экскурсионный тур, поэтому я могу и ошибаться. Я отвернулся, не в силах больше слушать эту чушь. Может, блеск воды и колыханье тростника на ветру меня отвлечет… — Всё в порядке? — Я подскочил от неожиданности, услышав его глубокий голос. — Прошу прощения, что бросил тебя, но мои ягнята немного подраспустились в мое отсутствие, — пояснил он с самодовольной улыбкой. Почему мне кажется, что сегодня у него в меню седло барашка? — Все нормально — просто задумался. Линторфф пристально посмотрел на меня, и было видно, что он мне не поверил, однако ж не стал допытываться, и я был ему за это благодарен. Кажется, я хожу по тонкому льду… Хотел бы я иметь опыт Федерико в романтических отношениях — потому что один несчастный поцелуй с его кузиной здесь мне не поможет. Ему пришлось тронуть меня за плечо, чтобы вернуть к действительности. Я извинился за то, что отвлекся, и послушно потрусил за ним по пустынной дороге к церкви. Как и в музее Коррера, здесь его тоже ждал кто-то из администрации, чтобы поприветствовать. Вполне ожидаемо он оказался одним из попечителей. Два варианта: либо он обожает Венецию, либо у него куча денег. Я и вообразить не мог того, что здесь увижу. Мозаики изображали Сошествие Господа в Ад, Воскрешенье мертвых и Страшный суд в очень яркой и завораживающей манере. Я, разинув рот, глазел на картины и потерял счет времени, восхищаясь фигурами, тому, как они светятся и выглядят так, словно вот-вот оживут. Кажется, Линторфф что-то мне говорил, но я не слушал его. Я был буквально оглушен красотой. — Сейчас почти час дня, — сказал он, осторожно потянув меня за рукав. — Уже? Простите, я не осознавал, сколько прошло времени. Мы вышли из храма в уютном молчании. Он что-то сказал про пообедать в какой-то там «Локанде», и я пробормотал, что согласен. Спокойствие, которое сошло на меня в церкви, рассеялось, я начал нервничать. Мы перешли мостик над ручьем, поросшим ивами и камышом, в котором квакали лягушки. — Спасибо за приятную компанию. — И вам спасибо, — прошептал я, чувствуя, что тревожные звоночки внутри трезвонят все громче. — Не хочешь провести этот вечер у меня дома? О-па! Прямо к делу, без околичностей. И как предполагается его «проводить» — поужинать или покувыркаться в постели? Пора расставить точки над i, или меня хватит удар. Сердце уже так бухает в груди, что даже больно. К сожалению, он принял мое молчание за смущение. — Гунтрам, я буду о тебе заботиться и не сделаю ничего такого, что могло бы быть тебе неприятно. Ты для меня очень много значишь, — сказал он, сокращая расстояние между нами. Черт. Мне следовало бы реагировать побыстрее, но я отвлекся, пытаясь унять сердцебиение. — Я не интересуюсь мужчинами, — выпалил я, покраснев как помидор, и уставился себе под ноги. Дипломат из меня, конечно, тот еще! — Я знаю. Странный ответ. Разве тебе не полагается сейчас ругаться или хотя бы расстроиться из-за того, что тебя отшили прямо посреди дороги? Я поднял глаза и поймал его потемневший взгляд, для чего мне пришлось запрокинуть голову. Он взял мое лицо в свои огромные ладони; я попытался высвободиться, но это было бесполезно — он держал меня крепко. — Понимаю, что для такого молодого человека, как ты, это нечто непривычное. Я почти предвидел твой отказ, и готов подождать разумное время, но ты должен стать моим любовником. Я обеспечу тебя всем необходимым, буду о тебе заботиться и следить за твоей безопасностью до тех пор, пока ты будешь оказывать мне уважение и вести себя сообразно своему статусу. Как я уже говорил, ты — самое большое чудо, что я встречал за многие годы. Ты должен быть моим, и я всеми силами буду этого добиваться. Кому нужны мыльные оперы, когда Конрад фон Линторфф делает любовное признание?! Господи, да это скорее похоже на контракт! Нет, я далеко не романтик, но всё же почувствовал некоторое разочарование: первый раз в жизни мне объясняются в любви, а впечатление такое, будто нас окружает толпа юристов, следящих за каждым моим жестом. Как неловко. Он глыбой нависал надо мной, стискивая мое лицо в своих ладонях. Я попытался оттолкнуть его, но он не сдвинулся ни на дюйм. — Я не гей и не планирую им становиться, — хрипло заявил я. Этого должно быть достаточно. Мне нехорошо, и срочно надо чего-нибудь выпить. Нет, этого оказалось недостаточно. Он одарил меня голодным оценивающим взглядом и бросился на меня, как бешеный волк-альфа. Я не успел даже отскочить, как он с легкостью одной рукой поймал меня за талию, а второй схватил за подбородок. Его губы с такой силой атаковали мои, что я не смог вовремя увернуться. Он целовал меня, не обращая внимания на моё возмущенное мычание. Я закрыл глаза, чтобы не видеть этого ужаса — как другой мужчина целует меня, но не мог не сравнивать его грубую решительность со своим прошлым опытом поцелуев. Им я был обязан миленькой блондиночке из школы для девочек; мы оба страшно нервничали, и дело закончилось несколькими нерешительными поцелуями и осторожными прикосновениями. Она мне больше не звонила, и по мнению Фефо, я показал себя полным идиотом, не раскрутив ее на большее. Сейчас все было совсем иначе. Он целовал меня со звериным собственническим азартом, все больше завладевая моим телом. Я приоткрыл рот, чтобы глотнуть воздуха, и он воспользовавшись этим, просунул язык мне в рот, не оставив свободного пространства. На этом мое сопротивление было окончательно сломлено. Я сдался. И поцеловал его в ответ. Он удивился, но его замешательство продолжалось не дольше секунды — он засосал мои губы еще сильнее, чем до этого. Меня охватил восторг, незнакомая вспышка тепла пронзила все тело. Нехватка воздуха заставила нас разъединиться, и я обиженно застонал, мгновенно соскучившись по его губам. Он снова поцеловал меня — на этот раз в щеку, а потом принялся покрывать мою шею нежными невесомыми поцелуями. Ноги у меня подкашивались, и мне пришлось крепче схватиться за него, чтобы не упасть. Его губы скользили по моей шее, язык игриво ласкал кожу. Линторфф куснул меня в изгиб шеи, не оставляя следов, и также внезапно, как набросился вначале, отпустил меня. Больше не чувствуя его, я всхлипнул, как брошенный ребенок, и пошатнулся. Либо остров раскачивается, как лодка, либо у меня кружится голова. Линторфф поддержал меня за руку, обеспокоенно всматриваясь в мое лицо. Я попытался восстановить самообладание, но без особого успеха, зачем-то озираясь по сторонам, как безумный. И снова его ладони взяли в плен мое лицо, его пальцы гладили мои виски, словно он хотел меня успокоить. Я непроизвольно потянулся навстречу его уютным прикосновениям, чувствуя незнакомую мне доселе защищенность. Слезы подступили к глазам. Резкий звонок мобильного телефона вернул нас к действительности. Он недовольно рыкнул и отпустил меня, прошипел в трубку «что?» и отошел. Действительность ударила меня наотмашь: я только что целовался с мужчиной, мало того, это показалось мне самым приятным и возбуждающим опытом во всей моей жизни. Мной овладела паника. От вида его мощной фигуры, удаляющейся к другой стороне моста, меня затошнило. Я взглянул на часы. Туристический катер отходит через пять минут. Решиться сбежать от него тоже было непросто. Уж поверьте. Я услышал его голос, кричащий «Гунтрам!», но не остановился. Мне надо было убраться отсюда как можно быстрее и дальше, до того, как моя грудь взорвется от странного будоражащего ощущения. Я увидел катер, и рядом с ним парочку похожих, как близнецы, горилл-охранников. Собравшись с духом, я пошел прямо к ним. Младший попытался остановить меня, но я рявкнул на него «отвали» — я не знал, что так умею — и он меня пропустил. Катер стоял в конце пирса, и я бросился со всех ног, чтобы успеть прежде, чем матрос отдаст швартовы. «В Мурано», — предупредил он. “Va bene”*** — ответил я, не задумываясь, куда мы плывем и правильно ли звучит мой итальянский. Я брякнулся на сиденье, чувствуя себя как никогда уставшим, с головной болью, безжалостно терзающей голову. Проклятье! Кажется, я забыл свой рюкзак на яхте Конрада. *Pendejo — засранец, мудак (исп.) ** Прошу прощения. Цюрих (нем). *** Va bene - Хорошо (ит.) ========== "6" ========== Я бродил по венецианским улицам до самой темноты, рассматривая все вокруг, вплоть до выцветших стен домов. Думать ни о чем не хотелось. Каким-то чудом я нашел свой хостел и стал морально готовиться к встрече с Федерико и его бесцеремонным расспросам, которые обязательно последуют, когда он догадается, что у меня что-то случилось. Да уж, непросто признаться другу-натуралу, что ты целовался с другим парнем и, хуже всего, тебе это понравилось. Но поговорив с дежурным, я выяснил, что Федерико ушел из отеля этим утром, непонятно, куда и вернется ли он вообще. Это уже серьезно. Похоже, я теперь предоставлен сам себе. Буду придерживаться оговоренного плана путешествия: вдруг все-таки он появится — если не из-за чувства ответственности, то хотя бы из-за страха перед матерью. Управляющий еще сказал, что несколько американцев затевают вечеринку в новогоднюю ночь, и хорошо бы мне тоже поучаствовать. «Такие мероприятия гораздо веселей, когда ты молод», — добавил он. Это точно, но сейчас я чувствовал себя Мафусаилом. Хотя все равно надо бы с ними познакомиться. Компания состояла из трех симпатичных девушек лет двадцати, студенток (на этот раз настоящих — если вы поняли, о чем я) и парня, наверняка старшего брата одной из них, приглядывающего за своим стадом; они смотрели глупейшее шоу по телевизору и громко вопили. Я устроился рядом и с удовольствием наблюдал, как они смеются и строят планы на завтра. Потом мы договорились пойти ужинать в присоветанную Марчелло маленькую пиццерию неподалеку. Местечко оказалось шумным, еда вполне приличной, а цены — разумными, но я не мог не сравнивать нашу пустую болтовню («Кайли Миноуг – классная телка!») с содержательным разговором с Конрадом. Мне было скучно с ними, но это не их вина, что меня не интересует то, что интересно моим сверстникам. В темноте по узким улочкам мы пошли назад в отель — три беззаботно болтающие девушки впереди и мы, как охрана, позади, деля дружелюбное молчание, как умеют только мужчины. В какой-то момент мне показалось, что за нами следят. Когда я обернулся, то никого не увидел, но тревожное чувство не исчезло. 30 декабря Сегодня, словно для разнообразия, был ничем не примечательный день. Утром побывал в Академии и в Сан-Рокко. Потом бродил по городу. Мои вчерашние американские друзья отправились на Джудекку и Мурано. Надеюсь, их там не завалило грудой цветного стекла. Пообедал в Макдональдсе — да, теперь придется экономить; купил спиртное, мой вклад в завтрашнее торжество. От Линторффа никаких вестей. Так что следует считать этот вопрос закрытым. «Скорей всего, несмотря на все свои обещания, он нашел кого-то получше», — повторил я себе сотый раз. Ну и хрен с ним! Зато я весело проведу время со своими ровесниками, и к черту его невыносимые манеры. Мне надо радоваться, что так легко отделался от него. 31 декабря Вот и последний день года. Проверил сегодня электронную почту: ничего — ни от Фефо, ни от его матери. Ладно. Начну беспокоиться третьего января. Мне ужасно не хватает забытого на яхте рюкзака. Кроме Стендаля, там еще был гид по Италии. Придется купить новый. Сегодня заняться было нечем — все закрылось в два часа дня. В конце концов я решил сходить к Сан-Марко и побродить вокруг площади. Завтра в полночь уезжаю поездом в Неаполь. Одевшись, я спустился по лестнице, пересек фойе, отметив, что деревянные брусья убрали, но разбитую лампочку так и не заменили; сегодня ночью мне надо быть осторожнее, чтобы пьяным не сломать шею в этой темени. Холодный ветер чуть ли не сбивал с ног. Ежась, я побрел к Риальто. Неподалеку от моста меня окликнули. — Dachs! То есть, Гунтрам. У меня твой рюкзак, - сказал кто-то с сильным немецким акцентом. Обернувшись, я увидел одного из вчерашних телохранителей Линторффа. Позавчерашних, поправил я себя. Надо бы выяснить, как его зовут. — Привет. Даже если его хозяин — ублюдок, это не отменяет вежливости. — Прошу прощения, что не принес раньше, вчера было не до того, — хмыкнул он. Смотрите-ка, сегодня ты не такой суровый. А как же имидж? — Спасибо, — сказал я и повернулся, чтобы уйти, но он удержал меня, схватив за локоть. Почему они все так любят распускать руки? — Не хочешь встретить Сильвестр* с нами? Мы собираемся немного выпить, а потом посмотреть фейерверк, — поспешно сказал он. — Не думаю, что это удобно. Ваш босс и я в последний раз расстались не самым лучшим образом. В его глазах промелькнуло удивление. — Герцог сейчас в Цюрихе, рубит головы — это в лучшем случае, — он ядовито ухмыльнулся. — Так что у нас выходные. В праздники особенно тяжело быть одному, вдали от дома — это я знаю, как бывший солдат… Давай, присоединяйся к нам — мы почти не кусаемся, — он громко рассмеялся. — Спасибо, но я уже договорился отмечать с другими студентами. У нас будет праздничный ужин, а потом, наверное, пойдем гулять на площадь, — объяснил я ему. Меньше всего мне хотелось встречать Новый год в компании пьяных горилл. — Тогда ладно, проехали. Вот тебе наш адрес, если вдруг передумаешь. Ты хороший парень, и мы не имеем ничего против твоего общества, — очень серьезно сказал он. — Еще раз спасибо. До свидания. — Нам по пути. Да, от этих людей просто так не избавишься… Мы прошли несколько метров в тяжелом молчании, потом я не выдержал. Твоя взяла. — Давно вы работаете на мистера Линторффа? — спросил я, чтобы что-то сказать. Он обрадовался вопросу. — Я служу герцогу уже семь лет, — гордо ответил он. — Вы хотели сказать «работаю»? «Служить» — это что-то средневековое. — Мы служим ему, — со значением сказал он, пристально глядя мне в глаза. — Это честь для нас. Даже так?! Пожалуй, мне пора… Я пробормотал что-то про другую дорогу, и на этот раз он спокойно отпустил меня. Я вернулся в хостел в семь вечера, мечтая избавиться от гнетущих мыслей, преследовавших меня весь день. Линторфф поцеловал меня, понял, что больше от меня нечего ждать, и вернулся к своим делам? Бесчувственный чурбан. Выходит, он пообжимался со мной — заметьте, не я это начал! — просёк, что продолжения не будет, и спокойно отбыл в свой банк, вернув мои вещи с одним из своих громил? Не то чтобы я ожидал цветов или коробку шоколада, но небольшое объяснение не помешало бы. Вот так вот… Мои новые друзья уже сидели за столом; появились еще люди, и веселье набирало обороты. Я выпил бокал вина; просекко — ЭТО ВЕЩЬ, СКАЖУ Я ВАМ! ПОТОМ ЕЩЕ ДВА. НА УЖИН У НАС БЫЛО НЕСКОЛЬКО КУСОЧКОВ ПАНЕТОННЕ* и много алкоголя. Разговор крутился вокруг музыки, учебы, фильмов и прочих важных в нашем возрасте вещей. Иногда хорошо снова почувствовать себя юным. Часы пробили половину двенадцатого, и все решили, что пора выдвигаться на Сан-Марко. Фейерверк обещал быть великолепным. Меня слегка штормило — еще один бокал, и я бы отрубился… Лучше остановиться, пока я еще в состоянии соображать. Площадь была полна людей, вооруженных хлопушками и бутылками с шампанским. Кто-то танцевал, кто-то просто вопил от полноты чувств. Наша компания предусмотрительно дислоцировалась с правой стороны площади, лицом к Кафедральному собору и Башне, откуда лучше всего видно фейерверк. Мы снова выпили с девушками, уже изрядно навеселе. Одна очаровательная брюнетка явно собиралась меня поцеловать, и я не возражал. К сожалению, она также целовалась с другим мальчиком, а потом с парнем постарше. Однако после она вернулась ко мне, чтобы по-сестрински чмокнуть в щеку. «А ты горячая штучка!» — совершенно пьяная, рассмеялась она. Часы на Соборе пробили полночь, и площадь превратилась в кромешный ад целующихся парочек, с раскатами фейерверка над головами, пустыми бутылками под ногами и дикими плясками. Это было здорово! Совершенно не представляю, сколько было времени, когда площадь начала пустеть. Я нырнул под крышу галереи, чтобы прийти в себя, прежде чем возвращаться домой. Мои приятели давно уже потерялись в той гигантской дискотеке, в которую превратилась площадь с наступлением нового года. Я прислонился к колонне. Перед глазами всё медленно кружилось. Ну да, слегка перебрал… Не повод беспокоиться, но хорошо бы на что-нибудь опереться. Я зажмурился, надеясь, что головная боль исчезнет. Глубоко вздохнул, открыл глаза и обнаружил, что передо мной стоит и пристально смотрит Линторфф. Даже сейчас у него был не очень-то радостный вид. — Ты пьян, — констатировал он, словно директор школы, поймавший нетрезвого ученика. Да?! Правда?! — Сами догадались, или подсказал кто? — брякнул я. Ну да, я действительно уже давно миновал фазу «навеселе» и теперь находился в состоянии, в просторечье именуемом «пьяный в хлам». Похоже, он злился, но в своей обычной манере - тихо, спокойно, но от этого угрожающего спокойствия делалось не по себе. Я попытался его обойти, но лишившись поддержки колонны, споткнулся и упал бы лицом вниз, если б он не поймал меня. — Не умеешь пить, как мужчина — не начинай, — строго сказал он. — Пойдем. Лучше отведу тебя в отель, прежде чем ты свалишься в канал. И потянул меня за собой. Хоть бы когда-нибудь дождался ответа, прежде чем что-то делать… Впрочем, почему этот раз должен отличаться от предыдущих?.. Он так широко шагал, что я, пытаясь поспеть за ним, чуть не падал. Он вцепился мне в рукав железной хваткой, буквально заставляя бежать. Голова адски разболелась, и я пару раз пытался затормозить, но он не позволил — только еще настойчивей потащил вперед. Наконец мы добрались до хостела. Попасть в замочную скважину оказалось для меня непосильной задачей. Он недовольно рыкнул, отобрал ключ и с легкостью вставил его в личинку замка. Я ввалился внутрь, и тут что-то меня дёрнуло сказать: — Кстати, там, на Торчелло… — Забудь, ничего не было, — отмахнулся он. — Да? Тогда почему вы здесь? — разозлился я, напрочь забыв о головной боли. Он ринулся вперед, и меньше чем через секунду я уже был распластан по грязной стене. Линторфф без малейших усилий поднял и поставил меня на незаметную приступку, прижавшись ко мне широкой грудью. Я попытался его оттолкнуть, но руки замерли на полпути, когда он впился мне в рот. Его острые зубы ободрали мою нижнюю губу, я почувствовал медный привкус крови, а он принялся жадно сосать ее. Голодные, отчаянные поцелуи человека, который обычно выглядел холодным, как айсберг, сводили с ума. Я ответил — на этот раз вообще ни о чем не думая; мой язык сражался с его языком за право почувствовать вкус дорогого алкоголя, что еще витал у него во рту. Мы целовались, как в последний раз. Я обнял его за шею, привлекая к себе, полностью потерявшись в охватившем меня невероятном возбуждении. Его умелые пальцы ловко расстегнули молнию и опустились на мой пульсирующий член, массируя его медленными движениями, перемежающимися легкими прикосновениями к головке. От прежде неиспытанных, волнующих ощущений все больше кружилась голова. Конрад обхватил мои бедра и прижал их к своему паху. И в тот момент, когда мой торчащий член почувствовал его возбужденное достоинство, я излился, пачкая семенем ладонь. Он поднес измазанные пальцы к моему рту и прошептал на ухо: «Пососи их», посылая сладкую дрожь по позвоночнику. Я послушно обхватил один губами, облизал его и сглотнул. Солоноватый вкус собственной спермы не вызвал отвращения (как я раньше думал), а наоборот — окончательно снес мне крышу, и я принялся страстно целовать Конрада, подстегиваемый сознанием того, что ему тоже нравится ее вкус. Задохнувшись, мы оторвались друг от друга. «Пойдем ко мне», — искушающее выдохнул он мне в ухо. Я запаниковал. С силой оттолкнул его; извернувшись, словно угорь, выскользнул из его объятий и бросился бежать вверх по лестнице в безопасное убежище хостела. — Гунтрам! — услышал я у себя за спиной его разочарованный рык. Примечания переводчика: *Сильвестр или День Святого Сильвестра — католический праздник, канун Нового года. **Итальянское игристое вино ***Традиционный рождественский кекс ========== "7" ========== Первое января 2002 года Новый год, новые решения. Первое и самое важное: забыть Конрада фон Линторффа. То, что было вчера – прошло. Я был пьян, похмелье – тому подтверждение. Второе, но не менее важное решение: как только вернусь в Аргентину, найду себе подружку и пересплю с ней. События последних дней — всего лишь самообман, результат моих идиотских романтических представлений о вечной любви и прочей дребедени. Сегодня я сяду на поезд в Неаполь, и всё. Больше ничего не будет. Я оделся и спустился вниз позавтракать. Еще один студент, уже сидевший там, выглядел не лучше, чем я. Мы обменялись понимающими взглядами. Всё-таки, просекко и шампанское – не лучшее сочетание. Я медленно сел, надеясь что все вокруг перестанет раскачиваться, но увы. От пронзительного звука дверного звонка меня чуть не стошнило, и я бросил убийственный взгляд на того, кто звонил и теперь стоял на нашем пороге. Оказалось, что это полицейский. А с ним еще двое, с собакой; они энергично переговаривались между собой на итальянском. Двое направились прямо ко мне, а третий, с собакой, поднялся по лестнице в мою комнату. Я очень удивился, когда один из них обратился ко мне: — Не могли бы вы показать паспорт, сэр? — Он у меня в кармане куртки, в комнате. Что-то случилось? — Проводите нас, пожалуйста. …Собака бегала по комнате, обнюхивая все подряд. Я подошел к вешалке и достал паспорт. Один из полицейских пристально посмотрел на него и спросил: — Где вы были прошлым вечером? — На вечеринке здесь, потом на площади Сан-Марко. Вернулся очень поздно, когда точно, не помню. Что происходит? — Здесь всё чисто, — сказал тот, что с собакой. — Да, хозяин отеля сказал то же самое. А в предыдущие дни, двадцать девятого и тридцатого? — Я ездил на Торчелло со знакомым, гулял по городу, а тридцатого ходил в Академию и в Сан-Рокко, — робко сказал я, совершенно растерявшись от их напора. — Когда вы в последний раз видели Федерико Мартиарену Альвеара? — У него неприятности? — Отвечайте на вопрос, сэр. — Утром двадцать девятого. Мы поссорились, и он сказал, что уезжает в Рим. Что с ним? — Может ли ваш знакомый подтвердить, что вы были с ним на Торчелло? — Не знаю. Спросите сами. Его зовут герцог Конрад фон Линторфф, и двое его телохранителей тоже видели меня. Он остановился в Даниэле. — Даниэли. Вы должны пройти с нами в полицейский участок, чтобы сделать заявление. — Я отказываюсь идти, пока вы не объясните мне, в чем подозреваете. — Мы вас не арестовываем, сэр. Вам необходимо дать свидетельские показания в связи с расследованием участия Федерико Мартиарены Альвеара в незаконном обороте наркотических веществ. — ЧТО?! Один из полицейских сказал что-то по-итальянски своему коллеге, который меня допрашивал. — Ваш друг обвиняется в распространении трех килограммов чистого кокаина. Он и двое других студентов были задержаны на дискотеке рядом с университетом. — Это какая-то ошибка. Федерико на такое не способен. Да ему и незачем. — А он утверждает, что вы 27 декабря передали ему наркотики, привезенные из Парижа. Кажется, у меня сейчас будет сердечный приступ. Настоящий. Совершенно растерянный, я сел на кровать. Сердце билось так часто, что было больно, а в ушах стоял гул. — Это невозможно! В тот день я был в Лувре, не здесь. Я приехал только двадцать восьмого. У меня есть проездной документ со штампом, можете убедиться. — Нам это известно. Хозяин отеля подтвердил, и в вашем багаже ничего нет. Так что, будьте любезны, надевайте пальто и идите с нами. Вас ждет обычная процедура снятия показаний. — Что с Федерико, он в порядке? – в моей голове уже разыгрывалась сцена из «Полиции Майами». — Я бы на вашем месте не стал беспокоиться о том, кто втянул вас в тяжкое преступление, — сухо заметил другой полицейский. Они сказали правду – с меня только сняли показания: когда я прибыл в Европу, где и с кем был, с кем познакомился и что делал в Венеции. Рейтинговые сцены я опустил. Когда они закончили фиксировать ответы, полисмен отвел меня в маленькую комнату без окон, такую, как показывают в сериалах, и оставил меня там на три часа. Дверь резко распахнулась, и я увидел громадного лысого человека. — Росси, заместитель начальника, ответственный за расследование. Ты свободен, можешь идти. Считай, тебе повезло, что такой человек, как фон Линторфф, подтвердил твои слова. Обычно люди вроде него после того, как закончат, выбрасывают таких, как ты, в мусор. Я поднялся на онемевшие ноги. — Не могли бы вы сообщить что-нибудь о моем друге? — Без комментариев. Если хочешь ему помочь, найди адвоката. С такими словами я был выпровожен из полицейского участка. Очутившись на улице, я обнаружил, что уже больше пяти часов вечера и солнце село. Ежась от холода, пошел искать телефонную будку, чтобы позвонить в аргентинское консульство в Милане. Первым делом попробовал связаться с матерью Федерико, но она уехала в Сенат – в стране кризис… Она была постоянно занята с тех пор, как нового президента пытаются заставить уйти, чтобы передать власть другому, из губернаторов. Ее секретарь сказала мне, что попробует связаться с послом, но поскольку последний несколько дней тому назад подал в отставку, а новый еще не прибыл, она думает, что звонить ему бесполезно. Лучшее, что я сейчас могу сделать – это вернуться в полицию и выяснить подробности. На ночь глядя я потащился обратно в участок. За конторкой восседал Дежурный Полицейский, да, именно так – с заглавной буквы. В тот самый момент, когда я подошел к нему, он решил, что самое время позвонить. Мне пришлось ждать, когда он закончит разговор. Потом ему срочно потребовалось выпить кофе. У меня кончилось терпение, и я подошел к нему. — Можно вас на пару слов? – взмолился я. — Non parlo inglese*, — занятый поисками сахара, бросил он мне. Я попытался скрыть раздражение и сказал: — Seguro que entiende espanol.** — Слушай, парень, вали домой. Найдешь нормального юриста – тогда приходи. — В консульстве никого нет в этот час, а его семья пытается найти адвоката. С кем тут можно поговорить? Я мог бы за него поручиться, — сказал я, еле скрывая отчаяние. — Поручиться?! Это тебе не Сицилия! – взорвался полицейский. – Послезавтра уведомим магистратского судью, а там видно будет. — Не хотел показаться невежливым, — или я сумею его успокоить, или он меня вышвырнет отсюда, – но я просто не представляю, что делать. У меня нет адвоката, и я не знаю, где его искать. — На твоем месте я бы смотался отсюда как можно быстрее. Этот твой дружок не сказал еще ни слова правды, и ты сильно рискуешь, что он снова переведет стрелки на тебя. — Понятно. Могу я поговорить с детективом Росси? — Упрямый, зараза! Сядь и жди, — проворчал он. Я решил подчиниться и сел на деревянную скамью, чтобы ждать непонятно кого и чего. Должно быть, я заснул, потому что в следующий момент меня уже тряс Росси. Я выпрямился, убрал волосы с лица, с трудом заставляя себя проснуться. Детектив протянул мне пластиковый стаканчик. Латте Макиатто***. Почему все вокруг держат меня за ребенка, которому нельзя нормальный кофе? — Спасибо, — прошептал я. — На здоровье. Пока я молча пил кофе, он о чем-то думал. — Я бы хотел помочь твоему другу, но не думаю, что получится. Как только за дело возьмутся юристы, все станет еще запутанней. — Не понимаю. — Юристы любят все усложнять. Иногда это работает, иногда – нет. Положение твоего друга может стать еще хуже, чем сейчас. Я лично не думаю, что он – основная фигура в этом деле, и намерен поймать остальных. Хочешь ему помочь? — Хочу, но как? Наши пути разошлись еще в Париже, сразу после Рождества. — Расскажи мне всё, что помнишь. Вдруг всплывет что-нибудь полезное... — Он уехал с двумя француженками, с которыми мы познакомились на вечеринке в хостеле. Кажется, их звали Шанталь и Анн-Мари, фамилий не знаю, обе студентки-художницы. Они с Фефо пошли потом на дискотеку в Пигаль, а я остался, потому что был пьян и устал. Росси хмыкнул, ожидая продолжения рассказа. — На следующий день он привел их к нам в номер и решил ехать с ними в Милан. Меня, конечно, с собой не звали. Мы договорились встретиться здесь, в Венеции, после 28 декабря. — Ты хорошо рассмотрел этих девиц? Поработаешь с художником, чтобы сделать портреты по описанию? — Не знаю. Они обе выглядели, как клоны Клаудии Шиффер, — неуверенно сказал я. — Тогда ты должен был их хорошо рассмотреть, парень, — ухмыльнулся Росси. — Подождите. Прежде чем я начну вам помогать, хотел бы услышать объяснения. Что произошло? — Ну тогда послушай милую историю. Осведомитель сообщил нам, что планируется поставка в Венецию большой партии кокаина для новогодних вечеринок. Это маленький город с низким уровнем преступности. Сунуться сюда – самоубийство для драгдилера. Мы провели расследование и поймали твоего друга на продаже доз около университета. Когда мы обыскали его квартиру, то нашли еще три килограмма чистого кокаина. Он клялся, что это ты привез наркотики сюда, а он всего лишь хранил их для тебя. Сознался только в том, что продавал 160 грамм, с которыми мы его взяли… Эй, успокойся, а то так инфаркт заработаешь… Но дело в том, что в наши дни тайком провезти пять кило наркоты в рюкзаке практически невозможно. После теракта 11 сентября в аэропортах и железнодорожных вокзалах весь багаж тщательно досматривается. Скорее всего, наркотики прибыли сюда с автотранспортом. — Почему пять кило? Сначала вы говорили про три. — Остальные два килограмма пропали — как и те французские девицы. Пойдем, займешься делом. Он отвел меня в небольшую, хорошо освещенную комнату, где уже с коробкой карандашей сидела темноволосая женщина лет тридцати. Она мягко улыбнулась и жестом предложила мне устраиваться напротив нее. Несколькими часами позже я был чуть живой, а она осталась свежей, как огурчик. Она с гордостью продемонстрировала два скетча, и я охнул в изумлении. Почти как фотографии! Вот это мастерство – воссоздать внешний вид девушек практически с нуля — ведь в начале я не мог сказать ничего конкретного, кроме «блондинка с большими буферами». Когда детектив Росси увидел скетчи, он сказал: — Отлично, теперь мы сможем их опознать. Глянь-ка на эти фотографии. Опознать? Мне очень не понравилось это слово. Можно даже не смотреть – понятно, что ничего хорошего в его папке нет. — Могу я увидеться с Федерико? – севшим голосом спросил я; в желудке образовалась сосущая пустота. — Пока нет. Возможно, завтра. Давай, Гунтрам, просто посмотри фотографии, скажи мне, те ли это девушки, и мы закончим. Ты очень хорошо поработал. Я неохотно покосился на папку и медленно раскрыл ее, чувствуя на себе два настороженных взгляда. Стиснул руки, пытаясь справиться с подступившей тошнотой. — Ага, такое случается, если долго пролежишь в воде. Ты их узнаешь? Я кивнул, борясь с рвотным рефлексом. Во рту возник вкус желчи. — Что с ними произошло? – ужаснулся я, не желая понимать, что означают эти глубокие раны на их шеях и синяки по всему лицу. — Мы полагаем, что они украли кокаин и вместе с твоим другом попытались самостоятельно его сбыть, а настоящий хозяин с ними разобрался. Мартиарена должен понимать, как ему повезло – мы успели его арестовать прежде, чем до него добрался тот, кто убил девушек, — сказал Росси так, будто бы все это было совершенно обычным делом. – Марина, не сделаешь мальчику чаю? Она улыбнулась, поднялась со стула и вышла из комнаты. — Попей чаю, приди в себя и возвращайся в отель. Смотри, сейчас девять утра – самое время позавтракать и домой. Если будешь нужен, мы с тобой свяжемся. — Я должен был еще вчера съехать оттуда. Не думаю, что они жаждут снова приютить меня. Видимо, придется искать другое жилье. — Сейчас все переполнено, — Росси уставился в потолок. – Почему бы тебе не пойти к своему знакомому? Уж у него-то найдется комната для тебя. — Плохая идея. Он довольно суровый человек и наверняка сейчас злится из-за того, что оказался замешан в дело с наркотиками. Вы же знаете, он банкир. — Да кому придет в голову тебя в чем-то обвинять? Понятно, что это случайность. Иди к нему и оставайся там. Если нам что-то потребуется, его адвокат тебе передаст. Выйдя из участка, я снова попытался дозвониться в консульство в Милане, а потом с тем же успехом – в посольство в Риме. Проверил электронную почту и обнаружил гневное послание от матери Федерико. Она обвиняла меня во всех грехах: я — полный идиот, раз не сумел уследить за ним. Она намеревалась прилететь четвертого числа в Милан, а я должен был ее встретить. На какие шиши, подумал я. У меня остался только дорожный чек и сорок евро наличными. Надеюсь, она любит поезда. Я очнулся и обнаружил, что снова не знаю, где нахожусь. Куда идти и что делать – думать об этом не хотелось. Сунув руку в карман, я нашел там клочок бумаги. “Calle del Dose da Ponte, near Palazzo Corner.” Это же адрес, который мне дал вежливый громила! К сожалению, без номера. Я поспрашивал у прохожих, и мне объяснили, куда надо идти. Меня мучили сомнения. Что я ему скажу? Конечно, Конрад всегда был добр ко мне, но как я буду смотреть ему в глаза и просить об одолжении? Однако выбора у меня не было. Я молился, чтобы он, перед тем, как укажет мне на дверь, хотя бы посоветовал, что делать. Между тем, я очутился перед огромным впечатляющим особняком в стиле ренессанса, вроде тех, которые видны с речного трамвая, когда плывешь по Гранд каналу, и о которых думаешь: «наверно, это музей или какой-нибудь фонд». Поскольку главный вход в здание, как часто тут бывает, выходил на канал, я подошел к боковой двери и нажал на звонок. Устрашающего вида человек в униформе дворецкого открыл дверь и что-то спросил по-немецки. Я растерялся и хотел сбежать, но услышал знакомый смех: — Неужто к нам пожаловал международный наркодилер из пампасов? Иди сюда, Dachs! Я оказался в медвежьих объятьях и был затащен на кухню, где сидело еще несколько громил. — Мог бы и предупредить, что твоя вечеринка будет улетнее, чем наша! — Тихо! Парню сейчас не до ваших идиотских шуток, — воскликнул тот, который постарше, кажется, Фердинанд. – Где ты пропадал весь день? Горан искал тебя, — строго спросил он, положив свою ручищу мне на плечо. Что еще за Горан?! — Герцог сейчас на встрече, но позже он с тобой поговорит. Ты вчера что-нибудь ел? — Да, кофе в полицейском участке. Он всплеснул руками и усадил меня за стол, где сидели двое других телохранителей. Один – Хайндрик, имени второго я не знал. Словно прочитав мои мысли, весельчак сказал: — Я – Михаэль, а вон там – Алексей из России. Ешь свой сэндвич. Фердинанд куда-то исчез. — Где ты был прошлой ночью? Горан тебя обыскался. Я уже собирался к нему присоединиться, — сказал Михаэль, едва сдерживая смех. — В полиции – помогал художнику делать наброски подозреваемых, — механически ответил я, набросившись на сандвич, словно он мог в любой момент исчезнуть. — Герцог расстроен, — весело сообщил мне Михаэль. — Мне очень жаль, что ему пришлось из-за меня общаться с полицией. Я не хотел его вмешивать во все это, — не очень убедительно оправдывался я. — А, нет. Не поэтому. Он расстроен из-за того, что ты не пришел сюда сразу, как только тебя отпустили. Не говоря уже о том, что по аргентинским ценным бумагам объявлен дефолт; офис в Цюрихе тоже доставляет немало хлопот. И это еще не считая убытков! – сказал он, понизив голос. Я растерянно посмотрел на него. Потом снова вернулся к своему сэндвичу. Болтать расхотелось. Михаэль усмехнулся и заговорил по-немецки с другими телохранителями. Суровый дворецкий сообщил нам, что герцог желает видеть меня в своей студии. Я побрел за ним по коридорам и комнатам, декорированным в стиле XVII – XVIII веков. Высокие потолки заставляли чувствовать себя маленьким, и тревожное ощущение в животе усугубляло ситуацию. На мой взгляд, к массивным деревянным дверям мы пришли слишком быстро. Они легко и бесшумно отворились; дворецкий торжественно объявил меня, словно мы явились на прием к королю. Примечания переводчика: *Я не говорю по-английски (ит.) **Наверняка вы понимаете испанский (исп.) ***Латте макиато — кофейный напиток с преобладанием молока. ========== "8" ========== Глава 8 Я собрал жалкие остатки воли и прошел на середину комнаты. Конрад сидел за большущим столом и читал бумаги; он даже не поднял глаз, лишь скупым жестом сделал знак остановиться. Я послушно замер и стал смотреть по сторонам, пока Конрад заканчивал просматривать документы. Подписав бумаги, он сложил их в кожаную папку и отдал дворецкому. Только после этого он поднял голову и хмуро посмотрел на меня. Дворецкий скользнул к двери и бесшумно исчез. Я молча ждал своей участи. Напряжение сгущалось, и я осознал, что, придя сюда, совершил огромную ошибку. — Гунтрам, не вертись, это некрасиво. Подойди сюда. С тем же чувством, что и мои предки, шедшие на гильотину, я приблизился к его столу и остановился напротив, словно провинившийся ученик в кабинете директора. — Почему мое имя треплют в связи с самым громким преступлением в этом городе за последние десять лет? — медленно спросил он, выделяя каждое слово. — Мне очень жаль, что вам пришлось пройти через это. Меня без предупреждения забрали в полицию, я растерялся и сказал им про вас. Они хотели знать, где я был и с кем, и я просто назвал вас. Надеюсь, вас не сильно побеспокоили, — это все, что я смог ответить, напуганный его сердитым видом. Казалось, Конрад вот-вот на меня бросится, и прежний опыт общения с ним говорил, что это не так уж невероятно. Надо быть полным идиотом, чтобы прийти к нему за помощью. Если повезет, он просто вышвырнет меня отсюда. — На самом деле больше всего меня расстроило, что ты не только проигнорировал мое предупреждение насчет этого человека, но и упорно поддерживаешь с ним отношения. Что? Ты только сказал, что Фефо меня не уважает, но не говорил, что я не должен с ним дружить! Но лучше сейчас не возражать, чтобы не подливать масло в огонь. — Мне не представилось случая разорвать наши, как вы их назвали, отношения, — попытался защититься я. — Наркотики, проституция, убийство и еще контрабанда в придачу. Советнику Гандини стоило больших трудов уладить твое дело. — Мое дело? Меня ни в чем не обвиняли! — взорвался я. Это уж слишком! Я не отвечаю за действия Федерико. Возможно, мне надо было получше за ним присматривать, но это не я привез в Венецию несколько килограммов кокаина. — Им просто были нужны от меня показания. — Показания, которые полиция могла бы использовать против тебя! Неужели непонятно, что они вполне могут считать тебя сообщником твоего приятеля или даже подозревать в убийстве тех двух проституток из-за пропавших наркотиков?! — рявкнул он, разгневанный моей наивностью. В памяти четко всплыли те фотографии, и у меня на глаза навернулись слезы. Пытаясь не заплакать, я сказал заикающимся голосом: — Мне пришлось опознавать их тела по снимкам, а ведь я даже не знал их фамилий. Пол под ногами вдруг закачался, мне стало нехорошо. Не в состоянии больше сдерживаться, я начал всхлипывать. Конрад протянул над столом руку и слегка подтолкнул меня, заставив обойти последнюю преграду между нами. Совершенно неожиданно он резко дернул меня на себя, и я неуклюже приземлился ему на колени. Ладонями я уперся ему в грудь, но он обнял меня и привлек к себе. Снова вся моя оборона пала, и я заревел, как ребенок. Успокаивающе поглаживая меня по голове, он молча ждал, позволяя мне выплакаться и сбросить напряжение, накопившееся за последние дни. — Простите, я испортил вашу рубашку. — Ерунда. Я беспокоился за тебя, — сказал он мягко, сунув мне свой носовой платок. — Вы на меня не сердитесь? — Сержусь, но не по той причине, что ты думаешь. — Не понимаю. Я правда не хотел, чтобы всё так вышло. — Я расстроен, что ты меня не послушался; что этот мальчишка городит ложь на лжи, запутывая расследование… Когда тебя отпустили, ты куда-то исчез вместо того, чтобы сразу прийти ко мне. Неужели ты думаешь, что я отказался бы тебе помочь? Твое недоверие — вот что меня тревожит. — Я пытался связаться с консульством Аргентины и с матерью Федерико. Не хотел больше вас затруднять. С тех пор, как я в Европе, вы — единственный человек, который был добр ко мне. — Гунтрам, я не лгал, когда обещал позаботиться о тебе. Меня оскорбляет, что ты не воспринимаешь серьезно мои слова — должно быть, тому виной современные легкомысленные нравы. Мне сорок четыре, и я полностью отвечаю за свои слова: если я говорю о своей заинтересованности, это значит, что я действительно хочу попытаться начать с тобой отношения. У тебя есть все, что я хотел бы видеть в своем любовнике и компаньоне. Красота и невинность, и в то же время внутренний стержень делают тебя идеальным для меня. Я хочу любить тебя и хочу от тебя взаимности. И не говори мне опять, будто не интересуешься мужчинами — мы с тобой уже два раза имели возможность убедиться, что это не так. Ты просто боишься из-за своей неопытности. Мы с тобой вместе пройдем через это, и все будет хорошо. Без дальнейших предисловий он поцеловал меня, на этот раз нежно, словно я был чем-то хрупким и ценным и мог рассыпаться от малейшего прикосновения. Как утопающий, я обнял его за шею и прильнул к губам. Он разорвал поцелуй и, неожиданно для меня, целомудренно прикоснулся губами к моему лбу. — Пойдем. Знаю, ты устал и чувствуешь себя потерянным. Фридрих проводит тебя в твою комнату, где ты сможешь принять ванну, переодеться и немного поспать перед ужином. — Я не могу здесь остаться, это уж слишком. И одежда моя осталась в полиции. Им надо что-то там проверить, — проблеял я в замешательстве. Значит, он всё ещё хочет меня? Почему мне кажется естественным целоваться с ним? У него жесткий характер, он богат как Крез, высокомерен, упрям, не склонен считаться с чужим мнением, существенно старше меня, и, скорее всего, я для него всего лишь новая забава. Но при этом, он — единственный человек во всей моей жизни, который смотрит на меня с неподдельным обожанием в глазах, и я не могу устоять. Даже не озаботившись ответом, он ссадил меня с коленей и шутливо шлепнул по заднице. — Иди скорее наверх, а то расстроишь Фридриха, а он может быть еще хуже меня. Похожий на сердитую черную птицу дворецкий уже ждал меня, когда я вышел из кабинета, который здесь называли студией. Фридрих объяснил мне, как пройти в гостевую комнату. — Ваша в конце коридора, рядом с комнатой герцога. Спальня оказалась размером со всю мою квартиру, с отдельной ванной комнатой и с видом на Гранд канал. Я, как ребенок, бросился к окну, чтобы посмотреть на гондолы. — Пожалуйста, не тяните время, молодой господин, вам еще надо помыться и поспать, — строго напомнил мне дворецкий, выкладывая на огромную кровать сложенную пижаму. Боже, мне уже много лет как не требуется нянька! Я бросил на него недовольный взгляд, но это не произвело никакого впечатления. Мытье и бритье воистину делают чудеса. Я сразу почувствовал себя лучше. Завернулся в мягкое полотенце и вышел из ванны, собираясь что-нибудь надеть, но мои вещи исчезли. Пришлось выбирать между белым полотенцем и пижамой. Уж лучше пижама. Через некоторое время после того, как я оделся в пижаму, оказавшуюся моего размера, и обулся в тапки, дворецкий вернулся учинить проверку. Кажется, я ее прошел, потому что на его лице мелькнуло одобрение, и он протянул мне поднос с молоком и печеньем. Я не удержался от улыбки: эй, я уже взрослый! В последний раз меня поили молоком перед сном лет десять назад! С другой стороны, печенье выглядело аппетитно, так что я взял поднос из его рук и отнес его к дивану, удачно расположенному у большого окна. Сделав глоток молока, я почувствовал странный горьковатый привкус. — Тут немного бурбона,* чтобы быстрее уснуть. Вы, должно быть, переволновались, сэр. Да, это определенно не для детей. Глядя на канал с оживленным движением, я допил молоко и съел несколько печений. Дворецкий в это время копался в гардеробе, складывая туда одежду, но я не обращал на него внимания. Зевнув и поставив поднос на столик, я побрел к кровати. Дворецкий опередил меня и откинул одеяло, прежде чем я успел сделать это сам. Затем он притворил ставни, и я уснул. Несколькими часами позже — пятью, если часы не врут — я проснулся, слегка сбитый с толку. Эти нежные на ощупь простыни из египетского хлопка и мягкое покрывало явно не из хостела, не говоря уж об огромной кровати. К сожалению, остаться в этой удобной постели на всю жизнь я себе позволить не мог, поэтому пришлось вставать. Спрыгнув с кровати, я огляделся в поисках одежды, но её не было. Пришлось всерьез задуматься, что делать дальше: отправиться бродить по чужому дому в одной пижаме или сидеть в комнате и ждать у моря погоды. К счастью, я заметил на бюро аккуратную стопку одежды с запиской, гласившей: «г-н де Лиль». Там была пара серых шерстяных брюк, белая хлопковая рубашка отличного качества, легкий голубой пуловер, нижнее белье, серые носки и черные кожаные туфли. Я стал одеваться, удивляясь, как точно подошел размер, даже туфли оказались очень удобными. Если честно, все эта одежда показалась мне скучноватой - я бы предпочел джинсы. Уже собравшись выходить, я услышал стук в дверь. — Вижу, вы уже встали, сэр. Герцог хотел бы вас видеть у себя в кабинете, — сообщил Фридрих, оглядывая меня — видимо, хотел убедиться, что всё на месте и я не надел припрятанную футболку с «Металликой». Удовлетворенный тем, что увидел, он развернулся, а я привычно порысил за ним, стараясь двигаться как можно тише. Было в этом доме что-то, напоминающее атмосферу музея. — Вот, ты уже выглядишь гораздо лучше. Пойдем, советник Гандини ждет нас в кабинете, — поприветствовал меня Конрад с верхних ступенек мраморной лестницы. — Я должен поблагодарить за одежду. Очень предусмотрительно с вашей стороны, — с запинкой сказал я, чувствуя сильное смущение. Конрад сменил свой серый деловой костюм на менее формальный коричневый твидовый пиджак, бежевую сорочку, шерстяной галстук и фланелевые брюки. Но даже в этой будничной одежде он выглядел величественно. Некоторые люди словно рождаются с короной на голове, а остальным остается лишь восхищаться ими. — Не о чем говорить, мой милый. Давай с помощью мистера Гандини покончим с этим неприятным делом. Он уверен, что мы сможем обелить тебя еще до судебного разбирательства, — сказал Конрад, крепко обхватив меня за талию, и, как ребенка, поцеловал в лоб. Он не отпускал меня, пока мы не подошли к двери. В огромной комнате, похожей на библиотеку, но только без книг, стоял один рабочий стол с двумя стульями перед ним и один круглый для переговоров — кажется, из красного дерева. За главным столом, обложившись бумагами, сидел полный человек, одетый в строгий костюм. При виде Конрада мужчина поспешно встал, мягко улыбнулся и собрал свои документы. — Что-то мне подсказывает, что это и есть мой загадочный клиент. Подойди сюда, мальчик. Прокурор все еще хочет устроить тебе очную ставку с главным обвиняемым. Понимаю, это неприятно, но он не желает без этой процедуры исключать тебя из расследования. — Хотел бы поблагодарить вас за помощь, — я протянул ему руку. — Пустяки. Я собираюсь как следует нажиться на этом деле, но только не говори об этом герцогу, — хихикнул он, с силой пожимая мне руку. — К счастью, твой приятель твердо решил утянуть тебя за собой, так что размер моего гонорара не будет выглядеть вызывающе. Аргентинских адвокатов, которые займутся этим делом, ждут тяжелые времена. — Есть ли надежда, что Федерико выпустят? — С помощью хороших адвокатов со связями, как у меня — возможно, есть. При нем нашли всего 160 грамм кокаина. Остальное можно повесить на мертвых девушек, но это уже не моя задача. Странно, однако, что он так упрямо пытается переложить вину на тебя, хотя очевидно, что тебя тогда здесь даже не было. Возможно, он хочет выиграть время, пуская полицию по ложному следу. Мой виноватый вид не остался незамеченным Конрадом, пристально следившим за мной в течение разговора. — Есть ли причина, по которой он так себя ведет, Гунтрам? — рявкнул герцог, пригвождая меня к полу взглядом потемневших глаз. Расслабленная атмосфера, установившаяся во время легкой болтовни Гандини, исчезла. Теперь даже этот толстый, веселый человек нахмурился. Я сглотнул. Пора признаться в собственной глупости. — Думаю, есть, — пробормотал я. — Лучше скажи это сейчас, своему адвокату. — Когда мне было тринадцать, мы вместе учились в школе, и директор нашел у нас в комнате бутылку виски. Я сказал, что это — моя, хотя и не подозревал о ее существовании. Они хотели исключить Федерико, и я взял вину на себя, чтобы у них не было повода. Не думаю, что Федерико хотел обвинить меня в чем-то настолько серьезном. Наверно, здесь какая-то ошибка, или же полиция лжет. Клянусь, я не имею к этому никакого отношения. Адвокат хихикнул, позабавленный рассказом. Конрад все еще сверлил меня глазами, тяжело дыша. — Мальчик мой, только не становись юристом — прогоришь, — Гандини, не скрываясь, смеялся надо мной. — Так уж и быть, дам два совета бесплатно. Во-первых, никогда не бери на себя чужую вину, тебе хватит своих собственных проблем. Во-вторых, осмотрительней выбирай друзей — если бы не вмешательство его Светлости, сидеть бы тебе в тюрьме. Я открыл рот, чтобы запротестовать. Он предостерегающе махнул рукой. — Погоди возражать, послушай. Как думаешь, кому бы они поверили? Бедному студенту или сыну высокопоставленного сенатора? Меня словно пнули ногой в живот. Неужели Федерико действительно собирался так подло со мной поступить? Я молчал, борясь с подступающими слезами. С трудом заставив себя встряхнуться, прочистил горло и спросил, может ли он что-нибудь сделать для Федерико, учитывая, что завтра приезжает его мать. — Нет, — переглянувшись с герцогом, покачал головой Гандини. — Давайте уж покончим с этим неприятным делом, — сказал Конрад. В коридоре нас поджидал Фридрих с пальто в руках. Он помог одеться Линторффу и Гандини, а я стоял как парализованный, всё думая о Фефо. — Гунтрам, не стой столбом, — проворчал Конрад. Я поспешно подошел к Фридриху, который буквально силой запихнул меня в пальто. Не успел я прийти в себя, как мы уже были в городском управлении полиции. Гандини взял меня под руку, и мы поднялись по ступенькам к главному входу. Он коротко переговорил с дежурным, и меня отвели в комнату, где не было окон, только стол и два стула. — Сейчас увидишь своего приятеля, — сказал полицейский на хорошем английском. Я ходил взад вперед по комнате, как лев в клетке. Это мое воображение, или в помещении стало жарче и теснее? Дверь распахнулась, и полицейский ввел Фефо, скованного наручниками. Он их не снял, хотя полагалось бы. — Как ты? — взволнованно спросил я. В грязной одежде и с осунувшимся от недосыпания лицом выглядел он дерьмово. — Привет, тыковка. Пришел все-таки на меня посмотреть… Я решил не обращать внимания на насмешку. — Завтра приезжает твоя мать. Она найдет тебе лучших адвокатов. — Почему ты не сказал им правду? Мог бы и признаться, ради старой дружбы, — рявкнул он. Я растерялся. Правда. — Не понимаю. Если ты думаешь, что я собираюсь повторить фокус с бутылкой, то ошибаешься. Это слишком серьезно. — Ясно, ты нашел себе нового трахаля, и я теперь — побоку! — заорал он. — Что?! Ты пьян или обколот? — Это с самого начала была твоя идея. Ты нашел этих двух девок и подговорил их стащить дурь у своего босса, чтобы привезти сюда и продать по выгодной цене. Потом подцепил на улице богатенького парня и положил хер и на нас, и на наше дело. Похоже, ты не прогадал — судя по дорогой одежде, — злобно проговорил он. Я в шоке замер. Голова закружилась, тошнота подступила к горлу, в ушах зашумело. Надо срочно куда-нибудь сесть, или я упаду. — Шлюха!!! Вспомни, как ты клялся мне в вечной любви! Я убью тебя!!! Он бросился вперед, опрокинув и стул, и меня. Прежде чем три полицейских ворвались в комнату и уволокли его, он успел два раза пнуть меня, не переставая орать. Гандини наклонился надо мной, протягивая руку, чтобы помочь встать. — Всё прошло — лучше не придумаешь! — довольно шепнул он мне на ухо. В комнату вошел незнакомый человек в костюме и равнодушно мазнул по мне взглядом. Наверное, это и был прокурор, о котором говорил Гандини. — Очевидно, что этот молодой человек тут ни при чем. Против него нет ни вещественных доказательств, ни показаний, которые бы подтвердили слова Мартиарены. Гандини, на этот раз твой клиент и вправду не виновен. Кстати, не забудь, что ты должен мне и моей семье обед в ресторане. Надо же заставить тебя отрабатывать, — поддразнил он адвоката. — У него большая семья, — пожаловался Гандини. — Прощай мой доход от этого дела! Я только хлопал глазами: мой друг обезумел и напал на меня, а они шутят! — Бумаги будут готовы завтра. Но можешь сказать своему клиенту, что он вне подозрений и может быть свободен. Мы с Гандини вышли из полицейского управления. На улице было ветрено. — Где герцог? — спохватился я. — Ему захотелось пройтись одному, — сообщил мне водитель герцога. — Его Светлость был чем-то сильно расстроен. Примечание переводчика Бурбон - американский виски ========== "9" ========== Я со всех ног мчался по пустынным улицам, и если бы кто-нибудь спросил, зачем, я б не знал, что ответить. Мне требовалось быть с ним, проникнуться его уверенностью, ощутить его поцелуи на своих губах. Я страшно устал и чувствовал растерянность. Сейчас Конрад был нужен мне, как никто другой. После самоубийства отца я на много лет увяз в своей боли, как в трясине. Повторения не хотелось. Вот бы услышать спокойный голос, почувствовать объятье его сильных рук и, может быть, даже поплакать на его плече о предательстве Федерико. Минут через пять я увидел впереди знакомый силуэт. — Конрад, подожди, пожалуйста! Он остановился, но не обернулся. Быстро сократив расстояние между нами, я коснулся его руки, и он наконец посмотрел на меня. Даже при скудном освещении было видно, что его глаза сверкают гневом. — Конрад, ты должен ему помочь. Он не в себе, не ведает, что говорит… — взмолился я как можно жалобнее. — Шлюха! Вот кто ты!!! — заорал он. У меня отвисла челюсть, и я лихорадочно стал подыскивать слова в свое оправдание. — Ты строил из себя невинного ягненка, а сам — подлая змея. — Он схватил меня за руку и принялся трясти. — Ты пытался одурачить меня, изображая девственника! — и ударил меня ладонью по лицу. Сильно. Очень сильно — словно булыжником засветил. Я рухнул на тротуар, зажав щеку ладонью; что-то теплое капало с нижней губы. — Я предложил тебе свою любовь, свою защиту, даже хотел подождать, когда ты будешь готов принять меня, и чем ты мне отплатил?! Ты бесстыдно сидел перед своим любовником, позволяя ему кричать на тебя, как на последнюю шлюху, а теперь ты просишь помочь ему. И даже не отрицаешь этого! — орал он, совершенно выйдя из себя, злобно пиная меня в ребра. Я попробовал подняться, чтобы сбежать — понятно, что сопротивляться ему бессмысленно — но Конрад схватил меня за волосы. Дернув на себя, он одной рукой вцепился в мою шею и стал душить. Я хотел вмазать ему локтем в живот, и он мне позволил, но это было все равно что пытаться пробить каменную стену. Мне стало по-настоящему страшно, я отчаянно вырывался, извиваясь, но хватка на моем горле только становилась крепче. Перед глазами поплыли черные точки. Он разжал пальцы и отшвырнул меня прочь, как тряпичную куклу. Я сильно ударился о землю, а он снова наклонился надо мной, чтобы продолжить начатое. — Он мне не любовник!! Неужели ты не видишь, что он безумен? Наверно, это наркотики! — крикнул я в отчаянии. — Ты держишь меня за идиота?! Посмотри на себя, ты его защищаешь, даже когда он лжет. Как настоящий любовник. Ты — его шлюха!!! — Это неправда, — проговорил я, всхлипывая. — Я только хотел ему помочь, вот и все. Он — единственный мой друг. Не знаю, почему он так сказал. Пожалуйста, Конрад, ты должен мне поверить! Я никогда тебе не лгал, и ты знаешь это! — Неужели ты на самом деле думаешь, что я поверю, будто ты совершенно бескорыстно просишь за человека, который пытается засадить тебя в тюрьму на двадцать лет, и вы с ним только друзья? Каждый раз, когда я вижу вас вместе, он лапает тебя и зовет своей тыковкой. Теперь я уже открыто плакал — как не плакал никогда раньше. Голову скрутило болью. — Если хочешь, чтобы я помог, ты должен стать моим. Полностью. Довольно уверток. Мы закончим то, что начали, и сделаем это сейчас. Больше никаких побегов, Гунтрам. Моё терпение кончилось, — сухо отчеканил он, грозно возвышаясь надо мной. — Клянусь, между мною и Федерико ничего нет и не было. Я никогда не интересовался мужчинами до тебя, и до сих пор не уверен, что это правильно. Он усмехнулся: — А как же поцелуи? Я-то думал, ты невинный мальчик. А ты, наверно, развлекался побольше моего. — Он замолчал, услышав мои сдавленные рыдания. — Покажи мне, что умеешь делать в постели, и тогда я, может быть, вытащу твоего дружка из тюрьмы. Это мое условие. Решай. — Он опустился на колени рядом со мной. — Решай сейчас, — скомандовал он. Я растерялся. Что показывать? Я умоляюще посмотрел и увидел, как вспыхнули гневом его глаза. Он поднялся и пошел прочь. Я вскочил, бросился за ним, схватил его за локоть, как утопающий хватается за соломинку. — Скажи мне, что надо делать, — пробормотал я. Он потащил меня в маленькую темную аллею, толкнул к стене, откинул полы пальто и расстегнул пуговицу на брюках. — На колени и соси, — приказал он. Его темная аура давила, и я запаниковал; попытался вывернуться, но снова был прижат к стене. Сердце чуть не выпрыгивало из груди. — Соси, мальчик, на этот раз ты не сбежишь, — повторил он. Я опустился коленями на мелкие камушки, всхлипывая и дрожа всем телом. Руки тряслись, и я никак не мог поймать язычок молнии. Он наклонился, взял мою руку и прижал к паху. Я расстегнул молнию и осторожно опустил край шелковых трусов. Член под ними уже стоял; он дернулся, когда я прикоснулся к нему. Он положил ладонь мне на шею, наверное, чтобы лучше контролировать процесс, и притянул мою голову ближе к члену. — Давай, возьми головку губами и осторожно пососи, — мягко сказал он, словно не желая больше меня пугать. Я послушался, деликатно коснулся языком верхушки. Было страшно задеть член зубами, и я принялся выводить круги по головке, как ни странно, наслаждаясь солоноватым вкусом шкурки. Бережно отведя прилипшие пряди волос, он стал гладить мое лицо медленными, успокаивающими движениями. — Хорошо, теперь постарайся взять его полностью. От попытки как можно шире открыть рот снова заболело то место, куда пришелся его удар. Я слабо хныкнул, и он издал успокаивающий звук. Испугавшись, что он снова взбесится и изобьет меня или сделает еще что похуже, я поднял взгляд, но его глаза теперь мягко светились. — Все отлично, не волнуйся. Мы попробуем это потом. Просто оближи его от основания до головки и возьми в руки. Я медленно последовал его совету, и каким-то чудом ситуация вдруг стала приятной нам обоим. То, что я делал, странным образом действовало на меня — по телу словно пробегали электрические разряды. Осмелев, я так глубоко, как мог, заглотнул головку, чувствуя, что начинаю сходить с ума от желания. Ускорив ритм, я полностью потерял представление, что делаю и где нахожусь, а его пальцы выписывали круги на моих висках — сейчас с реальностью меня связывали только его прикосновения. Я засосал еще быстрее, давясь от жадности, как голодный ребенок, и тогда он взорвался мне в рот. Дернувшись, я попытался отодвинуться, но его руки удержали меня. Оказалось, что мне нравится его вкус. Наконец он меня отпустил. Я прижался к стене и сгорбился, ошеломленный и раздавленный тем, что сейчас делал. — Ты понял, Гунтрам, какая идея стояла за этим наказанием? Я не ответил, погруженный в свой собственный ад похоти, стыда и ненависти к нему за то, что он заставил меня делать. Себя я ненавидел еще больше, потому что под конец наслаждался всем этим. Он дернул меня вверх и толкнул к стене, заставив упереться в нее двумя руками. Ударом по икрам заставил меня встать шире, молниеносно расстегнул мой ремень и грубым рывком сдернул с меня брюки и нижнее белье. Рукой схватил за горло, и я испугался, что теперь он собирается меня изнасиловать. Он провел эрегированным членом между ягодицами, не пытаясь войти, но с силой надавливая на сфинктер, то отстраняясь, то снова прижимаясь, в то же время жестко стискивая мое горло. Наконец он кончил мне в расщелину и отпустил. Ноги подкосились, я рухнул на землю. Попытавшись натянуть на себя белье, я снова всхлипнул и закашлялся от острой боли в гортани. Он встряхнул меня, привлекая мое внимание, и я взглянул на него, ужасаясь, что он еще задумал. Это человек — психопат! — Хорошо, теперь проверим, понял ли ты цель своего наказания и правила, по которым отныне будешь жить. Разумеется, сейчас ты слишком взволнован, чтобы мыслить четко, поэтому я тебе помогу. Первое: почему я рассердился? — спросил он, насильно поднимая мой подбородок и заставляя посмотреть себе в глаза. — Мы c Фефо — не любовники, — упрямо сказал я. — Неправильно. — Меня снова ударили по больной щеке. — Попробуй снова, — прошипел он. Я попытался понять, чего он хочет услышать, но мне было слишком плохо и страшно. Вспомнив, как он бесился, когда говорил, что я держу его за дурака, я осторожно сказал: — Я пытался обмануть тебя. — Уже лучше. Лгать мне недопустимо. Ты принадлежишь мне и телом, и душой. Следовательно, должен подчиняться мне во всем. Что еще? — Я убежал от тебя. — Да, но это не главный твой промах. — Я не знаю, правда! Помоги мне! — Ладно, поскольку ты попросил у меня помощи, на этот раз я скажу тебе сам. Ты позволил постороннему человеку вмешаться в наши отношения. Не знаю, почему этот сопляк возомнил, что может врываться в наши жизни и провоцировать ссоры. И наконец, он прикасался к тебе, а этого я не терплю. Никто не прикасается к тебе, только я. Это понятно, мальчик? — Да. — А теперь поговорим о правилах — чтобы мы оба были уверены, что правильно поняли друг друга. Первое: никто и ничто не должно стоять между нами. Что бы ни случилось, мы решим это между собой. Второе: ты принадлежишь мне. Полностью. Третье: искренность, послушание и сдержанность — вот твои добродетели. Четвертое: я буду любить тебя и заботиться о тебе так, как сочту нужным. Теперь всё ясно? — Да, ясно, — всхлипнул я, опасаясь снова его разозлить. Он обнял меня и прижал к груди, а я пытался перестать трястись и плакать, восстанавливая дыхание. Он успокаивал меня, медленно гладя по волосам и спине и мягко шепча мне на ухо: — Я очень надеюсь, что отныне ты будешь соблюдать мои правила. Этим наказанием я хотел показать тебе твое место. Ты слишком долго был предоставлен сам себе, и сейчас тебе пора понять, что означает кому-то принадлежать… Пойдем домой, Mäuschen,* — добавил он, деликатно отстраняясь. Я снова всхлипнул и хотел вытереть глаза рукавом, но он не позволил. — Возьми мой платок. Пальто грязное, ты повредишь глаза. Я взял его и стал вытирать слезы. Он поднялся, застегнул брюки и подал мне руку. Почему я взял ее? Не знаю. Я слишком устал, чтобы связно мыслить. Теперь я знал: хотя с виду он уравновешенный человек, внутри него затаилось чудовище, выжидающее, когда появится малейшая возможность вырваться на свободу. Но он предложил мне кров над головой и обещал любить. Думаю, я просто устал быть один с тех пор, как умер отец. Порой жизненно важные решения принимаются спонтанно. Так что я ухватился за его теплую ладонь. Он помог мне привести в порядок испачканную одежду. Мною снова овладели сомнения, и я попятился, но его рука, словно анаконда, молниеносно обвила мою талию. У меня хватило ума не сопротивляться, и я послушно пошел за ним. Мы молча пошли вдоль Гранд канала. Я попытался собраться с мыслями, но это оказалось непосильной задачей. Снова и снова они возвращались к его жестокой выходке, перемежаясь с воспоминаниями о том, как мы сидим в ресторане, о его мягком успокаивающем голосе, рассказывающем о мозаиках Торчелло, о нашем первом ошеломительном поцелуе. Как-то слишком быстро мы добрались до места. Вошли через черный вход, и он повел меня через весь дом к входному залу. Мы остановились возле лестницы, ведущей в спальни. Конрад отпустил меня и сказал: «Беги наверх и прими душ. Ты весь грязный». Я не двигался. «Давай, иди. Увидимся позже. Мне надо кое-что уладить», — сказал он, мягко подтолкнув меня. Я отправился в свою спальню, надеясь, что не застану там дворецкого — мне необходимо было побыть одному. В комнате уже успели прибраться. Я снял обувь и одежду, бросил ее бесформенной кучкой на стул; полураздетый, пошел в ванну и открутил в душе кран с горячей водой. Снимая нижнее белье, поймал отражение своей физиономии в зеркале: красные воспаленные глаза, начинающая опухать щека. Завтра тут будет синяк, это точно. Но пугало не это, а безжизненное выражение глаз в зеркале. Мне приходилось несколько раз участвовать в школьных драках, но никогда меня так жестоко и унизительно не избивали. Я почистил зубы и встал под горячую воду. Там меня и накрыло. Рухнув на пол душа, я безудержно разрыдался, спрятав лицо в ладонях. Меньше чем за 48 часов моя жизнь перевернулась, и далеко не в лучшую сторону. Единственный друг обвинил меня в преступлении. Сумасшедший, ревнивый, жестокий и любыми средствами добивающийся своего человек помешался на мне, и мне это нравилось. Вот что больше всего тревожило: я, обычный скучный парень, живущий ничем не примечательной жизнью, испытывал влечение к психопату с раздвоением личности. Особого выбора у меня не было. Самое разумное, что я мог сделать, это сбежать при первой же возможности, но вряд ли это будет легко — он явно решил не спускать с меня глаз. К тому же я надеялся, что Линторфф поможет вызволить Фефо из тюрьмы… Я бы мог пойти в полицию и объявить, что человек, приютивший меня в своем доме, избил и почти что изнасиловал меня после того, как я буквально предложил ему себя. Я прямо-таки представлял, как будут смеяться полицейские, когда они это услышат... Деньги на исходе, и вряд ли я смогу продержаться еще три недели — до даты обратного рейса в Аргентину (дешевый билет нельзя было поменять). Можно, конечно, занять у матери Фефо, и молиться, чтобы она не оторвала мне голову. Да, пожалуй, это самый разумный вариант: поговорить с ней завтра и попросить помочь сбежать от этого маньяка. Я так и сидел, сгорбившись под струями горячей воды, мечтая, чтобы она смыла все горести и вернула мне способность здраво мыслить. Душ внезапно выключился, и меня закутали в большое полотенце. Обернувшись, я увидел Конрада, который стоял на коленях рядом со мной. Он притянул меня к себе и принялся вытирать. Пусть делает, что хочет. Еще одного взрыва я не переживу. Он отвел меня в спальню и помог надеть пижаму. На столе появился поднос с дымящимся шоколадом и поджаренными сендвичами. Он велел мне поесть и ложиться, я молча подчинился. Он сел рядом и гладил меня по голове, пока я ел. — Теперь я вижу, что такое суровое наказание было чрезмерным для такого хрупкого существа, как ты. Достаточно было бы строгого внушения, но уже поздно сожалеть. Гунтрам, слушайся меня, уважай правила, и между нами не будет никаких трений. Я хочу, чтобы мы достигли взаимопонимания. Обещай, что не будешь больше спорить со мной, и мы продолжим наши отношения, словно ничего этого не было. Взглянув ему в глаза, я впервые увидел там нечто похожее на раскаяние. Я быстро опустил голову, ища ответ в чашке шоколада, но там его не было. — Пожалуйста, давай забудем этот ужасный эпизод и подарим нам второй шанс, — прошептал он и прошелся серией невесомых поцелуев по моей шее от уха до ключицы. Истолковав молчание как поощрение, он осторожно поцеловал меня в губы. Я подпрыгнул от неожиданности и приоткрыл рот, и тогда он проник внутрь языком, действуя уже более решительно. Поцелуй сделался жадным, и я почувствовал его желание овладеть мною, поглотить меня, но теперь мне уже не было страшно. Может быть, стоит позволить ему продолжать, и не найдя отклика, он разочаруется и оставит меня в покое? Но это оказалось провальной идеей: я нуждался в нем больше, чем готов был признать. Я прижался к нему и ответил на поцелуй. Он вскочил, тесня меня к кровати, опрокинул на постель и навалился сверху. Я запаниковал, решив, что он собирается овладеть мною полностью. Попытался оттолкнуть его, но он не сдвинулся ни на йоту, продолжая меня целовать. Мне стало страшно, я задергался под ним, и он наконец остановился и разорвал объятья — должно быть, увидел ужас в моих глазах — Не бойся, мой милый. Сегодня ничего не будет — ты слишком нервничаешь, чтобы получить удовольствие. Тебе надо отдохнуть и привыкнуть к моим рукам. Наш первый раз должен стать особенным. Твоя чистота — это твой дар мне, и я не хочу его портить небрежностью. А теперь спи, — успокоил он меня, коротко коснувшись губ. — Если тебе что-нибудь понадобится, моя спальня в конце коридора. Когда он ушел, я с облегчением перевел дух. Есть расхотелось; я скользнул под одеяло и заснул, так как усталость взяла свое. Несколькими часами позже я проснулся, чтобы сходить в туалет. Вернувшись обратно, долго ворочался в непривычно огромной постели. Меня мучил один вопрос, и я понимал, что пока не узнаю ответ, не смогу заснуть. Собравшись с духом, я отправился к Конраду. Открыв дверь, я нерешительно вошел в его комнату. В темноте виднелся лишь светлый проем окна, и мне понадобилось время, чтоб зрение адаптировалось. С кровати послышался глухой металлический звук. — Гунтрам? — Ты и дальше будешь меня бить? — выпалил я. Он сел в кровати, не зажигая света, его массивная фигура темнела на фоне окна. — Иди в постель, Гунтрам — здесь холодно. Я скользнул к нему под одеяло, и он обнял меня, прижимая к себе. — Нет, я надеюсь, что мне больше никогда не придется быть с тобой жестоким. Почувствовав облегчение, я прижался к нему и заснул в кольце теплых рук. примечание переводчика Мышонок (нем.) ========== "10" ========== Следующим утром я проснулся от деликатного прикосновения к плечу. — Просыпайтесь, дитя, уже больше десяти, — сказал чей-то голос. Вскочив, я уселся на кровати, слегка сбитый с толку. Через секунду я осознал три вещи: во-первых, я нахожусь в постели Конрада (в пижаме), во-вторых, Фридрих, дворецкий, стоит передо мной (и, следовательно, он догадался, где я спал прошлой ночью). И третье, самое ужасное: в восемь утра мне полагалось встречать мать Федерико в миланском аэропорту. Я в панике спрыгнул с кровати, изрядно повеселив этим Фридриха. Всё, я — мертвец. Она будет убивать меня медленно и мучительно. — Мне нужно в Мальпенсу, в Милан. Не знаете, есть туда поезда сейчас? — Поезда в Милан отходят каждый час, но если вы хотели встретить сенатора, то опоздали, — объявил он мне с искренним удовлетворением. — Спасибо. Я одеваюсь и ухожу, — сказал я немного раздраженно этой черной вороне. У человека неприятности, а он издевается! — Горан и советник Гандини рано утром уехали на машине ее встречать. Туда добираться часа три. К ланчу они должны вернуться. Герцог распорядился дать вам подольше поспать. Но я все-таки советую вам одеться и перекусить в своей комнате, сэр. Побежденный, я пошёл к себе и обнаружил, что в комнате все прибрано, словно меня там никогда и не было. Прислуга в этом доме, должно быть, раньше работала в отеле. Я оделся, взяв вещи из аккуратной сложенной стопочки на подушке и позавтракал, нет, скорее, действительно перекусил — кофе с молоком и пара тостов с маслом и мармеладом это слишком мало для растущего организма. Вернувшись в комнату Конрада, я застал там Фридриха, сосредоточенно роющегося в гардеробе. Он снимал плечики с костюмами и перекладывал рубашки на полках. — Извините, что прерываю, но не могли бы вы сказать, где герцог? — робко спросил я, вспомнив, что Конрад говорил о строгости Фридриха. — Утреннее расписание Его Сиятельства весьма плотное. Вы можете подождать в библиотеке или в саду, когда приедет сенатор или наступит время ланча. — Спасибо, — я поразился, насколько он педантичен. — Не подскажите ли тогда, где находится библиотека? — Вниз по лестнице, дверь слева от студии герцога. Если подождете, я провожу вас туда, — сказал Фридрих, не отрываясь от своего занятия. К тому времени он освободил уже половину шкафа. — Как вы думаете, этого места будет достаточно для ваших вещей? — Простите? — Герцог велел мне перенести ваши вещи сюда, и я хотел бы знать, достаточно ли тут для них места. На этот раз я не то что порозовел — я покраснел, словно перезревший помидор. Он не только видел меня в чужой постели, он определенно знает, чем я занимался (ну ладно, технически еще не совсем) с Конрадом. Я уставился на деревянные половицы у себя под ногами и пробормотал: — Думаю, да. Фридриха, похоже, забавляло мое замешательство. — Это счастье, что герцог выбрал вас своим компаньоном, учитывая его предыдущий опыт, — сказал он мягко. Потом взглянул на полки и добавил: — Да, думаю, на первых порах, пока мы не вернемся в Цюрих, этого будет достаточно. Великолепно! С чего Конрад взял, что я должен переселиться к нему в комнату? Так или иначе, кажется, дворецкий сейчас настроен поговорить, и, возможно, он расскажет мне что-нибудь новое о своем боссе. — Вы живете в Цюрихе? — невинно спросил я. — Большую часть времени герцог проводит в Цюрихе — когда не ездит по делам. Это большая неожиданность, что он устроил себе каникулы и приехал в Венецию на Новый год, — объяснял мне Фридрих, убирая костюмы в другой шкаф, скрытый за расписной панелью стены. — У него есть дома в Лондоне, Нью-Йорке, Франкфурте, Риме и Париже. Я сопровождаю его туда, где он намерен остаться больше, чем на неделю. Конечно, герцог владеет и другой недвижимостью, но там он никогда не бывает. — Какой он, Цюрих? — Думаю, вам там понравится. Хотя город большой, он тихий и чистый. Озеро, высокие деревья на улицах, хорошие школы, и можно везде гулять. Диалект сначала труден для понимания, но его можно освоить. — Вы не швейцарец? — Нет, я родился в Зальцбурге, а в Цюрихе работаю последние десять лет. Пойдемте? Вот и поговорили… Надеюсь, мне больше повезет с охранниками. В последний раз они показались довольно дружелюбными. Меня отвели в библиотеку, большую, но не такую огромную, как кабинет Конрада. Не представляю, каких размеров тогда гостиная и столовая! Я уже знал, что в доме есть кухня, помещение для персонала, студия, кабинет, семь спален на верхнем этаже и кто знает, что там, под самой крышей. Взглянув на часы, я обнаружил, что еще только одиннадцать. Ладно, у меня есть час, чтобы почитать или морально подготовиться к разговору с матерью Федерико. Я оглядел полки, пытаясь найти какой-нибудь том попроще, не в кожаном переплете, или хотя бы не очень дорогой — боялся поцарапать обложку — но большинство было на немецком или итальянском. Наконец мне попалась английская секция, и там, ура, нашлось несколько книг, в основном, по истории (древнеримской и германской). Я взял одну, о романской живописи. Но, увы, долго читать мне не дали — в библиотеку ворвались гориллы-«близнецы» и с ними славный Фердинанд. — Привет. Вот где ты прячешься! — воскликнул весельчак (будем так его называть). — Фридрих подсказал нам, где тебя найти. Он сел на кожаный диван напротив. Другой, Фердинанд, не дожидаясь приглашения, устроился рядом со мной. Он взял меня за подбородок, чтобы рассмотреть украшенную синяками щеку, и что-то сказал по-немецки. — В следующий раз используй мазь от «звездочек» сразу после удара. Это помогает ускорить процесс заживления и предотвращает синюшность, — посоветовал мне Фердинанд. — Я ударился о край ванны вчера вечером, — прошипел я, расстроившись, что он вмешивается не в свое дело. — Как скажешь. Только в следующий раз сразу же намажь синяк мазью. Сейчас Михаэль принесет что-нибудь для маскировки, чтобы не пугать твоим лицом сенатора. Повинуясь приказу, Михаэль (амбал номер два) быстро вышел из комнаты. — Меня зовут Фердинанд фон Кляйст. Я — глава службы безопасности герцога, как ты уже, возможно, знаешь. Тот, кто сейчас вышел — Михаэль Делер, и ты уже видел Алексея Григорьевича Антонова и Хайндрика Хольгерсена из Швеции, но еще не знаком с Гораном Павичевичем, — очень формально отрекомендовался он. — Рад познакомиться. И к чему это всё? Хотел бы я знать, как на это реагировать. Под его пристальным взглядом мне стало неуютно. Лучше попытаться разрядить обстановку, если я не хочу подвергнуться еще одному допросу. — Вы все скорее похожи на сотрудников ООН, чем на телохранителей, — сказал я шутливо. — Мы — ближайшее окружение герцога. Есть и другие, но тебе их знать не нужно. Я хотел бы объяснить несколько правил, касающихся твоей безопасности в этом доме. — Вряд ли я задержусь здесь надолго, поэтому не хочу никого обременять. Я был уверен, что не останусь здесь. К счастью, в этот момент вернулся Михаэль и что-то принес. — Позаимствовал у горничной. Можешь держать у себя, сколько потребуется, — сказал он мне, протягивая маленькую пудреницу. Пробормотав «спасибо», я припудрил щеку. — Выглядит лучше, но не намного, — заключил Михаэль, усаживаясь на прежнее место. — Как я уже сказал, тебе надо знать несколько правил безопасности, принятых в этом доме. Герцог очень влиятельный человек, миллиардер, если хочешь знать, и коль скоро ты собираешься стать важной частью его жизни, отныне ты — объект нашего особого внимания, как потенциальная цель его врагов. Я попытался возразить, что я всего лишь одна из его игрушек, интересная ему до тех пор, пока не прошло ощущение новизны, но он остановил меня: — Позволь мне сначала закончить. Отчасти я рад, что герцог решил остепениться, но тебе нужно понимать, что за этим стоит. Первое и самое главное правило. Ты не упоминаешь вне стен этого дома и не обсуждаешь с персоналом ничего из того, что здесь услышишь или увидишь. Герцог часто принимает у себя очень важных людей, и мы не приветствуем утечку информации. Кроме того, герцог не терпит вмешательства в его частную жизнь и потому не подпускает к себе прессу. Он старается избежать внимания — насколько это позволяет его положение в финансовом мире. Он не Ротшильд, и не Баффит, если ты понимаешь, что я имею в виду. Второе правило: ты не покидаешь дом, не предупредив нас, Фридриха или герцога о том, куда направляешься. Мы еще подумаем, нужно ли тебе сопровождение, или ты сможешь ходить один. Этот мобильный телефон всегда должен быть у тебя с собой. Третье правило: ты не обсуждаешь и не нарушаешь приказов. Если кто-то из нас говорит «садись в машину», то ты это делаешь. Немедленно. Полагаю, что Моника, личный секретарь герцога, выдаст тебе кредитку и немного наличности, но финансовые подробности лучше обсудить с ней. — Простите, господа, по-вашему, я похож на беспризорное животное, которое можно подобрать на улице и выдрессировать? — Это всё — для твоей же безопасности. Думаю, ты до сих пор не понял, как высоко взлетел и кто такой герцог, — очень серьезно сказал Михаэль. Он не такой уж и веселый, когда на службе.. — А я думаю, что вы преувеличиваете. Вы предлагаете мне, словно пятилетнему ребенку, каждый раз просить разрешение выйти из дома? Я уже давно живу самостоятельно. И, пожалуйста, не надо делать из мухи слона. Неужели вы сами не слышите, как это все нелепо звучит? Я познакомился с герцогом всего два или три дня назад, и вы уже предлагаете мне кредитную карточку и личную охрану. — Герцогу пришлось приложить определенные усилия, чтобы ты был с ним, и ты — первый, кто спал в его постели. Обычно он берет своих любовников в отель и расстается с ними на следующее утро, — заметил Фердинанд. Я вспыхнул. Хотелось провалиться сквозь землю. Неужели здесь все в курсе, что мы делаем или не делаем в постели? — Не переживай ты так, парень. Мы рады, что ты с нами, и не собираемся создавать тебе проблем, пока ты один из нас, — отечески улыбнулся Михаэль. Но почему в его словах мне послышалась угроза? — Ты должен быть счастлив, что такой человек, как он, решил сделать тебя своим любовником. — Вы глухой или просто издеваетесь? Я всего лишь что-то новенькое для него, и когда эйфория пройдет (а она скоро пройдет, потому что я — довольно скучный человек), он вышвырнет меня вон. Кстати, вас не смущает, что ваш босс домогается мужчину? — У нас не принято обсуждать действия герцога. Достаточно того, что он прекрасно справляется со своими обязанностями перед орденом. Герцог бессменно занимается этим почти двадцать два года, — с гордостью заявил Фердинанд. Погодите, он сказал «орден»? — Ты даже Фридриху понравился, а это небывалое дело, — фыркнул Михаэль. — Обычно он весьма категорично отзывается о любовниках герцога, но от тебя он в восторге, и сегодня утром он возблагодарил Бога, что ему больше не придется иметь дело с истеричными модельками. Если честно, паршивая работенка… — Как я заметил, ты уже испытал на себе последствия попыток противоречить герцогу, — сказал Фердинанд, когда я открыл рот, чтобы запротестовать. — Тебе радоваться надо, что остался относительно невредимым. Я б на твоем месте не стал бы повторять этот опыт. Он не привык к неповиновению, и поверь мне, ты не захочешь узнать, на что он способен в ярости. — Да ладно, парень, если бы ты увидел список людей, мечтающих занять твое место, то очень удивился бы, — хихикнул Михаэль. Очень смешно! Дверь открылась, и в комнату вошел Конрад, одетый в будничные брюки и пиджак. Оба охранника подскочили, словно хорошо смазанные пружины, и вытянулись чуть ли не во фрунт. Я тоже автоматически встал вслед за ними. Конрад отпустил их, подошел ко мне, наклонился и коротко поцеловал в губы. — Хорошо спалось, мой маленький? Не дожидаясь ответа, он уселся на диван и игриво потянул меня, заставив приземлиться себе на колени. Поймав меня в ловушку своих рук, он возобновил поцелуй. Хотя это было потрясающе, и я не отказался бы целоваться с ним, пока хватает воздуху, мне нужно было получить от него несколько ответов. Я отстранился, мягко оттолкнув его. Кажется, он немного обиделся — как ребенок, у которого отняли конфету. — Конрад, мы должны поговорить. Я ничего не понимаю! Лучше придерживаться «щенячьей» тактики — прямая атака приводит к катастрофе, что я уже испытал на собственной шкуре. — А нельзя это всё отложить на потом? — пробурчал он, пытаясь снова меня схватить. — Нет, пожалуйста. Вся эта ситуация сводит меня с ума. — Ладно. Говори, что у тебя на душе. У нас еще есть полчаса до приезда этой аргентинской женщины. — Я совершенно запутался. Вчера ты избил меня и едва не изнасиловал, а сегодня твоя охрана предъявила мне полный список требований, которым нужно подчиняться, поскольку теперь я — твой новый питомец! — Не питомец. Компаньон, — пояснил он. Есть какая-то разница? — Ты не можешь ворваться в мою жизнь и управляться с нею, как тебе захочется. Нет смысла отрицать, что меня тянет к тебе, но это не дает тебе права помыкать мной, как платной шлюхой. Всё, я сказал это. Он выглядел недовольным, и, похоже, вот-вот был готов взорваться. Дерьмо. У меня снова большие проблемы! Минуты медленно тянулись, и единственное, что я слышал — это его тяжелое дыхание, словно он пытался успокоиться. — Я думал, мы уже это проехали, — отрывисто сказал он. — Я люблю тебя и не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Кто-нибудь может попытаться похитить тебя из-за моих денег. Поэтому тебе нужна защита. Ты, разумеется, не шлюха, и я никогда не обращался с тобой, как со шлюхой. Я всего лишь пытаюсь упорядочить твое безалаберное существование. — Конрад, у меня была своя жизнь в Аргентине, и в конечном счете я вернусь к ней. Третьего февраля, если точнее. У меня там работа, университет, квартира, друзья и много всего другого. Ты не можешь просто так взять и перевернуть мою жизнь. — Ты слетаешь туда, приведешь дела в порядок и вернешься ко мне. Я дам тебе время. — Тебе не приходило в голову, что я не могу быть с тобой? — Почему нет? — Потому что мы очень разные! — крикнул я и немедленно пожалел, что не сдержался. — Разница в возрасте. Ты образованный человек, я — нет. Твоя жизнь состоялась, моя — еще нет. Я даже еще не закончил учиться! Ты — красивый, а я — самый обыкновенный, таких миллионы. Думаю, ты просто очарован новизной — девственник в твоей постели — и это всё. Нас ничего не связывает. — Почему ты о себе такого низкого мнения? — мягко поинтересовался он. — Я реалист, — сказал я, на самом деле не желая отвечать на его вопрос. Должно быть, в его глазах я совсем никчемный, раз он считает, что мне нечего терять, и что я вроде щенка, которого можно от нечего делать подобрать и поселить у себя. Мне вовсе не хотелось еще больше унижаться. — Я тоже. Всю свою жизнь я добивался того, что считал важным, но мне не довелось испытать такой чистой любви, какую можешь дать мне ты. Не знаю, почему ты так принижаешь себя… Ты уникален. Только одно я прошу — дай нам шанс начать вместе. Позволь мне узнать тебя, а себе позволь войти в мой мир. Давай подождем месяц, прежде чем что-то окончательно решать. Ты уже знаешь, что чувствуешь ко мне, а я признался тебе. Сейчас мое самое большое желание — состариться вместе с тобой. Став тем, кем я стал, я упустил множество важных вещей и теперь хочу наверстать упущенное. Он взял мое лицо в ладони и заглянул в глаза, словно хотел убедиться, что я все понял. Я обнял его за шею и наклонился, чтобы поцеловать его. Он не замедлил ответить, прижав меня к себе и почти высасывая из меня душу своим поцелуем. Хотя я был уверен, что это все ничем хорошим не кончится, но все равно отчаянно жаждал стать для кого-нибудь близким человеком. Может быть, хотя бы один раз в жизни я должен рискнуть и оседлать волну. Некоторые поезда останавливаются на твоей станции всего один раз за всю жизнь. Если Конрад хоть чуть-чуть сбавит обороты, думаю, мы сможем ужиться. Тихий стук в дверь прервал мое блаженство — как же классно он целуется! Может быть, я все-таки немножечко гей, хотя одна мысль, что другой мужчина, не Конрад, прикоснется ко мне, вызывала тошноту. Я попытался высвободиться и слезть с коленей, но он не отпустил, даже объятий не разомкнул. — Входите. Сейчас я точно умру от смущения! На пороге возник Алексей, телохранитель из России, с мобильным телефоном в руке. Едва взглянув на меня, он ровным тоном сказал: — Мой герцог, Горан на проводе и ждет инструкций. — Как погода? — Штормовая. Что?! За окном вовсю сияло солнце. Но лучше помалкивать, когда сидишь на коленях у мужчины. Ни к чему привлекать лишнее внимание. — Тогда отель, — бесстрастно ответил Конрад. Блондинистый русский исчез также быстро, как появился. Пора было сказать Конраду, что я думаю о его поведении, а то он явно собирался продолжить с того места, где мы остановились. — Зачем ты это делаешь? — спросил я, уворачиваясь от его загребущих рук. — Делаю что? — Демонстрируешь своим людям, что мы — любовники. — Потому что мы и есть любовники. Чем быстрее они это усвоят, тем лучше. Я не стыжусь наших отношений. А ты? — я уловил опасный блеск в его глазах. — Может, здесь, в Европе, все гораздо проще, чем в Латинской Америке, но у нас двое мужчин не станут целоваться на улице — если только они не хотят потом объясняться с полицейскими в участке. Я не имею отношения к гей-сообществу, не хожу на парады, или как там они называются… Одно дело целоваться с тобой, совсем другое — раструбить на весь мир подробности своей нетрадиционной личной жизни. — Рад, что в этом наши мнения совпадают. Я тоже не борюсь за права меньшинств и привык ограждать свою частную жизнь от внимания посторонних. И уверяю тебя, далеко не все геи танцуют на улицах с перьями на голове. — Если честно, то я вообще не уверен, что я по этой части. Подожди, дай договорить! В школе я никогда не чувствовал потребности разглядывать мальчиков в бассейне и не пускал слюни в мужской раздевалке. Я и сейчас думаю, что женское тело гораздо красивее мужского. Мысль о том, чтобы лизаться с другим парнем, вызывает у меня тошноту. — А когда я поцеловал тебя в первый раз, на Торчелло, что ты чувствовал? Отвращение? — Нет, что ты, это было здорово… и казалось совершенно естественным, но я все равно этого не понимаю, правда. Ты — единственный, кого мне нравится целовать, — медленно проговорил я, пристроив голову у него на плече. Он погладил меня по голове, зарылся в волосы и прошептал на ухо: — Тогда я счастлив. Любовь — всегда любовь, невзирая на пол. Когда влюбляешься, остальной мир перестает существовать, и у тебя остается единственное желание — принадлежать любимому человеку. То, что ты уже так относишься ко мне, сулит нам прекрасное будущее. — Ты чувствуешь ко мне то же самое? Я боюсь, что все твои заявления — всего лишь слова. Наверняка, есть сотни претендентов на твое внимание, гораздо лучше меня. Я не ожидал, что он рассмеется в ответ, и мне стало больно. — Мой милый Maus, не стану отрицать, что многие ищут моего внимания, в основном из-за денег, но по правде говоря, это мне нужно беспокоиться, что ты найдешь себе кого-то получше. Придется всё время быть начеку и отгонять от тебя девиц. Такие лица, как твое, толкают людей на безумства. — Он усмехнулся и добавил: — Договорились, я не буду целоваться на публике, но ты должен понять, что мой персонал — это не посторонние. — Конрад, ты не мог бы быть не таким напористым? Не командовать мною, — надо воспользоваться его уступчивым настроением. — Я привык, что меня слушаются, и если прошу тебя что-то сделать, то это из лучших побуждений. Я опытнее тебя и буду очень расстроен, если с тобой случится что-нибудь плохое. Но я постараюсь прислушиваться к твоим возражениям, если тебе так легче. Не совсем то, что я хотел бы от него услышать, но на первое время, наверное, этого достаточно. Задумавшись, я отвлекся, и он, ухватив меня за подбородок, повернул мою голову к себе и очень напряженно спросил: — Ты даешь слово уважать и соблюдать правила, о которых мы говорили раньше? — Да. — Ты обещаешь в точности исполнять то, что тебе скажет Фердинанд и его люди? — Почему я должен ещё и их слушаться? Он не ответил. Я бросил быстрый взгляд на его лицо. Ой. — Ладно, — проворчал я. Теперь и эти гориллы будут мною командовать… — Гунтрам, все не так уж плохо. Они — вполне адекватные люди, когда захотят, — сказал Конрад, шутливо ткнув меня пальцем под ребра. Я оттолкнул руку, а он поймал мою ладонь и поцеловал ее, ослепительно улыбнувшись, и я улыбнулся в ответ, спрыгивая с его колен. — Когда приедет сенатор, я хочу, чтобы ты молчал. Не вмешивайся в разговор, не реагируй, даже если она скажет что-нибудь оскорбительное. Отвечай, только если к тебе обратятся напрямую, — очень серьезно сказал Конрад, пристально глядя на меня. К нему вернулась его величавость и аура опасности, словно тот нежный мужчина, еще две минуты назад державший меня на коленях, никогда не существовал. — Нам с Гандини придется обсуждать с сенатором условия освобождения твоего «друга», и разговор будет малоприятным, так что, пожалуйста, когда я попрошу тебя, уходи в свою комнату или к Фердинанду. Это понятно? Его убийственная серьезность ударила меня под дых, но я должен думать о Федерико. Если его адвокат намерен помогать, то, возможно, Фефо сможет выпутаться из неприятностей. — Ты поможешь Федерико? — спросил я с надеждой. — Я обещал тебе, что попробую, а я выполняю все свои обещания. Удастся нам что-нибудь сделать или нет, зависит от сенатора. Я собирался спросить его, что он имеет в виду и что так тщательно обдумывает, но в комнату вбежал Гандини, не удосужившись даже постучаться или как-то еще предупредить о себе. Хорошо, что к тому времени я уже сидел в кресле, а не на коленях Конрада! — Эта женщина невыносима! Теперь меня не удивляет, что в наши дни все жаждут аргентинской крови. Потом он перешел на беглый немецкий, а я сидел молча, гадая, не покажусь ли им слишком грубым, если вернусь к чтению. Похоже, Гандини действительно встречал нашу благородную даму в аэропорту. — Гунтрам, забирай свою книжку и ступай в гостиную. Нам еще тут долго говорить, — холодно сказал Конрад. Понятно, пора уходить. Я сунул книгу подмышку и кивнул Гандини. Гостиная была грандиозна. Сказать о ней «впечатляющая» — значит, ничего не сказать. Огромные окна, выходящие на канал, потолок расписан в стиле барокко, как в Сан-Рокко, несколько больших папоротников по углам. Коричневые кожаные диваны, ковер во всю залу, французский мраморный камин с фигурками из серебра и слоновой кости, а на стенах несколько картин, написанных в манере, очень похожей на Мэри Кассатт. Только я собирался устроиться на одной из банкеток, стоявших у окна, незнакомый дворецкий отворил дверь, впуская в комнату мать Федерико. Я застыл на месте, не в состоянии что-либо сказать. Очень недовольная, она направилась прямо ко мне. — Доброе утро, мадам, — вежливо сказал я, опасаясь еще больше ее разозлить. Но она не стала тратить на меня слова — просто размахнулась и дала пощечину. Конечно, удар у нее — не то, что у Конрада, но я пошатнулся. Чувствуя себя донельзя униженным, я уставился в пол — меня побили, словно нерадивого слугу. — Ты просто жалкое ничтожество! От тебя требовалось только одно — держать Федерико подальше от неприятностей, но ты, наоборот, их создал. Следовало бы удавить тебя сразу после самоубийства твоего папаши, бестолковый ублюдок! — истерически заорала она и замахнулась снова. — Мадам, рукоприкладство не решит ваших проблем, — сердито рявкнул на нее Конрад. — Гунтрам — гость в моем доме, и я не потерплю оскорбительного обращения с ним. Да, иногда неплохо иметь на своей стороне такого медведя, как Конрад… Даже великолепная Мартина де Альвеар замолчала и на минуту присмирела. Моя многострадальная щека отозвалась резкой болью, но больнее пощечины было услышать ее замечание о смерти отца. — Прошу простить мою вспышку, сэр. Она вызвана стрессовым состоянием, в котором я нахожусь в последние дни, — быстро восстановив равновесие, тоном королевы проговорила она и бросила на него изучающий взгляд. Полагаю, что появление Конрада произвело на нее определенное впечатление, ведь когда он сердится, его глаза волнующе мерцают, даже если лицо остается холодным. К счастью, Гандини, до этого скрытый от нас спиной герцога, решил вмешаться. Он поспешно встал между молчащими Мартиной и Конрадом: — Сенатор, разрешите представить вам герцога. Воздух искрил от напряжения, и я почувствовал, что сейчас грянет взрыв, но в этот момент другой мудрый человек, Фридрих, вошел в гостиную и объявил ланч. Столовая в своем великолепии ничем не уступала гостиной. Здесь главенствовало барокко: росписи на потолках, огромные зеркала во всю стену создавали впечатление пышной роскоши. Столовая выглядела, как банкетный зал для официальных приемов глав государств. Казалось, что сюда в любой момент может зайти английская королева. Однако, боюсь, чтобы впечатлить Мартину, этого недостаточно. Она, не глядя по сторонам, прошла прямо к своему месту по правую руку от герцога. Я потеряно заозирался, и Фредерик незаметным кивком головы отправил меня в другой конец стола. Фридрих и другой дворецкий стали сервировать ланч, начав с Конрада и Мартины, а мы с Гандини были вторыми на очереди. Поскольку я сидел по диагонали от матери Федерико с ее холодным презрительным взглядом, я опустил глаза в тарелку и решил сидеть тихо, как мышь. Кто знает, вдруг на этот раз я получу супницей по носу… Гандини принялся трещать о своих кузенах, живущих в Аргентине, и о том, как хорошо он провел время, когда навещал их десять лет назад. Разговор постепенно оживился, сосредоточившись на политике и возможных сценариях развития событий. К моему удивлению, Конрад имел неплохое представление о ключевых фигурах в аргентинской экономике и разбирался, кто есть кто на нашей политической арене. Он слушал Мартину очень внимательно и задавал вопросы, когда что-то было не совсем ясно. Тема Федерико не поднималась. — Ваш дом очень красив, герцог, вы живете здесь круглый год? — поинтересовалась Мартина. — В общем-то, нет. Этот дом любила моя бабушка, а я в основном живу в Цюрихе и в Лондоне. — Вы финансист, не так ли? — Я управляю пятью хедж-фондами и частными банками в Швейцарии и в Великобритании. Мне подконтрольны несколько средних страховых компаний и промышленных предприятий. А вот сельское хозяйство пока незнакомый мне сектор экономики, — мягко сказал он, я бы даже сказал — обольстительно. И он еще беспокоится, что я сбегу от него с кем-нибудь еще! Ублюдок беззастенчиво флиртовал с этой злобной ведьмой, и самое противное, что она очень неплохо выглядит для своих лет. И идеально ему подходит. Лучше займусь-ка я своим яблочным пирогом. Спасибо, Боже, за маленькие утешительные радости! — Моя семья ведет свою родословную с XII века. Мы происходим из области Мекленбург-Передняя Померания. Увы, в период коммунистического вторжения мой дед был вынужден перебраться на юг, в Мюнхен, потом в Вадуц, откуда родом моя мать, — любезно объяснял он Мартине. Надо слушать его повнимательней, я хотя бы так что-то о нем узнаю. Нет, я не ревнив, но он мог бы и сам рассказать мне о себе, а так приходится чуть ли не вынюхивать. — Вы учились в Швейцарии? — И там тоже. До тринадцати лет мною занимались частные учителя, потом меня отправили в закрытую школу в Берне, а затем — изучать бизнес-администрирование в Цюрих. Позже по отцовскому настоянию я получил степень в лондонской школе экономики. Предполагалось, что я продолжу семейное дело, и так оно и произошло, когда умер отец — мне тогда было двадцать два года. Впечатляет, скажу я вам… — Я очень признательна вам за ваш интерес к делу моего сына. — Вам следует благодарить Гунтрама — он очень настойчиво ходатайствовал за него. Боюсь, что сам я не знаком с вашим сыном, и он не входит в сферу моей благотворительности. Ого! Вот это уже оскорбительно. Один из Альвеаров — объект благотворительности! Его предки, должно быть, перевернулись в своих гробах, а она скорее откусит себе язык, чем признает, что от меня есть польза. — Да, Гунтрам активно пытался помочь моему сыну. Он доказал свою преданность, — выдавила она сквозь стиснутые зубы. Ох, жалко, у меня с собой нет камеры! Но я не должен злорадствовать, сейчас у нее тяжелое время. — Спасибо, мадам, — отозвался я. Единственная фраза, которую я сказал за весь обед. — Мадам, если не возражаете, мы сейчас переместимся в студию, чтобы выпить кофе и обсудить детали, касающиеся освобождения вашего сына. Все поднялись из-за стола. Мартина, Конрад и Гандини ушли в студию. Мы с Фридрихом остались вдвоем. Фридрих первым нарушил молчание: — Не хотите ли присоединиться к персоналу? Они на кухне, тоже обедают. — Не хочу их беспокоить. Я бы лучше почитал в гостиной, если можно. — Как пожелаете, сэр. Я снова углубился в свою книгу, наслаждаясь покоем, восстановившимся в гостиной. Хотелось бы уйти в свою комнату, но кто знает, чем закончится их обсуждение… Я читал около часа в спокойном одиночестве, но потом снова повторилось нашествие варваров: на пороге появились внушительные фигуры Фердинанда, Михаэля и Хайндрика. — Пойдем с нами, Гунтрам. Ты же не собираешься просидеть здесь до вечера, совсем один? Мы все идем пить кофе на кухню, — весело сказал Михаэль. — Я читаю, — возразил я. — Ты должен познакомиться с Гораном, он последний из нашей банды, кого ты еще не видел, — улыбаясь, настаивал Михаэль. Ох, мамочки, еще одна горилла! — Мне никак нельзя остаться здесь и почитать? — Никак. Если ты собираешься дожидаться герцога, то это может занять несколько часов. — Почему? Я думал, что Гандини осталось только объяснить тактику и предъявить счет за услуги. — Герцогу необходимо разъяснить сенатору свои требования и условия помощи, — невозмутимо сказал Фердинанд, сдергивая меня с дивана. Я едва успел схватить книгу, прежде чем он потащил меня на кухню. ========== "11" ========== В многолюдной кухне телохранители оккупировали главный стол, где с чашкой кофе уже сидел невысокий темноволосый человек. Симпатичная девушка в униформе горничной молча принялась расставлять чашки с блюдцами, затем принесла два сорта пирогов, чайник и кофейник. Мне сказали сесть рядом с брюнетом, который оказался тем самым знаменитым Гораном из Сербии. Молчаливый и жуткий парень, скажу я вам… Телохранители говорили между собой на немецком и, кажется, на русском, понятия не имею, о чем. Я в беседе участия не принимал и вскоре перестал обращать на них внимания, бездумно рисуя карандашом на листе бумаги ежика. — Выглядит почти как живой, — заметил Горан, возвращая меня к действительности. — Ты художник? — И рядом не стояло. Я изучаю экономику и соцобеспечение в университете, — с улыбкой ответил я, заметив, что разговоры прекратились, и телохранители глазеют на меня, как голодные гиены. Невероятно! Один простой вопрос, и на меня открыта охота! — Но ты подрабатываешь рисованием, да? — с заметным акцентом спросил Хайндрик. — Нет, я работаю в кафетерии книжного магазина. Ничего примечательного. — Зачем ты приехал в Европу? — гавкнул Фердинанд. — Провести каникулы. Мы собирались побывать в больших городах и уехать обратно в начале февраля, но теперь я уж и не знаю. Думаю, что вернусь домой вместе с Федерико и его матерью, как только этот кошмар закончится. — У меня сложилось впечатление, что ты собираешься остаться здесь независимо от того, что будет с этим парнем, — многозначительно сказал Фердинанд, потерев пальцами переносицу, в то время как остальные глазели на меня. — Со всем уважением, джентльмены, но это мы с вами обсуждать не будем, — сказал я сердито. Ваши габариты и киллерский вид, ребята, не дает вам права вмешиваться в чужую жизнь. Не собираюсь исповедоваться пяти незнакомцам. Встреть я любого из вас на улице, то поспешил бы перейти на другую сторону. — А герцог знает об этом? — мягко поинтересовался Фердинанд, сменив свою воинственную манеру общения на что-то иное, но не очень убедительное. Я глубоко вздохнул. — Я не могу остаться дольше, потому что у меня дома есть собственная жизнь. Кроме того, ни к чему злоупотреблять добротой герцога. И я не хочу принимать решение, основываясь на опыте двух-трех дней. Я снова вернулся к рисованию ежика, не желая больше слушать этих людей. Тяжелая тишина повисла над столом. — Разве ты не влюблен в него? — кто еще, кроме Михаэля, мог задать такой прямолинейный вопрос. Карандаш нерешительно замер в воздухе, сердце сильно забилось, решая мою судьбу. Мне следовало бы все отрицать и послать этих идиотов куда подальше, но я не смог — это была бы вопиющая ложь. — Я увлечен им. Он — культурный человек, и с ним интересно общаться, — сказал я, надеясь, что им будет достаточно такого ответа. Михаэль громко фыркнул, остальные открыто рассмеялись — все, кроме Фердинанда, который глядел на меня с настоящей ненавистью в глазах. Ну уж извини, дорогой, не все сразу обмирают при виде твоего всемогущего босса — на это нужно время. — Ради твоего же собственного блага, надеюсь, что ты не играешь с ним, иначе я сам с этим покончу, — рявкнул он. Смех вокруг резко оборвался. — Что вы хотите от меня услышать? Не понимаю, как это вас касается… Посмотрите на меня внимательно и увидите, что я не представляю угрозы для вашего босса, ни физически, ни морально. Он не в моей лиге. И вообще, вы переходите все границы. — Фердинанд, оставь парня в покое. Он ничего не замышляет, — привстав со стула, Михаэль прервал нашу дуэль взглядов. — Молчать! Я тут всё решаю! — взревел Фердинанд. — Ты мне не нравишься. Слишком хорош, чтобы быть настоящим. Если ты только попытаешься причинить герцогу боль, клянусь, я заставлю тебя заплатить за это — медленно и мучительно. Вот значит как… Тогда и мне можно забыть о вежливости. — И что теперь? Я должен испугаться? Или немедленно влюбиться в вашего босса? Вы ненормальный, если думаете, что я прыгну к нему в постель после нескольких дней знакомства. Вы требуете от меня того, чего даже он пока не ждет. Лучше займитесь своими делами! На мои плечи опустились ладони. Я обернулся и увидел Фридриха. Он что-то мягко сказал Фердинанду по-немецки, и тот сразу расслабился, перестав напоминать атакующего бульдога. — Полагаю, мальчик должен узнать, с чем имеет дело. Это было бы справедливо, — очень серьезно сказал он, не убирая рук с моих плеч. — Я так не думаю, — категорично заявил Фердинанд. — Поддерживаю предложение, — подал голос Михаэль. — Алексей, Хайндрик, Горан, выйдете. Охранники выскочили из кухни, словно за ними гнался дьявол. — У тебя нет права голоса! — рявкнул Фердинанд. — Ты — не один из нас! — Я — ассоциированный член и имею право решать на тех же условиях, что и ты. — Это будет на твоей совести! — Хорошо. Фридрих, давай лучше ты — ты больше всех знаешь, а Фердинанд сейчас, если честно, не в лучшем настроении. — Думаю, лучшее, что мы можем сделать для тебя и него, Гунтрам, это рассказать о прошлых отношениях герцога. Ты должен понимать подоплеку. Много лет назад, двадцать два года, если точнее, его Светлость был страстно влюблен в одного мужчину, работавшего валютным брокером в его банке. Герцог только что вступил в управление компаниями отца, и еще был не совсем тем человеком, которого мы знаем сейчас — очень умным, но еще «зеленым», если можно так выразиться. Отец готовил его к тому, что его ожидает, с шестнадцати лет, но он не подозревал, как низко может пасть человеческая натура. Короче говоря, этот брокер, пятью годами старше герцога, был по-настоящему красив, с лицом ангела, но амбициозен, жаден, аморален, и он не останавливался ни перед чем, чтобы продвинуться вверх по карьерной лестнице. Он решил воспользоваться герцогом и почти без усилий соблазнил его. До него герцог практически не интересовался мужчинами, ну, не считая нескольких экспериментов в школе. Когда этот человек вошел в его жизнь, герцог почти обезумел от страсти. Их бурная связь продолжалась несколько лет. Он обманывал герцога, шантажировал его, требуя более высокой позиции в администрации банка, и даже женился. Его светлости следовало бы прекратить эту связь, как только он узнал о его браке, но его любовь была сильнее, чем чувство самосохранения. Эти пагубные отношения тянулись почти семь лет, пока этот человек не решил украсть все, чем владел герцог, предав его. К счастью, Фердинанд раскрыл план до того, как тот был осуществлен, и с большим трудом, но сумел убедить герцога. Фридрих замолчал, чтобы сделать глоток воды. Я кивнул, ожидая продолжения. — Он порвал все отношения с этим подлецом, но его душа умерла. Последние тринадцать лет он жил одной работой, превратившись в тяжелого, беспощадного человека, неспособного вновь построить личную жизнь. Он отказался от связей с мужчинами, позволяя себе иногда короткие эпизоды с женщинами, не продолжавшиеся дольше одной ночи, за которую он платил. Он полностью изолировал себя от людей. Этот человек внешне очень похож на тебя, Гунтрам. Цветом глаз и волос, фигурой. Ему было двадцать семь, когда он познакомился с герцогом, и если бы не разница в возрасте, вы с ним могли бы сойти за братьев. Но я уверен, что у тебя с ним нет ничего общего. У тебя спокойный характер, милый, робкий и уступчивый — не то, что у него. С тех пор, как ты здесь, герцог изменился. Он снова стал похож на человека, а не на станок, печатающий деньги. Единственное, чего я опасаюсь, что ты причинишь ему боль, как тот, другой. Не думаю, что он найдет силы пережить это второй раз. Этим утром, когда я пришел в спальню его будить, я обнаружил, что он не спит и обнимает тебя так, словно ты — самая большая его ценность. Он провел всю ночь, бодрствуя — просто смотрел на тебя. Ты — его шанс снова начать жить. — Я не уверен, что смогу оправдать ваши ожидания. Где-то в глубине души я знал, что ему нравлюсь не я, а призрак прошлой любви, — медленно сказал я, полностью разочарованный в себе и в Конраде, чувствуя гнетущую пустоту в желудке. Очень хотелось скорее сбежать отсюда и поплакать. — Вот видите! Лучше побыстрей от него избавиться, пока он все не разрушил, — пролаял Фердинанд. — Да, вы правы, Фердинанд. Мне лучше уйти. Я был полностью раздавлен: похоже, любовь — только для особенных людей, красивее и умнее меня. Я поднялся из-за стола, чувствуя себя старше, чем несколько минут назад. — Гунтрам, я тоже в курсе истории, подожди минуточку, — остановил меня Михаэль. — Попытайся поставить себя на место Фердинанда. Он не простой слуга, а друг герцога с детства. Именно ему пришлось собирать целое из кусочков после той катастрофы. Он всего лишь хочет убедиться, что ты не причинишь умышленно герцогу боль. — Конечно, нет. Зачем мне это? Большую часть времени он был добр ко мне. Но разве вы не понимаете, что он всегда будет видеть во мне того человека? — Признаю, что на первый взгляд вы с ним очень похожи, но стоит поговорить с тобой хотя бы десять минут, и ощущение сходства пропадает. Вы двое — как день и ночь, — сказал Фердинанд, взяв меня за руку. — Пожалуйста, сядь и послушай нас. Я попытался высвободиться из его захвата, но он был жестче, чем его слова. — Сейчас, дитя, скажи нам правду. Ты смог бы его полюбить, как думаешь? — Не знаю, — я колебался. Эти люди только что сообщили мне, что я — всего лишь замена кого-то другого из прошлого. — Нет, ты знаешь, — настаивал Фердинанд. — Не буду отрицать, что он меня привлекает. Очень. Но не знаю, любовь ли это. У меня еще никогда не было серьезных отношений, и все кажется непривычным и смущающим. Я могу вам пообещать не делать ничего, что могло бы его ранить, но вы не должны обвинять меня, если у нас с ним не сложится. Фердинанд поднялся и, обойдя стол, встал рядом со мной. Я с опаской следил за ним, ожидая, что он сейчас сделает. Он с легкостью поднял меня за локти и прижал к груди, ощутимо похлопав по спине. — Тогда добро пожаловать, братец, — сказал он с искренней нежностью. Я попробовал выскользнуть из его объятий, но безуспешно. Наконец он решил, что с меня хватит, и разжал руки. — Ты не должен рассказывать герцогу о нашем разговоре. Все, что тут было сказано, должно здесь и остаться, — убийственно серьезно предупредил меня Михаэль. — Почему? — Потому что одно упоминание имени этого человека приводит герцога в ярость, а тебе лучше не знать, чем обычно она заканчивается. Я знаком с ним с девятилетнего возраста, и сейчас он твердо уверен, что ты — его второй шанс, и вы можете начать с чистого листа, — заявил Фердинанд, пристально глядя мне в глаза. — Он хочет тебя заполучить, и ничто его не остановит. — Хватит, Фердинанд. Мы уже миновали стадию запугивания, — нервно сказал Михаэль. Я попятился. Даже сейчас, когда Фердинанд передумал спускать с меня шкуру живьем, выглядел он устрашающе. — Для его же собственного блага парень должен понять, что за человек тот, с кем он собирается жить. — Думаю, я имел такую возможность вчера, — заметил я, с содроганием вспоминая прошлый вечер. — Ему сорок четыре года, и он уже не изменится, что бы ты себе ни думал и что бы он сам ни говорил. Это что, последнее напутствие? Фридрих сел рядом и стал расспрашивать меня об университете, работе, и о том, чем я занимался в трущобах. Несмотря на первоначальное впечатление, что он — холодный человек, сейчас он разговаривал со мной почти по-отцовски. Не понимаю, почему Конрад сказал, что Фридрих может быть хуже него самого. — У нас не осталось святой воды — попрыскать ею в моей студии? — на пороге появился Конрад, своей массивной фигурой загораживая вход в кухню. Все присутствующие поспешно встали, я тоже, но не так грациозно, как они. Как эти громилы ухитряются двигаться бесшумно и изящно — это загадка. — Невозможная женщина! — раздражено пробормотал Конрад, подойдя к столу и шутливо взлохматив мне волосы. Он уселся на освободившееся место рядом со мной. — Кофе еще остался? Фридрих молниеносно поставил перед ним чашку и кусок вишневого пирога. — Она всегда такая упрямая или только со мной? — спросил он меня. — Она не привыкла, чтобы ей возражали, — пояснил я, на самом деле еще сильно приуменьшив. Мне пришло в голову, что Мартина вполне могла все испортить, выведя Конрада из себя — она не знает, что такое уступать, и не умеет вовремя остановиться. С нее станется прочесть ему лекцию об искусстве быть ответственным родителем. — Есть шанс, что ты ей всё же поможешь? — Да, Гандини повез ее в отель, и он решит проблему. — Это сделано, сир? — спросил Фердинанд. Почему глава безопасности задает своему боссу такие вопросы? Очень странно звучит. — Разумеется, — сухо ответил Конрад, медленно помешивая кофе. — Ну, Гунтрам, что ты делал все это время? — быстро спросил он, не дав мне времени поразмыслить, что такое они сделали с Мартиной. — Пытался читать, пил кофе с твоими людьми, рисовал, пересказал почти всю свою жизнь и получил предупреждение, что умру медленной и мучительной смертью, если буду плохо себя вести, — отрапортовал я. Если уж лгать, то правдоподобно. Он хмыкнул: — Похоже, ты неплохо провел время. На лицах телохранителей явственно виделось облегчение. Ребята, вы мне должны. Вам повезло, что он не стал выяснять подробности, отвлекшись на еду и рисунок. Теперь настала моя очередь волноваться. Ощущение было такое, словно я сидел перед учителем с небрежно сделанной домашней работой. Конрад медленно водил пальцем по ежиным колючкам. Вынырнув из задумчивости, он скомандовал: — Фердинанд, позвони Лендеру и скажи ему, что я хочу сделать те трансферы как можно быстрее. Если трейдерам надо остаться на дольше, пусть останутся. Я хочу покончить с этим делом до ужина. Надо ли говорить, что громила со своей свитой бросились бежать со всех ног. — Разве ты не на каникулах? — улыбнувшись, спросил я. Этот человек точно трудоголик. И оптимист. Уже больше пяти, банковские клерки наверняка разошлись. — На каникулах, — фыркнул он. — Иначе бы я был там, и дважды проверил, что они не облажались. Ладно, пойдем гулять. Фридрих, ужин в восемь тридцать в личной столовой. Он поднялся и потянул меня за руку. Мы вышли в фойе, там нас уже ждал с одеждой второй дворецкий. Он помог Конраду надеть пальто и вручил ему пару перчаток. Даже не глядя на него, Конрад сказал «Спасибо» таким тоном, которым надо пользоваться, когда хочешь, чтобы прислуга ушла — как нам это объясняли в школе. Но я так и не овладел этим искусством. Дворецкий немедленно испарился, а Конрад взял мое пальто и помог одеться, не позволив мне даже самостоятельно застегнуть пуговицы. — Где твои перчатки, Гунтрам? — вкрадчиво прошептал он мне на ухо, наклонившись. Когда я обернулся, чтобы ответить, он воспользовался этим и быстро поцеловал меня. Это показалась мне ужасно милым, в груди приятно потеплело. Он улыбнулся мне, очень довольный своей выходкой и моей реакцией на нее. Кто знает, может быть, то, что произошло вчера вечером, было спровоцировано неприятным воспоминанием о прежних ужасных отношениях, и он не то кровожадное животное, каким показался мне тогда. — Думаю, я должен обеспечить тебя парой перчаток, — полушутя сказал он. — В этом нет необходимости. Ты уже и так много… — стал говорить я, но он прижал палец к моим губам. — Я так понимаю, что ты предпочитаешь мой метод согревания рук? Мне он тоже нравится, — сказал он с хитринкой в глазах, а я покраснел. Он засмеялся и подтолкнул меня к выходу. — Сегодня даже без охраны на хвосте? — невинно спросил я. Надо же как-то отыграться… — Мне придется самому защищать твою добродетель. Может, взять с собой меч? — спросил он торжественно. На это раз рассмеялся я. Странное у него чувство юмора, скажу я вам. Когда мы вышли на улицу, Конрад кивнул направо и спросил: — Как насчет музея Пегги Гуггенхайм? — Если честно, это — не мое, но если ты хочешь, пойдем. — А что ты любишь? — В современном искусстве я не разбираюсь, потому что не понимаю его. И раз уж я здесь, то лучше сосредоточиться на классическом искусстве. Я хотел посмотреть Бронзино во Флоренции, а теперь уж и не знаю… — Я бы сказал, что ты рисуешь, скорее, как ранний Дюрер. — Да ладно тебе: он — гений, а я, если повезет, могу разве что приличную копию сделать. Я даже комиксы не умею рисовать. Мои рисунки только детям и нравятся, — фыркнул я. Что за нелепость? Любовь делает тебя слепым, если ты думаешь, что я рисую, как Дюрер. — У тебя почти фотографическая точность, но при этом есть какое-то внутреннее отличие — словно изображение живет своей собственной жизнью. — Это потому что я никогда не видел ежей вживую. Только в книгах или в Animal Planet. — Тогда тем более я прав. Дюрер рисовал в основном по памяти то, что видел и изучал по книгам, и поэтому в его мазках нет никакой нерешительности, так как он сразу постигал внутреннюю логику и динамику объекта. Ты брал уроки живописи в школе? — Обыкновенные уроки рисования, да и те я завалил. У меня нет, по словам учительницы, «ни чувств, ни воображения, только холодное и бездушное копирование», так что я предпочитал рисовать карточки для уроков чтения. Для детей надо рисовать реалистично, они не любят абстракции. А мои рисунки их забавляли. Обычно приходится рисовать очень быстро, иначе дети соскучатся, и начнется ад на земле, уж поверь мне. — Тебе надо подумать о рисовании, — сказал он очень серьезно. — Сейчас мне вполне хватает двух направлений в университете. Я был бы счастлив закончить экономический факультет и получить нормально оплачиваемую работу, — сказал я туманно. Да, раньше я планировал найти работу, жену, завести детей и помогать другим людям, но сейчас все эти мечты казались прошлым, и страшно подумать, как этот человек ухитрился изменить мою жизнь меньше чем за неделю. Он ничего не ответил, и мы пошли дальше, вдоль по улицам куда-то в сторону Сан-Марко, в уютном молчании, без конкретной цели. О чем он думал? По его невозмутимому лицу было не понять. Может быть, обо мне? Ну конечно, обругал я себя, скорее всего, он поглощен мыслями о работе, у таких энергичных людей, как он, всегда тысяча дел в голове. Нежная расслабленность, которую он продемонстрировал мне в доме, исчезла, сейчас он был похож на хищника, дикого, опасного, смертоносного, магнетически привлекательного. Конрад остановился у магазина мужской одежды и открыл для меня дверь. Надо будет как-нибудь при случае сказать ему, что я — не девушка, чтобы пропускать меня вперед. Внутри магазин был похож на ателье; навстречу Конраду выбежал человек лет сорока, чтобы поприветствовать. Они заговорили по-итальянски, слишком быстро для меня, так что я ничего не понимал. Хозяин магазина достал из-за прилавка коробку с кожаными перчатками. — Покажите мне вашу ладонь, сэр, — скомандовал он, застав меня врасплох. Я автоматически протянул ему руку. — Да, восьмерка. Примерьте вот эти, пожалуйста. Видя мое более чем оправданное колебание из-за высокой цены перчаток, Конрад раздраженно сказал: — Гунтрам, нет ничего хорошего в окоченевших пальцах. Ты же не привык к таким холодам. Побежденный, я надел перчатки, наслаждаясь мягкостью и эластичностью кожи. Конрад что-то сказал напоследок по-итальянски и подтолкнул меня к выходу. — Разве нам не надо ему заплатить? — поинтересовался я. — Он пришлет мне счет завтра. Мартинелли — поставщики нашей семьи уже сорок лет. Мы пошли обратно. — Конрад, мне нужно кое-что с тобой обсудить. Он остановился и посмотрел на меня с непроницаемым выражением лица. Я глубоко вздохнул, предвидя проблемы. — Пожалуйста, не подумай, что я не ценю то, что ты делаешь, но меня смущает вся эта ситуация. Ты заплатил юристу, и я верну тебе деньги, как только смогу; предложил мне кров над головой и даже обеспечил одеждой. Но это уже чересчур. Я не ровня тебе и никогда не буду. Знаю, что ты всё это делал бескорыстно, но все равно не могу избавиться от ощущения, что использую тебя. Пожалуйста, больше не надо, — мой голос к концу речи практически сошел на нет. Сейчас последует взрыв, он же не любит, когда ему возражают… Он взглянул на меня, лицо стало очень серьезным, губы вытянулись в тонкую ниточку. — Что же ты сразу не сказал, что предпочитаешь ходить по дому голышом? Я бы тебе с большим удовольствием посодействовал. Представив себе эту картину, я покраснел и прыснул со смеха. А как можно сдержаться, получив такой ответ?.. — Я серьёзно, Конрад. — Я тоже. Это всего лишь деньги. Кстати, я бы ревновал, если бы мои люди стали тобой восхищаться, — поддразнил меня Конрад. Он взял мои ладони в свои большие руки, жадно глядя мне в глаза. — Ты — только для меня, — проворчал он. Время для меня в этот момент словно остановилось. Сердце забилось быстрее, и там, на маленькой шумной венецианской улице я со всей очевидностью понял, что влюбился. Даже несмотря на комок в горле, это было чудесно. Я накрыл его пальцы своей ладонью, чуть сжал их и сразу же отпустил, искренне улыбнувшись ему. В ответ Конрад игриво притянул меня к себе. — Давай пойдем домой. Уже поздно. Мы вернулись около восьми. Михаэль со стопкой документов в руках поджидал Конрада. Взглянув на меня и разочарованно вздохнув, Конрад одарил сердитым взглядом заметно побледневшего Михаэля. — Пойдем в библиотеку, я просмотрю их до ужина. Или ты собираешься испортить мне аппетит, Делер? — проговорил он сквозь зубы. — Ни в коем случае, мой герцог, — заметно побледнев, ответил Михаэль. Забавно! Значит, и ты, громила, иногда нервничаешь? — Мне уйти, чтобы не мешать тебе? — спросил я на всякий случай. — Глупости. Ты можешь сесть рядом и почитать, — нетерпеливо сказал он. Я послушно пошел за ним в библиотеку и устроился на диване напротив него, подальше от документов. Однако Конрад поманил меня к себе, и я пересел поближе. На кофейном столике лежала книга по романскому искусству, и я мимолетно удивился, как она здесь очутилась. Я стал читать, Конрад полностью погрузился в свои бумаги, время от времени свирепо их перелистывая. Иногда он, не отрывая глаз от документов, безотчетно гладил мою руку, наверное, чтобы убедиться, что я все еще здесь. Я подавил смешок, когда в библиотеку вошел Фридрих и объявил ужин так торжественно, словно мы выиграли в лотерею, по меньшей мере, миллион. Но Конрад продолжал читать. Бедный дворецкий замер, дожидаясь, когда хозяин обратит на него внимание, но после пяти минут напрасного ожидания сдался и тихо вышел из библиотеки. Внезапно Конрад громко захлопнул папку, напугав меня. — Ну всё, пора ужинать, — сказал он, поднимаясь. Личная столовая выглядела, скорее, как зимний сад: стол, несколько стульев на террасе с окнами, выходящими в садик. — Обычно я ем здесь. Большая столовая используется для деловых обедов и официальных гостей. Мы сели, и Фридрих принялся умело сервировать стол. Он налил воды и предложил герцогу красного вина на пробу. Конрад счел вино достойным, и дворецкий наполнил его бокал, а меня спросил, буду ли я апельсиновый или яблочный сок. Мое разочарование не укрылось от Конрада, и он строго сказал: — Алкоголь и ты — несовместимы. Хорошо, что не предложили стакан молока. Пусть будет яблочный сок. Конрад принялся расспрашивать меня о школе, и у нас постепенно завязался разговор. Он рассказал мне о школьном времени в Швейцарии, а потом перешел к университету Цюриха. Мы поговорили о том, куда я собирался после Венеции, и Конрад сказал, что мне обязательно надо побывать в Перудже, в галерее дель Умбра, раз уж мне так нравится искусство Ренессанса. Сам он больше интересовался историей Рима и раннего Средневековья и даже хотел стать историком, но не позволил семейный бизнес. Только я подумал, каким обаятельным может быть Конрад, как в комнату ворвался Фердинанд с телефоном в руке. Даже не взглянув на меня, он начал что-то говорить по-немецки раздраженному Конраду. Их спор продолжался несколько минут, а потом Конрад сердито вскочил, заставив меня вздрогнуть. — Боюсь, дальше тебе придется ужинать одному. Не жди меня, отправляйся спать. Я не знаю, когда освобожусь. Не дожидаясь ответа, он широкими шагами вышел из комнаты. Фердинанд чуть ли не бежал за ним. Мне стало обидно, что он так резко прервал ужин и велел мне идти спать. Просто спать. Ладно, я надеялся на нечто большее — вроде того, что произошло между нами в фойе хостела, но, похоже, сегодня ничего не будет. Это нечестно! Без аппетита покончив с едой, я отказался от десерта и кофе (надо же, меня признали взрослым; интересно, есть ли там кофеин) к неудовольствию Фридриха. Похоже, он, как и все тут, не любит отказов. По пути в библиотеку, откуда я собирался забрать свою книгу, чтобы немного почитать перед сном, сквозь закрытую дверь кабинета я услышал жаркую дискуссию на немецком между Михаэлем, Фердинандом, Гандини и Конрадом. Ох, надеюсь, это не значит, что у меня снова проблемы… Тихо как мышь, я проскользнул в библиотеку, взял томик и пошел в свою спальню, не сразу вспомнив, что мне теперь полагается спать в комнате Конрада. Или уже нет? Я тщательно взвешивал «за» и «против»: идти ли к нему или ложиться у себя. Но тут из ниоткуда появился Фридрих и очень быстро положил конец моим мучениям: я должен идти в спальню герцога, как и планировалось этим утром. Как обычно, я подчинился. Надел пижаму, почистил зубы и залез под одеяло, заняв левую сторону кровати (я предположил, что должен лечь слева, хотя понятия не имел о постельном этикете). Я читал почти до двенадцати — не спалось. Грызло беспокойство. Неужели в деле Федерико появились новые обстоятельства? Почему они там так кричали, и самое важное, сердится ли снова на меня Конрад. Я вертелся в постели, пока меня не сморил сон. Где-то глубокой ночью я почувствовал, что Конрад тихо забирается под одеяло. Полусонный, с взъерошенными волосами я подскочил, но Конрад успокаивающе сказал: — Ш-ш-ш, я не хотел тебя будить. Уже поздно. — Сколько времени? Ты в порядке? — пробормотал я, пытаясь проснуться. — Просто небольшие проблемы с трансферами, не волнуйся. — Когда я ходил за книгой в библиотеку, мне показалось, что я слышал голос Гандини. У меня снова неприятности? — Не у тебя. Не волнуйся, все под контролем. Всего лишь недоразумение с ценными бумагами и трансферами. Спи, потому что завтра я собираюсь куда-нибудь сходить с тобой, если конечно мои люди позволят мне взять выходной, — сказал он, подгребая меня к себе, словно ребенок — игрушечного медвежонка. Я свернулся калачиком и пристроил голову ему на согнутый локоть. — Ты такой ласковый, — нежно прошептал он и потерся носом об ухо, отчего у меня по всему телу побежали приятные мурашки. Я прижался к нему еще теснее, чувствуя тепло его тела. — Но прежде чем двигаться дальше, давай сначала получше узнаем друг друга. Один Бог знает, как я хочу, чтобы ты стал моим! ========== "12" ========== 5 января Утром Конрад осторожно потряс меня за плечо. — Просыпайся, соня. Уже восемь! — энергично сказал он. Я жалобно застонал, недовольный тем, что меня так рано разбудили. Ну хотя бы в девять — у нас же каникулы! И получил шлепок по заднице. — Встаю-ю-ю. Ужас какой-то! — захныкал я и сразу же был заткнут умопомрачительным поцелуем. Обняв Конрада за шею, я ответил, привлекая его к себе с тайной мыслью еще понежиться в постели. Он навалился сверху и атаковал мои губы и шею, а я постанывал от удовольствия. — Фридрих, ты не мог бы оставить нас одних? — промычал он между двумя жадными поцелуями. Услышав это, я, оттолкнув Конрада, вырвался из его объятий и с ужасом обнаружил, что вышеупомянутый дворецкий накрывает завтрак, стараясь не смотреть в нашу сторону. Конрад засмеялся, видя моё смущение. — Ну теперь я знаю, как выманить тебя из постели, — хихикнул он, очень довольный собой. — Сколько, говоришь, тебе лет?! — сердито рявкнул я. — И уже ясно, что ты не жаворонок. Обиженный, я собрал остатки гордости и отправился в ванну мыться и одеваться. Теперь я знаю, почему банкиры не славятся чувством юмора. Когда я вернулся, Конрад уже расположился за столом и читал что-то на своем ноутбуке. Я сел рядом; Фридрих налил нам кофе и поставил тарелки с омлетом. — Это было низко с твоей стороны, — сердито пожаловался я. — А кто начал целоваться, даже не проснувшись? Ты думаешь, нормальный человек упустит такую возможность? — сказал он беспечно. — Пора повзрослеть, котенок. Мужчины используют любой шанс. Может, он и прав, но не хотелось так сразу сдаваться. — Наверное, да... Лучше я вообще не буду целовать тебя по утрам, потому что всегда сонный и действую на автопилоте, — с невинным видом сказал я. Клянусь, я разглядел вспышку раздражения в его глазах, но он мгновенно взял себя в руки. Теперь злился он. — Возможно, ты не такой уж смиренный ягненок, как я раньше думал. Это может осложнить ситуацию, — сказал он кисло и уткнулся в ноутбук, полностью перестав меня замечать. — Давай, держи удар! — рассмеялся я и хотел пересесть ему на колени, но Конрад остановил меня сердитым взглядом. — Не люблю, когда со мной играют. Очень немногие люди осмеливались делать это, и последствия им не понравились, — хмуро проговорил он. Глубокая морщина испортила его лоб. Я ошеломленно смотрел на него. Когда мы успели перейти от подначек к угрозам? И что это было? Может быть, всё дело в том любовнике Конрада, который им манипулировал, если верить словам Фридриха. — Конрад, прости, но я ничего не понимаю. Я обидел тебя? Он долго смотрел на меня, словно взвешивал искренность моих слов. Я выдержал его испытующий взгляд. — Нет, — сказал он наконец. — Просто сказывается стресс последних дней. На этот раз я все-таки заставил его пустить меня к себе на колени. Устроившись там, я погладил Конрада по щеке и улыбнулся: — Хотя ты сердитый и с плохим чувством юмора, но мне кажется, что я в тебя влюблен, — прошептал я, прижавшись к его губам. — Это хорошо, — пробормотал он, целуя и стискивая меня в объятьях. Мы некоторое время сидели неподвижно. — Чем сегодня займемся? — спросил я бодро, чтобы разрядить обстановку. — Мне нужно работать. — Так нечестно! — Серьезно, Гунтрам, мне надо ликвидировать недоразумение с аргентинскими облигациями, — рявкнул он. — О, у тебя тоже из-за них проблемы? — Как и у многих других, — сухо ответил он. — В любом случае, у Моники есть планы на твое утро. А после обеда можешь сходить в музей. Я постараюсь освободиться к ужину. — Кто такая Моника? — Мой секретарь. Она займется всякими мелочами, связанными с твоим пребыванием в Европе. Смотри, не разозли ее — она способна спрятать твой труп даже более эффективно, чем Фердинанд и его команда. — Почему любой в этом доме начинает угрожать мне, стоит лишь сделать шаг в сторону? Я вообще-то не собираюсь красть столовое серебро... — Это ради твоей же безопасности. Auf* , заканчивай завтрак, а мне надо успеть на самолет. Конрад поднялся, ссаживая меня с колен, и отвесил легкий подзатыльник. Подошел к шкафу с одеждой и без малейших колебаний достал оттуда голубой галстук. Будь я на его месте, я бы, наверное, выбирал галстук всё утро. Он скупыми уверенными движениями затянул узел, затем надел темно-серый пиджак с жилетом в тон, отчего сделался похож на идеального банкира. Захлопнул ноутбук и сунул его в кожаный портфель с бумагами, наклонился, быстро поцеловал меня в лоб, пробормотав что-то вроде «будь хорошим» и, не дожидаясь ответа, ушел. В окно было видно, как он с Фердинандом, Хайндриком и еще двумя мужчинами, которых я не знал, садится в катер. Я вздохнул и решил, что пора встретиться с миром в лице властной женщины по имени Моника. Спустившись по лестнице, я чуть не врезался в Михаэля, который сейчас выглядел гораздо спокойнее, чем вчера. — Сегодня вы у меня за няньку? — невинно спросил я. Если придется терпеть его дурацкое чувство юмора, лучше напасть первым. — Если бы! Но тебе не так повезло. Тебя передали под нежную материнскую опеку Моники, — самодовольно усмехнулся он. — Я смотрю, вы до сих пор болтаетесь здесь, доктор Делер. Вам нечем заняться? — в комнату вошла среднего роста женщина с королевской осанкой, темноволосая, с выразительными голубыми глазами, одетая в костюм, с тщательно подобранными, но не вызывающими, украшениями. Михаэль побледнел и мгновенно испарился, ни сказав ни слова в ответ. — Итак, должно быть, ты и есть Гунтрам, рада познакомиться. Я — Моника ван дер Лейден, личный секретарь герцога. Буду заниматься вашими документами и всем, что вам потребуется, — сказала женщина, решительно, но деликатно пожимая мою руку. Я бережно ответил на рукопожатие и поклонился под ее лукавым взглядом. — Как поживаете, мадам? — Хорошо, спасибо. Прошу в мой офис, нам нужно разобраться с документами до прихода портного. Сюда, пожалуйста. Мы вошли в огромное помещение — бальный зал, переделанный во временный офис на случай, если герцог захочет провести какое-то время в Венеции и поработать. Я увидел четыре стола, несколько стульев, ноутбуки и шкафы с документами. Моника подошла к одному из столов и подозвала меня, предлагая сесть напротив нее. — Мне надо, чтобы ты подписал несколько документов, — сказала она, протягивая мне пачку бланков на немецком языке. — Что это? — какого черта я буду подписывать непонятно что?! — Анкета для кредитной карты, обращение за видом на жительство в Швейцарии и заявление на частное медицинское страхование. — Не помню, чтобы я это все просил, — сказал я, едва сдерживая раздражение. — Ты — нет. Герцог распорядился вчера, — не моргнув глазом твердо сказала она. — Боюсь, для трех недель в Европе это чересчур, — я стиснул зубы, чтобы не взорваться. — Кроме того, у меня есть кредитная карточка и туристическая страховка, и как гражданину Франции мне не нужна виза для посещения Швейцарии. — Детали тебе лучше обсудить с самим герцогом. А сейчас подпиши, пожалуйста. Я всего лишь выполняю его распоряжение, — пояснила она мне. Ее глаза сверкнули, не предвещая мне ничего хорошего, если не послушаюсь. — Мои средства не позволяют мне иметь ни дополнительную кредитку, ни еще один полис, — великолепно, теперь я должен посвящать незнакомую женщину в подробности своего финансового положения! — Это все за счет герцога, Гунтрам, — мягко сказала она, отбросив высокомерие. — Я не могу всё это принять. Это уж слишком. Я был на него зол. Два или три поцелуя, и он решил, что вправе помыкать мною, как одним из своих служащих? — Если ты не подпишешь, он рассердится и обвинит меня, — она жалобно посмотрела на меня своими большими голубыми глазами. Я нервно сглотнул. — Я понимаю, что все это довольно бесцеремонно, но если ты действительно не хочешь карточку и страховой полис, просто не пользуйся ими, и всё. Мне не хочется испытать на себе его гнев, из-за того, что я не справилась с простейшим заданием. Вы уже поняли, что попавшие в беду женщины и дети могут вить из меня веревки? — Ладно. Не хочу доставлять вам неприятности, но, думаю, что это нелепо и он напрасно тратит деньги, — вздохнул я, взяв предложенную ручку и ставя подпись на бланке. В конце концов, вряд ли вид на жительство в Швейцарии как-то осложнит мне жизнь. Никому в голову не придет заподозрить меня в попытке скрыть доходы и избежать аргентинских налогов. — Спасибо, милый, — она сверкнула ослепительной улыбкой, а я вспыхнул. — Кстати, у меня два взрослых сына. Один — врач, а второй изучает гражданское строительство. Поэтому не надо на меня так смотреть, я тебе в матери гожусь. — Она засмеялась. — Я отвечаю за расписание герцога и забочусь о его личных нуждах. Отныне ты тоже будешь под моей опекой. Что бы тебе ни потребовалось, не стесняйся, обращайся ко мне. Если вдруг решишь куда-то поступать или соберешься в другую страну, то я организую подготовку всех необходимых документов. Ты знаешь немецкий, милый? — Ни единого слова. Она что-то пометила в кожаном блокноте. — У тебя есть водительские права? — Да, но не европейского образца, — ответил я, удивившись еще больше. — Как думаешь, будет ли тебе достаточно нескольких послеобеденных уроков вождения с кем-нибудь из наших ребят? Мне понадобятся твои аргентинские права, чтобы обменять их на европейские. — Я могу ездить на автобусе или ходить пешком. Этот вопрос не стоит вашего беспокойства, — запальчиво сказал я. Она мелодично рассмеялась. — Фридрих был прав, — сказала она загадочно. Неужели людям в этом доме нечем заняться, кроме как обсуждать меня? — Скоро придет портной. Думаю, что три утренних костюма, парочка вечерних, еще одно пальто и немного повседневной одежды будет достаточно на первое время. О, я чуть не забыла об обуви! Всё-таки годы берут своё, милый! — Миз** Лейден, не думаю, что с моей стороны корректно тратить на себя так много его денег, — твердо сказал я. Пора это прекращать. Никогда не чувствовал себя так неловко! — Милый, ты не можешь все время ходить в джинсах и футболке в компании такого человека, как герцог. Ты только будешь ставить его в неловкое положение. Для герцога такие расходы — пустяк, и он будет счастлив заплатить. Твоя теперешняя одежда годится для каникул в городе, но если придется идти на званый ужин или прием, то она совершенно не подходит для подобных случаев. Во многие места вообще не пускают без пиджака и галстука, — подчеркнула она. — Нужно ли мне повторить то, что я сказала своему младшему сыну пять лет назад, когда он собирался идти в теннисных туфлях на собеседование в банк? — Я понимаю, о чем вы, и в данном случае согласен с вами, — проклятье, неужели я выгляжу маргиналом, не имеющим понятия о дресс-коде? — но поймите и вы меня: для мужчины неприемлемо жить за счет другого мужчины. — Пожалуйста, сделай мне одолжение, поговори об этом с герцогом, — снова попросила она, взмахнув длинными ресницами. — Уверяю, тут нет ничего смущающего. Он очень высокого мнения о тебе и просто желает тебе добра. Никто не думает, что ты «золотоискатель» — как те, кого мне приходилось отгонять от Его Светлости. Ты же совсем молоденький, только что из школы, да? Так вот, позволь мне дать тебе материнский совет. Ты думаешь, что злоупотребишь доверием Его Светлости, приняв эти подарки, но это не так. Ты оскорбишь его, только если сам ничего не будешь давать ему взамен. Эта сумма для него — ничто. Он за день зарабатывает больше, чем ты можешь потратить за год. Зато ты даешь ему то, что он не мог найти многие годы. Ты даешь ему снова почувствовать себя живым и счастливым, и для него это бесценно. Ты его любишь? — Да, — едва слышно ответил я. Не так-то просто признаться практически незнакомому человеку, что ты влюблен в кого-то своего пола. — Я тебе верю. А сейчас вам пора, молодой человек. У меня есть работа, а тебя ждет портной, — строго сказала она, снова возвращаясь к своим командирским замашкам. Портным оказался вчерашний человек из магазина. Он не желал говорить по-английски, так что я держал рот на замке, пока он снимал с меня мерки и заставлял мерить пиджак. Когда он закончил, пришла Моника и принялась перебирать образцы тканей. К моему тайному удовольствию (я немного рассердился, что никто не интересуется моим мнением) итальянец отверг почти все, что она выбрала, и торжественно заявил, что он «лучше знает вкусы герцога и достаточно насмотрелся на юношу, чтобы знать, что ему подойдет». — Я был портным герцога больше тридцати лет. Другими словами, он всё выберет сам, а нам лучше молчать. Обедал я с Моникой и Михаэлем, которые всю дорогу пикировались. Теперь я понял, почему Конрад назвал Монику непростым человеком. Эта женщина обладала острым языком и мозгами фельдмаршала. В какой-то момент я даже пожалел бедного немца, поскольку она буквально потопталась по его гордости. Справедливости ради надо признать, что он не остался у нее в долгу. В конце обеда Моника заявила, что ей надо идти работать, а Михаэлю — хотя бы сделать вид, что он чем-то занят, и оставила нас вдвоем. — Чего только не вытерпишь ради любви. Вот это женщина! — присвистнув, сказал Михаэль. — Гунтрам, почему бы тебе не сходить куда-нибудь, например в Ка’д’Оро?*** Там хорошо и тихо, и отсюда недалеко. — Разве я не должен спрашивать у вас разрешения, чтобы перейти улицу? — спросил я шутливо. — Не умеешь плавать? — отбрил он меня, сделав большие глаза. — Очень смешно. Я умею плавать и с картой найду музей сам. Обещаю хорошо себя вести, мамочка. — Уж постарайся. Фердинанд убьет меня, если с тобой что-нибудь случится. — Мне показалось, что он жаждал живьем содрать с меня шкуру. — Уже нет. Он тебя принял — иначе бы не сказал тех слов. — Он немного похож на солдафона, — пожал я плечами. — Фердинанд служил в армии, пока не поступил работать к герцогу, и закончил Гарвард со степенью по бизнес-администрированию. Что, удивлен, что мы не безмозглые орудия убийства, как ты прежде думал? Кстати, сам я начинал во флоте, потом изучал естественные науки и имею докторскую степень по астрофизике. — Не смешно. — Это правда. Показать тебе диплом? Я это всё рассказываю, чтобы ты понял, что мы не бандиты или разжалованные полицейские. Я покраснел: на этот раз он попал в точку. Неужели меня так легко читать? — Если вы ученый, почему тратите время здесь? — сказал я, справившись со смущением. — Спасибо, что назвал меня ученым, но это не так. Я отдал флоту десять лет жизни, служил в Персидском заливе и на Балканах. За это морское ведомство оплачивало мое образование, но я устал от всего этого и пошел работать сюда. — Герцог сказал, что вы — телохранитель! — Ну в некотором роде да, — хихикнул он. — Но мы всё-таки, скорее, советники. Я отвечаю за стратегическое планирование и безопасность компаний и банков. Если я пойду против герцога, моей заднице, скорее всего, не поздоровится. Так что знай, что можешь нам доверять, и мы ожидаем, что можем доверять тебе. С остальными познакомишься в Цюрихе. — А что насчет Алексея, Горана и Хайндрика? — Все они имеют военное прошлое. Алексей работал в КГБ, Горан был кем-то вроде капитана в Сербской армии, а Хайндрик служил в шведском военно-морском флоте. Они на вторых ролях, и не дают рекомендаций по стратегии. Вот их я бы скорее назвал телохранителями. Я онемел. КГБ? Разве этим ребятам не полагается быть безжалостными убийцами? И я должен чувствовать себя в безопасности в обществе одного из них?! Даже не мечтай, парень! — У тебя есть деньги с собой? — Что? — мыслями я был где-то далеко, пытаясь переварить услышанное. Неудивительно, что эти люди выглядят пугающе. Они на самом деле смертельно опасны и не скрывают этого. — Сколько денег у тебя сейчас в бумажнике? — произнес он, выделяя паузой каждое слово. — Около сорока евро. Я же в музей иду — должно хватить. Он зарычал и закатил глаза, прося у богов терпения. Полез в карман за бумажником и вручил мне пачку купюр. — Бери и не спорь, — приказал он мне. — Двести евро! Это слишком много. Мне хватит сорока, — запротестовал я. — Правило номер три. Ты делаешь, что мы скажем. Помнишь? Или я должен пожаловаться Фердинанду? Нет, лучше не надо. — Ладно, спасибо, но я верну их вам вечером. — Хорошо проведи время и не попади в неприятности. Возьми с собой мобильный телефон. — Да, мам! — рявкнул я. По пути в музей я купил маленький блокнот для рисования и карандаш с мягким грифелем. Если меня отослали из дома на всю вторую половину дня, значит, можно не возвращаться до семи-восьми вечера. Таким образом, у меня в распоряжении есть почти пять часов. Я найду, чем заняться в музее — например, сделаю копию с какого-нибудь полотна. По правде говоря, за час, проведенный в здешних музеях, узнаешь об изобразительном искусстве больше, чем за целый год в школе. Дворец, где располагался музей, сам по себе производил огромное впечатление. Думаю, что он был примером венецианской готики, хотя не уверен. Я осмотрел коллекцию и решил порисовать, сконцентрировавшись на некоторых фрагментах картин Витторе Карпаччо. Время пролетело незаметно — я был поглощен его особой манерой изображать ткань одежды венецианских аристократов. Сигнал, раздавшийся из кармана, вернул меня к действительности — мне пришла смс. «Жди в музее. Буду к 18.30» Ладно, подождем Михаэля, но когда он придет, я всё ему скажу! Я способен найти дорогу обратно и с семи лет привык сам о себе заботиться! Я вернулся к рисованию, на этот раз усевшись на скамейке внутри музея — чтобы случайно не подцепить снаружи очередного немца — и снова забылся. Кто-то положил мне на плечо тяжелую руку, я поднял глаза и увидел Конрада, так и не сменившего с утра костюм, но уже без портфеля в руках. — А, это ты. Привет, — сказал я, слегка улыбнувшись. В конце концов, мы в общественном месте. — Ты ждал кого-то другого? — спросил он мягко, и мне на секунду показалось, что в его глазах мелькнул гнев. Нет, не может быть. — Твоего служащего, Михаэля Делера. Это он отправил меня сюда. Он заметно расслабился, сел рядом и не спросив разрешения, стал внимательно разглядывать наброски. Я шутливо толкнул его локтем: — Как можно тратить время на копии, когда можно увидеть оригиналы? — Мне сейчас не до того — с ног валюсь от усталости, — признался он. — У меня одно желание: вернуться домой и провести вечер с тобой. Можем вместе посмотреть какое-нибудь легкое кино. Я поднялся и потянул его за рукав. — Отлично звучит. Сейчас, уставший и замученный, он привлекал меня больше, чем когда изображал из себя ницшеанского сверхчеловека. Мы молча брели по улице, сегодня он шел гораздо медленней, чем обычно, так что я успевал вертеть головой по сторонам, как деревенский мальчишка, разглядывая дома, витрины магазинов, встречных прохожих. Едва мы вошли в дом, нас перехватил Фридрих и объявил, что в библиотеке нас ждут директор «Первого Банка Венето-Ломбардия» и Фердинанд фон Кляйст. — Кузен Альберт? — не скрывая раздражения, переспросил Конрад. — Он собирается остаться на ужин? — Разумеется, Ваша Светлость. Конрад тяжело вздохнул. — Пришла беда — отворяй ворота… Ладно, накрывайте в большой столовой. Фердинанд и Михаэль пусть тоже помучаются. Прости, Гунтрам, но Альберт — Geboren,**** и нам придется его потерпеть. — Доктор Делер сбежал два часа назад, сир. Конрад пожал плечами и пробормотал что-то вроде «мудрый человек». — Если он — твой родственник, может, мне не стоит попадаться ему на глаза? — предложил я. — Нет, Гунтрам, ты должен остаться. Скорее всего, настоящая цель его визита — познакомиться с тобой. Мы прошли в библиотеку, где Фердинанд беседовал с мужчиной лет пятидесяти, точнее, он с каменным лицом слушал болтовню гостя. Когда Фердинанд увидел Конрада, он сразу же вскочил, а гость остался сидеть. — Привет, старик. Всё ещё неплохо выглядишь. Я не ослышался? Должно быть, он действительно близкий родственник, раз позволяет себе так называть Конрада. — Как поживаешь, Альберт? Твой банк не развалился? — Держится пока, — хихикнул гость и заключил Конрада в медвежьи объятья, смачно похлопав по спине. Конрад не остался в долгу. — И кто это прекрасное создание, прячущееся за твоей спиной? — Его зовут Гунтрам де Лиль, и он — мой избранный компаньон, — очень серьезно объявил Конрад. Альберт был абсолютно потрясен его сообщением, но быстро пришел в себя и пожал мою руку, пристально разглядывая меня. — Должен признать, что я представлял его себе по-другому. Обычно твои пассии вульгарны, а в нем даже есть порода, — сказал Альберт весело. Это что, был комплимент, и я должен поблагодарить его? Обойдется. Лучше я пока не буду открывать рот. Он громко рассмеялся, заметив мое неловкое молчание. — Да, хорошая порода и старая школа, — загадочно добавил он и подмигнул мне. — Кстати, я жду формального приглашения на ужин. Давай, Конрад, я знаю, ты умеешь красиво излагать, мы ж с тобой вместе учились. — Не доставите ли вы нам удовольствие поужинать в вашем обществе? — спросил Конрад; кажется, я даже расслышал скрип его зубов. Надо взять на заметку: Конрад не любит дружеского подтрунивания. — Всенепременно, благородный рыцарь, — шутливо поклонившись, ответил Альберт. — Пойдемте, Гунтрам, поговорим с вами об Аргентине, а то кузен на всю жизнь пресытился моим обществом, — сказал Альберт, потянув меня за руку. — Надеюсь, вы умеете поднимать ему настроение, иначе соскучитесь с ним до смерти, — шепнул он. — Не надо ревновать, Конрад. Я скоро снова начну тебе докучать. Он отвел меня к дальнему диванчику возле окна и принялся расспрашивать о политической ситуации в Аргентине, об учебе, школе, работе в книжном магазине и в трущобах, религии и так далее. Интересно, выдержал ли я этот экзамен?.. — В душе Конрад — благородный человек. Рад, что у вас все серьезно. Только будь поаккуратнее с ним. Не гладь его против шерсти, если понимаешь, о чем я, — заговорщицким тоном наставлял меня Альберт, пока Конрад и Фердинанд разговаривали по-немецки в дальнем конце столовой. — Чтобы удержать все, чего он достиг, ему приходится быть холодным, расчетливым и безжалостным. По-другому в финансовом мире нельзя, если хочешь сохранить контроль. — Вы говорите о нем, словно он какой-то Макиавелли… — Да, только у Конрада больше влияния. Одни его хедж-фонды оцениваются в 500 миллиардов, и это не считая принадлежащих ему двух частных банков. — Это же почти как бюджет страны, — пробормотал я, пораженный услышанным. Я, конечно, знал, что он богат, но чтоб настолько! По сравнению с ним я — незаметный муравьишка. — Его персональное состояние меньше — где-то 12-15 миллиардов, но он контролирует огромные суммы денег, и даже если он всего лишь замыкает первую десятку акул, он может поставить рынок на уши, если захочет. — Теперь я понимаю, почему он так много работает, даже в выходные. Но зачем он тратит время на меня? — задумчиво сказал я, скорее себе, чем Альберту. — Потому что он влюблен. Теперь я на него смотрел внимательно. — Я знаю моего кузена с детства. Даже если он делает вид, будто я его раздражаю, мы с ним хорошие друзья. Сегодня я впервые вижу его таким — влюбленным, а не ослепленным страстью. Ты не замечаешь, но он чуть ли ни каждую минуту смотрит в нашу сторону, проверяя, не обижаю ли я тебя. Да он кишки мне выпустит, тронь я тебя хоть пальцем! — Я смотрю, ты уже запугал Гунтрама страшными историями обо мне, Альберт. — Я еще не добрался до случая с текилой, — сказал Альберт, широко ухмыляясь. — И даже не высказывался по поводу твоего гардероба, — хихикнул он под убийственным взглядом Конрада. — Расслабься, кузен, я всего лишь сделал то, что должен был сделать ты, не будь ты таким параноиком. Обрисовал ему размах твоего бизнеса. Ну в самом деле, нельзя же взять ни о чем не подозревающего человека с улицы и забросить его в твой мир, ничего ему не объясняя, — очень серьезно сказал Альберт, глядя в глаза своему кузену. — Даже если я согласен с тобой, ты переступил границы, рассказывая всё это Гунтраму. Это моя прерогатива. — Приношу свои извинения. Но если он собирается стать частью семьи, он заслуживает того, чтобы услышать правду. Нельзя начинать серьезные отношения с умалчивания. — Конрад, послушай, пожалуйста. Я прекрасно понимаю, почему ты мне ничего не говоришь, — вмешался я, опасаясь, что дело примет серьезный оборот. — В этом нет необходимости. Это твои деньги, не мои, и я не собираюсь вмешиваться в твои дела. — Ладно, по крайней мере, я завладел его вниманием и отвлек от намерения вцепиться Альберту в глотку. — Вот чего я не понимаю — как ты ухитрился не попасть на обложку Fortune Magazine! Он громко рассмеялся и отвесил мне нежный подзатыльник. — Я подкупил главного редактора, — шепнул он мне на ухо. — Думаю, кузен, тебя надо кормить, чтобы ты держал рот закрытым, — сказал он, то ли шутя, то ли угрожая. — Ставлю десять к одному, что главное блюдо — мясной рулет, — сказал Альберт, нимало не впечатленный выпадом Конрада. — Конечно. Раз приходится тебя терпеть, то я хотя бы поем свое любимое блюдо. Они оба звучно расхохотались. Да, возможно, Конрад не так уж плохо к нему относится, его лишь раздражает легкомысленная манера поведения его кузена и недостаток уважения, как он любит говорить. За столом Альберт сел справа от Конрада, а Фердинанд слева. Меня посадили рядом с Фердинандом и снова не дали вина. На этот раз пришлось пить яблочный сок. Фердинанд как раз рассказывал историю из студенческих лет Альберта, когда мы услышали переполох в соседней комнате. Дверь отлетела в сторону, и мы увидели на пороге разгневанную Мартину. Я поднялся из-за стола (леди на борту!), и она пошла прямо ко мне. За ней тащился один из телохранителей Конрада. — Ты, слизняк! Ты все это устроил вместе с этим куском дерьма, который трахает тебя каждую ночь! Он украл 700 миллионов с нашего правительственного счета! — орала Мартина, белая от ярости. Молниеносным движением она схватила стакан со стола и выплеснула его мне в лицо. Яблочный сок. Я остолбенел. — Линторфф, тебе прекрасно известно, что эти деньги принадлежат моей провинции, и если они оформлены на мое имя, то только для того, чтобы избежать эмбарго, наложенного на правительственные счета. Я обращусь в суд и уничтожу твой банк. Ты понятия не имеешь, как серьезно ошибся, организовав подставу для моего сына. Твои дни сочтены. — Мадам, сбавьте тон, или я попрошу охрану вывести вас, — сказал Конрад со спокойствием, которое обычно предвещает у него бурю. — Наш банк сделал перевод, о которым мы с вами договаривались, и купил аргентинские Lecops*, как и было поручено, по очень, я бы сказал, приемлемой цене. — У своего же гребанного хедж-фонда!** Ты взял наши свободные деньги и сконвертировал их в бесполезные облигации по номинальной стоимости, тогда как на рынке они стоят всего 30% от номинала! Ты также вывел деньги из Аргентины, хотя это запрещено. Я доложу об этом в Конгрессе. Гордись, Гунтрам, ты не только предал своего друга, но и украл деньги, предназначенные для нищих детей! — Давайте поговорим серьезно. То, что вы называете облигациями, фактически является местной аргентинской валютой, выпущенной вашим собственным правительством, и они официально номинированы в песо. Кроме того, мы использовали выгодный вам обменный курс 1,4 песо за доллар, в то время как рыночный курс составляет 2,5 песо за доллар. Вы уполномочили нас торговать валютой, так что я не вижу тут никаких нарушений, но если вы желаете оспорить наши действия, можете обратиться в Цюрих. А сейчас покиньте мой дом, вы уже дважды оскорбили моих гостей. Мартина бросилась к Конраду, кажется, собираясь дать ему пощечину, но Фердинанд перехватил ее. Он, как обычно, не прилагая никаких усилий, крепко взял ее за руку и вывел из комнаты. А я так и стоял в шоке, обтекая яблочным соком — всё никак не мог поверить, что Конрад обманул ее, купив Lecop. Да всякий знает, что эти облигации — просто мусор, выпущенный предыдущим правительством для оплаты задолженности перед госслужащим, когда закончились нормальные деньги. Все шарахаются от этих бумаг, как от чумы! Мне стало тошно и захотелось уйти. — Простите, я вас покину? — спросил я, еле сдерживая слезы. — Да, конечно, но возвращайся — будем пить кофе, — кивнул Конрад, внимательно изучая мое лицо. Я просто отвернулся и побыстрее сбежал из комнаты, напоследок услышав, как Альберт что-то сказал Конраду по-немецки. Я вернулся к себе, принял душ, достал из шкафа свежие вещи, оделся. Разыскал рюкзак, проверил, на месте ли паспорт и документы. Хорошо, что у меня есть дорожные чеки и авиабилет. Ни за что не останусь в доме мошенника, который способен обворовать детей! Спустившись вниз, я обнаружил, что Горан перегородил собой входную дверь. Хотя и не такой огромный, как его коллеги, он был по-своему устрашающ, напоминая хладнокровного хищника. — Пожалуйста, позвольте пройти. Я ухожу. — А герцог разрешил? — Я не нуждаюсь в его разрешении. Пропустите. — Гунтрам, иди в библиотеку. Они там пьют кофе, — к нам подошёл Михаэль. — Я ухожу отсюда, понимаете? Он, что, слов не понимает? — Я сказал, отправляйся в библиотеку. Хватит с нас на сегодня. Герцог и так нами недоволен. — Ах, Его Светлость недоволен? — едко спросил я. — А что же тогда делать остальным? Он просто отобрал 700 миллионов у бедной страны, и он недоволен. Жизнь так несправедлива к богатым! — Делай, что тебе сказано! Или ты хочешь, чтобы герцог снял защиту с твоего ненормального дружка?! Он все еще может это сделать, пока тот не покинул страну, — Михаэль чуть ли не орал на меня. — Что?! — Хотя его и выпустили, но вопрос с двумя пропавшими килограммами всё еще открыт. Возможно, Горан сможет тебе рассказать, как албанские драгдилеры поступают со скользкими крысами вроде твоего приятеля. Он до сих пор жив только потому, что Гандини употребил все свое влияние на полицию, чтобы спасти его шкуру, а герцог заплатил много денег, чтобы покрыть убытки. Перестань вести себя, как ребенок, иди в библиотеку и сделай вид, что ничего не случилось, — мрачно сказал он мне. — Ты должен дать герцогу шанс объяснить свои действия, — добавил Горан. — Иди, если не хочешь, чтобы тебя тащили, — строго скомандовал он. — Ну-ка, давай, я заберу твой рюкзак, прежде чем герцог его увидит, — рявкнул Михаэль и подтолкнул меня по направлению к библиотеке. Я злобно зыркнул на них, но это не помогло. — Давай, иди! Я побрел по коридору и остановился у огромной деревянной двери библиотеки. Постучал по гладкой блестящей поверхности, чувствуя комок в горле. Разгладил невидимые складки на свитере. Фридрих открыл дверь и впустил меня. На диване трое мужчин пили кофе. Конрад кивком показал на место рядом с собою, но я решил проигнорировать его и сел рядом с Фердинандом. — Так ты выглядишь намного лучше, Гунтрам, — Альберт решил разрядить обстановку. — Ты когда-нибудь бывал в Турине? Я автоматически ответил, что нет, и он принялся подробно рассказывать о своем фамильном замке, о том, как его недавно заново обставили, и что мы обязательно должны его навестить. Конрад спросил его о работе, и они спокойно разговаривали, а я обдумывал все, что произошло за последние часы. — Думаю, что пора отправлять детей в постель, Конрад, — через некоторое время сказал Альберт. — Да, ты прав. Это был длинный день для тебя и Гунтрама. Альберт звучно рассмеялся, и от его смеха у меня еще больше разболелась голова. Он пожал нам на прощанье руки и пробормотал мне что-то вроде «рад, что ты с ним, он хоть стал похож на человека». Фердинанд пошел его проводить. Мы с Конрадом остались одни. Он возвратился на диван и приказал: — Гунтрам, подойди сюда, дай мне на тебя посмотреть. По-моему, ты расстроен. — Расстроен?! Да я страшно зол на тебя! — крикнул я, ни на дюйм не сдвинувшись с места. — Я ухожу прямо сейчас. Видеть тебя не могу! Он молниеносно вскочил с дивана. Я повернулся, чтобы открыть дверь и уйти, но Конрад оказался проворней, успел заблокировать дверь и схватить меня за плечи. Я понял, что злобный маньяк вернулся, но мне было все равно. — Ты никуда не пойдешь, пока мы все не выясним, — прорычал он. — Тут нечего выяснять. Ты намеренно взял деньги, принадлежащие бедной провинции, и заработал на этом. Как будто у тебя мало своих! Если они просили сделать трансфер, то только затем, чтобы международные суды не наложили на них лапу. Эти люди находятся в тяжелом положении. Будто ты не знаешь, что после объявления дефолта_*_ внешняя помощь Аргентине прекращена! Это подло! — Ты действительно хочешь сказать, будто веришь, что эти деньги предназначались аргентинским беднякам? Господи, Гунтрам, даже ты не можешь быть так наивен, — фыркнул он. — Эмбарго наложено на национальные счета, а не на региональные. Так что объясни мне, пожалуйста, почему деньги провинции лежат на счетах частных лиц? Твоя Мартина де Альвеар была более чем счастлива использовать мои банки и связи, чтобы спрятать деньги непонятно для кого и в каких целях. Эти деньги и так никогда бы не попали к беднякам! — Ты не имел права продавать ей эти дурацкие облигации, и не надо скармливать мне все это юридическое дерьмо насчет «местной валюты», потому что мы оба знаем, что это неправда. Ты сам-то сколько за них заплатил? Двадцать процентов от номинала? Тридцать? — Около пятнадцати процентов от номинальной стоимости. Было трудно их достать, — сказал он очень спокойно, что меня еще больше взбесило. — Ублюдок! — крикнул я. Он ударил меня ладонью, но не так сильно, как в прошлый раз. Наверное, в его понимании это означало вести себя мягче — не бить до крови, не душить. Тем не менее, мне пришлось привалиться к двери — перед глазами все поплыло. — Радуйся, что я не обошелся с тобой жестче. Успокойся и выслушай меня, потому что повторять дважды я не стану. Я выполнил свою часть соглашения: твой друг освобожден, наказание снижено до минимального: ему всего лишь запрещен въезд в ЕС. Никаких постоянных отметок о нем в базе данных сделано не будет. Но почему я должен нести убытки из-за безответственности аргентинских властей? Выходит, эти так называемые «ценные бумаги» плохи для Аргентины, но подходят иностранным инвесторам? Я только забрал то, что вложил туда ранее. И это не имеет отношения к зарабатыванию денег. Теперь я недоверчиво хмыкнул. — Я хотел преподать урок вежливости этим распоясавшимся политиканам. Дефолты случаются, и это — часть риска, не спорю. Но вот что я не приемлю, так это то, как Конгресс Аргентины рукоплескал дефолту, который они устроили, лопаясь от гордости перед всем миром, какие они умные. Деньги, которые мы вернули из их мутного бизнеса, предназначались для предвыборной компании. Так что я ничего не отнял у сирот. Пусть это станет уроком для аргентинских властей, и пусть радуются, что я ограничился только этим. Тебе надо повзрослеть, котенок, и понять, что мир несправедлив, и приходится быть жестче, если хочешь чего-нибудь добиться. Я не играю честно с людьми, которые пытаются обмануть или использовать меня. — Ты собираешься учить меня этике? Великолепно, — презрительно рассмеялся я. Какая наглость! — Раз ты закончил, убери, пожалуйста, руки. Я ухожу. Конечно же, он не сдвинулся ни на дюйм. — Ты никуда не уйдешь, пока мы не закончим разговор. Сядь. — Дай. Мне. Пройти. Мы стояли, сверля друг друга глазами. Я был зол как никогда прежде, а он просто изучал мое лицо, не демонстрируя ни сожаления, ни гнева, ни каких-нибудь иных чувств. У человека, который мог воспользоваться тяжелым положением женщины, нет ни сердца, ни совести. Внезапно он убрал руку. Путь был свободен. — Ладно, Гунтрам. Если ты так хочешь, то можешь идти, — сказал он холодно, подошел к дивану и сел с гордо выпрямленной спиной. Я застыл у двери, тяжело дыша, пытаясь нащупать подвох в его словах. Может ли он отдать Федерико и его мать на съедение к хищникам, как обещал Михаэль? Этот немец умеет блефовать, но отчего-то я знал, что сейчас не тот случай. Как может респектабельный (как мне тут все твердят) банкир иметь дело с наркодилерами? — Это ты подставил Федерико? — Нет!!! — Его возмущение выглядело вполне искренним. — Я только воспользовался возможностью вернуть часть денег, украденных аргентинским правительством. Это была целиком импровизация. — Он взъерошил волосы нервным движением, которого я у него раньше не замечал. — Неужели ты думаешь, что я стал бы рисковать тобой в деле, связанном с наркоторговлей? Ты был в одном шаге от того, чтобы сесть в итальянскую тюрьму, а там ты не прожил бы и месяца, даже если бы албанцы забыли о твоем существовании. Он спрятал лицо в ладони и бессильно сгорбился. — Так ты им заплатил, — медленно проговорил я, прикрыв глаза. — Я не горжусь этим. Но это был единственный способ добиться, чтобы они от тебя отступились. Когда твой приятель заявил, что наркотики у тебя, ты стал их целью. Я не мог и думать о том, что потеряю тебя, и Горан договорился с ними. Иначе бы они пытали, а потом убили тебя. Я быстро подошел к нему, опустился на колени, взял его ладони в свои и отвел их от лица. В его голубых глазах блестели подступающие слезы. Он судорожно вдохнул, борясь с чувствами, и откинулся на спинку дивана, попытавшись высвободить руки. Но я не отпустил, а притянул ближе к себе. Мой гнев растаял без следа. Поддавшись порыву, я нежно поцеловал их. — Ты спас меня. Я обязан тебе жизнью. — Нет, ты мне ничем не обязан, — покачал головой он. — Это Горан договорился с ними и всё уладил. Он из Сербии и понимает их образ мыслей. Охваченный печалью, я положил голову ему на колени. Он зарылся пальцами в мои волосы и стал поглаживать макушку круговыми движениями. Я не двигался. — Но это не отменяет того факта, что ты обманывал и лгал женщине, оказавшейся в беде. Не говоря уже о том, что Аргентине нужны эти деньги. — Признаю, что сердит на аргентинцев за их шоу с дефолтом, но, с другой стороны, я сумел вывести большую часть денег из страны до того, как международные трансферы были запрещены. Мы понесли ощутимые потери, но ничего такого, чего нельзя было бы вернуть позже. Когда сенатор явилась ко мне, меня больше волновала проблема с наркодилерами, чем ситуация вокруг ее сына. Гандини может подтвердить, он присутствовал там. Эта женщина не очень-то интересовалась стратегией освобождения своего сына из тюрьмы, скорее хотела выяснить, сможет ли она использовать меня, чтобы отмыть грязные деньги её партии. Она отказалась возместить расходы Горана; будь ее воля, она бы отдала тебя албанцам в качестве платы. После всего, что для них сделал, ты все равно ничего для нее не значишь. Я решил заплатить всю «компенсацию» сам, но взамен она должна была подписать распоряжения на переводы денег, чтобы мы могли получить некоторую комиссию. К тому времени, как она собралась идти вместе с Гандини к судье, мое терпение уже кончилось, поэтому я придумал схему с Lecop. Ты должен понимать, Гунтрам, что я как член банковского сообщества, не могу себе позволить упустить возможность наказать людей, нечестно играющих против системы. У меня были планы бизнеса в Аргентине, но местный правящий класс можно заставить уважать нас, только запугав. В этом году Давосский форум будет настоящим адом для Аргентины, — сказал он, полностью уйдя в свои мысли. Мы некоторое время молчали. — Ты еще сердишься на меня? — спросил он, взяв мое лицо в ладони, чтобы лучше видеть реакцию. — Да. Потому что ты никогда мне ничего не объясняешь, и я беспокоюсь, что ты рискуешь своим банком. Что ты будешь делать, если она обратится в Швейцарский банковский Совет? Ты можешь все потерять. — Во-первых, тогда ей придется объяснять происхождение денег, во-вторых, всё, что я делал, полностью соответствует закону. И ей прекрасно известно, что таким способом она меня в угол не загонит. Почему, ты думаешь, она устроила эту сцену? Чтобы я мучился бессонницей от угрызений совести? Я тебя умоляю, Гунтрам! Нет, она попыталась ударить меня в мое слабое место, если можно так выразиться… — раздраженно сказал он. — Я не понимаю. — Она не дура. Она поняла, что ты мне не безразличен, поэтому и нагородила всю эту ложь о голодающих детях и предательстве. Теперь ты понимаешь, зачем нужно правило, что никто не должен становиться между нами? Враги всегда будут пытаться вбить между нами клин, чтобы достать меня. И опять у меня долго не находилось слов… — Наверное, ты заплатил огромные деньги, если тебе нужна комиссия около 700 миллионов, чтобы покрыть расходы, — прошептал я. — Мой банк предлагает прекрасный сервис по более чем приемлемым ценам, — величественно сказал он. — Оставь это — я не собираюсь открывать у вас счет, — полушутя ответил я, желая ослабить напряженную атмосферу, сгустившуюся вокруг нас. — У тебя есть пять миллионов? — Да — в моей коробке с «Монополией». В этот раз он рассмеялся по-настоящему. — Пойдем спать, Гунтрам. Хватит с нас на сегодня. Auf — давай [делай что-то] (нем.) ** Ms — нейтральное обращение к женщине безотносительно ее семейного положения. *** Ка' д’Оро — дворец на Гранд канале, где располагается галерея Франкетти (коллекция живописи, скульптуры и керамики). **** Примечание автора: Geboren означает “урожденный”. Это слово использовалось немецкой аристократией до Первой Мировой войны, чтобы подчеркнуть благородное происхождение человека. * LECOP (Letra de Cancelación de Obligaciones Provinciales) — облигации, выпущенные национальным правительством Аргентины в годы экономического кризиса (выпускались в 2001-2002 гг.) Хотя LECOP были задуманы как средство для замены официальной валюты (аргентинское песо) в связи с тем, что в стране не хватало денег для погашения долгов провинций, в некоторых случаях облигации LECOP не принимались в качестве действительных платежных средств. Официальный курс к песо — 1 к 1. ** Хедж-фонд — частный инвестиционный фонд, применяющий более рискованную политику инвестирования, чем, например, пенсионные фонды. Хедж-фонды управляются профессиональным инвестиционным управляющим, получающим вознаграждение за управление и процент от прибыли. _*_ Дефолт — в данном случае официальное объявление государства о прекращении выплат по долгам. Комментарий к "12" ========== "13" ========== 6 января Я проснулся потому, что кое-кто прокладывал дорожку голодных поцелуев от моего рта к уху. Не открывая глаз, я обнял Конрада за шею и прижал к себе, непроизвольно выгибаясь спиной и подставляя ему то место, где он мусолил ткань моей пижамы. Он навалился сверху, и мои бедра оказались притиснуты к его мужскому достоинству. — Если Фридрих здесь, я тебя убью, — пробормотал я, покрывая поцелуями его щеку и шею. — На горизонте чисто, — хихикнул он. — Ты такой распутный по утрам, Maus, — шепнул он мне, куснув за мочку уха. У меня вырвался стон. — Не знаю такого слова. Тебе надо больше стараться, — ответил я, чувствуя, как твердеет член, заинтересовавшийся нашей возней. Я открыл глаза. Пальцы кололо от желания прикоснуться к нему так же, как он трогал меня. Он ничего не сказал и позволил мне исследовать его лицо, шею и спину. Потом повернулся, его торчащий член задел мой, и я совсем осмелел — принялся расстегивать пуговицы на его пижаме. Под ней обнаружились широкая грудь и развитый пресс. Я вдруг смутился, подумав, что ему может не понравиться такая настойчивость, и убрал руки. — Ш-ш-ш, не нервничай, можешь делать всё, что захочешь, — успокоил меня Конрад, ободряюще поцеловал в губы и немного приподнялся надо мной, перенося вес на локти. Я стянул с него верхнюю часть пижамы, пожирая глазами нависающее надо мной тело. Он был массивен, но гармонично сложен и обладал ярко выраженной мужественностью и силой. Я пальцами проследил линию его мускулов. — Тебе нравится то, что ты видишь? — Очень, — сказал я рассеянно, покусывая нижнюю губу. Он довольно фыркнул и отстранился от меня. Мне сразу стало не хватать контакта. — Сейчас моя очередь смотреть, — сказал он хрипло. Когда я снова облизал губы, его глаза затуманились. Переживая, что могу ему не понравиться, я сел на кровати и начал медленно расстегивать пуговицы, глядя ему в глаза. Он смотрел странно, не упуская ни единого моего движения. Я отчаянным рывком отбросил пижамную куртку и замер, ожидая вердикта. Он безмолвствовал и не двигался, просто пристально смотрел на меня. — Вот все, что я могу предложить. Больше ничего, — сказал я, огорченный отсутствием реакции. Он протянул руку и коснулся моей шеи, провел по груди, очертил линию мышц. — В тебе есть всё, о чем я мечтал, — пробормотал он, пожирая меня восхищенным взглядом. Я облегченно улыбнулся. Он набросился на меня, сграбастал в объятья и принялся жадно и отчаянно целовать, словно хотел установить свою власть надо мной. — У тебя такая гладкая кожа, — прошептал Конрад, скользя языком по моей шее, отчего внизу у меня сладко потяжелело. Он втянул в рот один сосок, заставив меня застонать, его язык вырисовывал круги вокруг вершины. Я гладил его по волосам, удовольствие волнами прокатывалось по всему телу. Он сдернул с меня пижамные штаны и замер, изучая мою реакцию. Я резко втянул воздух и толкнулся бедрами навстречу. Конрад обхватил мой член у основания, задев яички и заставив меня вздрогнуть. Одним движением он насадился на него ртом и начал ритмично сосать. Признаюсь, опыта у меня мало, но ничего, более близкого к блаженству, чем то, что происходило сейчас, я раньше не испытывал. Его губы умело двигались от основания к головке, зубы слегка задевали чувствительную кожу, и вскоре я уже сходил с ума от желания. Он вставил в меня палец, и я дернулся от неожиданности и болезненного ощущения. Когда я попытался вывернуться, он только крепче схватил меня и стал сосать еще энергичнее. Я застонал и расслабился под его прикосновениями, а он медленно вводил и вынимал палец в такт движениям рта. Это было чудесно, я растворился в неизведанном мною раньше удовольствии. Внезапно его палец задел какое-то особое место внутри, и меня словно прошибло электрическим разрядом. Когда он ускорил ритм, мне пришлось зажать себе рот рукой, чтобы подавить крик восторга. Я не мог больше сдерживаться и излился ему в рот. Рвано дыша, я неподвижно лежал, а он мягко целовал меня в висок. Я жадно вернул ему поцелуй, чувствуя свой вкус у него на губах. Он положил голову мне на грудь, а я обнял его, благодарный за полученное удовольствие. — Похоже, я удовлетворил тебя, котенок, — хихикнул он, не поднимая головы. — Это было невероятно, — выдохнул я. — И только? — Что ты хочешь услышать от меня, всемогущий бог секса? — Признание моего статуса — хорошее начало, — засмеялся он, удобнее устраивая голову. Мы лежали так некоторое время, я гладил его голову и спину, а он чуть ли не мурлыкал. И кто из нас кот после этого?.. — Конрад? — позвал я и получил в ответ неразборчивое мычанье. — Ты не кончил. Он быстро поднял голову и вопросительно посмотрел на меня, приподняв бровь. Я с трудом сглотнул и решился: — Возьми меня. Сейчас. Он отлепился от меня и сел на постели. — Ты не готов, — сухо ответил он. — Всё еще нервничаешь в моем присутствии. Ты не доверяешь мне полностью — и не надо возражать, потому что я ненавижу, когда мне лгут. — Я знаю, чего хочу, и сейчас я хочу пойти до конца. — Первый раз может быть болезненным, и мне совсем не нужно, чтобы ты в панике сбежал из моей постели. — Перестань обращаться со мной, как с ребенком! Я перестал им быть в семь лет, живу самостоятельно с тех пор, как помню себя, и способен решать за себя — обо мне некому было заботиться. Показалось мне, или он слегка вздрогнул? — Теперь я забочусь и не хочу причинить тебе боль. Если мы начнем, обратного пути уже не будет, и мы закончим то, что начали, так или иначе, — строго сказал он. — Я хочу тебя, — медленно проговорил я, глядя ему в глаза, в которых мелькнуло и быстро пропало сомнение. Он наклонился и завладел губами, втягивая в мучительный поцелуй. — Я буду осторожен, насколько смогу, и очень надеюсь, что потом мне не придется жалеть, — печально сказал он. Он пошарил в прикроватной тумбочке и достал оттуда маленький белый тюбик. Наверно, лубрикант. Я ощутил укол страха, но быстро справился с собой. Я хотел его, и мы должны были попробовать ради нас обоих. Пора заканчивать эту бесконечную игру в кошки-мышки и понять, на самом ли деле я хочу отношений с ним. Конрад выдавил немного геля на пальцы и велел мне лечь на подушки. Я послушался, снова чувствуя себя маленьким ребенком. Развел ноги, чтобы ему было удобней. Он снял нижнее белье, и я невольно вытаращил глаза: как он собирается все это засунуть в меня? Это невозможно! Он заметил мой испуг и издал несколько успокаивающих звуков, целуя мою шею и ключицы. — Постарайся расслабиться. Я не буду торопиться, чтобы ты успел привыкнуть. Или ты уже передумал? — Я тебе доверяю. — Сперва я продолжу начатое — растяну тебя. Я вздрогнул, когда что-то холодное проникло в меня, но вскоре гель согрелся; я немного расслабился и первым потянулся за поцелуем. Мой язык поборолся за главенство, и он пустил меня в свой рот. Я потерялся в ощущениях, чувствуя его вкус и вдыхая изысканный и в то же время странно знакомый запах его одеколона. Заметив, что я успокоился под его поцелуями, Конрад снова вставил палец внутрь. Немного неожиданно, но благодаря смазке уже не так больно, как до этого. Он принялся медленно двигать пальцем, нащупывая простату. — Ты такой тесный, расслабься, милый, ты делаешь мне больно, — прошептал он и добавил второй палец, задев нужное место и послав волну удовольствия по всему телу. Он нежно массировал меня некоторое время, и я забылся от невероятных ощущений, вызываемых его пальцами, которые двигались внутри, успокаивая и рассеивая сомнения. Я почувствовал себя уютно в его объятьях и еще шире развел ноги. Он устроился у меня между ног, аккуратно положив одну из них на свое бедро. Я удивился, что такой массивный мужчина, такой сильный, более осторожен, чем любая девушка, обращаясь со мной, словно с фарфоровым. Он взял свой член в ладонь и уперся им в мой вход, но замер и посмотрел на меня, словно спрашивая разрешения. — Люблю тебя, Конрад, — просто сказал я, а он наклонился и жадно меня поцеловал. Я совершенно не ожидал, что будет так больно, когда он вошел в меня одним движением. Я вскрикнул ему в рот, на глаза навернулись слезы. Попытался увернуться, но он удержал меня, вцепившись в бедра, пригвоздив к месту своим членом, который уже был глубоко внутри. Лишенный возможности двигаться, я чувствовал себя насекомым, пришпиленным к доске. Он замер и ждал, когда боль уменьшится. — Скоро станет хорошо, обещаю. Потерпи еще немного. — Он ждал, пока мое дыхание не выровнялось, и снова накрыл мой рот своим, пробормотав: — Если нужно кричать, кричи в меня, милый. Немного поколебавшись, он начал двигаться, поначалу медленно, проверяя, не стало ли мне больнее. Вскоре его член нашел заветное место, и боль начала стихать. Он сконцентрировался, намеренно медленными плавными движениями задевая нужную точку, а я постепенно расслабился. Когда я начал стонать и метаться по кровати, он снова придержал меня за бедра и направил мои движения так, чтобы они совпадали с ритмом, который он нам задавал. Это было сводящее с ума ощущение — синхронно встречать каждый его удар, чувствуя, как он наращивает темп. Мой член, прижатый телом Конрада, уже болезненно стоял. Темп нарастал с невероятной скоростью, он все размашистей двигал тазом, вбивая меня в матрас. Я больше не мог сдерживаться и взорвался интенсивнее, чем в первый раз, даже прежде чем Конрад кончил внутри меня. Я в изнеможении откинулся на подушку, голова слегка кружилась. Он взял мое лицо в ладони и покрыл благодарными поцелуями. — Ты — мой. Скажи, что принадлежишь мне. Донельзя измотанный, я взглянул на него из-под полуприкрытых век. Он с тревогой в глазах ждал моего ответа. — Твой, — севшим голосом пробормотал я и соскользнул в сон. Через какое-то время я почувствовал руки Конрада, шарящие по мне, потом он уложил меня на бок и прижался сзади. Я попытался повернуться к нему лицом, но он не дал. Мягко поцеловал в щеку и прошептал «Лежи так, милый», закинув мою ногу себе на бедро. Он принялся посасывать мне шею, его язык танцевал по коже, выписывая круги, отчего я все больше и больше возбуждался. Я повернул голову, дав ему возможность поцеловать меня, и наслаждался свежим мятным запахом его дыхания. Больше не медля, он проник в меня. От резкого движения я хватанул ртом воздух, но на этот раз боль быстро утихла. Наращивая скорость, он входил в меня глубоко, меняя угол. Ладонью он обхватил мой член и стал гладить его вверх вниз быстрыми энергичными движениями. Меня затопило неожиданно возбуждающее ощущение его полной власти надо мною, и я позволил ему делать с собой все, что он хочет. Было что-то щемяще-нежное в том, с какой отчаянной решимостью этот сильный могущественный человек желал обладать мною. Он оторвался от моих губ и сильно укусил в шею. Вскоре мы оба кончили и изможденные неподвижно лежали, обнявшись, он всё ещё внутри меня. Не в состоянии и пальцем пошевелить, мы предались лени. Меня разбудило яркое солнце, я повернулся, чтобы посмотреть, в постели Конрад или нет, и сразу тело от задницы и выше прострелило болью. Я сел на кровати, прислонившись спиной к подушке. Голова кружилась, спина ныла. Солнце поднялось достаточно высоко, и блики от воды резали глаза. Все это очень напоминало похмелье, но только без алкоголя. Из ванной доносились какие-то звуки, потом оттуда появился Конрад, полностью одетый, но не в костюм, а в серые брюки, голубую рубашку и черный пуловер; с влажными после душа волосами и с улыбкой, как у Чеширского кота. Он наклонился над кроватью и поцеловал меня в лоб. — Привет, красавчик. Пора вставать — может быть, мы еще успеем пообедать. — Пообедать?! Сколько сейчас времени? — Где-то около часа. — Он ухмыльнулся. — К счастью, я на каникулах, иначе мой персонал барабанил бы в эту дверь уже в девять утра. Я изменил позу, и тело сразу напомнило о наших недавних развлечениях, заставив меня поморщиться. — Прими ванну. Это снимет неприятные ощущения, — посоветовал он сочувственно. — В постели ты как животное, — проворчал я. Поздно жаловаться. Весь дом уже в курсе, чем мы занимались. Мне представилось, как его амбалы-телохранители спешат проверить, как там их бедный беззащитный босс, попавший в мои когти, и я покраснел. — Это не совсем то, что я ожидал услышать, но пока сойдет, — хихикнул он. — Да, Гунтрам, у моих людей живое воображение. Даже если они до сих пор не поняли, чем мы с тобой занимались, то поймут, когда увидят твою шею, — к моему полнейшему ужасу торжествующе добавил он. — Давай, прими ванну и одевайся. Ты должен быть очень голоден. — Отвернись, — сказал я смущенно. — Да ладно, чего я не видел?.. — Все равно отвернись. Пожалуйста, — попросил я, шаря между простынями в поисках одежды. Я нашел его пижамную куртку и остался очень доволен, потому что она оказалась достаточно большой, чтобы все прикрыть. Он засмеялся и отошел от постели к окну. Я надел ее и встал. Ноги казались ватными. Честное слово, с меня было бы достаточно одного раза, потому что дважды с ним — это чересчур для меня. Этот человек — как кролик из рекламы Энерджайзер! Я нетвердой походкой приблизился к шкафу и заглянул внутрь. — Лучше я, пожалуй, почитаю Блумберга,(1) не то снова затащу тебя в постель. — Что? — я вытаращил глаза. Еще?! Я еще от предыдущих трех раз не отошел, знаете ли… Нельзя сказать, что мне не понравилось, и я с удовольствием повторил бы, но только позже. Умеренность, слыхал о таком? — Нет ничего более сексуального, чем вид любовника в твоей собственной одежде, — его глаза вспыхнули, как у голодного волка. — Это снова подстегивает желание. — Тебе придется подождать до вечера — я еще не пришел в себя. Мда, карьера постельной игрушки мне не светит. Совет Конрада оказался полезным — после ванны действительно стало лучше. Я оделся, побрился, почистил зубы, причесался и, взглянув в зеркало, обнаружил, что у меня большая проблема: на шее справа красовался засос размером с Буэнос-Айрес. Даже если застегнуть рубашку, его будет видно за милю! Придется попросить у Конрада шейный платок — в конце концов, не он ли сказал, что брать взаймы вещи любовника это сексуально… Не обложит же он этот заем процентами. Сильные руки обхватили меня за талию, и кое-кто снова начал глодать мою многострадальную шею, не обращая внимания на протесты. — Пожалуйста, хватит. Я больше не могу, — попросил я, но, признаюсь, не так уж и убедительно. — Будет еще больше отметин! Но протест был заглушен его поцелуем. — Ну и прекрасно, — шепнул он, снова впиваясь мне в шею. Я выпутался из медвежьих объятий и повернулся к нему лицом, запах его одеколона странно взволновал меня, навевая ощущение déja vu. — Можешь одолжить мне шейный платок? Я с этим из комнаты не выйду. — Ты так скромен, мой милый, — сказал он, посмеиваясь, — а в постели так жаден, — от этих слов я покраснел. — Мечта любого мужчины, — прошептал он, прижимая меня к себе. — Вспомнил! — воскликнул я. Конрад недоуменно взглянул на меня. — Так же пах одеколон моего отца! Вот почему он мне так нравится. Он всегда пользовался им, когда навещал меня. Конрад озадаченно нахмурился, глаза потемнели. — Надеюсь, ты не принимаешь меня за своего отца, — отрывисто сказал он, с силой прижимая меня к мраморной раковине. — Что?! Нет, конечно. Я не ищу замену отцу, и ты совсем другой! — пожал я плечами. — Где ты его взял? Мне не попадался такой запах уже многие годы. — Один миланский парфюмер делает специально для меня. Ладно, дам тебе платок, раз уж ты так хочешь, — сказал он сухо. Мы вместе спустились вниз. Я чувствовал себя неловко, так что шел за ним в студию, как послушный щенок. Вскоре пришел Фридрих спросить, не хотим ли мы ланч, и Конрад велел накрыть в малой столовой. Не успел дворецкий уйти, как в комнату ворвались Фердинанд с Михаэлем с какими-то папками и начали говорить с Конрадом по-немецки, полностью игнорируя меня. Я мирно сидел у окна, глядя на них и не особо интересуясь их разговором. Когда они ушли, Конрад поманил меня к столу. — Гунтрам, у меня кое-что есть для тебя. Когда я подошел ближе, то увидел, что он положил на стол большую зеленую коробку и пододвинул ее ко мне. — Сегодня День Волхвов. (2) — Я совершенно забыл об этом. И у меня ничего для тебя нет. Честно говоря, об этом празднике я почти не вспоминал. В школе он приходился на каникулы, к этому времени все студенты уже разъезжались по домам; учителям, дежурившие в школе, никогда не приходило в голову дарить мне подарки в этот день. Мне больше везло на Рождество. Я стоял, с благоговением глядя на коробку. — Да ничего особенного — просто попалось на глаза, когда я был в Цюрихе. Давай, открой ее, — подбодрил меня Конрад. Я все еще молча глазел на подарок. Он игриво потянул меня за рукав, возвращая к действительности. Разорвав обертку, я увидел деревянную коробку с металлической крышкой. Под ободряющим взглядом Конрада я открыл ее и обнаружил там набор карандашей от Caran d'Ache, аккуратно сложенных в два поддона. — О, здорово! Спасибо тебе большое. Всегда хотел один из этих наборов, — воскликнул я, бросаясь ему на шею. Не говоря ни слова, он усадил меня к себе на колени, и я стал рассматривать подарок, наслаждаясь теплом, идущим от его тела. — Можно спросить кое-что? — Смотря что, — серьезно ответил он, но уголок губ тронула улыбка. — У тебя нет новостей от Федерико и его матери? Его глаза вспыхнули гневом. Молодец, Гунтрам, испортил такой чудесный момент! — Они вылетели в Аргентину этим утром, — сказал Конрад, резким тоном пресекая любые вопросы на эту тему. — Считаю, что это дело закончилось, и я не хочу больше говорить о нем. Забудь, что ты вообще его знал. — Я не могу не думать о нем, даже если он тебе не нравится. Я знаю Фефо уже семь лет. Он мне почти как брат, ближе у меня никого не было. — Ты чересчур простодушен, — проворчал он, покачав головой. — Довольно. Не будем тратить время на бессмысленные споры. Думаю, нам нужно провести несколько дней вместе. Попутешествуем по Италии неделю-другую, прежде чем возвращаться в Цюрих. — Ты все-таки решил уйти в отпуск? — шутливо спросил я. — Да. Но ты должен побыстрее определиться, а то я получу другое предложение. — Так я и думал: одно горячее утро, и конец. Наверное, стоит сходить на Сан Марко и проверить, не смогу ли я там подцепить кого-нибудь ещё. Он схватил мой подбородок и сильно сжал, ногти болезненно впились в мою кожу. — Ты никогда больше не должен говорить мне такое. Даже в качестве шутки. Ты — мой, и лучше не забывай об этом, иначе ты испытаешь на себе то, что тебе не понравится, — угрожающе прошипел он, и мне стало по-настоящему страшно. Мы молчали, он не отпускал мой подбородок, и я не осмеливался даже пошелохнуться, опасаясь, что меня ждет повторение прошлого раза — судя по тому, как напряглось его тело, готовое к атаке. — Я по-настоящему люблю тебя, а ты до сих пор играешь со мной, Гунтрам. Я чувствовал, как на меня давит его завораживающая злобная сила. — Понимаю, — сказал я, надеясь, что это его успокоит. — Нет, не понимаешь. Я занимаю определенное положение в обществе, и у меня есть обязанности. Ты должен вести себя, как взрослый человек, ты больше не ребенок. Я буду, как могу, тебя защищать, но попытки вбить между нами клин не прекратятся. Поэтому в наших отношениях не должно быть недоразумений и двусмысленности. То, что ты не веришь в серьезность моих намерений, может стать большой проблемой. — Прости, я не хотел тебя огорчить. Думал, что мы просто шутим, — сказал я мягко, уставившись в ковер под ногами. Он заметно расслабился, но все еще крепко держал меня. — Давай поедим и пойдем гулять, — наконец сказал он и отпустил меня. Мы пообедали вдвоем, и нас больше никто не беспокоил. Когда мы вышли на улицу, я всё ещё нервничал. Неужели он всегда взрывается беспричинно? Как может человек, такой холодный и уравновешенный в присутствии других, так сильно меняться наедине со мной? Мы брели по узким улицам куда глаза глядят. Конрад периодически пытался заговорить, но мне всё никак не удавалось до конца успокоиться, и я отвечал односложно. Потом он предложил зайти в маленькое безлюдное кафе. Мы заказали капучино для меня и крепкий черный эспрессо для него и заняли стол в углу. — Почему ты так нервничаешь? С самого обеда ты не сказал мне и двадцати слов. — Никак не могу разобраться в тебе. То ты ужасно милый, то вдруг меняешься до неузнаваемости, и кажется, что ты в такие моменты способен убить. Все это действует мне на нервы. Я не понимаю, кто из вас настоящий. — У меня нет раздвоения личности, если ты об этом. Я — человек строгих убеждений и с многочисленными обязанностями, и потому не могу позволить себе роскошь играть честно и оставлять враждебные выпады безнаказанными. В этом мире лучше, чтобы тебя боялись, чем любили. Как я уже говорил тебе однажды, получить власть достаточно легко. Главная проблема — ее сохранить. Приходится внимательно следить за акулами, плавающими в моем пруду. Поэтому я не терплю непослушания и оспаривания моих решений, и когда такое случается, я реагирую, в твоем случае, возможно, слишком бурно. То, что ты называешь моей «милой» стороной, не характерно для меня. С тобой я расслабляюсь и просто наслаждаюсь общением. — У тебя есть всё и в то же время — ничего, — сказал я скорее себе, чем ему. Конечно, звучит сентиментально: бедняга, у которого денег больше, чем он может потратить, и так одинок, но по сути так оно и есть. У меня нет ничего, зато мне не надо все время оглядываться. Есть ли у него вообще друзья? — Мы оба должны идти на уступки ради нашего общего будущего. Ты слишком долго был предоставлен сам себе, и тебе пора привыкнуть к мысли, что в твоей жизни теперь есть человек, который будет направлять тебя в нужную сторону. — Я? Был предоставлен сам себе? Ты, наверное, шутишь. Я подчинялся приказам всю жизнь! Сначала мною распоряжалась няня, потом отец, затем учителя, менеджер в книжном магазине и теперь ты. Я — тот несчастный идиот, который вынужден ложиться спать в одиннадцать, потому что на следующий день надо рано вставать на работу. Секс-наркотики-рок-н-ролл прошли мимо меня. Так что если ты всерьез считаешь, что я — пример человека, который делает, что захочет, то тебе надо чаще выходить на улицу или хотя бы один раз посмотреть «Большого брата». — Ты, Гунтрам, научился очень убедительно изображать серьезного и ответственного молодого человека, чтобы иметь возможность избегать проблем и оставаться незаметным. Но на самом деле ты всегда поступаешь по-своему. Если тебе не нравится ситуация, или она становится слишком личной для тебя, ты сбегаешь или прячешься за стеной, которую годами возводил вокруг себя, чтобы отгородиться от всего мира. Ты не многим лучше Маугли. Хотя ты умеешь говорить и не ломаешь вещи, но ты дик в том смысле, что зная правила существования в обществе, внутренне их не принимаешь. Ты — одиночка. Этим утром ты делил со мной постель, но разве ты поделился со мной своими чувствами? Сказал, что любишь меня, но не доверяешь мне, а это не любовь. Как по мне, так это обыкновенная похоть, Гунтрам. Пойми, я не брошу тебя, как сделал твой отец. Не отпущу. Просто не смогу отпустить. Что именно меня разозлило в его словах? Упоминание самоубийства отца? Сравнение с выращенным волками мальчиком? Или то, что он изучил меня меньше чем за неделю? Что он возомнил себя всемогущим богом, который вернет меня в лоно цивилизации? Что он считает меня эмоционально ущербной личностью, всеми силами избегающей столкновения с реальностью? Или его предположение, что я боюсь контактировать с людьми? — Ты думаешь, что покувыркавшись со мной в постели, получил право манипулировать мной и менять мою жизнь? — угрожающе спросил я. — Если бы мне нужен был мозгоправ, я бы обратился к квалифицированному психологу. Ведь ты ничем не лучше меня: окружающие тебя боятся, и убей меня, если у тебя есть хотя бы один настоящий друг. Кто из нас более жалок? Я с нулевым опытом отношений в 19 лет, или ты, в свои 44, с опытом, близким к нулю? В твоем сердце нет ни сострадания, ни доброты. Ты всерьез считаешь, что подчинять себе людей, как безвольных кукол, означает любить? И когда все идет не так, как бы тебе хотелось, ты становишься жестоким, угрожаешь или пытаешься подкупить. Мне жаль тебя, — сказал я уже не со злостью, а с презрением. Он смотрел на меня, и я видел гнев, кипящий в его глазах. Отлично, сейчас снова будет новая потасовка, только на этот раз она закончится в полицейском участке. К счастью, тамошние ребята меня уже знают. Внезапно этот маньяк раскатисто засмеялся. — Невероятно, Гунтрам! Это первый раз, когда ты показал свои истинные чувства, а не те, которые, как тебе кажется, от тебя ждут. У него с головой не все в порядке. Разве не видел он меня рыдающим, как младенец, у себя в кабинете, или стонущим от страсти в постели? — Если я — кто-то вроде «человека дождя»(3), почему ты тратишь на меня свое время? На такого дьявольского притворщика, — бросил я, задетый его словами. — Я не утверждаю, что ты — аутист. То, что я описал, это навыки выживания в общем-то неплохого человека, который изолировал себя от окружающего мира, чтобы избежать новой боли. Если продолжишь жить, как раньше, боюсь, что в ближайшие годы ты выпрыгнешь из окна. Это ужасно — невольно открыть свою душу другому человеку, но еще страшнее услышать от этого человека высказанные вслух твои собственные мысли о своем будущем — сколько бы я не пытался обманывать себя или работать над собой, все равно иногда они меня посещали. Ошеломленный, я глубоко вздохнул. — Ты тоже не светишься от счастья, — сказал я, желая его задеть столь же больно, как он меня. — Знаю и хочу это изменить. Я тоже оборвал все связи с другими людьми, потому что считаю их вероломными и опасными существами. Много лет назад я всей душой любил одного человека, но он самым подлым образом предал меня; с тех пор я полностью сосредоточился на развитии семейного бизнеса. Знаешь, я думаю, ты всё-таки любишь меня, но очень боишься быть брошенным, поэтому противишься установлению доверительных отношений между нами. Tu n'es encore pour moi qu'un petit garçon tout semblable à cent mille petits garçons. Et je n'ai pas besoin de toi. Et tu n'a pas besoin de moi non plus. Je ne suis pour toi qu'un renard semblable à cent mille renards. Mais, si tu m'apprivoises, nous aurons besoin l'un de l'autre. Tu seras pour moi unique au monde. Je serai pour toi unique au monde... (4) Почему он выбрал именно этот отрывок из «Маленького принца»? Это — одно из моих любимых мест в книге, и я всегда втайне завидовал лису, который знал секрет любви — отпустить себя для другого человека. Я молчал, чувствуя, как рушатся многолетние стены в моей душе. — Всё могло бы сложиться по-другому, если бы ты был в моей жизни десять лет назад, — задумчиво добавил он. — Да, ты сидел бы в тюрьме — десять лет назад мне было всего девять, — мягко сказал я, беря его за руку. Вы, наверное, уже поняли, что я начинаю шутить, когда подбираются слишком близко к моему сердцу. Он взглянул на меня и широко улыбнулся. Думаю, он понял, что выиграл. — Вот почему мне не хотелось форсировать развитие наших отношений. Я хотел, чтобы ты сначала утвердился в своих намерениях. — Ma vie est monotone. Mais si tu m'apprivoises, ma vie sera comme ensoleillée. Je connaîtrai un bruit de pas qui sera différent de tous les autres. Les autres pas me font rentrer sous terre. Le tien m'appellera hors du terrier, comme une musique,(5) — неожиданно процитировал я и снова покраснел, а он, накрыв мою руку своей, смотрел на меня с такой любовью в глазах, что сердце буквально таяло. Внезапно он перевел взгляд от моего лица на вход в зал, где стоял маленький человек с двумя громилами за спиной. Конрад мгновенно напрягся, словно приготовился к атаке. Незнакомец сделал несколько шагов, замялся и остановился в нескольких метрах от нас, смиренно наклонив голову. — Сир, можно подойти? — со странным акцентом спросил он к моему полнейшему недоумению. — Да. — Сир, это честь для меня, что один из ваших лейтенантов обратился ко мне, чтобы я исполнил службу для вас, — робко сказал он, избегая смотреть Конраду в глаза. Ну и странные люди эти банкиры, скажу я вам… — Ваше сотрудничество будет учтено, — Конрад махнул рукой, отпуская незнакомца. — Осмелюсь заметить, он очень красив. Он мог бы принести несколько миллионов на рынке, — сказал маленький человечек, еле уловимым движением указав на меня. Конрад свирепо уставился на него. — Можете быть свободны, — прошипел он. — Должны ли мои люди сопровождать вас, сир? — поспешно спросил незнакомец, заметно встревоженный переменой настроения Конрада. — В этом нет необходимости. Думаю, теперь в городе порядок. — Вне всякого сомнения, сир. До свидания. — До свидания и спасибо. Смешной коротышка поклонился Конраду и быстро исчез вместе со своими приятелями. — Жуть. Кто он? — Да так… бизнес. Пойдем домой. Ты еще не сказал, куда хочешь отправиться завтра. Даже Монике нужно время, чтобы заказать бронирование. Мы так и сделали — пошли домой. Я всё никак не мог забыть его слова. Как ни трудно это признать, конечно, он был прав, но готов ли я дать ему то, что он хочет? Всегда считал, что в отношениях меня больше всего пугает секс. Как я ошибался! Он понял это с первого поцелуя. Доверительность в отношениях — вот что труднее всего дается. Во время ужина мы разговаривали на нейтральные темы. Мы решили посетить Флоренцию и Милан, а Рим оставить на потом. Он мог позволить себе всего десять дней отпуска, а потом нужно было возвращаться к работе. Потом к нам заглянула Моника, чтобы узнать, кто из охраны нас будет сопровождать в поездке. Конрад решил, что Хайндрик и еще два телохранителя, которых я не знал. Секретарь осталась довольна выбором и ушла, когда Конрад очень любезно попросил прислать Фридриха. — Думаю, что Фридрих достаточно попутешествовал за последний год. Я хочу отправить его назад, в Цюрих. Он ненавидит поездки и любит замок, — сказал он. — Ты живешь в замке? — озадаченно спросил я. Мне приходилось бывать в поместьях, похожих на замки, но с тех пор, как я попал в Европу, я пересмотрел свои представления о роскоши. — Он в получасе езды от города. Башни носят на себе отпечаток XII столетья, но жилая часть была пристроена в XIX веке князьями Меттернихами. Перед тем, как мой отец его купил сорок лет назад, замок чуть не превратили в спа-курорт, и он нуждался в перестройке. Изначальные владения Линторффов сейчас лежат в руинах, после союзнических бомбардировок Германии и последующего нашествия коммунистов. Меттернихи — родственники моей матери, и приобрести их замок было вполне уместно, — сказал он так, словно покупка замков — самое обычное на свете дело. — Тебе там понравится. Он небольшой, но идеально нам подходит. Очень удобен, когда нужно организовать встречу. Если тебе что-нибудь будет нужно, спрашивай Фридриха. Он правит домом железной рукой. Услышав это, я совершенно не удивился. Тихий стук в дверь известил нас о приходе дворецкого; Конрад дал ему распоряжения, и стало совершенно ясно, что я и сегодня буду ночевать в его комнате. Мы еще некоторое время разговаривали, прежде чем отправиться в кровать, и снова он покорил меня своим мягким тоном и невероятно интересной беседой, достойной университетского профессора, причем он никак не давал мне почувствовать свое превосходство. В одиннадцать он решил, что пора спать, и я был совсем не против. Я бы даже сказал, очень не против. Мы молча переоделись в пижамы. Напряжение внутри нарастало с каждой секундой. Я почистил зубы и подошел к кровати, где уже устроился Конрад, читавший какие-то бумаги. Я лег и затаился, ожидая, что он сам проявит инициативу. — Ты хочешь спать? — спросил он, уткнувшись в свою проклятую папку. — Не особенно. А ты? — этого должно быть достаточно для такого озабоченного парня, как он, судя по утреннему представлению. — Отлично. Мне нужно досмотреть эти документы. Не совсем то, что я ожидал. Я отвернулся, разочарованный и, если уж совсем честно, разозленный. Конрад продолжал читать. В конце концов он потушил ночник со своей стороны кровати, повернулся ко мне и обнял. Кажется, жизнь налаживается… Я чуть выгнулся, притираясь пятой точкой к его паху. Пора действовать решительней. — Котенок, не думай, будто я не понимаю, что ты замышляешь. — Вот и весь ответ на мою попытку соблазнения. Как жаль, что в школе нам не читали «вводный курс в постельный этикет»! — Не трать время, пытаясь меня отвлечь. Секс не решит той проблемы, о которой я сегодня говорил. Нам нужно время узнать друг друга, — ответ звучал категорично. — Мне хочется! Ты же не собираешься причинять мне боль, — почти умоляюще сказал я. — А ты не думаешь, что больно будет мне, если в процессе ты вдруг решишь, что не хочешь меня? Примечания переводчика (1) Биржевые новости (2) The Feast of the Magi — 6 января, католический праздник Богоявления (поклонения волхвов). (3) «Человек дождя» — фильм, в котором главный герой страдает аутизмом. (4) «Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя всего только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственным в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете...» (Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц», гл. ХХI, перевод Норы Галь). (5) "Скучная у меня жизнь. (…) Но если ты меня приручишь, моя жизнь словно солнцем озарится. Твои шаги я стану различать среди тысяч других. Заслышав людские шаги, я всегда убегаю и прячусь. Но твоя походка позовет меня, точно музыка, и я выйду из своего убежища." (Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц», гл. ХХI, перевод Норы Галь). ========== "14" ========== 15 января Привет, Дневник. Ты еще помнишь меня? Это снова я. Забросил тебя почти на неделю, но по уважительной причине. Мы с Конрадом… были очень заняты. Тем, что обычно бывает между двумя влюбленными людьми. Ну ты понимаешь, да? Он оказался прав. Нам было нужно время получше узнать друг друга перед тем, как… Около трех дней. Мне кажется, что я влюбился в него по уши. Ну да, обычно он серьезен, строг и официален, но иногда, когда он смотрит на меня, мелькнет в его глазах что-то такое, от чего у меня сладко тает внутри. Je suis apprivoisé.* Но опять я забегаю вперед. Седьмого, утром, мы выехали во Флоренцию на двух машинах, черных мерседесах. В одном — водитель и мы, в другом — Хайндрик и другие телохранители. К счастью, мне было интересно смотреть на пейзажи за окном — Италия так красива — потому что Конрад всю дорогу развлекался с содержимым своего кожаного портфеля, специально взятого в машину. Мы приехали во Флоренцию в середине дня и поселились в центре города, в отеле под названием «Палаццо», неподалеку от палаццо Питти, откуда открывался чудесный вид на реку Арно и город, с доминирующим над ним куполом Дуомо. Во второй половине дня мы гуляли, разговаривая обо всем и ни о чем. Первый раз в моей жизни я был уверен, что могу говорить свободно, не рискуя показаться странным, и не испытывая неловкости из-за своей неотесанности. С Конрадом я чувствовал себя свободным, как никогда раньше — мне не надо было притворяться современным. К примеру, он, в отличие от Фефо, не смеялся, когда я впал в транс в базилике Санта Мария Маджоре. Кажется, я люблю всю эту «музейную байду» даже больше, чем считал. Мы поужинали в ресторане отеля и вернулись в наш сьют. Есть кое-что, что я хотел бы сказать тебе, мой Дневник. Конрад разительно отличается от других состоятельных людей, с которыми я сталкивался, когда учился в школе. Хотя он и богат до неприличия, он никак не показывает этого и, тем более, не кичится этим. Возможно, это результат нескольких поколений денег. Для него быть богатым естественно. Так вот, мы вернулись в номер, и он занялся чтением электронной почты, а я развлекался, зарисовывая все, что видел на улицах города. Он без предупреждения стащил у меня папку с эскизами и стал ее просматривать. Мои протесты «не трогай, если не собираешься покупать» были отвергнуты пожатием плеч. Он быстро перелистывал рисунки, внимательно разглядывая их. Я начал нервничать. — Удивительно, как ты меняешься, когда ничем не стеснен. Те первые наброски академичны, в них ты не показываешь своих чувств. В сегодняшних уже видно твое личное отношение к объекту. Возможно, тебе даже удастся выработать свой собственный стиль. Я отобрал у него свою папку: — Ага, а как же. Следующая остановка — аукцион Кристи. — Что изменилось? — Не понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал я и получил в ответ предупреждающий взгляд. — Ладно, если тебе так хочется знать… Я чувствую себя как-то свободнее что ли... Ты меня не осуждаешь, как другие, и поэтому я делаю то, что на самом деле хочу, не беспокоясь о последствиях. — Ясно. — Только не подумай, что меня больше не волнует твое мнение, — поспешно добавил я. Неужели он все понял неправильно? — Я так не думаю. Но, надеюсь, что однажды ты вылезешь из своей раковины. Я ничего не ответил, пытаясь догадаться, что он хотел мне сказать. На следующий день мы отправились в галерею Уффици и провели там весь день. Он хорошо разбирается в истории искусства и даже обладает небольшой коллекцией, в основном доставшейся ему от предков. Потом мы вернулись в отель и оставались в комнате до ужина. Как обычно, Конрад сразу засел за компьютер. Если кто и трудоголик, то это он. Я взял со стола несколько чистых листов бумаги и карандаш. Не особенно задумываясь о том, что делаю, набросал контуры его лица, штриховкой оттенил скулы и потерял счет времени. — Это ты так меня видишь? — спросил он, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности. — Что? Ох, он не закончен, и предполагалось, что ты его не увидишь, — ответил я, пробуя отобрать у него набросок. В тот момент, когда я тщетно пытался вырвать у него рисунок, моя грудь столкнулась с его спиной. Он повернулся, бросил папку на пол и накинулся на меня, опрокинув на кровать. Наши поцелуи были голодными и жадными, дыхание — рваным. Он не церемонился с пуговицами на моей рубашке, они отлетали под его пальцами, разрывающими ткань моего воротника. Одежда была сброшена в горячке, и мы не могли оторваться друг от друга. Возбуждение стало болезненным — сказывалось накопленное за последние дни напряжение. Он заглатывал мой член длинными движениями, посылая волны наслаждения по всему телу. Я как с ума сошел — стонал и выгибался, подставляясь под его ласковый язык. Так же неожиданно, как начал меня целовать, он прекратил сосать мне в тот самый момент, когда я уже был на подходе. Меня охватила острая досада. Конрад, клянусь, сейчас не время для разговоров! Я угрожающе заворчал на него. — Так сильно хочешь, мой милый? Погоди, мы оба должны насладиться этим, — посмеиваясь, он заставил меня перевернуться и встать на четвереньки задом к нему. Он опустился на колени, обхватил мой член рукой и со всей силой въехал в меня. На этот раз никакой мягкости в обращении, да мне сейчас и не нужно было мягкости. Я не хотел, чтобы он сдерживался. От резкого вторжения я задохнулся, едва не распластавшись по постели, но уперся руками в матрас. Он быстро увеличил темп, двигая в такт рукой по моему члену. Думаю, это было быстро, но очень пылко. Я потерялся в чудесных ощущениях, которые он мне дарил. Мы кончили одновременно и, изнуренные, запыхавшиеся, раскинулись на покрывале. Моя голова покоилась на груди Конрада, убаюканная его частым сердцебиением. Он ласково перебирал мои волосы. Я приподнял голову и проложил по его груди дорожку поцелуев, не забыв поиграть языком с соском. Он засмеялся. Так ты боишься щекотки? Хорошо, запомним… — Обещай, что так будет всегда, — нежно потребовал я. — Гунтрам, по сравнению с тобой я — старик, — ответил он с улыбкой в голосе. — Позволь не согласиться — тот дружок внизу, похоже, опровергает твои слова, — хитро ухмыльнулся я, снова чувствуя его растущую эрекцию. — Думаю, меня всё же нужно немного поуговаривать, — он провокационно поглядел на меня. Я улыбнулся и смущенно прикрыл глаза. ОК, понятия не имею, как мне это пришло в голову. Может быть, я не такой уж и скучный, как всегда считал. Я встал на колени над его пахом, сжав его бедра ногами, поймал ртом член и принялся энергично сосать. Было очень приятно слушать его довольные стоны, пока я играл с ним, дразня и втягивая в себя головку. — Хочу тебя! Забирайся наверх, — взмолился он. Честно говоря, я немного боялся делать это сам. — Давай потихоньку, милый, не торопись, — шепнул он мне. Я глубоко вздохнул и приподнялся над его вздыбленным членом. Осторожно приставив его головку к моему отверстию, я стал медленно опускаться на него. Сперма, оставшаяся с предыдущего раза, облегчила проникновение, и его ствол беспрепятственно скользнул в меня, даря удовольствие вместо боли. Я начал медленно двигаться, привыкая к ощущениям. — Сейчас ты полностью управляешь процессом, — мягко сказал он, позволяя мне действовать по своему усмотрению. Я зажмурился, чтобы ничто не отвлекало от удовольствия, и ускорил темп, сходя с ума от острого вожделения. Когда он засунул мне в рот пальцы, я жадно обхватил их губами, неистово двигаясь на его члене и заставляя Конрада стонать. Он бурно излился внутри. Через несколько мгновений я выплеснулся ему на грудь и расслабленно рухнул на него. — Я впервые кончил, находясь снизу. Обычно я полностью контролирую ситуацию, — признался он, покрывая мой лоб поцелуями. — Ты меня околдовал. — Хватит жаловаться, Линторфф. Привыкай — тебе придется испытать это не один раз, — устало пошутил я, чувствуя, что вот-вот засну. — Я создал чудовище, — хмыкнул он. Несколькими часами позже кое-кто захотел пойти на третий заход. Ха, ничего себе старик! Мы пробыли во Флоренции еще несколько дней, наслаждаясь прекрасным городом, а когда погода портилась, оставались в постели. Потом уехали в Ареццо, а на другой день — в Перуджу. Посещение Милана отложили на потом — даже если город фантастический, перспектива неторопливо провести последний день отпуска в постели с Конрадом привлекала меня гораздо больше, чем осмотр достопримечательностей. Меня приручили.(фр) ========== "15" ========== 16 января Пора назад, в реальность. Конрад вынужден вернуться к делам прежде, чем «мои люди осознают, что могут обходиться без меня, и выкинут меня прочь». На обратном пути в Цюрих мы поспорили, что мне делать дальше. То есть, он же должен работать и не сможет уделять мне много времени. Его день начинается в шесть и заканчивается в одиннадцать или в двенадцать! Мое предложение, что я воспользуюсь обратным билетом в Буэнос-Айрес и вернусь обратно через несколько месяцев — эй, у меня есть своя жизнь, знаете ли — полностью проигнорировали. Всё не так. Я должен ехать с ним в Цюрих и с сентября начать посещать университет, поскольку этот учебный год уже давно начался. Оставшееся до осени время я могу посвятить чему-нибудь полезному, вроде изучения немецкого (прости, что???) или занятий живописью (????), поскольку мне должно быть стыдно, что я не рисую профессионально (ты ударился головой??) или посещения подготовительных курсов в университете — большинство из них на английском языке (правда???). Когда дискуссия едва не перестала быть цивилизованной (мне полагалось сидеть тихо и внимать ему), Конраду в голову пришла идея, что мне надо пожить с ним в Цюрихе, и через неделю мы снова вернемся к этому вопросу. Мне не нужно волноваться по поводу даты вылета и следует спокойно принять решение. Я словно бился головой об толстенную стену его упрямства! Оставшееся время полета прошло в тишине, так как Конрад погрузился в отчеты, игнорируя нас всех. Я кипел от злости, но пытался этого не показывать в присутствии Моники и Фердинанда, которые летели вместе с нами на частном самолете, чтобы не теряя времени знакомить его с последними новостями. Нет нужды затевать шумную и вульгарную ссору на глазах у леди. Посадка прошла благополучно (Слава Богу! Я ненавижу посадки); нас ждали три черных автомобиля. Я хотел ехать с Моникой или с телохранителями, так как подозревал, что наша с Конрадом предыдущая беседа может повернуть к худшему. Он играл на своем поле и по своим правилам. — Я могу поехать с Моникой, чтобы не мешать тебе читать, — предложил я ему. В его глазах вспыхнул гнев, но он сдержался. Видимо, не хотел устраивать сцену перед своими подчиненными, которые уже собрались и ждали его. — Увидимся за ужином. Очень хорошо. Он не в духе, но зато теперь у меня есть время подготовить контратаку. Кого я обманываю?.. Мне повезет, если удастся построить линию защиты. Моника была более чем счастлива ехать со мной в одной машине — она сразу же забросала меня вопросами. Как прошло путешествие? Понравилась ли мне Флоренция? Хорошо ли мы провели время вдвоем? Затем она принялась рассказывать о замке, как он чудесен, что мне обязательно понравятся его вид и окружающая тишина; сообщила, что собрала несколько брошюр об университете, что он — один из лучших в мире (кто бы сомневался…), что мне не нужно волноваться по поводу языка, потому что большинство предметов читают по-английски, и я в два счета освою немецкий (я бы не был так уверен). Машины свернули с автобана на второстепенную дорогу, и мы некоторое время ехали через лес, пока впереди не показались большие ворота. Мы миновали их, деревья исчезли, и под шинами зашуршала гравийная дорожка. Здание было очень простым, но элегантным, без барочных излишеств. Башню справа использовали, как основу для увеличения площади замка за счет внутреннего двора, больше напоминавшего военное укрепление, чем пристанище знатного семейства. Все было покрыто снегом, придавшим строению таинственный вид, и в отличие от других замков, этот был окружен густыми кустами и деревьями, создававшими атмосферу уюта. Мы оставили машины и прошли во двор через единственный арочный вход. Внутри, перед открытыми галереями и главной дверью, росло два очень старых дерева. Потом мне объяснили, что первоначально эта часть замка была возведена в XVI веке, и при перестройке в XX веке по возможности постарались сохранить ее без изменений. Стиль был скорее итальянский, чем немецкий. Формально замок купили у побочной ветви дома Меттернихов, но он и до этого был связан с семьей Линторффов. Хотя изначально Линторффы происходили из региона Мекленбург, после Тридцатилетней войны они перебрались южнее и занялись банковским бизнесом, а в XIX веке вернулись в Пруссию, чтобы финансировать развитие местной промышленности. Моника почувствовала, что должна посвятить меня в историю семьи Конрада. — Дом Линторффов хотя и имеет продолжительную историю, но слишком молод, чтобы считаться Uradel(1), то есть древним. Будучи католиками, в Тридцатилетней войне Линторффы оказались на стороне проигравших, но сумели начать всё заново в Италии, за свои заслуги во время войны удостоившись покровительства Папы Римского. Они осели в Венеции и там заложили основу своего банковского бизнеса. В известном смысле они, скорее, итальянцы или англичане, чем немцы, поэтому у них не было предубеждения против торговли или финансов, тогда как для остальной немецкой знати это было немыслимо. Линторффы не интересовались заключением кровных союзов и тому подобным. Так же, как и Лихтенштайны, они поняли, что от земельных владений больше хлопот, чем пользы, и сосредоточили свои усилия в финансах и промышленности. После поражения Наполеона и подъема Прусской империи, Линторффы вернулись в Германию, по большей части из-за их старинных, со времен Тевтонского ордена, связей с династией Гогенцоллернов. Линторффы ссужали Прусское государство деньгами под низкие проценты. Взамен они получили владения, но будучи католиками, никогда не чувствовали себя уютно в протестантских землях, поэтому заключали браки в Австрии и Баварии. После Второй мировой войны земли в Мекленбурге были потеряны, и Линторффы окончательно перебрались в Вадуц и Цюрих, где находилась их штаб-квартира. При Конраде (она сказала это так, словно он, по меньшей мере, Карл Великий) к двум семейным банкам добавились очень прибыльные хедж-фонды, но это тебе уже известно. — Герцог — последний в семье? У него есть братья или сестры? — спросил я. — Его старший брат умер ребенком, и эта смерть так подействовала на герцогиню, что больше детей у них с отцом Его Светлости не было. Марианна фон Лихтенштайн в то время полностью отошла от активной жизни. Было решено, что в будущем герцогский титул перейдет к старшему сыну Альберта фон Линторффа, который приходится двоюродным братом Его Светлости и является главой итальянского отделения, если можно так выразиться, семейного бизнеса. Так что имя потеряно не будет, но прямая линия прервется. Что же касается состояния герцога, то бОльшая часть достанется Церкви, про судьбу остального мы не знаем. Герцог обдумывал возможность завести или усыновить детей, чтобы передать свое состояние, но до настоящего времени так и не определился. Я уверена, что теперь, когда у него есть ты, он наконец примет решение. Я?! Причем здесь я? Она ненормальная? Я мужчина, и общих детей мы не родим, а о моем усыновлении не может быть и речи. Это наследство — сомнительный подарок для любого, кто бы его ни получил. Мне жаль ребенка, на которого оно свалится. Во-вторых, похоже, что его прежние отношения были настоящим кошмаром, если он даже брак по расчету не смог заключить, как это делали его предки, чтобы иметь наследников. Внезапно я понял, что очень устал, да еще голова начала болеть. — Ты себя хорошо чувствуешь? — с искренним беспокойством спросила Моника. — Да, спасибо. Просто устал от перелета. Я нервничаю в самолетах, предпочитаю поезда или теплоходы. Она тепло улыбнулась. — Прекрасно тебя понимаю. Я тоже ненавижу перелеты и предпочитаю работать здесь. К счастью, обычно герцог позволяет мне оставаться дома. Хочешь, я провожу тебя в твою комнату — отдохнешь до ужина? — Было бы очень любезно с вашей стороны, мадам. Она отвела меня в главную спальню, где Фридрих уже возился с багажом. Личная зона Конрада состояла из нескольких соединенных между собой комнат в старой башне. Большая личная гостиная с гигантским камином, скупо обставленная старинной, словно из музея, мебелью, несколько картин и фамильных портретов. Из гостиной можно было попасть в его спальню, с видом на внутренний двор, большой кроватью и отдельной ванной комнатой и гардеробной, размером с мою аргентинскую квартиру. Другие двери вели из гостиной в маленькую гостевую спальню, студию и библиотеку. — Фридрих, не могли бы вы объяснить Гунтраму, как в этом доме все устроено? — сказала Моника тоном, не оставляющим места для возражений. — И дайте ему, пожалуйста, аспирин. - Клянусь, у женщин есть шестое чувство — они видят тебя насквозь. — Ужин в восемь. Будет Лендер — управляющий одним из хедж-фондов, с женой, а также президент Европейского банка реконструкции и развития, тоже с супругой. В общем, смокинги и скукотища, дорогой. Я посажу тебя рядом с женой Фердинанда, Гертрудой, так что тебе будет немного проще. Фридрих поможет тебе с одеждой, — с этими словами она исчезла, оставив меня на милость дворецкого. — Не хочешь ли выпить чаю, дитя? Ты выглядишь больным. — Да, спасибо. Я не привык к такой холодной погоде, — сказал я, садясь в кресло. — Тебе стоит отдохнуть перед ужином или принять теплую ванну. Это помогает. Он ушел, видимо, за чаем. Мне стало неуютно. Я больше не был уверен, что смогу ко всему этому привыкнуть. Это чересчур. Конрад опять вернулся к своей холодной, надменной манере поведения, и мне страшно хотелось сесть на первый же самолет и улететь домой. Я — простой парень, студент с посредственной работой и съемной квартирой и не из тех, кто привык носить смокинги и сидеть за одним столом с директорами и президентами. Фридрих вернулся и принес поднос с чайником и чашкой. Я налил себе чаю и проглотил таблетку. — Пожалуй, я объясню тебе всё завтра. Ты выглядишь уставшим. — Чудовищно болит голова, — я пожал плечами. — Вы не могли бы немного со мной посидеть? — Разумеется, сэр, — ответил он с улыбкой доброго дедушки. — Пожалуйста, не называйте меня «сэр». Я от этого нервничаю. Все зовут меня Гунтрамом или де Лилем. — Герцогу это не понравится. Он не любит нарушения субординации, а твое положение в этом доме близко к его собственному. — Я заметил, — вздохнул я. — Что если я буду звать тебя по имени, когда герцога нет поблизости? — предложил он. — Было бы здорово, — ответил я. Настроение немного улучшилось. Мы сидели за столом, я пил чай. — Хорошо, что его каникулы прошли так удачно. Герцог выглядит на десять лет моложе. Давно я его не видел таким жизнерадостным. Какой же он обычно, если это его «лучшие» дни? — Мы почти поссорились в самолете, — прошептал я. — Из-за чего? — спросил Фридрих, приподняв бровь. — Просто он решил, какой отныне будет моя жизнь, и забыл спросить, хочу ли я такой жизни, как у него, — кисло сказал я. Фридрих хихикнул. — У герцога всегда был тяжелый нрав. Ребенком он был невыносим. Он ничего не может с этим поделать, властность — часть его натуры. Он привык к безоговорочному подчинению. — Короче, испорченный щенок, — пробормотал я, все еще злясь на Конрада. — В известной мере да. Если он встречает сопротивление, его месть может приобрести эпический размах. Всегда помни, что споря с ним, ты ничего не добьешься. Ты должен пытаться найти компромисс; прямая атака на него — это самоубийство. Ты только еще больше разозлишь его. Поговори с ним снова, скажи ему, что ты хочешь, и апеллируй к благородной и рыцарской части его души, — посоветовал Фридрих, глядя мне прямо в глаза. — Не забывай, что больше всего на свете он ненавидит лживость, — добавил он, поднимаясь из кресла. — Отдохни немного в большой спальне, Гунтрам. Я разбужу тебя в половине седьмого. Я забрался под покрывало, сняв куртку и обувь. Вибрирующая в голове боль снизилась до легкой пульсации. — Привет, Maus. Хорошо спалось? Фридрих сказал, что тебе нездоровится, — услышал я голос Конрада, целующего меня в щеку и шею. Я медленно сел на кровати, пытаясь стряхнуть сон. Голова уже почти не болела. Я заметил, что укрыт пледом, которого до этого не было, и что Конрад уже одет в двубортный смокинг и выглядит на миллион долларов, как сказали бы американцы. — О Боже, сколько времени? — Не божись, — последовал строгий выговор. — Сейчас почти семь, но тебе можно спуститься к четверти восьмого. — Извини. Я лучше потороплюсь, — автоматически сказал я, вскакивая с кровати, уже полностью проснувшись. — Хорошо, котенок. Мне еще надо сделать несколько телефонных звонков. Когда будешь готов, приходи в студию. Я принял душ и быстро надел синий костюм, приготовленный для меня Фридрихом. Думаю, мне было сделано послабление, учитывая юный возраст, — меня не заставили надевать неудобные вещи. Галстук-бабочка тоже не вызвала у меня больших проблем. Прежде чем постучать в полированную дверь, я замешкался, чтобы перевести дух. Конрад сидел, уткнувшись в свой коммуникатор. Он поднял глаза и жадно оглядел меня. — Жаль, что у нас осталось всего десять минут. Не думаю, что ты успеешь снова одеться за столь короткое время. — Конрад! — я шокировано засмеялся. Подойдя к нему, я коротко поцеловал его в висок. Он приобнял меня за талию. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, не отпуская меня. — Ошеломленным, если честно. — Это — лишь дело времени: за неделю-другую ты привыкнешь. Сегодня всё относительно просто. Ральф и его жена — мои служащие, из-за Лендера тоже не стоит беспокоиться, Гертруда, жена Фердинанда — одна из моих двоюродных сестер, а Михаэля Делера ты знаешь. Ужин прошел не так плохо, как я боялся. Я имею в виду, там был Михаэль и Гертруда, высокая холодная блондинка сильно за сорок, которая, несмотря на свои аристократические манеры, оказалась очень веселой женщиной. Она закидала меня вопросами об аргентинской провинции и конном поло(2). Другие именитые гости игнорировали меня, и я был им за это благодарен. Михаэль рассказывал нам истории о своих приключениях в военном флоте и об одном особо запомнившемся ему во время морской блокады Ирака (3) в девяностых годах аргентинском адмирале. — Как-то раз его судно вело корабли через заминированный участок. В подобных случаях остальным кораблям предписывается следовать за ведущим судном по прямой линии, словно утятам за уткой. Аргентинский флагман делал резкие повороты, заставляя другие суда часто менять курс. Наш адмирал спросил у аргентинца, какого черта он это делает, и получил ответ «чтобы вы там не спали у руля». В тот день моего командующего офицера чуть не хватил удар, а я стал подумывать, не перевестись ли мне в аргентинский флот, — ухмыляясь, добавил он под наш с Гертрудой дружный смех. На другом конце стола было не так весело, судя по строгим лицами и формальному тону разговоров, ведущихся на немецком. Я заметил, что Конрад несколько раз бросал в мою сторону быстрые взгляды. — Михаэль, ты обязательно должен рассказать историю твоей миссии в токийский Кабукичо! (4) — воодушевленно сказала Гертруда. — Это была опасная и героическая операция по вызволению оттуда моих людей, но, боюсь, что твой муж и герцог меня придушат, если я ее расскажу. Гунтраму еще нет двадцати одного года, — хихикнул он. — Да уж. Иногда мне кажется, что у Фердинанда вообще не было детства. Он всегда такой серьезный, да и мой кузен не лучше. Надо заметить, каникулы определенно пошли ему на пользу, он не выглядит таким напряженным, как до этого. Сейчас он напоминает мне те времена, когда нам было по двадцать. Затем все общество переместилось в гостиную, чтобы выпить кофе. Я выбрал местечко на софе в самом темном углу, потому что Михаэль присоединился к гостям, беседующим по-немецки, а дамы с удовольствием заговорили о следующем сезоне в Байройте (5) и прошлогоднем Венском бале. Темы совершенно не мои, поэтому я держал рот закрытым, слушая, как они из вежливости чирикают по-английски. В одиннадцать все решили, что пора закругляться, и разъехались по домам. Мы с Конрадом вместе отправились в спальню, и я получил один-единственный поцелуй и приказ «а сейчас спи, у тебя вид, словно вот-вот заболеешь». Примечание переводчика: (1) Uradel (по-немецки: "древняя знать" или "первобытная знать"), относится к старейшей знати, в отличие от дворянства, приобретенного через грамоты и т.п. Слово Uradel применяется для обозначения тех рыцарских семей североевропейской знати, чье дворянское звание приобретено до начала XV века. (2) В конном поло используется специальный тип лошадей — «поло пони». Лидером в разведении поло пони является Аргентина. (3) Между первой и второй войной в Персидском заливе многонациональные морские силы (по мандату ООН) осуществляли блокаду Ирака. Эти действия назывались «эмбарго» и «воспрещение морских сообщений». (4) Кабукичо — знаменитый токийский район развлечений. (5) В Байройте, Бавария, проводится ежегодный летний фестиваль, на котором исполняются произведения Вагнера. ========== "16" ========== 17 января Это правда. Я убедился, что он действительно встает в шесть утра. Было еще темно и очень холодно, когда я почувствовал рядом с собой шевеление. — Поспи еще. У меня тренировка с Гораном до половины восьмого, а потом мы можем вместе позавтракать перед тем, как я уеду в офис, — успокаивающе шепнул мне Конрад, и я снова задремал. В семь пятнадцать я услышал, как Фридрих накрывает завтрак в гостиной. В этом доме надо распрощаться с надеждой подольше спать по утрам. Решив, что дальше тянуть нет смысла, я поднялся с постели, умылся, достал домашнюю одежду. Надо заметить, под домашней одеждой здесь понимают не совсем то, к чему мы все привыкли. Забудьте про мешковатые штаны или безразмерные свитера. Серые шерстяные брюки, сорочка, галстук в полоску и бежевый пуловер. Хорошо, что хотя бы пиджак надевать не надо. — Доброе утро, Фридрих. — Доброе утро, Гунтрам. Герцог скоро придет переодеваться, и мне нужно приготовить ему костюм, — ответил он, быстро, но внимательно инспектируя мой внешний вид. Конрад ворвался в комнату, как ураган, и я заметил на его бицепсе кровоточащую ранку. — Что случилось? — Ничего особенного — всего лишь результат моей собственной неуклюжести. У Горана всегда припасены какие-нибудь неприятные козыри в рукаве, — проворчал он, заворачивая в ванну. — Фридрих, хоть вы-то понимаете, о чем идет речь? — расстроился я. — Не обращай внимания — он злится на себя, а рана неопасная. В поединке Горан не связывает себя никакими правилами, действует исподтишка и весьма свиреп. Герцогу надо бы об этом все время помнить. Когда они сражаются, то бывают довольно жестоки, и мелкий порез — это сущая ерунда по сравнению с тем, что они могут друг другу устроить, — сообщил он так спокойно, словно не видел в этом ничего странного. — Он сказал, что собирается потренироваться перед работой. — Это тренировка вроде армейской. Он занимается так каждое утро, чтобы не утратить быстроты реакций, — объяснил мне Фридрих, торопясь вслед за Конрадом. Через несколько минут Конрад, только что принявший душ, одетый в темный консервативный костюм, стремительно прошагал из ванны в комнату и сел за стол. Он что-то пролаял Фридриху по-немецки. Кажется, у кое-кого выдалось плохое утро. — Ты сегодня останешься здесь с Фридрихом и Гораном. Я вернусь в семь вечера, — резко сказал он, довольно сильно схватив меня за подбородок и целуя далеко не ласково. Я был на все утро отправлен на «отсидку» в библиотеку с бумагой, карандашами и книгами, и мне строго наказали не ввязываться в неприятности (????) Впрочем, сидеть в уютном тепле камина, в то время как снаружи все покрыто двадцатисантиметровым слоем снега, не так уж и плохо. Я пообедал с Фредериком и Гораном, суперкиллером из Сербии. Оживленного общения не вышло, в основном, из-за привычки Горана отвечать почти на любой вопрос одним словом. Пять слов в предложении — это его рекорд. Когда мы поели, Горан спросил, не хочу ли я сходить на конюшни и посмотреть щенков ротвейлера. Я согласился. Мы прогулялись вокруг замка и пошли смотреть малышей, которых еще не отняли от матери. Полностью черные, за исключением светлых пятнышек над глазами, они оказались очень милыми. — Мистер Павичевич, герцог рассказал мне о том, что вы для меня сделали в Венеции, и я хочу поблагодарить вас. — Это часть моих обязанностей. — Искренне сожалею, что вам пришлось рисковать из-за меня. Ведь эти люди — преступники. — Не думай больше об этом. Все закончилось, — длинная пауза, он о чем-то размышлял. — Холодает. Лучше вернуться в замок. Я снова отправился в библиотеку, на этот раз со Стендалем. В семь часов объявился Конрад и сразу набросился на меня с жадными поцелуями. — Давай поужинаем и пойдем в постель, — шепнул он, деликатно покусывая мочку острыми зубами. Я откинул голову, чтобы ему было удобнее, и он принялся зацеловывать ключицу, ловко расстегивая пуговицы на моей рубашке. — Ну же, Гунтрам, пойдем в постель! Я засмеялся: только Конрад делает подобные предложения в столь жесткой манере. — Ты такой романтичный мужчина! — Я предлагал сначала поужинать, — он изобразил обиду. — Но ты тянул, и время вышло. Мы сразу идем в постель. — Ладно. Надеюсь, в твоей аристократической кухне есть микроволновка, — сказал я к его удовольствию. Надо ли говорить, что мы заперлись в спальне и занялись любовью. Он сгорал от желания и хотел получить всё немедленно. Если его возвращение с работы будет таким каждый день, повар разучится делать суфле. Двумя часами позже я, полумертвый, лежал головой на груди Конрада, наслаждаясь мягкими поглаживаниями спины и чувством умиротворения. — Теперь ты успокоился? — спросил он. — Что ты хочешь этим сказать? — Вчера ты очень нервничал по поводу приезда сюда. Почти орал на меня в самолете. — Конрад, нам надо поговорить. Ты не можешь за две секунды перевернуть мою жизнь вверх дном. У меня дома есть свои дела. — Я говорил, что нам обоим надо пойти на уступки ради нашего будущего. — И твой вклад — это… — протянул я, начиная злиться из-за его холодной самоуверенности. Черт побери, мы говорим о моей жизни! — Я постараюсь приходить домой в семь каждый день. Потрясающе, Конрад. Хорошая шутка. Я бросил на него убийственный взгляд. Он невозмутимо смотрел на меня. — Я не буду ходить по шлюхам, — добавил он. Вот это да! Ну что тут скажешь… Я тронут до глубины души! — Как я уже сказал, ты можешь продолжить образование здесь и работать под началом Гертруды, раз уж вы вчера так быстро нашли общий язык. Она отвечает за благотворительные проекты моего фонда, — закончил он таким тоном, словно это лучшее предложение, которое я когда-либо смогу получить. Я вспомнил слова Фридриха и глубоко вздохнул, на самом деле испытывая острое желание ударить его подушкой по голове. Да, это плохая идея — драться с человеком, который тренируется до кровавых ран в то время, когда обычные люди пьют кофе и едят круассаны. Пора прибегнуть к дипломатии и логике. — Надеюсь, ты сможешь понять мою точку зрения, Конрад. Мы с тобой знакомы всего две недели, и ты хочешь, чтобы я одним махом отказался от всего, что у меня есть и чем я дорожу. У меня работа, друзья, университет, люди, которым мне нравится помогать, и планы на будущее. Ты слишком много от меня требуешь, и я не уверен, что готов пойти на такие жертвы. — У тебя низкооплачиваемая работа официанта, ты живешь в съемной квартире и ходишь в университет, которого даже нет в сотне лучших высших учебных заведений. О твоих друзьях я лучше помолчу. Единственное, что заслуживает внимания — это твоя работа с бедняками, — сказал он убийственно серьезно, уже почти готовый взорваться. — Я не могу просто так взять и все бросить! Даже если — заметь, я сказал «если» — я приму твое предложение переехать к тебе, мне все равно надо уладить вопрос с арендой, уволиться с работы, забрать бумаги из школы, мои результаты из университета, другие документы и сделать тысячу других мелких, но важных вещей. — Хорошо. Ты можешь съездить туда на неделю, чтобы привести дела в порядок, — уступил он мне. — На следующей неделе мне надо лететь в Лондон и Нью-Йорк. Ты можешь использовать это время на поездку домой. — Мне нужен, по меньшей мере, месяц! Ты не представляешь, какая бюрократия в Аргентине. Вот дерьмо! Неужели я косвенно согласился на его безумный план?! Я ненормальный! — Десять дней. Не больше. — Мы не акции тут покупаем, — сухо заметил я. Он и ухом не повел. — Ладно, думаю, что сумею управиться за три недели, — я сделал умоляющие глаза. Как там Фридрих говорил? «Апеллируй к его великодушию»? — Пятнадцать дней, и это окончательно, Гунтрам. Не испытывай моего терпения. Ты уедешь вместе со мной в понедельник, двадцать первого, а четвертого февраля вернешься в Цюрих. Я скажу Монике, чтобы все подготовила, — сердито сказал он, поднялся с постели и стал одеваться. Я еще некоторое время лежал, пытаясь осознать, что сейчас произошло. Я, словно пятилетний ребенок, получил «разрешение» вернуться домой на каких-то жалких пятнадцать дней, взамен же должен все бросить и уехать за двенадцать тысяч километров от всего, что знал и к чему привык. ========== "17" ========== 21 января Сегодня я уезжаю домой. Вечером! Рано утром Конрад отбыл на частном самолете в Лондон. Предполагалось, что Михаэль отвезет меня в аэропорт и убедится, что я не пропустил свой рейс. Несмотря на мои протесты, Моника забронировала место в первом классе, и я немного нервничаю. Прилетел в Европу низкобюджетной авиакомпанией, а возвращаюсь, как принц. Прошедшая неделя была странной. Весь следующий день после нашей «сделки» Конрад пребывал в плохом настроении. В пятницу он немного успокоился и вернулся из банка раньше, чтобы взять меня на концерт в Цюрих, и я был счастлив вырваться из замка и посмотреть город, пусть и в темноте. После ужина мы отправились в роскошный отель в старом городе. Он сказал, что слишком устал, чтобы вести машину — хотя до замка ехать сорок минут, и можно было вызвать водителя — поэтому запланировал романтический вечер для нас. Думаю, что это его способ извиниться за свое нелепое поведение. Я был тронут, а его нежность напомнила дни, проведенные во Флоренции. Я снова поддался его обаянию. Следующим утром он показал мне город и даже выдвинул сумасшедшее предложение сходить в зоопарк. Мы вернулись домой ближе к вечеру и остаток дня провели вместе. Он — читая кипу бумаг, я — положив голову ему на колени, почти засыпая. — Гунтрам, обещай мне, что четвертого вернешься. Опять начинается! Конрад, если бы я не знал тебя лучше, то подумал бы, что ты больной. Я вздохнул, чувствуя себя слишком усталым для очередного раунда. — Обещаю. Я вернусь четвертого. А ты обещай, что в мое отсутствие не устроишь секс-вечеринку. — Я буду по тебе скучать, — смущенно пробормотал он. Ночью он отказался заниматься любовью, хотя я пытался его на это подбить. — Я не хочу небрежного секса с тобой, — бросил он. Я почти слышал, как он скрипит зубами. Вместо этого он навалился на меня, не давая дышать, стиснул так крепко, что заболели ребра, и только тогда, когда я пожаловался, что мне больно, немного ослабил захват. В воскресенье его настроение стало еще хуже. Он не разговаривал с персоналом, в основном сидел у себя в студии, сказав мне не больше десятка слов за весь день. Обедали мы в тишине, и даже Михаэль остерегся шутить или делать замечания о погоде. Встав из-за стола, не обращая внимания на присутствие Михаэля, Конрад бросил мне: «Раз уж ты завтра сбегаешь, то мог хотя бы посидеть рядом. Пойдем в студию». Он, как смерч, вылетел из комнаты, отказавшись от десерта и кофе. Я посмотрел на Михаэля, он пожал плечами, не особо впечатленный вспышкой своего босса. — Идем же! — рявкнул Конрад из другой комнаты. Пока он работал, я сидел тихо как мышь. К счастью, в студии нашлись карандаши и бумага. Только храбрец осмелился бы читать — шелест страниц мог бы вызвать у Конрада в таком настроении новый приступ ярости. Время тянулось медленно, Конрад отвлекался от чтения, только чтобы взять новую пачку документов. Я слышал, как Фридрих в спальне собирает для нас багаж. В шесть Конрад решил, что на сегодня работы хватит, и ринулся в спальню. Я поплелся за ним, гадая, пришло ли время пить чай или нет, и обнаружил, что он роется в моем чемодане. — Дега спрятан слева, а столовое серебро — справа, — сухо сказал я. Это уже переходит всякие границы! — Почему ты берешь два свитера? Там сейчас лето, — могу поклясться, он почти рычал! — Потому что в Цюрихе в феврале холодно, и, думаю, что гавайская рубашка будет неуместно смотреться в VIP зале аэропорта, — раздраженно бросил я. Какая наглость! — Тебе не нужно брать три пижамы! — рявкнул он, выбрасывая их из чемодана. — Спроси у Фридриха, какого черта он столько положил! — крикнул я в ответ. — Все твои вещи для того, чтобы ты их носил ЗДЕСЬ, а не увозил ОТСЮДА, — заорал он, угрожающе надвигаясь на меня. — Ты сам-то слышишь, что говоришь?! Это безумие, даже по твоим стандартам! Он сбил меня с ног, и я упал на кровать. Своим сильным телом Конрад припечатал меня к постели и принялся свирепо целовать, до крови впиваясь зубами в нижнюю губу. Я царапнул его по лицу в неудачной попытке сбросить его, но он с легкостью поймал мои запястья и зафиксировал их у меня над головой. Держа их одной рукой, он железной хваткой вцепился мне в горло и наклонился, чтобы снова поцеловать. Вне себя от ярости я укусил его и попытался пнуть в живот. И в ответ получил полновесный удар в солнечное сплетение. Боль была настолько сильной, что невозможно было вздохнуть. Он отпустил мои руки, и я откатился в сторону, пытаясь восстановить дыхание. — Боже, Гунтрам! — в его глазах мелькнул ужас. — Я не хотел навредить тебе. Попытайся расслабиться, дыши медленно. Он заставил меня принять позу эмбриона, лег позади, мягко поглаживая по спине, прислушиваясь к моему рваному дыханию. — Прости меня. Клянусь, я не хотел сделать тебе больно. Можешь выпрямиться и сесть? — спросил он, бережно приподнимая меня, когда дыхание немного выровнялось. Он устроил меня спиной на своей груди, ласково поглаживая плавными движениями. — Мысль о том, что я потеряю тебя, доводит меня до безумия. Я не хотел этого делать, — с искренним раскаянием повторил он. — Теперь ты уйдешь, и это будет целиком моя вина. — Конрад, я же обещал, что вернусь. Ты должен мне доверять! — всхлипнул я, почему-то ища утешения в его объятьях. — Гунтрам, я никогда не смогу тебя отпустить, — признался он, разрывая мне сердце. — Это всего на две недели. Кроме того, на следующей неделе ты сам уедешь и будешь все время занят, — я внезапно испугался, что он отменит свое решение. — Я вернусь прежде, чем ты заметишь, что меня нет. Мы еще долго лежали, не двигаясь и не разговаривая. Понедельник Утром Конрад уехал в аэропорт, где его ждал самолет. На прощанье он стиснул меня в объятьях и поцеловал с каким-то отчаянием. — Всего две недели, — мягко сказал я. — Надеюсь, — проворчал он и сразу же ушел, даже не обернувшись. После обеда пришел Михаэль, чтобы отвезти меня в аэропорт. Я не ожидал, что это будет он. — Привет, парень. Меня разжаловали до шофера. Бери вещи, поехали, — сказал он, широко улыбаясь. Я попрощался с Фридрихом и поблагодарил его за заботу. — Я надеюсь, ты скоро вернешься, — ответил он и взял мой багаж. Эй, не порть меня, скоро мне придется самому о себе заботиться. Во дворе был припаркован черный Мазерати. Настоящий красавец! Я присвистнул: — Ваш? — Если бы… Герцог не будет возражать, если я на нем отвезу тебя в аэропорт. Кто знает, может, мне удастся подцепить там какую-нибудь знойную стюардессу. Ну ладно, последняя проверка. Паспорт? — В кармане. — Билет? — В пальто, мамочка. — Взрывчатка? — Забыл! Придется возвращаться, — хихикнул я. Михаэль настоял, что должен проводить меня до стойки регистрации. Эй, я умею читать указатели! Он крепко обнял меня и выдал прощальный наказ: — Веди себя хорошо, не ешь то, что не можешь выговорить; если пойдешь к девочкам, бери с собой только наличные; помни, что саке и калифорнийские роллы плохо сочетаются. — Ладно. Но тогда и ты тоже! — Ты хочешь, чтобы я умер со скуки? — в притворном ужасе воскликнул он. Я рассмеялся. — Ты должен вернуться через две недели и спасти нас от чудовища, которое здесь оставил, — сказал он, на этот раз серьезно. Первый класс — это что-то невероятное. Там даже можно поспать в кровати, и симпатичная стюардесса (или «бортпроводница» — как их положено теперь называть) всегда к твоим услугам. Все было бы прекрасно, если бы в кресле через проход не сидел один австриец из риэлтерского департамента «Линторфф Приват Банка». Он был весьма тактичен и в основном задавал вопросы об Аргентине. Сказал, что летит туда, чтобы оценить перспективы приобретения недвижимости, и если мне что-нибудь понадобится, то я смогу его найти в «Парк Хаятт». Конрад, ты — настоящий параноик!!! ========== "18" ========== 24 января, четверг Я совершенно не был готов к тому, что застану по возвращении. Большинство событий 21 декабря* я пропустил: беспорядки, грабежи и отставку Президента. Официально считалось, что погибло двадцать человек, неофициальные же цифры были слишком велики, чтобы в них поверить. Если раньше люди хоть как-то барахтались, чтобы выжить, то сейчас стало гораздо труднее. Показатели уровня безработицы превысили 25%, подскочила инфляция, случился коллапс в банковской сфере — стало невозможно снять свои деньги со счета. Толпы людей, копающихся в мусорных отходах в поисках просроченных консервов. Демонстрации, волнения, стихийные митинги в общественных местах, в основном устраиваемые левыми партиями. Я был потрясен. Когда мы с австрийцем вышли из самолета, я собирался попрощаться, но он буквально заставил меня ехать с ним в бронированном автомобиле, присланном из отеля, поскольку существовал большой риск, что на нас нападут, когда мы будем проезжать бедняцкие кварталы. Я сперва подумал, что он преувеличивает, но, к сожалению, он оказался прав. «Добро пожаловать в Колумбию», — сказал он к моей большой досаде. Удивительно, но он бегло говорил по-испански и немедленно втянул водителя в разговор о политике и экономике. Он был настолько любезен, что подвез меня прямо до дома, хотя это больше двадцати кварталов от отеля. Повезло! Я оставил вещи дома, переоделся — потому что было очень тепло, да и если заявиться на работу в такой одежде, то надо мной будут издеваться до конца жизни. Теоретически я должен был вернуться 23 числа. Коллегам было очень любопытно, что можно было делать в Европе почти целый месяц. Стану я вам всё рассказывать, не дождетесь! Они получили отредактированную версию моих поездок, и я туманно упомянул, что был с кем-то в Цюрихе. — Ничего себе, Гути теперь у нас взрослый! — восторженно завопила Виктория. Сегодня ее волосы сияли угрожающе розовым цветом. — Ты был с девушкой! — Нет-нет, что за ерунда! — возмущенно запротестовал я. Ну это же так. По сути. Оказалось, что мою смену перенесли с утра на вечер. Вот дерьмо! Ладно, все равно увольняться через неделю. Мне теперь полагалось работать с четырех до одиннадцати, на самом деле — до двенадцати. Считается, что за вечернюю смену можно получить больше чаевых, чем за утреннюю. По пути назад я купил продуктов и заглянул на факультет, где изучал социальное обеспечение, к большому удивлению обнаружив, что он открыт, хотя сейчас и каникулы. Студенты (ребята с кафедр социологии и политических наук — если быть точным) организовали комитет для работы в трущобах и обменный рынок (проблема с наличкой, помните? Даже с местной валютой, выпускаемой региональными органами управления). Еще меня безмерно удивило, что большинство зарегистрированных членов комитета не студенты, а обычные люди среднего возраста из более-менее благополучных слоев общества. Возможно, последние события повысили их социальную активность. Я валился с ног, когда добрался до дома. Затренькал звонок. Это явился сосед со своей адской собакой, которая восторженно меня облаяла. — Лола услышала, что ты вернулся. Выглядишь замученным после полета. А я тут приготовил спагетти, — заявил он, врываясь в квартиру, как ураган, ринулся в кухонный отсек и принялся рыться в буфете. — Привет, Жорж. — Вообще-то он Хорхе, но предпочитает французский вариант своего имени. Лучше для бизнеса: он — парикмахер. — Приятно снова тебя видеть. Хороший парень, хотя иногда любит покудахтать надо мной, как курица над цыпленком. — Ты должен все-все мне рассказать! В Париже был? — воскликнул он, усаживаясь на мое любимое место. — Придержи коней. Будет тебе исповедь, не волнуйся. Только дай мне продукты в холодильник убрать. Он восхищенно присвистнул, увидев мое новое пальто. Я напрягся, пытаясь придумать объяснение, но в этот момент зазвонил телефон. — Настоящая шерсть кашмирских коз. Качество говорит само за себя, — заметил он. Мобильник! Совсем забыл про него. — Здравствуйте, — нерешительно сказал я. — Хорошо долетел, котенок? — спросил Конрад. — Привет! Да, все отлично. Спасибо, — ответил я как можно неопределенней. Не самый удобный момент для разговора, если учесть, что Жорж обладал знаменитым «гейдаром», который работал постоянно. И, увы, здесь не было другой комнаты, чтобы уйти туда и спокойно поговорить. — Обустроился? — Да, и кое-что успел сделать. Ты сейчас где? — В «Георге Пятом»**. Весь день нудные встречи. — Он вздохнул. — Уже скучаю по тебе. Только не сейчас, Конрад! Публика слышит каждое мое слово! — Я тоже. Мне поменяли смену на вечернюю, — зачем-то ляпнул я. — У меня было впечатление, что ты собирался увольняться, — сказал он опасно напряженным тоном. — Это только на неделю — пока они не найдут замену, — стал я быстро оправдываться. — Много работы сегодня? — Как обычно. Грустно от того, что тебя не будет со мной сегодня вечером. Я улыбнулся, тронутый его словами: — Это низко с твоей стороны — я всё равно бы не смог с тобой полететь. Жорж чуть ли не светился от самодовольства, расставляя тарелки и стаканы. Дерьмо! Теперь он точно знал. Р-р-р-р! Лучше буду его игнорировать. — Мне от этого не легче. — Знаю. Сколько у тебя там времени? Наверное, очень поздно, тебе пора отдыхать. — Я не могу спать. — В самолете я столкнулся с твоим человеком, Ландау. Он меня подвез. Очень мило с его стороны. — Если тебе что-нибудь понадобится, обращайся к нему. Его основная задача — подготовить несколько сделок и установить контакт с местными, но ему известно, что ты для меня значишь. В этот раз я покраснел, а проклятая псина залаяла, как ненормальная. — У тебя есть собака? — с тревогой спросил он. Не волнуйся, не собираюсь выпускать собак на твои персидские ковры. — Это моего соседа. Он пришел узнать, жив ли я после целого месяца, проведенного в дикой Европе. Можно я позвоню тебе завтра? — Ясно. — В семь по твоему времени будет нормально? — Идеально. Спокойной ночи, Гунтрам. — Спокойной ночи. Я отключил телефон и морально приготовился к расспросам любопытного парикмахера. — Я ЗНАЛ ЭТО! — торжествующе завопил Жорж. — Кто этот везучий ублюдок, который сумел тебя подцепить?! Ты должен все рассказать. Я почти завидую ему: целый год я безуспешно пытался свести тебя с кем-нибудь из моих приятелей, а этот парень охмурил тебя меньше чем за месяц! — Почему ты решил, что это «он»? — спросил я слегка раздраженно. У меня что, на спине написано «гей»? Сосед насмешливо поднял бровь. — Хорошо. Это он. Его зовут Конрад, и ему 44 года. — Ах ты, мелкий притворщик! Я хотел познакомить тебя с Педро, которому всего тридцать, а ты сказал, что он «слишком старый», а сам сошелся с мужиком вдвое старше себя, — он смеялся почти до слез. — Кстати, судя по тому, как вы разговаривали по телефону, он, должно быть, нечто в постели, — заметил он, гнусно ухмыляясь. Я открыл рот. — Тебе еще многому предстоит научиться. Если двое так сдержанно разговаривают по телефону, в постели они наверняка устраивают бурю. Я-то знаю. — Я покраснел, как помидор. — Если честно, ты уже начинал меня беспокоить: почти двадцатилетний парень с таким лицом, как у тебя, и никто до сих пор не оприходовал. Везучий ублюдок! — Ты не мог бы перестать его так называть? Он — уважаемый человек, — недовольно проворчал я, набрасываясь на макароны. — Как мило. Ты уже защищаешь его, — поддразнил он меня. — Чем он зарабатывает на жизнь? — Он работает в цюрихском банке, — ответил я. Это же правда. — Как он выглядит? — Очень высокий, светлые волосы и все такое… Голубые глаза, по-настоящему красивая фигура. Мужественный типаж, невероятный интеллект и культура. — У него случайно нет старшего брата? Может, дашь номерок телефона? — спросил Жорж, заставив меня рассмеяться. — Всегда знал, что ты такой же, как я, мой дорогой. Тебе повезло, что ты нашел подходящего парня с первого раза. Обычно так не бывает, — он вздохнул. — Он хочет, чтобы через две недели я переехал к нему. В Цюрих, — признался я. — Тогда тебе надо начать собирать коробки и складывать вещи. Я завтра посмотрю, нет ли у нас в салоне ненужных. — Ты не понимаешь! Он хочет, чтобы я насовсем переехал в Цюрих и учился там в университете. — А что тут непонятного? Такая возможность выпадает один раз в жизни, мальчик! Хватай вещи и прыгай в ближайший самолет! Ты что, правда хочешь остаться здесь? В бедной стране, где без связей трудно найти работу? Мыть столы и посещать третьеразрядный университет? Хочешь быть убитым при ограблении на улице? — он смотрел на меня, словно я с луны свалился. — Я даже не уверен, что интересуюсь мужчинами! — Ну-ну, дорогой… После месяца кувырканий в постели мог бы уже и понять, — сказал Жорж, позабавленный моей вспышкой. Скорее всего, он думает, что я еще на этапе отрицания. — Дело в том, что меня не возбуждают другие мужчины. Только он. Я до сих пор считаю, что девушки симпатичней. Конрад окружен телохранителями с внешностью Кена, но мне они не кажутся привлекательными. — Телохранителями? Во множественном числе? Мда, нетипично для обычного банковского клерка. — Он — хозяин банка, но ты не должен это никому рассказывать. Он очень осторожный. — Ты подцепил швейцарского банкира? И еще сомневаешься, возвращаться или нет?! Поторопись, а то его сцапает кто-нибудь еще. — Мне нужно время подумать. Что если это только мимолетное увлечение, и его интерес угаснет, как только наши отношения потеряют новизну? — Гунтрам, тебя головой вниз в детстве не роняли? Мы говорим о человеке за сорок, которому невероятно повезло найти неискушенного мальчика с твоей красотой, умом, преданностью, образованием в элитной школе, и который, в довершение всех этих достоинств, не смотрит на других мужчин! Ублюдок выиграл джекпот! Будь я на его месте, никуда бы не отпустил тебя одного. Ты его любишь? — Очень. Даже несмотря на то, что иногда он бывает слишком властным, — я в десятый раз покраснел. — Конрад очень благородно себя повел, когда у меня были проблемы с полицией в Венеции. — Ну-ка, ну-ка, поподробнее. Ты и полиция в одном предложении — это необычно. — Помнишь моего друга Фефо? — Жорж скривился. — Полиция поймала его со ста пятьюдесятью граммами кокаина, и он заявил, что наркотики получил от меня, хотя я приехал в город позже и был с Конрадом. Конрад подтвердил мой рассказ и даже заплатил юристу, который помогал мне. Позже, по моему настоянию, он еще заплатил юристу за Федерико. Эта версия событий, конечно, короткая и отредактированная, но остальное слишком туманно и до сих пор не до конца мне понятно. — Ты говоришь, что человек его положения вмешался в скандал, устроенный студентом, и даже защищал тебя перед полицией? Боже, что еще этот парень должен сделать, чтобы убедить тебя в своей любви?! Выбить твое имя у себя на заднице?! Определенный смысл в словах Жоржа был... Следующим утром я отправился в бедные кварталы, чтобы посмотреть, как там обстоят дела. Хреново — как обычно. Отец Патрисио весь в заботах о тысяче самых разных вещей. Закончились деньги для столовой, и нет надежды их найти в ближайшее время. Я вызвался помочь ему в школе и развлекал детей, которым еще предстояло идти искать отбросы и мыть ветровые стекла машин. Что меня бесит больше всего, кроме нищеты, в которой они живут, это духовная нищета людей, живущих напротив. Да, трущобы Ретиро располагаются на незаконно занятых землях, принадлежащих железной дороге, проходящей через один из самых богатых районов города. Либертадор-авеню и железнодорожные пути — словно река, разделяющая богатство и бедность. С одной стороны бутики Версаче и в менее чем в километре отсюда — дети, нюхающие клей. У меня упало настроение. Как я могу наслаждаться благополучной, если не сказать роскошной, жизнью с Конрадом, когда многие из этих детей не доживут и до тридцати? Жизнь так несправедлива. В четыре я заступил на смену в кафе, а в шесть начался наплыв посетителей, не прекращавшийся почти до полуночи. Я валился с ног от усталости, но ухитрился улыбнуться последнему посетителю. Упав на постель в час ночи, я спохватился, что совершенно забыл об обещании позвонить Конраду и зарядить мобильный телефон. Вот он разозлился, наверное! Я вскочил с кровати, чтобы отправить ему маленькое письмо. Кто знает, может его это успокоит... Да, правильно. Дорогой Конрад, мне ужасно жаль, что не позвонил тебе сегодня. Я замотался и пропустил время — помогал отцу Патрисио в школе, потом побежал на работу и только сейчас вернулся домой, а у тебя там сейчас шесть утра. Ты вправе на меня рассердиться. Я позвоню сегодня в семь вечера, если тебе удобно. Пожалуйста, прости меня, Гунтрам Сегодня работы у меня меньше, поэтому я решил сходить в университет, чтобы забрать сертификат с результатами, школьный аттестат, поставить печать в учебной части и навестить банк, спросить, вдруг все-таки можно сделать международный перевод (ага, и свиньи могут летать), а потом отправиться на работу. Учебная часть. Все удалось без проблем. Банк. Кое-что удалось: я спросил. Клерк посмеялся надо мной. Познакомьтесь с приятными людьми в этой длинной очереди. В любом случае, мои первоначальные 30 000 долларов были превращены в 42 000 аргентинских песо, которые по текущему курсу равны 14 000 долларов. Забудьте о том, чтобы снять деньги со счета. Только 400 песо в неделю! Я безмерно счастлив! После обеда вернулся в университет, чтобы забрать бумаги. Будет готово только через неделю. Ладно, не так страшно, как я боялся. Потом, сам не знаю, почему, я заполнил заявление о переводе на утренние лекции. Думаю, просто по привычке. В два часа дня я освободился, нашел свободный столик в университетском кафе и достал мобильник, чтобы позвонить Конраду. — Линторфф, — рявкнул он в трубку. Да, пожалуй, легенды о его крутом нраве на работе не врут. — Здравствуй, Конрад. Хочу извиниться за вчерашнюю накладку. Это было очень тупо с моей стороны пропустить время звонка, — сказал я смиренно. — Я беспокоился о тебе, котенок. Хороший знак: он назвал меня котенком, а не Гунтрамом. — Мне правда очень жаль. Думаю, я просто в шоке оттого, как тут все плохо. Я почти опоздал на работу. — Ты до сих пор работаешь? Еще не подал заявление об увольнении? — его преувеличенно вежливый тон заставил меня похолодеть. — Подам сегодня. Но я не могу сбежать после того, как они придерживали для меня место. В общем, придется работать, — мягко ответил я. — Тебе нужны деньги? Возьми у Ландау столько, сколько потребуется для переезда. — Нет, деньги мне не нужны. Спасибо, — немного расстроено сказал я. Я не нищий! — Так что ты уже успел сделать? — Сходил в учебную часть и получил бумаги с печатью для международного бакалавриата; запросил остальные документы. В банке выяснилось, что нельзя трогать мои деньги до тех пор, пока я не захочу купить дом или машину. Международные переводы они сейчас не делают. — Возможно, самое время тебе оценить стабильность швейцарских и немецких банков, — сказал он со смешком. — Я бы посмотрел, как бы ты радовался, если бы потерял 54% своих сбережений! — раздраженно бросил я. — Извини. Сказал, не подумав. — Прости за резкость. Ты не виноват в том безобразии, что здесь творится. — Всё так плохо? — Очень плохо. Один плюс — люди начинают понимать, что деньги — это еще не все, и помогают друг другу, вникая в общественные проблемы, — вздохнул я. — Тогда возвращайся ко мне. Ничто тебя там больше не держит. — Осталось всего одиннадцать дней. Кстати, у тебя тут есть адвокат, который выступает в твою защиту чуть ли не каждый день. Мой сосед говорит, что я не должен был сюда возвращаться, и мне лучше улететь ближайшим самолетом, пока кто-нибудь другой не сцапал тебя, — я засмеялся. — Здравомыслящий человек… Извини, Гунтрам, но я должен присутствовать на встрече. Позвоню тебе завтра в восемь вечера по моему времени. — Хорошо. Люблю тебя. — Я тоже. Пятница, 25-ое Планировалось, что сегодня я уволюсь, и я даже ходил в кабинет менеджера. Стоял там, как идиот, перед дверью, пока кто-то не окликнул меня, и я помчался работать. Позже менеджер ушел. Я не виноват. Конрад наверняка рассердится. Утром он был немного раздражен, потому что я до сих пор не нанял транспортную компанию для перевозки книг и бабушкиного пианино (Мне нравится эта громадина, и я умею на нем играть). А завтра я буду допоздна занят в школе. Учителя не выйдут на выходных, и нужен кто-то, кто будет убираться, заботиться о детях и помогать с готовкой. Я занимаюсь этим с 16 лет с другими волонтерами. Кроме того, отцу Патрисио тоже иногда надо отдыхать. Он едва живой от усталости. Надо бы написать письмо Конраду, чтобы он не волновался из-за моего молчания в выходные. Дорогой Конрад! В эти выходные я буду помогать отцу Патрисио в школе. Учителя на работу не выйдут, и нужен кто-нибудь ему в помощь. Не думаю, что смогу тебе позвонить, я не хочу брать с собой телефон. Большая вероятность, что его украдут. Пожалуйста, прежде чем ты начнешь сердиться на меня за нарушение правила, прими во внимание, что я знаю этих людей много лет, и они ничего мне не сделают. Но телефон — это другое дело. В субботу и воскресенье мне придется работать допоздна. С любовью, Гунтрам Примечания переводчика Кульминацией аргентинского экономического кризиса стали беспорядки декабря 2001 года, в ходе которых страну захлестнула волна мародерств. 21 декабря 2001 Президент Фернандо де ла Руа ушёл в отставку. (по материалам Википедии) ** «Георг Пятый» — роскошный отель в Париже ========== "19" ========== 28 января, понедельник Вчера я упахался так, что замертво свалился в постель, и спал сегодня утром до двенадцати. К двум я собрался с духом и позвонил ему. — Линторфф, — рявкнул он. — Здравствуй, Конрад, — запинаясь, сказал я. Великолепно. Затянувшееся молчание, словно он в ярости. Вполне возможно. — Так что, ты уже закончил играть в миссионера? — едкий саркастический тон. Лучше изобразим ягненка. С широкой голубой ленточкой. — Да, было ужасно много работы. Я буду скучать по детям, когда уеду. В следующие выходные попрощаюсь с ними, — мягко сказал я, не желая его злить. Ага, страшно, хотя он за двенадцать тысяч километров отсюда. — Ты уволился? — Завтра, обещаю. — Почему не сегодня? — угрожающим тоном. — Сегодня у менеджера выходной. — Давай, Моника поможет тебе с организацией переезда? Ты ведь еще и не начинал. Как он узнал? Я ничего такого не говорил. — Нет необходимости ее беспокоить. Я просто искал нормальную цену. 400 долларов за кубический метр — это дорого. — Ясно. — Как ты? Вернулся домой? — Я в Санкт-Петербурге. Мне нужно сделать несколько звонков. До свиданья, — сказал он и положил трубку. В восемь вечера, отрабатывая смену в кафе, я заметил, что в моей зоне сидит знакомый австриец. Взяв меню, я направился к нему. — Добрый вечер, мистер Ландау. Какая неожиданность — видеть вас здесь. Желаете заказать ужин? — Только капучино и минеральную воду, спасибо. Интересная концепция... Здесь раньше был театр? — Кинотеатр, сэр. Реконструирован три года назад. Извините, пожалуйста. Через несколько минут я вернулся с капучино и водой. Расставив заказ на столе, я собрался уйти, но он удержал меня. — Герцог просил меня отдать вам это лично, — сказал он очень серьезно, протягивая мне запечатанный конверт. Я колебался. — Пожалуйста, возьмите. Он рассердится на меня, если вы не возьмете. — Хорошо. Спасибо, сэр. — Не за что, сэр, — ответил он, наклоняя голову. Внутри лежало пять тысяч долларов. Чертов Конрад! Меня тошнит от того, что ты обращаешься со мной, как с непослушным ребенком! 29 января Я не позвонил ему. Я не уволился. Мне осточертели его диктаторские замашки. Все эти отношения были большой ошибкой. Уехав от него, я стал понимать, что был до безумия увлечен им, но не влюблен. Любящие люди доверяют друг другу. Они оставляют друг другу свободу, а не душат своим вниманием. Он тоже не звонит мне уже несколько дней. 1 февраля Сегодня пятница, у меня свободный вечер. Собираюсь пообщаться с друзьями из фан-клуба «Звездных войн». Ага, я — фанат с детства, и мы встречаемся каждую первую пятницу месяца в Бургер Кинге, чтобы поболтать, похвастаться фигурками и карточками. Знаю, я слишком взрослый для этого, но иногда хочется делать что-нибудь дурацкое и безвредное. Хочется встречаться с ровесниками, которые не втягивают меня в неприятности. Долой оголтелых политиканов из университета, международных наркоторговцев и особенно генеральных директоров и супербанкиров. Мы встретились в пять у Хуана дома — у него теперь новый компьютер со стратегической игрой по ЗВ. Когда захватывающая битва была в самом разгаре, мой мобильник требовательно зазвонил. Почему я до сих пор таскаю эту штуку с собой? — Алло? — я вышел из комнаты, ища место, где не будет слышно сумасшедших криков восторга от потрясающей графики Темного рыцаря. — Что ты делаешь в доме этого мальчика? — Я тут с ребятами из фан-клуба Звездных Войн. Мы встречаемся каждый месяц. Погоди-ка! Ты что, следишь за мной? — Так, ты сейчас пойдешь и попрощаешься с ними. — НЕТ. Я сейчас пойду есть жирную холодную пиццу и играть с друзьями в видеоигры, — разозлился я. — Ладно. Возвращайся домой до девяти. Какого черта?! — Прости, вынужден тебя разочаровать, но мы планируем сбегать за бургерами, а потом пролить море крови в «Counter Strike» или в «Wolfenstein», замочив как можно больше наци. А в конце вечера у нас будет групповой секс с Чубакой, Джаббой и Йодой, — меня трясло от его самоуверенности. — Это ты сейчас так самовыражался, Гунтрам? Чтобы к десяти был дома. Тебе еще вещи собирать на завтра, — был его наглый ответ. — Я не вернусь назад, — сказал я, чувствуя странное спокойствие. Тишина. Давящая тишина. Мое решение с каждой секундой становилось все тверже. — Лучше бы тебе быть в понедельник утром в аэропорте Цюриха, — сказал он ледяным тоном. — Ты заблуждаешься, если думаешь, что я вернусь к человеку, который чуть не выбил из меня дух. Причем дважды. Каждый раз, когда я разговариваю с тобой, я словно иду по тонкому канату, ожидая, что ты вот-вот взорвешься и убьешь меня! Все кончено. Наконец-то я высказал то, что тайно мучило меня с тех пор, как я вернулся сюда. — Или ты будешь в понедельник утром в Цюрихе, или я заберу своё сам. ========== "20" ========== Воскресенье, 3 февраля Я никуда не лечу. Ну что он может мне сделать — накричать по телефону? У него полно забот и без меня, и вряд ли он станет тратить время на бродячего щенка, подобранного на венецианской площади. Но почему эта мысль кажется мне неубедительной? Буду жить, как жил до него. Хотя в стране полный беспредел, люди меняются, становятся социально активнее. Я верю, что плотная пелена коррупции, окутавшая нас, спадет. Жизнь не так мрачна и ужасна, как он утверждает. Люди еще способны сочувствовать друг другу и делать добро. Понедельник, 11 февраля От него нет вестей уже неделю. Не знаю, следует ли мне волноваться или можно вздохнуть с облегчением. Он просто исчез из моей жизни. Сотый раз я повторяю себе, что это — к лучшему. Сегодня начался летний курс лекций в университете. «Переосмысление образа нового аргентинского общества с точки зрения постмодернистской парадигмы социальных перемен». Это не так занудно, как звучит; будет интересно пообщаться с людьми, которые верят в возможность создания более справедливой системы. Перед тем, как идти в аудиторию, я наведался в учебную часть, чтобы проверить, есть ли у них расписание на следующий семестр. К сожалению, они потеряли мое заявление, и мне пришлось снова его писать. Да, похоже, новый мир все еще не избавился от безалаберности старого. Жизнь постепенно налаживается. Я решил сходить домой, перехватить чего-нибудь перед работой. В два часа дня я стоял перед дверью и рылся в карманах в поисках ключей от квартиры, тихо их проклиная. Войдя в комнату, я увидел Конрада, восседающего на моем скромном диване, как король. Я хотел сбежать, но обнаружил, что выход перекрыт Хайндриком. Он усмехнулся, мягко толкнул меня обратно и захлопнул дверь перед носом. До смерти напуганный, я повернулся к Конраду, затаившемуся, как лев, который ждет идеального момента, чтобы вцепиться жертве в горло. Я прижался спиной к двери. — Почему ты одет, как нищий из шестидесятых? — тихо спросил он, каждое слово сочилось презрением. По спине пробежал холодок. — Ходил на лекции, — нервно выдавил я, чувствуя кислый привкус во рту. — Понятно. У тебя есть десять минут, чтобы переодеться во что-нибудь приличное. Ты идешь со мной в отель. — Я никуда не иду. Между нами все кончено, — пробормотал я, стараясь придать голосу уверенность. — Поскольку ты не способен привести свою жизнь в порядок, я сам займусь этим, — стоял он на своем, не обращая никакого внимания на мои слова. — Все закончилось. Покинь, пожалуйста, мой дом. Мне надо идти на работу, — осторожно сказал я, опасаясь, что он сейчас взорвется. Он царственно поднялся с дивана: — У тебя есть 24 часа, чтобы собраться, прежде чем мы улетим в Цюрих. Иначе я займусь этим сам, и ты сильно пожалеешь. Все это время ты морочил мне голову, и теперь будь готов к последствиям. Он стремительно пошел к выходу, я едва успел отскочить. Дверь бесшумно закрылась за ним. Я упал на колени. Хотелось разрыдаться, чтобы хоть как-то избавиться от напряжения. Или заорать. Сделать что-нибудь, чтобы ослабить тиски, сжимающие грудь, и тошноту, подступающую к горлу. Он вернулся и не желает отступаться. Горло сдавило отчаянием. Почему он не может оставить меня в покое? Через некоторое время я вспомнил, что мне все еще надо идти на работу. Поднялся с пола и пошел в ванну переодеться в униформу. На столе лежал конверт с деньгами, который я неделю назад оставил Ландау на стойке в отеле. Еще там была визитная карточка: Отель «Парк Хаятт». Вторник, в 8. Я попытался успокоиться. Все-таки я на своей территории, а он, скорее всего, блефует. Что он собрался делать? Загнать меня в VIP-зал аэропорта под дулом автомата? ========== "21" ========== 13 февраля Меня вызвал в кабинет начальник. Пока поднимался по лестнице, пытался вспомнить, где мог накосячить. — Здравствуй, Гунтрам. Садись, — сказал он, фальшиво улыбаясь. Я так и сделал. — Не знаю, как это лучше сказать, поэтому сразу перейду к сути. Мы были перекуплены международной группой, и они хотят провести здесь нововведения, начав с персонала. Говорят, что вы все — непрофессионалы, а им подходят только люди с опытом работы в первоклассных отелях. Боюсь, что вынужден уволить тебя. Я заплачу тебе выходное пособие в размере трех зарплат и выдам хорошее рекомендательное письмо, как отличному работнику. Я пораженно хлопал глазами. Он обеспокоенно посмотрел на меня. — Прости, парень, но эти немцы очень требовательны, и если они говорят, приходится подчиняться. Не мог бы ты прислать ко мне Веронику? Я медленно побрел домой, поскольку здесь уже был не нужен. Даже до пятницы не подождали с увольнением, как это принято. Нормально, а? Голова просто раскалывалась. Мне надо принять аспирин и посидеть в прохладном месте. Это адская жара просто ужасна. Отдохну несколько дней и с понедельника начну искать работу. За квартиру заплачено до конца месяца, и у меня есть небольшие сбережения плюс выходное пособие. Я вернулся домой и заварил себе чаю. Механически выпил и отправился спать, надеясь, что головная боль утихнет. ========== "22" ========== 17 февраля Дневник, ты теперь единственное, что у меня осталось; блокнот и несколько фотографий моей семьи. Я играл с огнем и сгорел. Обуглился. Мне следовало быть умнее. Такой человек, как он, не блефует и не разбрасывается пустыми угрозами, когда хочет что-то получить. Фридрих предупреждал меня, что «его месть принимает эпический размах», и это истинная правда. Я съежился в мягком кожаном кресле частного самолета Конрада, притянув колени к груди. Украдкой взглянул на него поверх блокнота. Конрад сидел с шестью незнакомыми мне мужчинами за столом, заваленным документами, органайзерами и лэптопами. Михаэль демонстрировал им график на экране, что-то комментируя по-немецки. Это был уже не тот веселый немец, к которому я привык, а профессиональный бизнесмен, объясняющий свою новую стратегию в Латинской Америке и важность первичного сектора(1) — если я правильно понял английские надписи под графиком. Конрад быстро повернул голову, чтобы посмотреть на меня, и мне захотелось исчезнуть. Он торжествующе усмехнулся, довольный, что теперь полностью меня контролирует. Я пристыжено опустил глаза, потому что он был прав. В прошлый вторник я проснулся от того, что кто-то барабанил в дверь. Я пошел открывать. Это оказалась моя домовладелица, шестидесятилетняя старая ведьма, троюродная сестра матери Федерико. Она меня никогда не любила, но где бы она еще нашла другого идиота, который будет платить аренду за ту дыру, которую она называет квартирой. — Доброе утро, мисс Дюран. Чем обязан? — спросил я озадаченно. Что она здесь делает, поджидая меня, как стервятник? Аренда оплачена. — Здравствуй, Гунтрам. Буду очень признательна, если ты к вечеру освободишь квартиру. Я ее продала, и новый хозяин хочет получить ее до пятницы. Я заплачу тебе компенсацию. — Но я оплатил проживание до конца месяца. Вы не можете просто так взять и выкинуть меня на улицу! — сказал я громче, чем было необходимо. — У нас нет письменного договора, а дом мой. Я дам тебе пять тысяч долларов за беспокойство, и это гораздо больше, чем ты платишь за целый год. Можешь пожить в отеле, пока не найдешь что-нибудь другое. Не так уж и много у тебя вещей. — Я не могу так быстро переехать, вы должны были уведомить меня заранее, — твердо сказал я, не желая сдавать позиций. — Ладно, я дам тебе семь тысяч. Послушай-ка, мелкий гаденыш. Если я не выкинула тебя отсюда после того, что ты устроил Федерико, то только потому, что не хотела терять арендную плату. Но сейчас приятный немецкий джентльмен предложил мне 65 000 долларов за эту коробку из-под обуви, тогда как ее рыночная цена не больше 35 тысяч. Он даже пообещал мне добавить еще 25 тысяч, если я до завтра избавлюсь от тебя. Бери свои вещи и уматывай, а не то я позову своих племянников, и они с удовольствием научат уму-разуму мерзкого педика вроде тебя. Я был в бешенстве. Мудак имел наглость отобрать мою квартиру! Успокаиваемся, дышим глубже… А, вот еще что! — Мисс Дюран, вам так или иначе придется иметь дело с другим педиком. С этим «приятным» немцем у меня была связь в Европе. Не забудьте поинтересоваться у Мартины, честно ли он играет, и много ли пользы ей от него было, — ласково посоветовал я ей. — Не волнуйтесь, я возьму ваши семь тысяч и сам отнесу ему ключи в отель. Мне доставит большое удовольствие знать, что он потерял еще 25 тысяч. Ну если конечно он вообще собирается вам платить, — ухмыльнулся я, наслаждаясь выражением ее лица. Я захлопнул дверь у нее перед носом, не забыв выхватить деньги из ее когтей. К черту манеры! Сложив одежду и книги в большой пакет для мусора, я отнес их Жоржу и попросил подержать у себя несколько дней. Он попытался выяснить, что случилось, но я отмахнулся от него — был слишком зол, чтобы нормально разговаривать с таким хорошим парнем, как он. Я собрал все важные документы — паспорт, удостоверение личности, школьный аттестат, взял лэптоп, несколько компакт-дисков, семейные фотографии и засунул все это в рюкзак. Ключи от квартиры положил в конверт с деньгами. Остальное пусть убирает сам! И от души хлопнул дверью. Я прошагал пятнадцать кварталов, взбешенный настолько, что даже не замечал палящего солнца. Проигнорировав швейцара, я направился прямо к высокой, симпатичной блондинке за стойкой. — Сэр? — она занервничала и сделала знак охраннику, поспешившему к нам. Парень, тебе еще очень далеко до уровня больших страшных горилл, с которыми я знаком! — Я хотел бы оставить конверт для господина Ландау или Линторффа. Можно передать любому из них, — сказал я сквозь зубы. — Подождите секундочку, пожалуйста, — она немного расслабилась и сняла трубку телефона. Чего мне тут ждать, дорогуша? Я бросил конверт ей на стол и пошел обратно. Меньше всего мне сейчас хотелось снова видеть этого ублюдка. Но у двери меня перехватили Михаэль и Горан. Сладкая парочка. Всегда вместе. — Привет, Гунтрам. Рад, что ты в конце концов пришел, — усмехнулся Михаэль, отрезая меня от двери, а Горан в это время встал у меня за спиной. — Просто оставил кое-что для вашего босса. Поздравьте его от меня с новосельем. До свиданья. — Давай, мальчик, не сердись на нас. Ты сам сможешь поздравить герцога, но позже. Он сейчас на встрече с туземцами, — он хихикнул. — Скажи-ка мне, этот твой стиль фаната Че Гевары здесь сейчас в моде? Может, мне стоит обзавестись Красной книжечкой Мао? (2) — Дайте мне пройти. Я не в настроении терпеть ваши жалкие потуги на остроумие, — рявкнул я. — Это всё из-за жары, без сомнения, — невозмутимо сказал он Горану. — Забери его с собой в номер и дождитесь там герцога. Серб сомкнул на моем локте железные пальцы и потащил за собой, заставив меня вздрогнуть от боли. — Прекратите! — Иди наверх, закажи что-нибудь выпить и жди герцога. Я вижу, ты принес с собой вещи. Там еще что-нибудь нужное осталось? — строго спросил Михаэль. — Хотите скандал в пятизвездочном отеле? — огрызнулся я. — Один удар под ребра, и ты вырубишься, прежде чем кто-нибудь это заметит. Ты этого хочешь? Горану надоели дипломатические переговоры. Он сильнее сдавил мне руку, почти ломая локоть, и потащил за собой. Впихнул в служебный лифт, и вскоре мы оказались на последнем этаже отеля. — Мы сняли целый этаж, так что не стесняйся, можешь устроить сцену, — сказал Михаэль, а Горан втолкнул меня в большую гостиную, обставленную современной мебелью, с телевизором, обеденным столом, диванами и шикарным панорамным окном с видом на город. — Прими душ и переоденься во что-нибудь нормальное, потому что этот твой «антиглобалистский» стиль еще больше разозлит герцога. Не стоит его дальше провоцировать. Это дружеский совет, парень. Он очень зол на тебя сейчас, и ты сам виноват, потому что он предоставлял тебе много возможностей прийти сюда по доброй воле, — сказал мне Михаэль, посылая предупреждающий взгляд. Они оба развернулись и ушли, закрыв, точнее, заперев, за собой дверь, и забрали с собой мой рюкзак. Мне было страшно. Конрад сильно рассержен на меня и убежден, что «дал мне шанс раскаяться». За два дня он уже успел сделать меня бездомным, безработным и лишить друзей, и кто знает, что еще он держит в запасе, чтобы «наказать» меня и заставить подчиняться. Обыкновенное избиение — это слишком просто для того уровня игры, которую он со мной вел сейчас. Он, ни на секунду не задумавшись, выкинул всех моих друзей с работы, сделав их жизнь тяжелее. «Он действительно мстит с размахом», — пробормотал я себе под нос, усаживаясь у окна и глядя на проносящиеся внизу машины. Повечерело, и в комнате стало темнее. Чувствуя усталость, я закрыл глаза и заснул. Большая ладонь, ласково коснувшаяся волос, заставила меня проснуться. Я едва подавил вскрик, увидев Конрада, сидящего на корточках перед моим креслом. Его руки лежали на подлокотниках, надежно заперев меня в ловушку. — Ты пришел ко мне и принес свои вещи. Я могу забыть о твоем мятеже, если ты извинишься, — сказал он, пристально глядя мне в глаза, отблески уличных огней играли на его лице. Я испугался и еще глубже улез в кресло, отодвигаясь от него как можно дальше. В его глазах вспыхнул гнев, губы сложились в тонкую линию. — Вижу, ты все еще упрямишься и не признаешь мою власть. Должен ли я усмирять тебя дальше? — хмуро спросил он меня. — Пожалуйста, хватит! Я не могу играть в твою игру. Мне жаль, если я сделал тебе больно своим отказом, но боюсь, что это все плохо закончится для меня, — прошептал я, закрывая глаза, втайне надеясь, что достучусь до него. — Уверен, что ты сможешь найти кого-нибудь, кто подходит тебе больше, чем я. Он молниеносно поднялся. Я тоже хотел встать, но он суровым взглядом пригвоздил меня к месту. — Тебе некого будет обвинять в том, что случится, кроме себя, — заявил он, разворачиваясь, чтобы уйти. Я вскочил и схватил его за руку, но яростный взгляд заставил меня сразу же отпустить его рукав. — Конрад, не уходи, пожалуйста. Давай попробуем все обсудить, — взмолился я, подозревая, что должен уговорить его отказаться от своих планов, что бы он там ни задумал. Он сел на один из черных кожаных диванов и жестом велел мне сесть напротив. — Поедем со мной домой. Добровольно, без принуждения. Все сейчас было бы по-старому, если бы ты выполнил свое обещание. — Я не могу. Все изменилось, — с трудом проговорил я. — Что изменилось?! Ты обманывал меня своей фальшивой наивностью и заверениями в любви! — заорал он. — Я не лгал, когда говорил, что люблю тебя! Но я не могу жить с тобой. Ты очень жесток. Последний раз, когда мы были вместе, ты чуть не убил меня, помнишь? (3) Ты пытаешься контролировать каждое мое движение и требуешь, чтобы я жил в этом мавзолее, который ты называешь домом! Взрываешься каждый раз, когда я делаю что-то, что не вписывается в мой идеальный образ, который ты себе придумал. Мне 19 лет, и я, как мои сверстники, хочу совершать ошибки и распоряжаться своей жизнью, как считаю нужным, — сначала я кричал, но постепенно растерял запал, видя, что он разъяряется все больше. — Так ты отказываешься жить со мной ради этой жалкой страны? — презрительно фыркнул он. — Жизнь не стоит на месте. Все может измениться к лучшему, — мягко сказал я, глядя в пол. — Мой опыт говорит об обратном. То, что эта страна коррумпирована до мозга костей, мне сейчас на руку — они продадут что угодно по очень низкой цене. Ваши политики даже предложили Ландау совместное товарищество — назовем его так; тройка сенаторов за сто и высокопоставленный чиновник из Центрального банка за тридцать тысяч. Или ты имеешь в виду маленькие советы «обеспокоенных граждан», организованные в городах, чтобы «построить новую Аргентину»? В этой стране нет ни закона, ни образования, ни цивилизованности, ни капли порядочности у людей. Как только они дорвутся до денег, все вернется на круги своя. Его циничный взгляд на вещи задел меня больше, чем я готов был признать. — Я всё еще хочу рискнуть, — сказал я твердо. — Как тебе будет угодно, — он поднялся. — Что ты собираешься делать? Это нелепо, Конрад. Ты ведешь себя неразумно. — Теперь, когда у меня нет тебя, у меня нет и ограничений. Я могу делать все, что захочу, — он пожал плечами. — Не понимаю. Ты и так делаешь все, что хочешь. — Я бы не тронул то, что нравится тебе. — У меня нет ничего, что могло бы тебя заинтересовать, — сказал я презрительно. — Вчера ты нас всех уволил, а сегодня купил мою квартиру по несуразной цене. — Трущобы, о которых ты так заботишься, занимают участок очень дорогой земли. Многие бы хотели вложить в нее свои деньги, а железная дорога рада ее продать, чтобы покрыть убытки от дефолта. — К счастью, эти люди живут там уже более пятидесяти лет, и правительство не осмелится их оттуда выгнать. Политикам не нужны социальные протесты. Ты просто станешь одним из тех, кто потеряет на этом деньги. — Возможно, для решения этой проблемы просто нужны другие методы. Их лачуги так ненадежны и уязвимы, если с ними что-нибудь случится, люди будут вынуждены переселиться, — от его равнодушных слов мне сделалось не по себе. — Нелегально проложенной открытой электропроводке достаточно искры, чтобы все вспыхнуло, и, насколько я понимаю, ни один пожарный не сунется на территорию трущоб из-за опасения быть убитым их обитателями. — Ты не посмеешь, — сказал я, напуганный его будничным тоном. — Местные лидеры, если их правильно стимулировать, помогут нам достичь наших целей. — Ты блефуешь. Твои люди не смогут подойти к входу ближе, чем на двести метров, — сказал я с облегчением. Он не знает ребят, которые держат здешний рынок наркотиков и оружия. Кстати, трущобы для них — надежное укрытие, они никогда от него не откажутся. Даже полиция не осмеливается туда входить. Если возникают проблемы, они бросают тела у входа. Он с ухмылкой поднялся из кресла, подошел к столу, взял одну из лежащих там папок, открыл и стал читать. — Мартинес Орондо… Кучо — это имя или прозвище? Ладно, неважно. Он — большой оригинал и значительная фигура в том районе. Я побледнел. Кучо — местный босс и, по-моему, полный параноик. Он терпит наше присутствие только потому, что его дочь ходит в нашу школу. Ты его ни за что не найдешь, пока он сам не захочет с тобой говорить. — Его последнее дело с колумбийцами не заладилось, и кое-что пропало. Люди из Антьокии (4) очень недовольны и будут рады сведениям о его местонахождении. Так, у нас еще есть Мария Сала, местный политический лидер из перонистской партии (5), принимавшая активное участие в декабрьских беспорядках; сеньора не заплатила обещанное своим «войскам» и теперь остро нуждается в наличности… Отец Патрисио Фернандес не будет первым священником, убитым боевиками. Это Движение священников стран третьего мира (6) до сих пор имеет много врагов. Мне продолжать, или ты сам почитаешь материалы? — сказал он, вручая мне папку. Она содержала полицейские файлы, отчеты, данные, изображение и даже три моих рисунка, сделанных на прошлой неделе. Я замер. Он посмотрел на меня. — По словам лица, доставшего рисунки, дети очень хорошо понимают капиталистическую систему: они торговались, пока первоначальная цена не удвоилась, — со смешком сказал он. — Кстати, мне не нужно говорить, что тебе невозможно вернуться туда, поскольку эти воришки теперь знают, что тобой интересуется богатый «гринго» и хорошо платит за все, что имеет к тебе отношение. Не пройдет и двух часов, как они порежут тебя на мелкие кусочки, чтобы получить лучшую цену. Они не отличаются интеллектом. Токсикомания отлично сдерживает рост популяции. Как ты понимаешь, я не могу упустить проект, который может принести 300% прибыли. Но если у меня будет что-то другое, что займет мои мысли, я могу и забыть о нем. — Эти люди ничего тебе не сделали, — пораженно прошептал я, в шоке от его ледяного спокойствия. — Совершенно верно. Они не значат для меня ничего. Ты — всё. А сейчас ответь мне, Гунтрам: нам нужно переходить на следующий уровень? — Нет. Чего ты хочешь? — я уставился на него покрасневшими глазами. Его взгляд светился торжеством. — Чтобы ты держал все свои обещания и соблюдал установленные правила. Больше никаких ребяческих бунтов. Я кивнул, не в состоянии говорить — в горле застрял болезненный комок. — Не слышу тебя. Скажи это громко. — Я буду слушаться и вернусь с тобой в Швейцарию, — медленно проговорил я. Но он все еще был не доволен, поэтому я поспешно добавил: — Я принадлежу тебе. — Теперь иди в спальню. Мне нужно сделать так, чтобы ты больше об этом не забывал. Иди! Сейчас же! — рявкнул он. Я замер на месте, как олень, попавший в свет автомобильных фар. Он молнией кинулся ко мне, словно тряпичную куклу выдернул меня из кресла и толкнул так, что я буквально полетел к двери спальни. Я запаниковал, повернулся, чтобы сбежать, но он оказался быстрее и вцепился мне в шею. — Ты когда-нибудь вдыхал аромат горящей человеческой плоти? Он сладкий и опьяняющий, — шепнул он мне на ухо. Я прекратил сопротивляться и обмяк в его руках, дав увести себя в спальню. — Уже лучше. Снимай с себя всё. Немедленно. Сгорая от стыда, я медленно раздевался. Конрад просто стоял и бесстрастно смотрел на меня. Потом снял пиджак, аккуратно повесил на спинку стула и двинулся ко мне, расстегивая молнию на брюках. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не попятиться от него и удержаться от слез. Не сказав ни слова, он развернул меня лицом к огромной кровати и толкнул на нее — я успел только выставить вперед руки, чтобы смягчить падение. Он раздвинул мои ягодицы и одним безжалостным толчком глубоко вошел в меня, даже не дав привыкнуть. Он долбился неумолимо, как животное. Ни нежности, ни поцелуев, ничего. Только бездушный акт — чтобы унизить и не позволить получить удовольствие. Я кричал, но он не останавливался. Я попытался сбросить его с себя, но он сильно, до синяков, вцепился мне в бедра. От его грубых толчков внутри все пылало болью, и скоро начало кровоточить, облегчая ему проникновение. Зарычав, он кончил глубоко внутри меня. Я плакал, уже не скрываясь, ошеломленный чудовищной болью и ужасом ситуации. Нет слов, чтобы описать состояние, когда тебя насилуют. Он наклонился надо мной и сильно, до крови, укусил в плечо, заставив меня снова взвизгнуть от боли. Он поднялся с постели и оделся. Я рыдал и никак не мог остановиться, хотя и боялся, что он снова набросится на меня. — Надеюсь, что теперь ты понял, чего я от тебя жду — должного уважения и любви. В следующий раз, когда ты решишь изображать из себя разнузданного революционера, я отдам тебя своим людям на забаву. А сейчас прими душ и надень пижаму, она лежит на постели слева. Закажи что-нибудь поесть и не жди меня. Мне нужно работать. Я не двигался, и он силой поставил меня на ноги и затолкал в ванную комнату, бросив вслед мою одежду. Холодный кафель и резкий свет привели меня в чувство. Трясясь, я залез в ванну, и горячая вода смыла остатки спермы и крови. Мышцы немного расслабились, но хотелось как можно скорее вылезти из воды. Я вытерся и подобрал с пола белую в голубую полоску пижаму. На полотенце следов крови не осталось. Надев пижаму, я заглянул в зеркало и увидел человека с красными глазами и вспухшим следом от укуса на правом плече. На лице никаких отметин не было. Я стал медленно причесываться, чтобы хоть как-то успокоиться, но это мало помогло. Конрад все еще был в спальне, уже в новом костюме, старый валялся на стуле. Волосы причесаны, вид свежий. Я нерешительно остановился в дверном проеме. — Гунтрам, иди сюда, дай посмотреть плечо. Я подошел к нему, ужасаясь мысли, что он снова ищет повод помучить меня. Он наклонился ко мне, и я закрыл глаза, ожидая удара, но он аккуратно отодвинул край пижамной куртки, чтобы посмотреть на рану. Быстро сходив в ванную, Конрад принес оттуда спирт и пластырь с марлей. Он промыл рану и по-матерински бережно залепил ее. Положил пузырек на стол и взял мое лицо в ладони. — Я заказал тебе еды. Не отказывайся, ты ничего не ел со вчерашнего дня, — мягко сказал он, убирая прядь моих волос за ухо. Откуда он это знал? От страха все внутри похолодело. — Потом ложись спать. Спокойной ночи. Он поцеловал меня в губы, его язык приласкал их, требуя, чтобы его впустили внутрь. Я автоматически открыл рот, позволив ему свободно исследовать его. Конрад выглядел довольным. Он открыл дверь в гостиную. У самой двери торчал Фердинанд. Он что-то быстро спросил у Конрада по-немецки. — Нет, он не сильно пострадал. Всего лишь потрясён. Проследи, чтобы он поел и лег спать, — сухо ответил Конрад. Когда Фердинанд вошел в комнату, на его лице читалось облегчение. — Пойдем, Гунтрам, посиди со мной и съешь свой ужин, — сказал он мягко. — Я не могу есть. Боюсь, что меня стошнит. — Ты должен попробовать. Если почувствуешь тошноту, то не будешь, — уговаривал он меня, словно маленького ребенка. Я сел там, где он хотел, и он поставил передо мной тарелку с овощами и вырезкой. — Не представляю, как в Аргентине можно быть вегетарианцем. Очень хорошее мясо. Я медленно ел, не отрывая глаз от фарфоровой тарелки. — Больше никогда так не делай — это безумие и очень опасно. В тот вечер, когда ты сказал, что не приедешь, он был подавлен. Но уже на следующее утро планировал, как тебя вернуть обратно. Он не может тебя отпустить. Ты — его душа. Не смотри на меня так. Если и есть на свете кто-то, кто может сделать его лучше, то это ты. Он пойдет на все и ни перед чем не остановится, лишь бы удержать тебя. — Я боюсь его. Я бросил его, потому что у него ужасный характер, и теперь мне еще страшнее. Не знаю, как все это выдержу. — Что заставило тебя передумать? В Цюрихе ты был по уши влюблен в него. — Всё это слишком для меня. Расстояние помогло мне это понять. Он полностью поглотил меня. Не давал мне вздохнуть без разрешения. — Я думаю, ты был ошеломлен и, не думая, сбежал в привычную обстановку. Просто на минуту забудь о его деньгах, его положении и вспомни тот момент, когда ты первый раз осознал, что любишь его. — Когда у вас были проблемы с ценными бумагами, и он пришел ко мне — усталый, разочарованный и потерянный. — В глубине души он такой и есть. Он скрывает это ото всех, чтобы выжить, но когда рядом ты, он уверен, что ты не осудишь его и не используешь его слабость против него. Пожалуйста, Гунтрам, дай ему другой шанс заново завоевать твою любовь. Клянусь, что если он снова обойдется с тобой так, как сегодня, я сам помогу тебе уйти и спрятаться так, что он никогда тебя не найдет, — очень серьезно сказал он, и я поверил. — Ты хочешь помогать людям. Подумай, сколько хорошего ты сможешь сделать, пользуясь его могуществом. Все, что он от тебя хочет — чтобы ты был рядом и любил его. Вспомни, как хорошо вам было вместе. — Я не знаю. Я люблю его, но боюсь его реакций. Он ведет себя, как психопат. — Он ведет себя, как отчаявшийся человек, который видит, как любовь всей его жизни утекает словно песок сквозь пальцы. Не давай ему повода думать так, и он будет очень добр к тебе. — Я попробую, — ответил я еле слышно. — Вот это правильно, парень! Доедай мясо, и я налью коньяку — тебе сейчас не помешает. — Он не разрешает мне алкоголь. — Это потому, что ты страшно напился в сочельник, и он боялся, что дело кончится комой! Фердинанд устроил меня со стаканом на большом диване перед телевизором. Показывали Animal Planet. У меня стали слипаться глаза, я положил голову на боковину и в конце концов заснул, убаюканный бормотанием телевизора. Мне показалось, что Фердинанд накрыл меня одеялом, хотя на дворе был февраль. Через некоторое время я почувствовал, что кто-то ерошит мне волосы. Конрад. Он молча взял меня на руки, словно я ничего не весил. Я стал протестовать, но он успокоил меня и отнес в постель, положил на левую сторону кровати и подоткнул покрывало. Я снова уснул. Примечание переводчика: (1) Первичный сектор в экономике — сельское хозяйство, рыболовство, лесоводство (аграрно-промысловый сектор) и добыча природного сырья. (2) Красная книжечка — на Западе так называют карманное издание цитат из произведений китайского политического лидера Мао Цзэ-дуна. (3) Удар в солнечное сплетение нетренированного человека может закончиться смертью. (4) Антьокия — департамент в Колумбии (Южная Америка). Столица — Медельин. Думаю, Конрад намекает, что Кучо скрывается от ребят из печально знаменитого Медельинского кокаинового картеля. (5) Перонизм — аргентинская политическая идеология, связанная с политикой бывшего президента Хуана Перона. (Вы наверняка слышали о его жене — Эве Перон, героине фильма-мюзикла «Эвита» с Мадонной в главной роли.) (6) Движение священников стран третьего мира (основано в 1968 г.) — течение в католической церкви, имевшее цель объединения реформаторских идей Второго Ватиканского Собора с активным политическим и социальным участием в жизни общества. Движение состояло в основном из священников, работавших в нищих районах и рабочих предместьях. По идеологии близко к левому перонизму и отчасти к марксизму. (По материалам Википедии). ========== "23" ========== Пятница, 15-ое Следующим утром я проснулся от солнечного света, затопившего комнату, и обнаружил, что лежу в объятьях Конрада. Я попытался осторожно отодвинуться, но он только крепче сжал руки. Плохая идея. Я закрыл глаза, боясь его разбудить. — Этим утром ты выглядишь гораздо лучше, Maus. Давай, выбирайся из постели. Даже если мне это нравится, мы не можем остаться здесь навсегда, — поприветствовал он меня поцелуем в лоб. Он поднялся с постели и пошел в ванную. Через полчаса вернулся, свежий после душа и в полотенце, обмотанном вокруг бедер. Боже, я почти забыл, как классно он выглядит! Нет, я точно ненормальный: пялюсь на мужика, который меня вчера изнасиловал. Это называется стокгольмский синдром. Конрад наклонился над кроватью и снова поцеловал меня, и я позволил ему пропихнуть свой язык до самых гланд. Он довольно хихикнул: — Ты все равно не уговоришь меня остаться. Вставай и одевайся к завтраку. Фридриха здесь нет, но нас ждут Михаэль, Фердинанд, Горан и Алексей, — сказал он, быстро одеваясь в голубую рубашку и серый костюм. — Ты не знаешь, где моя одежда? — смущенно спросил я. — Если б я знал тебя хуже, то принял бы за заядлого тусовщика, — поддразнил он меня. — Кое-какие из твоих вещей лежат в левом шкафу. Их собирал Фридрих. Если чего-то нет, жалуйся ему. Он порылся в коробке и вытащил оттуда очень дорогие часы. — Если найдешь «Ланге унд Зёне» с лунными фазами — это мои. Пожалуйста, положи их к остальным. Поторопись, и мы сможем вместе позавтракать. Он ушел из спальни, и я выдохнул с большим облегчением: он оставил меня одного, хотя бы на некоторое время. Я встал, отправился в ванную, помылся. Выбрал брюки беж (забудьте о джинсах и модных мешковатых рубашках, если ваш гардероб досматривает Конрад), голубую рубашку, спортивную куртку и коричневые ботинки, все еще удивляясь, что он оставил такие дорогие часы (Федерико говорил мне, что те немецкие стоят не меньше сорока тысяч долларов) в комнате, а не в сейфе. Между матрасом и изголовьем кровати что-то сверкнуло. Часы. Я взял их и пошел в гостиную. Мужчины уже завтракали. Стул слева от Конрада был свободен. Они поздоровались со мной, словно ничего не случилось, и показали, где я должен сесть. Из ниоткуда возник дворецкий и спросил, не хочу ли я кофе. Они начали говорить на немецком, не обращая на меня внимания. Я воспользовался очередной паузой, чтобы привлечь внимание Конрада. — Я нашел твои часы. Почему бы тебе не положить их в сейф? Мы не в Европе, здесь вещи имеют привычку теряться, — тихо сказал я. — Нашел? Спасибо. Не волнуйся, сейф уже под завязку забит лэптопами и документами. Положи их к остальным — поверим в порядочность персонала. Съешь чего-нибудь, потому что неизвестно, когда мы будем обедать. Я послушался и потом отнес часы в коробку. В шкафу нашел свой рюкзак. Достал бумажник и переложил в карман брюк. Проклятый конверт до сих пор был там, и я оставил его в шкафу Конрада. В гостиной телохранители уже собирали документы и надевали куртки. Я заметил у Горана и Алексея оружие. Вальтер P99, если не ошибаюсь. Зная теперь манеру Конрада вести дела, я совсем не удивился. Увидев, что Михаэль взял яблоко и положил в карман, я попытался скрыть усмешку. — Делер, положи на место, — сердито сказал Фердинанд. — Забудь. Это не моя вина, что в армии ничего не понимают в снабжении, в отличие от флота, — ответил он хмурому Фердинанду. Незнакомый мне человек вошел в гостиную и объявил, что машины готовы. На эспланаде отеля стояло три больших черных внедорожника, скорее всего. Бронированные — судя по величине колес. Горан бросился открывать дверь среднего для Конрада. Я стоял сзади, не зная, что мне делать. — Садись в средний, поедешь со мной и Гораном, — Конрад мягко подтолкнул меня, указав на автомобиль. В двух других машинах разместились трое телохранителей, Ландау и две симпатичные девушки, одетые как секретари. Я стал меньше беспокоиться о цели нашего путешествия — раз с нами едут девушки, значит, Конрад не сделает со мной ничего ужасного. — Мы едем смотреть сельский дом, который я хочу купить для отдыха. Ландау показал мне фотографии неделю назад, и он мне понравился. Он расположен в 120 километрах отсюда, в Лобосе. Поместье называется «Ла Канделария», — объяснил Конрад, усевшись рядом со мной. Я знаю это место. Оно принадлежит деду моего одноклассника. Долленберги, немцы, разумеется. Куда еще мог поехать Конрад? Я даже два раза проводил там летние каникулы, потому что младший внук, Хуан, учился в том же классе, что и я. Сейчас он учится в Англии. Их обоих растил дед, и если я не ошибаюсь, он умер несколько лет назад. Вряд ли они меня помнят. Дом великолепный — его окружает лес, сад и озеро. Машины вырулили на шоссе, ведущее к аэропорту и Каньюэлас. Мы ехали сквозь нищие районы, и я с ужасом смотрел на стаи уличных торговцев, полуразвалившиеся автобусы, разрушенные здания. Пять лет назад здесь все было совсем по-другому. Я теперь мог понять предосторожности моих спутников — некоторые места выглядели по-настоящему опасными. Через час, который прошел в молчании — Конрад неотрывно смотрел на пейзаж и людей за окном — мы оказались на знакомой частной дороге, окруженной лесом, что вела к дому. Он не изменился: большое здание в колониальном стиле, к которому было пристроено что-то вроде готической башни с окнами. Все это выкрашено в традиционный креольский розовый цвет, с озером позади дома (лебеди прилагаются). Конраду нравится такое? Сомневаюсь. Пабло Долленберг и его управляющий, Мартиниано, стояли у парадного входа. Пабло вежливо поприветствовал Конрада и его людей на немецком и уже собирался пригласить их посмотреть дом, но вдруг радостно воскликнул: — Не может быть! Это ты, Гути?! — я утонул в его медвежьих объятьях. — Мартиниано, помнишь его? Это одноклассник моего брата! — Конечно, я помню niño (1) Гунтрама. Много времени прошло с тех пор, сэр, — старик поздоровался со мной, улыбаясь и пожимая руку. — Герр Долленберг вас очень любил. — Вижу, вы все знакомы, — немного скованно сказал Конрад, смущенный бурными аргентинскими приветствиями и тем, что мы говорим по-испански. — Конечно, мы знакомы. Гунтрам ходил в школу с Хуаном, моим братом, и приезжал сюда на каникулы четыре или пять лет назад. Мой дедушка был очень высокого мнения о Гунтраме. У нас сохранились некоторые твои рисунки дома и животных, которые ты оставил. Пару из них дед вставил в рамки и держал у себя в комнате. Он умер от болезни Альцгеймера, и одним из тех, кого он помнил, был Гунтрам. В конце, когда он уже не мог говорить, он часами мог смотреть на рисунки. Пойдем, Мария должна тебя увидеть, — он повернулся спиной к Конраду. Странно, но тот не был рассержен на такое нарушение этикета. — Извините, я чуть не забыл, что вы здесь, чтобы осмотреть дом. Сейчас у нас много туристов, но они нас не побеспокоят, потому что охотятся с индейцами. — Удивленные взгляды немцев. — Отдыхающие любят такие шоу, и некоторые из моих рабочих переодеваются в индейцев летом или в гаучо зимой. Они демонстрируют верховую езду, иногда стрельбу из лука и boleadoras. (2) Туристы довольны, это хорошее занятие перед обедом. Еще мы водим их на ферму вкусить прелестей сельской жизни. — Ясно. Поместье используется как отель? — Почти. Мы приглашаем гостей на выходные, но в основном, это однодневный туризм. Площадь самого дома 2500 кв.м., земельного участка вокруг — 600 акров. Около 100 акров занимают сады и лес, деревья посажены сто пятьдесят лет назад и выросли до тех огромных размеров, которые мы видим сейчас. Основная часть дома датируется 1790 годом, десять лет назад там заменили мебель. Мой дед приобрел его в 1946 году довольно дешево — в то время продавался только дом и немного земли, гораздо меньше, чем теперешние 10 000 акров. Мы никогда не использовали их под посадки или пастбище, потому что дед был инженером и работал в Буэнос-Айресе. В девяностых годах он превратил поместье в отель, чтобы компенсировать расходы на содержание. — Плохая земля? — Земля хорошая, но соотношение цена/размер неправильное. Можно использовать 500 акров для крупного скота, коз и свиней и для зерновых. Этого недостаточно. Минимальный размер земли под окупающуюся ферму — 800 акров. Цены на удобрения и вакцину для скота сейчас огромные, они в долларах, да еще налог на добавленную стоимость. Отель позволяет содержать часть земли. Чтобы сделать поместье прибыльным, мне нужно продать землю соседям, но они сейчас сидят без денег. Пабло показал нам дом, внутреннюю отделку в традиционном стиле придумала его жена Лусиана, декоратор по профессии. Я удивился, услышав, что дом продается с мебелью, и Пабло выдвигает условие, чтобы с семью его служащими были заключены письменные трудовые договоры. — Я вынужден настаивать, герцог. Если дом будет продан, куда деваться таким людям, как Мартиниано с его женой и другим старым работникам? Они с моей семьей больше сорока лет и уже предпенсионного возраста. — Это не проблема. Я не планирую использовать дом чаще, чем один месяц в год. Возможно, нам стоит обсудить условия продажи? — Скоро обед. Останьтесь с нами, и после мы все обсудим. Не лишайте меня удовольствия пообщаться с Гунтрамом. — Раз так — спасибо, — ответил Конрад, не слишком расстроенный тем, что его расписание пошло коту под хвост. Мы расположились за большим обеденным столом, в том числе телохранители и секретарши. Горан с Алексеем и девушки устроились на дальнем конце; рядом со мной сели Пабло, Конрад, Фердинанд и Ландау. — Так что же, Гунтрам, ты начал рисовать профессионально? — без всяких предисловий выдал Пабло, еще до того, как принесли мясо. Я нервно сглотнул. — Нет. Я изучаю экономику и социальное обеспечение. — Шутишь? ТЫ и экономика?! Это настоящее расточительство. В школе все считали, что ты собираешься стать художником. Рисование — единственное, что ты по-настоящему любил. — Мне нравятся цифры, — возразил я. — И что? — Поэтому я изучаю экономику, — ответил я слегка раздраженно. Пабло хихикнул и решил осчастливить Конрада своим мнением о моих школьных годах. — Я знаю Гунтрама со школы. Он учился в одном классе с моим братом. Никогда не видел такого застенчивого и доброжелательного человека, как он. Он вообще ни с кем не ссорился, усердно учился и переходил из класса с прекрасными оценками, но никогда открыто не проявлял своих чувств. Мне кажется, что я голоса-то твоего не слышал до того, как ты приехал сюда! Вы когда-нибудь видели его рисунки? Моя жена в восторге от них, а уж она-то разбирается, поскольку изучала искусство во Франции. — Да, я видел несколько сделанных им копий, — ответил Конрад, выглядевший откровенно заинтересованным. — Вы можете поверить, что он завалил ИЗО в школе? Учительница перевела его в следующий класс только потому, что больше не могла его выносить. Она утверждала, что мы должны «рисовать сердцем», — смешок. — Ну вы только представьте себе, мальчишки-подростки брызгали краской, как на хэппенингах шестидесятых годов! Оба они громко хмыкнули, а у меня возникло огромное желание сползти под стол. — И она же потом сказала, что это все не подходит, и они должны постараться, чтобы перейти в следующий класс. Одноклассники уговорили Гунтрама нарисовать за них домашнюю работу. Она так и не поняла, что все рисунки были сделаны одной и той же рукой. Он мог изменять стиль без всяких проблем. Но по непонятным причинам свою домашнюю работу он ей не сдал. — Ты нарисуй шестнадцать видов одной и той же цветочной вазы, и посмотрим, сможешь ли ты придумать семнадцатый, — рявкнул я, мечтая, чтобы он наконец заткнулся. — Почему ты это сделал? — спросил меня Фердинанд. — Она мне не нравилась, и не нравилось ее понимание искусства, — огрызнулся я, чувствуя себя несчастным в своем углу. — Директору пришлось поговорить с учительницей, они поймали Гунтрама и заставили его рисовать в их присутствии, и она смогла выставить ему оценку. Убейте меня, если это не проявление артистической натуры! Я уверен, что в конце жизни мой дед был счастлив лишь тогда, когда смотрел на твои работы. Мы с Хуаном очень благодарны тебе. Я опустил глаза, донельзя смущенный. — Лусиана прикончит меня, если я не возьму у тебя адрес электронной почты или номер телефона. У нее есть американский коллега, который хочет купить у тебя несколько работ. Если не продаешь, то подумай об этом. Наличность никогда не помешает. — Спасибо. Я дам тебе адрес почты. — Хорошо. Должно быть, ты был в шоке, когда вернулся сюда. Я имею в виду, после Европы сразу попал в этот кошмар, — весело сказал Пабло, отчего я чуть не подавился мороженым. Пожалуйста, не надо об этом! — Все нормально. Люди стали более отзывчивыми и помогают друг другу, — мягко ответил я. Он рассмеялся. — Гунтрам, ты с другой планеты, если веришь, что что-то может измениться. Здесь всё то же самое, что и раньше, только денег нет. Дай им пять месяцев, чтобы прийти в себя, и все станет по-прежнему. Перонисты снова у власти, коррупция как была, так и осталась, если не увеличилась, потому что они отчаянно нуждаются в деньгах, чтобы контролировать войска. Тебя здесь не было во время беспорядков. Это не просто несколько человек, сбежавших от слезоточивого газа на Пласа де Майо, (3) и несколько разграбленных супермаркетов. Все гораздо хуже. Мы были на пороге гражданской войны, и если бы не армия и некоторые местные лидеры, мы бы здесь сейчас не разговаривали. Знаешь ли ты, что грабежи были организованы некоторыми политиками, чтобы избавиться от бесполезного президента? Нет, не знаешь. Некоторые местные лидеры распространяли paco, дешевый вид кокаина, собирая людей с предместий — а это публика еще похлеще трущобных жителей — чтобы громить супермаркеты в районах, заселенных низшим и средним классом. Они даже обеспечивали их оружием и убрали полицию с улиц. Проблемы начались, когда ситуация вышла из-под контроля, и бедолаги начали нападать на частные дома. Теперь только армия могла их остановить. Они выбрали южные районы и стреляли в мародеров из автоматов, чтобы показать, что настроены решительно. Неопознанные тела этих людей свалены в общие могилы. Это был единственный способ подавить беспорядки. Пресса не написала об этом ни строчки. Теперь ты можешь представить, чем всё могло закончиться. Главная проблема это классовая ненависть в обществе. Моя жена, Лусиана, случайно оказалась во время столкновения в центре города. Она была на шестом месяце беременности, но ее подвело то, что она блондинка и «белая». Орда этих нелюдей, только что разгромивших Макдональдс, увидели ее и начали бить только потому, что она «из богатых». Лусиана чудом не потеряла ребенка, и сейчас она со своей тетей в Уругвае, ждет родов, и потом мы собираемся уехать в Лондон и начать заново там. — Я не знал об этом. Мне очень жаль, — прошептал я, побледнев. — Если можешь, уезжай из этой страны. Ты — француз, так что проблем не будет. Здесь все станет еще хуже. У власти те же люди, что и раньше. Тишина повисла над столом. — Думаю, мы должны обсудить дела, иначе я передумаю и уеду отсюда, — Конрад прервал мрачную паузу. — Вы правы, герцог. Боюсь, цена снизится после моей речи, — сказал Пабло, поднимаясь из-за стола. Оба мужчины и одна из девушек ушли в библиотеку. Фердинанд, Ландау и Михаэль уткнулись в свои компьютеры, не обращая на меня внимания. Я отправился к озеру, нашел там удобное место на берегу и наслаждался покоем, снова и снова возвращаясь мыслями к Конраду. Чего от него теперь ждать? Вероятно, ничего хорошего. — Вот ты где. Пойдем, Гунтрам, уже поздно, — сказал Конрад, устраиваясь рядом и притягивая меня к себе за талию. — Здесь очень красиво. Могу понять, почему ты не хочешь отсюда уезжать. Есть что-то такое в этой стране, что цепляет и не отпускает. — Всё закончено? — испуганно спросил я. — Да, деньги будут переведены на счет в Лондоне, чтобы их не заморозили в Аргентине. Мы немного поспорили насчет цены, но достигли согласия. — Почему ты купил этот дом? — Я понял, что нельзя оторвать тебя от корней и ожидать, что ты будешь счастлив. Думаю, нам стоит приезжать сюда раз в год, чтобы ты мог общаться со своими соотечественниками, — объяснял он, глядя в мои удивленные глаза. — Гунтрам, я говорил тебе, что мы должны прикладывать усилия ради наших отношений. Я знаю, что должен уважать твое прошлое. Я изумленно смотрел на него. — Ты купил дом в деревне только для того, чтобы проводить в нем отпуск? — Да, так что мы сможем приезжать сюда в июле или августе на две-три недели. Это относительно близко к городу и по дороге в аэропорт. Конечно, тут надо кое-что изменить с точки зрения безопасности… И этот розовый цвет должен исчезнуть. Не смотри на меня так, словно я сказал что-то безумное. Он стоит всего 1,6 миллиона долларов. Мне нравится, что здесь есть и открытое пространство, и лес. — Всего 1,6 миллионов? — пробормотал я. Ого. — Разве тебе не будет приятно приезжать сюда? — озабоченно спросил он. — Да, я хотел бы тут бывать… Меня поразило, что ты это сделал. — Я хочу, чтобы ты был счастлив со мной. Ты для меня по-настоящему важен, и я не хочу, чтобы последние две недели когда-нибудь повторились. Как только ты поймешь свое место в моей жизни, все будет идеально. Я сделаю все, чтобы ты больше никогда не сбежал от меня, — мягко сказал он и поцеловал в губы, а у меня от его слов внутри все похолодело. Я не знал, что думать. Как он может говорить, что любит, а потом насиловать, утверждая свою собственность на меня? Этот человек совершенно безумен. Я должен найти способ сбежать от него… в колумбийские джунгли, потому что он найдет меня везде. — Пойдем, нам пора ехать обратно. На вечер у меня запланировано несколько встреч с местными политиками. Они обнаружили, что нуждаются в международной поддержке, если хотят вернуться на рынок. Не мог бы ты поехать в машине с Михаэлем или Фердинандом? Нам с Ландау надо подготовиться к встречам. — Да, конечно, — ответил я, втайне довольный, что избавлюсь от него хотя бы на час. Мы подошли к машинам, где уже собрались люди Конрада, готовые уезжать. Пабло крепко обнял меня и еще раз спросил адрес электронной почты. — Вы забираете сокровище, сэр, — заметил он со странной серьезностью. Уже передумал продавать? Зря — Конрад ничего обратно не отдает. — Я знаю. До свиданья, мистер Долленберг. Остальное возьмут на себя юристы. С этими словами Конрад пожал Пабло руку и сел в машину вместе с Ландау и Михаэлем. Мне в попутчики достались Фердинанд и Горан, а Алексею, везучему ублюдку, две симпатичные секретарши. Я сидел тихо как мышь, разглядывая пейзажи за окном, пока Фердинанд возился с бумагами. — Ты что-то притих, — заметил Горан. — Извините, не хотел показаться невежливым, — автоматически ответил я. — Я отвлекся. — Уезжать с родины всегда тяжело. Я знаю. Мне трудно было покидать Сербию, хотя война только закончилась. Я все еще хотел вернуться в Крайну, (4) хотя сейчас это хорватская территория. Первые месяцы — самые тяжелые, но в один прекрасный день ты понимаешь, что нужно оставить все позади и начать заново, иначе сойдешь с ума. — У вас там есть родственники? — Больше нет. У меня был брат, но его убили хорваты во время войны. — Простите. — Ничего. Это не твоя вина, и я уже привык. Не иметь родных — это преимущество. — Горан, оставь мальчика в покое, — прервал нас Фердинанд. — Это касается только герцога, пусть он разбирается. — Он сдержит обещание, данное Долленбергу? — прямо спросил я Фердинанда. — Почему нет? — резко бросил он, раздраженный тем, что я усомнился в его драгоценном боссе. — Цена разумная, и ему нравится это поместье. — Если вспомнить, как он поступил с матерью Федерико, то мои сомнения простительны. Долленберги — хорошие люди, — едко ответил я ему. — Вот именно. Он не имеет ничего против них. Чем быстрее ты усвоишь, что герцог мстит только когда ему бросают вызов, тем лучше для тебя. Он неплохой человек, хотя ты думаешь иначе. В одном его мизинце больше благородства, чем в тех людях, которых ты зовешь друзьями. — Не верю своим ушам — вы же были там вчера вечером! — Ты все еще обижаешься и дуешься из-за последнего наказания и варишься в ненависти и жалости к себе, а на самом деле должен быть благодарен, что он дал тебе второй шанс. С его точки зрения, наказание было обоснованным и достаточным, и вопрос закрыт. Он простил тебя за боль, которую ты ему причинил. Ничего этого не случилось бы, если бы ты меньше сомневался и держал свои обещания. Ты должен запомнить урок и воспользоваться возможностью. Далеко не все люди так великодушны, чтобы полностью простить и двигаться дальше. А вот ты сейчас только и думаешь, как бы отомстить ему. Я видел это в твоих глазах! Вспомни, что ты обещал мне вчера! — взорвался Фердинанд. — Ничего подобного. Я лишь думаю, как выжить с этим психопатом! — Просто начни заново. Я промолчал. Черт бы его побрал! — Этим утром он вел себя с тобой так, словно ничего не было. Никаких упреков и скрытого недовольства. Многие пары после ссор ведут холодную войну отравленными стрелами. Он — нет, — продолжал давить на меня Фердинанд. Хм, у нас это называется биполярным расстройством… (5) Я молчал. — Гунтрам, ради всех нас, отпусти свои страхи и прости его, если он ранил тебя, и двигайся дальше, — очень мягко сказал Горан. — Жить в ненависти, планируя месть, бессмысленно, потому что когда добиваешься своей цели, ты вдруг понимаешь, что месть была единственной движущей силой твоей жизни, и теперь в ней не осталось ничего. У тебя чистая душа, не запятнай ее. — Я обещал, что попробую, Фердинанд. Если получится. Вы уж простите, но мне дорога своя шкура. — А я поклялся, что если он хоть пальцем тронет тебя, я помогу тебе скрыться. Ты должен доверять нам, потому что ты сейчас один из нас, братец. — Вы сдержите обещание? — Бог мне свидетель, — Горан перекрестился, подтверждая слова Фердинанда. — Я сделаю все, что смогу, чтобы перебороть свой страх перед ним. — Знаю, это будет нелегко. Пока учишься ходить, приходится падать, но в конце концов ты справляешься с этим, — сказал Фердинанд, по-отечески пожимая мне руку. — А сейчас гони мрачное настроение и перестань дуться. Оставшуюся часть пути мы провели в молчании. В отеле Конрад сказал, что должен переодеться к вечеру. Я пошел с ним в номер и устроился на диване перед телевизором. Голова кипела от мыслей. Одетый в темно-синий костюм, Конрад вышел из спальни, на ходу затягивая узел галстука. Он остановился перед диваном, изучая мое лицо. — Я разговаривал с Фердинандом, — медленно начал я, чувствуя себя неуютно от его пронзительного взгляда. — Он сказал, что я сделал тебе больно, но ты полностью простил меня. Это так? — Фердинанду стоит больше думать о своих собственных делах, — проворчал он. Я выразительно смотрел на него, взглядом умоляя ответить. — Да, мой мир разрушился после того звонка. С тобой я чувствовал вкус к жизни, был абсолютно счастлив и доволен, но все изменилось в один миг, — признался он, садясь рядом. — Я был в ярости и жаждал вернуть тебя любой ценой. Так что я решил приехать сюда и забрать свое, душа моя. Он сгорбился, зарылся пальцами в свои идеально причесанные волосы, и на меня нахлынула печаль и раскаяние. Не один я испытал боль. Я успокаивающе положил ладонь на его руку. — Прости. Я не думал, что тебе будет так плохо, — в этот раз мои извинения были искренними. — Дело не в этом. Я сам виноват, что не был с тобой строже и не запретил тебе ехать сюда одному, хотя знал, что это будет большим искушением для тебя и что ты все еще напуган и не привык к новой обстановке. Я боялся, что ты рассердишься, если я отложу твою поездку до тех пор, пока не смогу поехать с тобой, и поддался уговорам, — неохотно признался он. — Конрад, ты не можешь контролировать каждый мой шаг, — прошептал я, ожидая, что он снова взорвется. — Я и не хочу. Я слишком форсировал события и не дал тебе времени привыкнуть, тем самым спровоцировав кризис. Забыл, что тебе всего девятнадцать, ожидая, что ты будешь вести себя, как тридцатилетний. Я совершенно растерялся; тот ужасный образ Конрада, что я нарисовал себе, рассыпался на кусочки. — Не знаю, что сказать. Мы оба много чего наворотили. — Ты простишь меня, Гунтрам? — Да, — пробормотал я, бросаясь в его объятья. Он крепко стиснул меня и принялся целовать в макушку. — Давай начнем все заново, милый. Никаких сожалений и задних мыслей. Как бы я хотел никуда сейчас не уходить и остаться с тобой! — Не волнуйся, у нас вся жизнь впереди, чтобы быть вместе, — сказал я, обнимая его за шею. Он поцеловал меня в губы, отчаянно и в то же время нежно. — Завтра мы проведем вместе весь день, и ты покажешь мне город. Но сегодня вечером мне придется ужинать с вашими проклятыми политиками, и я вернусь поздно. Не жди меня, ложись спать, — сказал он мне, поцеловал еще раз и ушел. Примечание переводчика (1) niño — малыш, ребенок (исп.) (2) boleadoras — охотничье метательное оружие, состоящее из ремня или связки ремней, к концам которых привязаны обёрнутые кожей круглые камни, костяные грузы, каменные шары и т. п. (Википедия) (3) 20 декабря 2001 г., в день отставки президента Аргентины Фернандо де ла Руа, полиция разогнала пластиковыми пулями и слезоточивым газом протестующих на площади Пласа де Майо в Буэнос-Айресе. (4) Республика Сербская Краина — бывшее непризнанное сербское государство на территории Республики Хорватии. Существовало в период с 1991 по 1995 год. (5) Биполярное расстройство = маниакально-депрессивный психоз, характеризующийся чередованием маниакальных и депрессивных состояний. ========== "24" ========== 16 февраля, суббота — Ты действительно соня, — весело сказал Конрад, пытаясь меня разбудить. Он вернулся очень поздно, залез под одеяло, прижался ко мне и немедленно заснул. А сейчас он снова бодр — это настоящая загадка для меня. — Сегодня суббота, и еще очень рано. Разве ты не собирался взять выходной? — Восемь часов, — ответил он, притворяясь удивленным. — Это поздно. У меня встреча, и если потороплюсь, то освобожусь к одиннадцати. Тебя пощекотать? — Нет, спасибо, — я бросил на него убийственный взгляд, который вызвал у него лишь улыбку. — Ты испортил мне все удовольствие от сна. Я уже сидел на постели, а он пошел умываться и переодеваться. Мы вместе позавтракали, никто нас не беспокоил, но потом в столовую ворвался Фердинанд, очень сердитый, и заговорил на немецком. Как всегда… — Да, я отпустил людей до завтра. Они заслужили это. Работали без выходных почти месяц. Я зайду за Гунтрамом после двенадцати. — Ты же не серьезно?! Это опасно! — воскликнул фон Кляйст. — Фердинанд, люди выдохлись. Я не могу требовать, чтобы они все время работали. Ты тоже можешь отдохнуть и посмотреть что-нибудь для Гертруды и детей. Ты перестраховываешься: я вполне могу постоять за себя. — Я все равно против. — Пока Гунтрам останется с Алексеем и, возможно, они съездят в его квартиру, посмотреть, не забыл ли он чего-нибудь. — Здорово, у меня свидание с русским громилой, саркастически подумал я. — Потом мы что-нибудь поедим, сходим в город, поужинаем и вернемся в отель. — Я не доверяю здешним людям. — Я тоже, но они потеряют больше, если пойдут против нас. Возвращайся к своим делам. Позже за мной заехал Алексей на огромной машине, которые они так любят, и отвез в бывшую квартиру. У него, конечно же, имелись при себе ключи. Эти ребята из КГБ всегда ко всему готовы. Жорж был в восторге от «большого мальчика»: Алексею около 35 лет, и как у многих русских, у него детское выражение лица — пока водка не меняет их. — Нам нужно возвращаться, — резко прервал нас Алексей, устав от настойчивых заигрываний Жоржа. Он собрал мои вещи и пошел на улицу, к машине. — Жалко, что он такой бука, — вздохнул Жорж. — Скажи спасибо, что все кончилось мирно… Я буду скучать по тебе, может быть, даже по твоей шумной собаке. — До свидания, мой мальчик. Звони, если понадобится совет опытного человека. — Хорошо. Спасибо тебе за всё, — я крепко обнял его. Он был единственный, кто попрощался со мной в Аргентине. В 11.30 Конрад вернулся с последней встречи и сменил деловой костюм на брюки беж, белую рубашку и твидовый пиджак. В этой будничной одежде он выглядел моложе и чертовски привлекательно — я едва не пустил слюни. — Можно спросить у тебя кое-что личное? — игриво сказал я. — Если ты хочешь узнать, где я прячу деньги, то нет. — Ну не настолько личное. Ты никогда не думал попробовать носить джинсы? — Нет. Я не Джон Уэйн. (1) — Иногда кажется, что ты из Средневековья, — хихикнул я. Безнадежный случай! Мы сели в один из автомобилей-монстров; Конрад решил вести сам, оставив шофера в отеле. Объехав город, мы отправились обедать в Пуэрто Мадеро — бывшие портовые доки, после реконструкции превратившиеся в модный район. Он хотел мяса, конечно же, все гринго обожают его, впрочем, и сами аргентинцы (в том числе не совсем настоящие) тоже. Конрад сказал, что его фирма хочет купить один из здешних складов, чтобы открыть постоянный филиал. — Мне показалось, что аргентинцы тебе не понравились, — озадаченно заметил я. — Не понравились, но эта страна обладает определенной инвестиционной привлекательностью. Здесь огромные неэффективно использующиеся природные богатства, и в связи с кризисом цены очень низки. Сельское хозяйство и добыча полезных ископаемых — вот на чем мы сейчас сосредоточимся. Промышленность нас не интересует — производственная база требует модификации, и издержки на оплату труда высоки, поэтому прибыли можно ожидать самое меньшее через семь лет. Кроме того, местные политики постоянно вмешиваются в наши дела. — Никаких проектов с земельными участками в ближайшее время? — с надеждой спросил я. — Никаких, пока действует наше соглашение, — его серьезный тон снова напугал меня. Он продолжал распространяться о богатстве сельских районов, о том, какой у нас никудышный правящий класс, что они умеют думать вперед не дальше ближайших выборов. Эти люди — как дети: много хотят от других и ничего не дают взамен. Они так и не поняли, чем был аргентинский дефолт в глазах мировой экономической элиты, и удивились, когда их едва не выкинули с Давосского форума в этом году. Конраду захотелось прогуляться по докам и посмотреть центр. Он несколько раз проезжал этот район на машине, но у него не случилось возможности спокойно все посмотреть. Меня рассмешила мысль, что он хочет пройтись обычным туристическим маршрутом. — Обычно сначала смотрят, а потом уж покупают, — пошутил я. — Я так и сделал. Прочитал несколько книг и отчетов, прежде чем приехать сюда. Вся приобретаемая земля была оценена экспертами. Но о коровах я так ничего и не знаю и знать не хочу. Кроме того, это не такие уж большие вложения. Мы только заняли начальные позиции. — Если не секрет, каков размер инвестиций? — поинтересовался я, не особо надеясь на ответ. — Я начал с трехсот из личных средств и, может быть, увеличу до пятисот, если получу доходы. Не хочу рисковать капиталом банка. Ситуация здесь все еще нестабильна. — На такую сумму можно купить половину Патагонии, — оторопело проговорил я, стараясь не удивляться слишком сильно. — Можно. Но я предпочитаю сконцентрироваться на Буэнос-Айресе и прибрежных провинциях, — невозмутимо ответил Конрад. — Ты хорошо знаешь этого человека, Долленберга? — Не очень. Больше его брата, Хуана. Отличный парень, честный; может, и не самый лучший ученик в классе, но зато очень коммуникабельный. Я редко сталкивался с Пабло, потому что он старше; кроме того, ему не нравился Федерико, и он не хотел, чтобы Хуан с ним общался. Поэтому я удивился, когда они пригласили меня к себе на каникулы. Пабло держался со мной вежливо, но сохранял дистанцию — как полагается старшекласснику с «гномами». Он был постоянно занят делами поместья и очень ответственно ко всему подходил. Его дед — настоящий джентльмен и очень умен. Он воевал, а после войны переехал в Аргентину. Я мог разговаривать с ним часами. — Я подумывал о том, чтобы предложить Долленбергу место в аргентинском филиале. Нам нужны эксперты по сельскому хозяйству, и хотя он молод, но мог бы выполнять для нас отдельные поручения. Проблема в том, что он твердо настроен уехать из Аргентины. — Его можно понять. Он едва не потерял ребенка. Мы долго шли молча, пока он не решил вернуться в отель. Устроившись на диване в гостиной, мы включили какой-то фильм. Конрад, как подросток на первом свидании, взял меня за руку. Сердце ухнуло вниз, а в животе затеплилось возбуждение. Я попытался думать о чем-нибудь противном, вроде тех двух скунсов, что видел как-то раз в деревне, но это не сработало. Смущенный, я опустил глаза, пытаясь игнорировать приятное тепло, идущее от его тела. Он взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза, излучавшие нежность; наклонился и прижался к моим губам. И это окончательно лишило меня выдержки. …Мы вели себя, как животные в случке. От того, как он держал меня, как умело целовал, от моих собственных влажных поцелуев у меня кружилась голова. Сами того не заметив, мы упали на огромную постель, и он накрыл меня своим телом. Я прогнулся, притираясь к нему пахом, чувствуя его возбуждение. Закинул ногу на бедро Конрада, чтобы он никуда не делся, и как обычно, этот мой жест окончательно свел его с ума. Мне отчаянно захотелось заняться с ним любовью и забыть, наконец, ужасные события прошлой ночи. Он прервал поцелуй, я разочарованно заворчал, обвил руками его шею, не желая отпускать, но Конрад был сильнее. — Разреши мне доставить тебе удовольствие, — загадочно сказал он. Интересно, а чем мы занимались до этого? — Позволь раздеть тебя. — Делай, как тебе нравится, Конрад, — задыхаясь, проговорил я. Ловко расстегивая мою рубашку, он ласково целовал и лизал постепенно обнажавшуюся кожу. Язык плясал вокруг сосков, извлекая из меня стоны. Не отдавая себе отчета, я запустил пальцы в его волосы. От его тягучих движений мое возбуждение сделалось почти болезненным. Он проложил дорожку осторожных поцелуев вниз по животу к пупку и поиграл с ним языком. Внезапно Конрад снова остановился, я едва не заплакал с досады. Он успокаивающе улыбнулся, взял меня за лодыжку и медленно стянул носок. Круговыми движениями помассировал голень, отчего я странным образом расслабился, пальцы на ногах разжались. — Ты такой отзывчивый, мой милый, — хихикнул Конрад и проделал то же самое с другой ногой. Эй, хватит, пора переходить к следующему этапу, иначе меня разорвет от возбуждения. — Ты так красив, почти как ангел, — шепнул он мне. Конрад, не обязательно становиться таким романтичным — я уже и так в постели, сгораю от желания. Я что-то неразборчиво промычал. Может, до него дойдет, что надо продолжать то, что так хорошо у него получалось до этого. — Разрешишь завязать тебе глаза? Хочу, чтобы ты полностью расслабился. Я буду делать только то, что ты сам захочешь, — спросил он, глядя мне в глаза. Это было неожиданно, и в то же время пугающе. Увидев страх в моих глазах, он ласково попросил: — Пожалуйста, Гунтрам. Это поможет тебе снова начать мне доверять… Клянусь, что остановлюсь, если тебе не понравится. — Только разденься сначала. Не хочу никаких ассоциаций с прошлой ночью. Он удивленно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Поднялся с постели и быстро избавился от одежды, явив мне свое великолепное тело. Жизнь несправедлива. Правда. Я призывно улыбнулся ему, втайне надеясь, что он набросится на меня и забудет свою идею. Но он подошел к гардеробу и достал один из своих галстуков. Я сел на постели. — Это — итальянский шелк, — не очень убедительно запротестовал я. — Тем лучше. Послужит доброму делу, — весело ответил Конрад. Я покраснел, а он завязал галстуком мне глаза. Со страхом ожидая, что будет дальше, мое сердце забилось еще сильнее, но Конрад на некоторое время застыл, не двигаясь. Время остановилось. Но вот я почувствовал, что его губы ласково коснулись моего лица. Настороженность стала рассеиваться, я постепенно расслабился. Конрад мягко толкнул меня на матрас и принялся целовать, отчего моя кровь забурлила в предвкушении продолжения. Его пальцы быстро справились с пуговицами и сдернули с меня брюки. Конрад замер, решая, что будет делать дальше. Я затаил дыхание. Он наклонился надо мной, и в ноздри ударил сильный запах миндаля. — Это просто ароматизированное масло. А сам ты пахнешь яблоками, — тихо сказал он, а у меня от его мягкого голоса мурашки поползли по спине. Больше не тратя время на поцелуи и ласки, он опустил голову, и мой член исчез у него во рту. Он брал так глубоко, словно хотел поглотить меня всего, я стонал, полностью растворившись в восхитительных ощущениях. Его пальцы мягко теребили мошонку, игриво перекатывая яички под кожей, а рот в это время вбирал и отпускал меня снова и снова. Долго я не продержался и кончил ему в рот. Было ужасно стыдно, что веду себя, как не умеющий терпеть подросток. — Ну что ты, Гунтрам, это так чудесно, — шепнул он, успокаивающе поглаживая меня по щеке. — Слишком быстро, — сказал я, чувствуя себя болваном. — Можно, я возьму тебя? Но только если ты на самом деле этого хочешь, не чувствуй себя обязанным. Я так соскучился… Странно, но когда вы слепы, то лучше слышите оттенки интонации… Его голос звучал умоляюще — как у потерянного ребенка. — Да, можно. Люблю тебя, — смущенно выдохнул я. Он подсунул мне под спину подушку так, что теперь я почти сидел. Волна миндального аромата ударила в нос, я почувствовал, как его мокрые пальцы скользят вниз по моей груди, и у меня захватило дух. Когда в меня проникли его пальцы, я вскрикнул от удовольствия. Он принялся осторожно растягивать меня, не торопя, не настаивая; он ждал, когда я откроюсь и приму наслаждение, которое он хотел мне доставить. От удовольствия мои кости превратились в желе, и я опустил последние барьеры. Он положил мои ноги себе на плечи. Я задрожал в предвкушении, чувствуя, что ягодицы оказались у него на коленях. Его член на секунду замер, словно спрашивая разрешения, и я сам подался вперед. Конрад входил нерешительно, дюйм за дюймом — словно боялся сделать мне больно. Он двигался медленно, каждым толчком порождая волну удовольствия, а мое тело привыкало к его длине. Постоянно меняя угол проникновения, Конрад заставил меня потерять голову от удовольствия. Я задвигался быстрее, побуждая его ускорил темп, и добился своего — теперь он яростно вбивался, исторгая из меня полузадушенные восторженные вопли. Мощно кончив глубоко во мне, он наполнил меня своим горячим семенем. Мы никак не могли отдышаться; нежась в объятьях, я гладил его голову, лежащую у меня на груди. Через некоторое время он поднялся, чтобы сходить в ванную и принести полотенце, которым обтер нас обоих. Целуя, помог снять с глаз повязку. Мы вместе устроились под одеялом, и я вдруг осознал, что ужасно устал от напряжения последнего месяца. Чувствуя, как он прижимает меня к себе, закрыл глаза и заснул. Было темно, когда я проснулся в объятьях Конрада. Боясь его разбудить, осторожно перевернулся, но он, не просыпаясь, еще крепче прижал меня к себе. Я потянулся к его лицу и дотронулся до щеки. Через мгновение моя рука оказалась в болезненном захвате, он впился ногтями в мое запястье. Я вскрикнул — скорее, от удивления, и явно смущенный Конрад отпустил меня, пробормотав извинения. — Похоже, ты тоже не ранняя пташка, — пошутил я, чтобы поднять ему настроение. — Я бы даже сказал, вечерняя. Хочу мяса. — Ты умрешь от закупорки сосудов, если продолжишь в том же духе, — усмехнулся я. — Это приятная дорога к смерти, — фыркнул он, поднимаясь с постели и утягивая меня за собой. Мы приняли душ и плавно перешли ко второму раунду. Жизнь слишком коротка, чтобы терять время. Это было невероятно, трепетно и нежно. Я был полным дураком, когда не хотел к нему возвращаться. Университет и работу легко найти новые, а такого человека, как Конрад — нет. Да, у него крутой нрав, но я уверен, что он может измениться, и он хочет измениться, раз пытается понять меня и исправить обстоятельства, которые заставили меня сбежать. Да, я благодарен ему, что он не отступился. Я попытался вытереться и причесаться, но он мешал — трогал меня везде и старался урвать поцелуи, ведя себя, как озабоченный подросток. — Пожалуйста, хватит! У тебя рук больше, чем щупалец у осьминога! — я слабо сопротивлялся, покоренный его настойчивостью. Он неохотно отпустил меня, втайне довольный сравнением. Запах его одеколона снова всколыхнул приятные воспоминания. Пахнет, как в детстве, от отца. — Что туда добавлено? В одеколон, я имею в виду. Мой вопрос застал его врасплох, но он быстро оправился от шока и невозмутимо пожал плечами. — Точно не знаю, это надо спрашивать у парфюмера. Мне просто нравится. Хочешь сам попробовать? — Нет, это будет уже чересчур, — я усмехнулся, взял у него флакон и понюхал. — Кажется, там яблоко. Здорово, — сказал я, отставляя бутылочку, и заметил облегчение в глазах Конрада. — Не волнуйся, не буду я отбирать у тебя одеколон, я и так уже потеснил тебя на полшкафа. — Мне было бы приятно, если б ты им душился, — мягко сказал он. Я немного поколебался. Что-то в этом есть жуткое — пользоваться чем-то, чем пользовался покойный отец. Но выражение лица Конрада заставило меня согласиться. — Ладно, но только потом не жалуйся, что флакон быстро опустел. Одевшись, мы пошли к машине. Конрад хотел побывать в Сан-Тельмо, районе с лучшими танцплощадками и клубами танго, вечно забитом туристами, особенно субботними вечерами. Оно и понятно — куда еще вести гринго, которые хотят увидеть симпатичных девушек, танцующих танго? Парковаться пришлось в нескольких кварталах от ресторана, поскольку вблизи не было доступных мест, но, что странно, высадившись, мы не увидели ни туристов, ни местных. Похоже, кризис гораздо серьезнее, чем я себе представлял. Днем это приятное место, но вечером нужно быть осторожней, потому что большинство здешних зданий, построенных в начале XIX века, — когда в южном районе жили богатые люди, пока Желтый Джек (2) не выкосил половину населения, и состоятельные люди перебрались на север, — превратились в трущобы. Многие дома были незаконно захвачены и поделены на мелкие квартирки. Туристам же этот район нравился из-за антикварных магазинчиков, уличных артистов и типичного колониального стиля построек. Мы заказали ужин — мясо, если у вас еще остались сомнения — и в тишине поели. — Ты помнишь своего отца? — я чуть не подавился от неожиданности. Ради всего святого, что это за вопрос?! Не хочу об этом говорить. — Не очень хорошо. Его почти все время не было. Приезжал раз в месяц или реже на несколько дней. Заваливал подарками и возился со мной целыми днями, — я улыбнулся, вспомнив, как мы играли в лошадки. — Что он был за человек? — Внешне похож на меня, думаю. У меня есть семейные фотографии, если хочешь посмотреть. Он много возился со мной, когда был рядом, и, думаю, сильно избаловал. Кажется, он работал в банке в Париже, но я не уверен. Я так и не понял, почему он это сделал… Не помню, чтобы он был чем-то озабочен или подавлен, но, конечно, с маленькими детьми не делятся неприятностями. Он сказал мне однажды, что очень любил мою мать и что мне от нее достался мирный характер. По натуре он был энергичен и решителен — не то, что я. Мне нужно много времени, чтобы определиться. — Зато когда ты примешь решение, то становишься упрямей осла. Я изобразил обиженный взгляд. — Ты сказал, он работал в банке? В каком? — Если честно, не знаю. Когда мне исполнилось восемнадцать, юрист, ведший мои дела, передал мне контейнер. Там не было ничего, кроме фотографий, писем отца с матерью и бабушкиного пианино. Кстати, если карга, которая продала тебе квартиру, сказала, что оно — её, не верь. В общем, ничего, проливающего свет на место его работы, я среди вещей не нашел. Юрист сказал, что видел отца только однажды — когда папа оформлял для меня трастовый фонд. Перед самой смертью он продал квартиру и перевел деньги на мое имя. — Я скажу Монике, чтобы позаботилась о пианино. — Меня больше беспокоят мои двенадцатидюймовые фигурки персонажей «Звездных войн». Они сделаны в семидесятых годах. — Пора немного тебя подразнить и посмотреть, что будет, потому что ты уже отложил вилку с ножом и выглядишь слегка встревоженным. — Они будут прекрасно смотреться в витрине в твоей голубой гостиной. А эти золотые и белые фарфоровые горшки можно куда-нибудь убрать, — с абсолютно серьезным видом сказал я. — Эти, как ты их назвал, горшки, сделал сам Бёттгер (3). Они подарены королем Августом моей бабушке с материнской стороны, — в голосе Конрада прорывалось негодование. Расшевелю-ка я его еще немного. — Если это фамильная реликвия, так и быть, оставим их на месте. Но, честно говоря, они выглядят ужасно. Китайцы гораздо лучше расписывают фарфор, — весело сказал я. — Учитывая, что у Бёттгера изобретение фарфора заняло всего двадцать лет, а у китайцев — несколько веков, ему простительно. В то время любили такие мотивы в росписи, а в Мейсене еще не было хороших художников, — тяжело вздохнув, объяснил он. — Если эти горшки тебе нравятся, ладно, но статуэтки — сцены из охоты, животные и особенно портной верхом на козле — настоящая жуть! (4) Считаю, что мой Дарт Вейдер прекрасно разбавит дух барокко. — Это подлинный Кендлер (5), статуэтки датируются 1735-1760 годами. Моя прапрабабушка получила их в дар за службу при дворе короля Польши, — едва сдерживая гнев, пояснил он с видом единственного наследника Великой Римской Империи. — Понятно. Она взяла их на поле битвы, — быстро ответил я, в первый раз заставив его покраснеть, и рассмеялся. — Я не собираюсь разбивать на мелкие кусочки мейсенский фарфор, не расстраивайся. Иногда у тебя такой серьезный вид, что трудно удержаться и не пошутить. Он тоже засмеялся. — Могло быть и хуже, Конрад — ей могли подарить фигурки из обезьяньего оркестра. (6) — А ей и подарили. Весь набор. Они находятся в парижском доме. Ты все это время знал о них, — подначил он меня. — Мне надо было сразу нацелиться на них, а не на столовое серебро, — хихикнул я, чувствуя огромное облегчение от того, что он реагирует на шутки, как нормальный человек. — Наша последняя учительница по ИЗО считала нас безнадежными в плане творчества, поэтому решила научить нас приобретать предметы искусства на аукционе Кристи. Она много лет проработала в их лондонском офисе и после ухода на пенсию по привычке вербовала новых покупателей. — По пути в Цюрих с твоими фигурками еще может что-нибудь случиться, — угрожающе проговорил он. — О, меня это совершенно не беспокоит. Они из настоящего американского пластика, можно сказать, классика. К одиннадцати мы подустали и решили, что пора возвращаться в отель. Я был не совсем адекватен после стакана вина, который Конрад мне разрешил выпить. Мы пошли вниз по Дефенса к Хумберто Примо, где оставили машину. Поскольку улица была пустой, я разрешил Конраду на немножко взять меня за руку. Всё-таки мы не в Европе… Четверо мужчин лет тридцати, в спортивной одежде заступили нам путь, и я подумал «Ну вот, нас грабят», пытаясь не нервничать. Похоже, это обычные ребята из бедных районов, отбирающие у прохожих бумажники, чтобы купить себе следующую дозу. Не потребовав ни денег, ни часов, двое сразу набросились на меня, и один из них ударил меня по лицу цепью. Я рухнул на землю, и он добавил еще — уже по туловищу. Тело взорвалось жгучей болью. — Pegale fuerte al putito para que el gringo de mierda se vaya (вмажьте посильнее педику, чтобы сраный гринго свалил), — крикнул один из тех двух, что схватили Конрада за руки. Грабитель с силой наступил на мою левую руку, вызвав жуткую боль. Воспользовавшись тем, что бандиты отвлеклись на меня, Конрад вырвался и двумя молниеносными движениями отбросил грабителей от себя. Когда Конрад отшвырнул одного из парней к стене, и его кулак встретился с лицом противника, я услышал тошнотворный звук ломающихся костей. Не могу сказать, что в точности произошло потом, потому что Конрад действовал очень быстро, но вскоре трое из них уже валялись на земле, вопя от боли. Тот, который бил меня, дернул меня за волосы вверх и приставил нож к горлу. Конрад на секунду заколебался, но когда парень начал надавливать лезвием на кожу, Конрад выхватил полуавтоматический пистолет и выстрелил, попав ему в плечо. Мы оба упали, и Конрад подскочил к нему с очевидным намереньем прикончить, но в этот момент трое других попытались сбежать. Конрад повернулся к ним и снова выстрелил, в этот раз ранив другого грабителя в ногу. Я был в ужасе и решил, что он собирается убить остальных. — Стой, Конрад! — взмолился я. Кажется, мой голос вывел его из боевого транса. Он помог мне подняться и потащил прочь от стонущих подстреленных бандитов. Он почти что донес меня до машины, положил на заднее сидение, прыгнул за руль и погнал к отелю. Я мучился от боли и несколько раз просил его позвонить в полицию, но он не обращал на мои слова внимания. На глазах у шокированного швейцара он потащил меня к лифту, а потом в номер. — Горан, срочно зайди ко мне! — рявкнул он в мобильник и двинулся в мою сторону. Я невольно съежился на диване, куда он меня положил. Он глухо прорычал: — Гунтрам, не будь ребенком — дай осмотреть свои раны. — Ты стрелял в двоих, — нервно сказал я, до жути напуганный. — Хотя бы позвони в полицию! — Надо было уложить всех четверых — они били тебя, — ответил Конрад. Я прикрыл рот ладонью, чтобы меня не вырвало ужином на гостиничный ковер. По мере того, как он сокращал дистанцию между нами, я дышал все чаще, начиная задыхаться. — Стой. Не подходи ко мне. Голова адски болела, и с каждым вдохом взрывалась вспышкой острой боли. — Гунтрам, ты сегодня первый раз видел, как в кого-то стреляют. Я понимаю, что ты нервничаешь, но, пожалуйста, успокойся, закрой глаза, подумай о чем-нибудь другом и позволь мне себя осмотреть, чтобы мы знали, что делать, — спокойно сказал Конрад. — Ты мог их убить! Они всего лишь нищие бедолаги, пытающиеся стрясти немного денег с туристов! Ты мог бы просто отдать им бумажник, и они бы отстали! — истерично заорал я в ответ. — Я должен был дать им денег до того, как они начали пинать тебя ногами, или после? — холодно спросил он, явно раздраженный моей вспышкой. — Так, веди себя разумно и дай мне посмотреть. У тебя кровит щека, и шестисантиметровый порез на шее. Дезориентированный, я взглянул на него и коснулся рукой лица, обнаружив, что пальцы испачкались кровью. Я вскрикнул от ужаса. Конрад воспользовался тем, что я отвлекся, уселся рядом и взял за руку, задев вывихнутое запястье. Я взвизгнул от боли. — Все хорошо, мы это быстро поправим, тише, ребенок. Он прижал меня к груди, чтобы успокоить. Я плакал, а он меня обнимал. Вошел Горан, без пиджака и галстука, и резко остановился, изумленно глядя на нас. — На нас напало четверо мужчин. Я хочу, чтобы ты их разыскал. Используй местных, пусть помогут. Остальных пока не подключай. Найди врача для Гунтрама, они били его. Это явно было сообщение, и я намерен отплатить тем же. — Что ты такое говоришь?! Они всего лишь наркоманы, которым приглянулся твой ролекс, — воскликнул я. Боже, как можно быть таким параноиком! — Успокойся. Они совершенно точно знали нас и сконцентрировались на тебе, хотя логичней было бы нейтрализовать меня. Это только выглядело, как ограбление, — рявкнул Конрад, заставив меня вздрогнуть от его резких слов. — Что они говорили друг другу? — Ничего. — Гунтрам, я начинаю терять терпение! — Возможно, ты скажешь это мне, если герцог выйдет? — предложил Горан. Я кивнул в знак согласия, и страшно недовольный Конрад удалился. Сообщив сербу, что именно кричали грабители, я взмолился: — Пожалуйста, Горан, ты должен все это остановить! Ты его не видел! Он убьет их всех! — Все хорошо, Гунтрам. Я пришлю врача, а ты побудь пока с герцогом. Тебе надо отдохнуть, а ему — убедиться, что ты в порядке, — мягко сказал он, немного умерив мой страх. — Обещай, что поговоришь с ним. — Разумеется, я с ним поговорю — он должен описать мне нападавших, — сказал он, и я еще больше испугался. Горан и Конрад отсутствовали почти полчаса. Потом вернулся Конрад, привел врача. Он осмотрел меня, промыл и перевязал раны, зафиксировал вывихнутое запястье и сказал, что в Швейцарии обязательно надо еще раз обратиться к врачу. Я не должен спать следующие пять часов, чтобы исключить сотрясение мозга, и если меня будет тошнить или вырвет, то следует немедленно ехать в больницу. Он дал мне обезболивающее и ушел вместе с Конрадом. В следующий раз Конрад пришел уже поздно ночью. Он буквально запихнул меня в пижаму и уложил в постель. — Побудь со мной, пожалуйста. — Я вернусь через полчаса, котенок. А ты отдыхай. — Что ты собираешься делать? Я знаю, ты готовишь что-то плохое для тех парней. Оставь полиции разбираться с ними. — Котенок, не вмешивайся в мои дела. Я делаю так, как считаю нужным. Примечания переводчика (1) Джон Уэйн — американский актёр, которого называли «королём вестерна». (2) желтая лихорадка (3) Первая в Европе фарфоровая мануфактура Мейсен (от названия города в Саксонии) была основана в 1710 году, вскоре после открытия секрета изготовления твердого фарфора алхимиком Иоганном Фридрихом Бёттгером (1682—1719) в содружестве с ученым Эренфридом Вальтер фон Чирнхаузом (1651—1708). (4) — видимо, имеется в виду вот этот козёл http://www.christies.com/lotfinder/lot/a-large-meissen-porcelain-model-of-count-5375324-details.aspx (5) Иоганн Иоахим Кендлер — немецкий скульптор-миниатюрист, наиболее известный своими работами в области мейсенской фарфоровой скульптуры. (6) http://www.christies.com/lotfinder/lot/six-meissen-porcelain-monkey-band-figures-late-5485653-details.aspx ========== "25" ========== Мне хотелось, чтобы Конрад остался, но он ушел, даже не обернувшись. Вздохнув, я попытался встать с постели, но из-за резкой боли в боку пришлось лечь обратно. Наверное, я заснул, поскольку в следующий раз очнулся от того, что Конрад мягко тряс меня за плечо, зовя завтракать. Я медленно сел на постели. Голова кружилась, мысли разбегались в разные стороны. Стены и пол кренились, и я с этим ничего не мог поделать. — Пожалуйста, помоги мне с пуговицами на рубашке — левая рука совсем не слушается, — попросил я Конрада. — Не надо переодеваться. Просто поешь и возвращайся в кровать, еще есть время. — Разве мы улетаем не в полдень? — Не о чем волноваться, Гунтрам, мы просто отложили вылет, — кажется, он был чем-то рассержен. — Надень вот это и приходи в гостиную, — Конрад сунул мне пижаму и быстро вышел из спальни. К счастью, завтрак в гостиной был накрыт на двоих. Стрелки часов показывали начало десятого. Садясь за стол, я не удержался и поморщился от боли. Есть совсем не хотелось, но я усердно запихивал в себя кашу. Мы молчали — Конрад уткнулся в свой лэптоп, и я, видя, что он в бешенстве, побоялся открывать рот. — Scheisse,* Гунтрам! Что на этот раз?! — воскликнул Фердинанд, входя в номер вместе с Михаэлем и Алексеем. Я не ответил и опустил глаза в тарелку. — Кому-то из местных очень не по душе наше присутствие, — рявкнул Конрад. Фердинанд бросился ко мне, словно наседка к цыпленку. Думаю, он был доволен, что на этот раз Конрад здесь не при чем. — Горан отчитается в течение ближайшего часа. Господа, мы должны ясно выразить нашу точку зрения по вопросу. — Как пожелаете, мой герцог, — отозвался Михаэль. — Сломано? — спросил он меня, кивнув на запястье. — Только вывихнуто. Скоро пройдет, — пробормотал я. — В этот раз, Конрад, сообщение должно быть абсолютно доходчивым. Боюсь, что местные не понимают ничего, кроме грубой силы, — горячо сказал Фердинанд, удивив меня тем, что назвал герцога по имени и позволил себе оспорить его мнение. — В этот раз я намерен продемонстрировать им нашу силу — они подняли противостояние на новый уровень. — Конрад, это всего лишь четверо наркоманов! Оставь полиции разбираться с ними, — возразил я, но меня никто не услышал. — Пришлось лично позаботиться о них, сир, — объявил Горан, появляясь на пороге. — Нашим местным помощникам надо еще долго тренироваться, прежде чем они достигнут приемлемого уровня. Услышав эти слова, а потом ответ Конрада, я замер от нехороших подозрений. — Хорошая работа, Горан. Ну что же, господа, мы способны устранять препятствия и продемонстрировали, как привыкли поступать с врагами. Алексей Григорьевич, вам поручается присмотреть за Гунтрамом до Цюриха. Мы отбываем в шесть. Закончите приготовления, — сказал он, поднимаясь со стула. Ужаснувшись, я вскочил: — Вы только послушайте себя — разговариваете, словно какие-то чикагские бандиты! — Гунтрам, я уже просил тебя однажды — не вмешивайся в мои дела. Нападение было намеренным оскорблением. Такое поведение необходимо пресекать на корню — прежде чем все не зашло еще дальше, — с едва сдерживаемой яростью рявкнул Конрад. Оглушенный, я смотрел на этих пятерых: нет, никакие они не банкиры, не директора и даже не телохранители. Они — тренированные убийцы, всегда готовые к схватке: двое немцев из армии и флота, серб из какой-то сомнительной милиции и русский головорез из КГБ. Я невольно попятился, ужаснувшись, во что ввязался. — Я с вами никуда не поеду. Мне не нравятся ваши недомолвки, — я по-настоящему испугался. — Гунтрам, сейчас не время проявлять упрямство. Иди, отдохни, а дела оставь нам, — сказал Конрад, подходя ко мне. Я метнулся к двери, но Алексей поймал меня. Превозмогая боль, я задергался у него в руках, пытаясь вырваться. Это было бессмысленно, но мое страстное желание сбежать отсюда придавало сил сопротивляться. Левое предплечье кольнуло, я быстро обернулся и увидел, что Конрад отдает Михаэлю маленький шприц. Все вокруг закружилось, перед глазами затанцевали черные точки. Я зашатался, но Конрад успел меня подхватить. Я с укором посмотрел на него и даже ударил кулаком в пиджак. — Ш-ш-ш, тише, Гунтрам. Ты до сих пор в шоке и можешь себе навредить. Это оставил мне врач на случай, если у тебя случится нервный срыв. От укола ты проспишь несколько часов, а потом мы полетим домой, — мягко прошептал он, с легкостью подхватил меня на руки и отнес на кровать. Глаза сами собой закрывались, как я ни таращил их. Кто-то решительно потряс меня за плечо. Алексей. — Вставай. Ты проспал больше шести часов. Нам пора уходить. Я помогу тебе одеться. Я попытался сесть на постели, решив изобразить больного, но сообразил, что этот русский потащит меня, куда ему надо, даже в пижаме. Шкаф опустел, а чемоданы исчезли. Алексей повесил на спинку стула серые брюки, голубую рубашку, синий пуловер и твидовый пиджак, там же лежало белье, а под стулом стояли темные ботинки. — Я зажарюсь в этой одежде! — запротестовал я. — Тогда не надевай пуловер, — посоветовал он мне, как пятилетнему малышу. — Поторопись. Умойся и оденься. Ты голоден? — Нет. — Отлично. Поешь потом, уже в самолете. Пришлось уступить, что я мог еще сделать… Взглянув в зеркало, я обнаружил, что одна сторона лица заплыла синим. Шею, к счастью, закрывал бандаж, и не видно было, что там, под ним. Запястье пульсировало тупой болью, и я на мгновение подумал о тех ублюдках, которые это сделали. Снова нахлынула волна тошноты, и я прислонился к кафельной стене ванны. Надеюсь, безумные немцы не сделали ничего серьезного с этими бедолагами. — Ты себя хорошо чувствуешь? — осторожно коснувшись плеча, русский заглянул мне в лицо. — Просто голова кружится. Ты не мог бы помочь мне застегнуть пуговицы? — Без проблем. Однажды я сломал все пальцы на левой руке. Потребовалось шесть месяцев, чтобы вернуть им прежнюю гибкость. Честно говоря, мне не хотелось знать, при каких обстоятельствах это произошло. Он помог мне одеться и повел к машине. Внутри сидел наш водитель и еще один человек, которого я не знал. Я забрался в салон, голова до сих пор кружилась, и я чувствовал себя уставшим, несмотря на то, что долго спал. Поездка в аэропорт, наверное, была приятной — у меня постоянно закрывались глаза, и убаюканный ровным урчанием мотора, я прислонился головой к ветровому стеклу. — Эй, сейчас пропустишь такую красоту! — весело сказал Алексей, практически вытаскивая меня из машины. Мы стояли в тени большого самолета — типа тех, которые используют в коммерческих рейсах — и я глазел на этого монстра, борясь со слабостью и острым желанием заснуть стоя. — Это Boeing Business Jet. Сделан на базе 737 модели. У герцога есть еще Dassault Falcon 900 для коротких расстояний, но, думаю, он его сменит на Airbus 380, когда их начнут выпускать, — объяснял Алексей, подводя меня к трапу и не оставив времени осознать, куда мы направляемся, выкинуть какой-нибудь фокус или взбунтоваться. Поднявшись по ступенькам, мы оказались в салоне-гостиной, со светлыми кожаными диванами вдоль иллюминаторов, рабочими столами, плоским экраном и обшитым деревянными панелями баром. — Это общая зона. Кроме нее, здесь есть маленькая переговорная, ресторан, кабинет и спальня герцога с личной ванной. Гости пользуются двумя другими ванными. Здесь могут разместиться до двадцати пяти пассажиров и семь членов экипажа. Остальным приходится добираться пешком или вплавь, — весело хихикнул он. — Главное преимущество этого самолета в том, что можно без посадки преодолеть шесть тысяч километров. — Можно присесть? Мне нехорошо, — прошептал я, морщась от головной боли. — Конечно, садись здесь, — сказал он и подтолкнул к одноместному диванчику. Я плюхнулся на него и почувствовал себя, как в раю. Алексей устроился напротив. — Мари! — крикнул он, заставив меня подпрыгнуть. На его зов явилась симпатичная девушка лет тридцати, одетая в униформу стюардессы. — Мистер Антонов? — вежливо спросила она. — Принесите ему кофе, а мне джин-тоник. Через несколько минут она вернулась и вручила Алексею его напиток, а передо мной выкатила деревянный столик с кофе… и молоком. Я пробормотал спасибо, и она удалилась. — Ты знаешь, где он? — спросил я. — Будет к шести. Немецкая точность. Ловко они с тобой управились. — Лучше не напоминай! Мне до сих пор хочется спать, и я почему-то чувствую усталость. Что там было? — Всего лишь мягкое успокоительное. К этому времени оно должно уже было прекратить действовать. Наверное, дома нам придется отвезти тебя в больницу. Это были цепи или что? — Думаю, цепи, но не уверен. — Как непрофессионально, — хмыкнул он. — Почему бы тебе не отдохнуть? Думаю, ужин будет подан, когда мы поднимемся в воздух. Сегодня нас сопровождают Мари, Элизабет и Чарльз. Мне надо поговорить с пилотами. Я остался на некоторое время один. Сквозь иллюминатор я увидел, что к самолету приближается кортеж из четырех черных автомобилей. Банда высадилась около трапа, а с ними еще шестеро человек, которых я никогда прежде не видел. Еще Ландау, который разговаривал с Конрадом и Фердинандом. Ничего интересного. Я опять задремал. — Тебе лучше? — спросил Конрад, пощупав мне лоб. — Да, спасибо. Просто устал. Где вы были? — Да так… Капитан сказал, что мы вылетим в семь. — Ты не ответил на мой вопрос. — Не спрашивай, если не хочешь услышать ответ, — резко бросил он, кладя руки на подлокотники сидения и запирая меня в ловушку. — Что сделано, то сделано, и тебе больше не надо беспокоиться о тех людях. Лучше подумай о том, как тебе повезло: они могли бы перерезать тебе горло или проломить череп. Не моя вина, что кое-кто вообразил, будто может отомстить мне таким безумным способом и при этом остаться безнаказанным. Уверен, теперь они усвоили урок. — Ты обвиняешь во вчерашнем нападении мать Федерико? — спросил я, глядя ему в глаза, пытаясь уловить там хоть тень сомнения, но увидел только холодную непреклонность. Это уже за гранью обычной паранойи. — Всё указывает именно в этом направлении. Почему они занялись тобой вместо меня и били, словно хотели «преподать мне урок»? Они не тронули меня, потому что не хотят терять контракты, которые надеются заключить при моем посредничестве. Это персональная вендетта против нас, организованная сумасшедшей женщиной, у которой в руках слишком много власти. — И что ты сделал? — прошептал я, напуганный жестокими сценариями, проносившимися у меня в голове. Мне прекрасно известно, что Конрад более чем способен на жестокость и имеет желание и все возможности для этого. Он едва не убил тех парней прямо на месте, а его люди — это банда боготворящих кумира фанатиков. — Просто отдал ее местным волкам, — сказал он с улыбкой, от которой у меня кровь заледенела в венах. — Ты слишком добр для таких игр. Не лезь в них. Оставь это нам, — он поднялся, а я в ужасе смотрел на него. — Эй, Гунтрам, ты выглядишь лучше, чем утром, — прервал нас Михаэль. Он взлохматил мне волосы, сел на соседнее место и стал рыться в своем портфеле, вытаскивая лэптоп. Конрад воспользовался возможностью и скрылся в кабинете. — Только не говори боссу — у меня тут есть «Age of Empires». Хочешь поиграть? — Нет, спасибо. Очень болит голова. Я повернулся и стал смотреть в иллюминатор. — Ладно, тогда придется работать, раз нет хорошей отмазки. — Сэр, не желаете ли поужинать? Остальные уже в столовой, — передо мной стояла одна из девушек с заученной пластиковой улыбкой на лице. Я не хотел ужинать. Я хотел остаться один, но об этом не стоило даже мечтать, так что я пошел за ней в носовую часть самолета. В столовой, обшитой деревянными панелями, стояло два больших дубовых стола. Большинство людей уже расселось по местам. За тем столом, где расположились Горан и Алексей, сидели шестеро мужчин, с которыми я был не знаком. Михаэль, Фердинанд, Ландау облюбовали второй стол, за которым оставалось еще два свободных места. Одно — во главе, а другое — слева от него. Фердинанд указал мне на второе. Через несколько минут в столовой появился Конрад, и все, включая меня, поднялись. Это напомнило мне школу — как мы вставали, когда входил директор. Две девушки и мужчина начали подавать ужин. Я ел механически, молча, только изредка отвечая «да» и «нет». К счастью они вскоре оставили меня в покое и перешли на немецкий. Когда ужин закончился, Конрад решил устроить совещание, и народ потянулся в салон-гостиную. Я поплелся за ними и уселся в дальнем углу, одинокий и несчастный. У меня больше ничего не осталось. — Гунтрам, ты в порядке? — спросил Конрад, прервав мои размышления. Я вздрогнул. Когда он успел так близко ко мне подойти? Не помню. — Если ты хочешь еще порисовать, пойдем ко мне в кабинет. Люди хотят спать. Уже поздно. Что? Он с ума сошел? Я не рисую! Я открыл рот, чтобы возразить, но обнаружил у себя на коленях папку с бумагой и коробочку карандашей. Откуда они взялись? Я удивился, но быстро взял себя в руки. Встал на подкашивающиеся от слабости ноги и, сглотнув, заставил себя дойти до кабинета и сесть на один из стульев. Конрад вошел следом и отгородился от меня столом. Эй, я не кусаюсь. Вот дерьмо — кто-то перемешал все карандаши! Какой беспорядок! Я принялся раскладывать их по местам. Вот, теперь нормально. Я с удовлетворением откинулся на спинку стула. Ох, нет! Теплые цвета лежат неправильно! Пришлось снова перекладывать. — Гунтрам, что ты пытаешься сделать? Сам разве не видишь, ублюдок? — Складываю карандаши в хроматическом порядке. — Какой в этом смысл? Он стал рядом, озабоченно глядя на меня. Лицемер. Разве ты пожалел тех несчастных наркоманов? Резко вскочив, я крикнул ему: — Убирайся прочь, чудовище! У тебя их кровь на рубашке! — и с силой оттолкнул его от себя, но он, как обычно, легко меня поймал. Я задергался, пытаясь вырваться, и тут перед глазами потемнело. Примечание переводчика: Scheisse (нем.) — Блин! \ Черт! \ Твою мать! \ Вот дерьмо! и тому подобное. ========== "26" ========== 26 февраля — Привет. Ты меня понимаешь? Я попытался сфокусировать взгляд на враче и медсестре, загораживающих слепящий свет. Где я? — Кивни, если не уверен, что в состоянии говорить. — Я кивнул. — Хорошо. Нам пришлось сделать тебе операцию на мозге, чтобы снизить давление. Удар, который ты получил в Буэнос-Айресе, заставил нас беспокоиться, так как стал причиной серьезного сотрясения мозга. Что последнее ты помнишь? — Я летел в самолете. Он что-то отметил в своем блокноте. — Прекрасно. Твои основные жизненные показатели стабильны, но я бы хотел подержать тебя здесь несколько дней для обследования. — Здесь — это где? — Ты в Цюрихе. В клинике Хиршбаума. Такие ушибы очень коварны. Вроде бы все хорошо, но потом оказывается, что нет. — Какое сегодня число? — Двадцать шестое февраля все еще того же самого года, — улыбнулся он. — Я разрешу тебе повидаться с герцогом, но только на десять минут, а потом он уйдет до завтра. Конрад появился в палате, как только врач и медсестра вышли. Он был очень бледен, лицо осунулось. — Ты плохо выглядишь, — сказал я ему. — И это говорит человек, который провалялся восемь дней на больничной койке. Привет, Maus. Он сел на стул рядом с кроватью. Я повернул голову, чтобы лучше его видеть. — Что произошло? — очень тихо спросил я. — У нас только пять минут перед тем, как эта адская медсестра вышвырнет меня отсюда. Ни о чем не волнуйся. Все закончилось. — Пожалуйста, расскажи. Мне делали операцию на мозге? Я поднял руку и нащупал повязку на голове. Зато запястье больше не пульсировало. Это хорошо. — Дважды. Чтобы понизить внутричерепное давление. Мы точно не знаем, когда у тебя начались галлюцинации, но ты потерял сознание за пять часов до посадки в Цюрихе. Врачу пришлось погрузить тебя в медикаментозную кому, чтобы дать возможность мозгу восстановиться. — У меня были галлюцинации? — Ты впал в истерику оттого, что я якобы покрыт кровью, и сильно укусил Горана. Не различал цвета и слышал голоса — во всяком случае, мы так поняли. Этот удар имел более серьезные последствия, чем предполагал аргентинский врач. Должно быть, опухоль увеличивалась и влияла на твое состояние. Изменилось даже поведение — ты все утро орал на нас, а вечером укусил Горана. — Нужно извиниться перед ним. Не знаю, как я мог это сделать, — мне было ужасно стыдно. — Те шестеро парней в самолете, наверное, решили, что я — полный псих, — пробормотал я. — Если это тебя утешит, на борту не было никого кроме Фердинанда, Михаэля, Горана, Алексея и меня. Еще три стюардессы. — Даже Ландау не было? — Он все еще в Буэнос-Айресе, обустраивает новый офис. — Не может быть… — прошептал я. Неужели все это мне привиделось? Это невозможно — я уверен в том, что видел и слышал. — А сейчас отдыхай, и скоро мы с тобой сможем вернуться домой, — он поднялся и осторожно поцеловал в лоб, с любовью глядя на меня. — Мне пора уходить. За прошедшую неделю я тут всем надоел. Загляну к тебе завтра утром перед работой. Спокойной ночи. ========== "27" ========== 2 марта Сегодня я вернулся в замок. Доктор ван Хорн отпустил меня в полдень, и было счастьем наконец покинуть клинику. Хотя врачи там замечательные, еда хорошая, а медсестры по-матерински заботливы, но постоянная опека со стороны Михаэля, Моники, Фердинанда, Горана, Хайндрика, Фридриха и Алексея (да, и не будем забывать о самом большом немце) доводила до белого каления. Они навещали меня сменами. Первым утром приходил Конрад и оставался до половины одиннадцатого. Потом наступала очередь Горана или Хайндрика. В полпервого появлялся Михаэль (этот добрый парень тайно притаскивал с собой что-нибудь вкусненькое) и сидел со мной, пока в три часа его не вышвыривала Моника. Она кудахтала надо мной до шести вечера. Потом приходил ее шеф и Фердинанд; они с Моникой уходили в семь, а Конрад составлял мне компанию до десяти — в девять медсестра, Анке, буквально выпихивала его из палаты, за что я проникся к ней огромным уважением. Этим утром доктор выдал мне три типа таблеток и объяснил, как их принимать. Через две недели мне предстоял повторный осмотр. Было велено побольше отдыхать, гулять на свежем воздухе, поменьше читать, не нервничать и спать, сколько хочется — короче, превратиться в сурка! — Готов? — у дверей палаты стоял Горан. — Более чем! Давай уйдем, пока доктор не придумал для меня еще какое-нибудь обследование, — улыбнулся я. — А где твой намордник? — Я уже несколько раз извинялся перед тобой. Тебе знакомо такое понятие как «прощение»? — спросил я, чувствуя неловкость и даже некоторое раздражение из-за того, что он снова поднял эту тему. — Просто проверяю, с кем имею дело: с добрым Гунтрамом или его дьявольским близнецом, — фыркнул он, забавляясь тем, что я покраснел. — Вряд ли все было настолько ужасно. Ты преувеличиваешь, — перебил я его. — …который ухитрился меня покусать. — Мне ужасно неудобно. Понятия не имею, что на меня нашло. — Ты очень забавный, когда поешь песни «Аббы». — Что, правда??? — я окаменел от ужаса. Он заржал, чуть ли не сгибаясь пополам. А я-то поверил. Ладно, можно считать, что поквитались. — Конечно, нет. Ты уверен, что не хочешь поесть здесь? — Нет, нет, поехали. Я попрощался с Анке и Лизой. Замечательные женщины. В замке нас встречал Фридрих, который явно был очень рад моему возвращению. Он даже приобнял меня — обычно он держался более сдержанно. — Мы очень волновались за тебя, Гунтрам. Герцог всю неделю не появлялся дома — ночевал в клинике или у себя в офисе. Это тронуло меня до глубины души. Никогда не думал, что Конрад способен на такое. Стало очень стыдно за все свои нелепые мысли о нем — об убийствах и мести. Да, он вел себя, как псих, когда выселил меня из квартиры и выгнал с работы, но, с другой стороны, он настолько влюблен, что бросил все, чтобы приехать и забрать меня обратно. Сердце сжалось от раскаяния — я был так несправедлив к нему! Мы пообедали втроем. В полупустом доме было непривычно тихо. Фридрих счел, что мне не подобает сидеть с ними в служебном помещении, но так не хотелось оставаться одному… В конце концов он согласился, но все равно посадил меня отдельно от слуг. Позже мы с Гораном пошли гулять, но всего на час. Остаток дня я провел в библиотеке, читая и делая карандашные наброски. Знаю, звучит тоскливо, но я порядком устал от прогулки. Должно быть, я задремал, потому что жадные поцелуи и нетерпеливые прикосновения Конрада застали меня врасплох. За окном уже стемнело. — Может, нам продолжить в спальне? — предложил я, отвечая ему с не меньшим пылом. Он резко замер и внимательно посмотрел на меня. — Похоже, что тебе стало лучше, котенок. Но увы. Врач сказал, что тебе не стоит усердствовать следующие две недели. — Так нечестно! — заныл я и попытался его поцеловать. — Я весь день хорошо себя вел: ел, что давали, гулял и сидел тихо, не причиняя беспокойства твоей прислуге. Ну давай, совсем чуть-чуть! — Ничто на свете не доставило бы мне большего удовольствия, но ты еще не совсем поправился. Кстати, у меня для тебя письмо от Долленберга. Он прислал его мне, так как не получил ответа от тебя и забеспокоился. Я рассказал ему о том, что произошло — надеюсь, ты не против. — Я совершенно о нем забыл. И почту не проверял. У вас с ним все нормально? — Сделай это завтра. Твой лэптоп в моей студии в башне. Доктор предупреждал, чтобы ты воздерживался от чтения и не нагружал свои мозги. И да — наше с Долленбергом дело закончилось удовлетворительно. Трансфер сделан, и твой друг, хотя он совсем юн, держится, как джентльмен. Конрад порылся в портфеле и отдал мне папку. — Попробуй он только вести себя как-то иначе — его дед собственноручно утопил бы его в пруду. Хорошо, отвечу ему завтра, — сказал я, откладывая папку. — Думаю, пора ужинать. Я попрошу Фридриха накрыть стол сейчас, чтобы мы пораньше пошли отдыхать. Конрад ушел, а я взял письмо и обнаружил, что оно написано по-английски. Видимо, из вежливости по отношению к Конраду. Была там и маленькая приписка, адресованная ему, в которой Пабло объяснял свое беспокойство моим молчанием. Дорогой Гунтрам, Я был очень взволнован известием о происшествии, случившимся с тобой в Буэнос-Айресе. Мы с женой молимся за твое скорейшее выздоровление. По правде говоря, я рад, что ты уехал из этого города. Пока здесь все спокойно, но трудно сказать, как долго продлится это затишье. Наш малыш решил познакомиться с нами раньше, чем мы ожидали — а именно вчера. Хуан Игнасио — здоровый симпатичный мальчик, очень похожий на свою маму. Когда почувствуешь себя лучше, черкни мне несколько строк, чтобы я знал, что пора начать забивать твою почту его фотографиями. Мой непутевый брат передает наилучшие пожелания и собирается написать тебе сам. С наилучшими пожеланиями, Пабло — У них родился ребенок. Как давно пришло письмо? — спросил я Конрада, когда он вернулся. — Долленберг говорил со мной два дня назад, а письмо написано вчера. Моника уже что-то послала в подарок ребенку. Женщины бросаются за покупками, лишь услышат слово «младенец»… — Спасибо. Это очень мило с твоей стороны, — я с благодарностью взглянул ему в глаза, едва не утонув в них. — Пустяки. Еще один немец, который будет работать на мою пенсию. Я рассмеялся и привстал, чтобы обнять его, на этот раз сильнее, чем обычно — словно желая снять напряжение последних недель. Коснулся его лица и тихо спросил: — Тебе было плохо, да? — Знавал я и лучшие дни, котенок, — пробормотал он, обнял крепче и прижал мою голову к груди своей большой ладонью. Горло сдавило раскаянием. — Я подозревал тебя в ужасных вещах. Мне так стыдно. — Это не ты. Это твое сотрясение мозга. Забудь все и думай о нашем будущем. — Я встал на цыпочки и поцеловал его. — Моника набрала брошюр из университетского центра профориентации и материалов по летним курсам в этом году. Так что можешь начинать их изучать. Не хмурься, ты прекрасно понимаешь, что пора начинать устраивать свою жизнь здесь. Но не торопись, ты еще недостаточно окреп, — строго сказал Конрад. — Но я даже не говорю по-немецки! — Большинство предметов преподаются на английском, к тому же язык можно быстро выучить. Почему бы тебе не позаниматься немецким и не взять несколько частных уроков живописи? — Это будет пустая трата денег! — Вовсе нет. У тебя исключительный художественный талант. Позор, что ты зарываешь его в землю. Пора тебе уже что-нибудь предпринимать в этом направлении. — Ты говоришь так только потому, что влюблен, но на самом деле так не думаешь. В ответ он громко фыркнул: — Просто поверь мне. — Ладно. Если ему некуда девать деньги, пусть. Убедится сам, когда от меня откажутся учителя. — Не дуйся. Ведешь себя, как ребенок. — Я еще целых шесть месяцев буду невыносимым тинэйджером*, — ехидно ответил я, а он тяжело вздохнул. — Надеюсь, что переживу эти полгода, а учеба в университете прочистит тебе мозги. За обедом я был любезно поставлен в известность, что Конрад берет выходные в четверг и пятницу, а в субботу вечером улетает в Пекин и Шанхай, провести встречу и проверить, как идут дела в шанхайском офисе. И если ничего непредвиденного не случится, то вернется во вторник ночью. — Не беспокойся, Моника уже нашла преподавательницу немецкого, которая будет приходить к тебе по утрам. Она тоже из Буэнос-Айреса. Моника прекрасно о ней отзывается. Я оторопел. Он уже успел раздобыть мне учительницу, хотя всего лишь пять минут назад советовал подумать о занятиях этим проклятым языком. — Я почему-то считал, что решение остается за мной, — мягко сказал я, с излишней силой терзая рыбу. — Да, конечно, ты можешь сам выбрать метод обучения — она оставляет это на твое усмотрение, — ответил Конрад, словно дело было решенное. А ведь это совсем не так! Какая жалость, что нельзя пульнуть в него фасолью с тарелки! Я хотел возразить, но не успел. — Гунтрам, прежде чем ты начнешь ругаться, вспомни, что в сентябре начинается семестр, и ты должен уметь поддержать хотя бы простой разговор с другими студентами. Даже если лекции читают на английском, тебе все равно надо как-то общаться со студентами и преподавателями. Не можешь же ты всю оставшуюся жизнь разговаривать по-английски с Фридрихом, — сказал он тоном учителя/отца/банкира. Даже если он был прав, и передо мной откроется возможность познакомиться с людьми своего возраста (неужели он обдумал мои слова о жизни в мавзолее?), все равно меня злило, что он беззастенчиво все решил за меня. — Ты мог бы, по крайней мере, спросить меня до того, как нанял преподавателя, — проговорил я, сделав ударение на слове «до». — Ее наняла Моника. Она сказала, что тебе понравится заниматься. Еще она дала мне брошюру о факультетах цюрихского университета и программу по экономике и финансам. Сначала тебе придется прослушать годовой вводный курс, затем два года подготовки к степени бакалавра и два года магистратуры. Моника будет очень признательна, если ты займешься этим на следующей неделе, а в выходные обсудишь свое решение со мной. Твои документы были поданы, и ты условно принят. В университете признали итоги международных тестов, но не захотели учитывать результаты из аргентинского университета. Радуйся, что тебе не надо сдавать вступительные экзамены. Я потерял дар речи и вытаращил глаза. — Гунтрам, это все для твоего же блага. Ты можешь спросить преподавателя обо всем, что тебе непонятно, и спокойно все обдумать без моего вмешательства. Если понадобится совет, поговори с Фердинандом. Иногда тебя нужно немного подтолкнуть в правильном направлении. Немного подтолкнуть? Это скорее похоже на пинок. — Я понимаю твою точку зрения, но... — Раз понимаешь, тогда не спорь, — резко оборвал он меня и бросил предупреждающий взгляд. Я замер. — Все делается ради твоей же пользы, в твоих интересах. Мы всего лишь избавили тебя от ненужной обременительной беготни по кабинетам. Ты пожелал изучать экономику, и я принял твое решение, хотя считаю его огромной ошибкой. Тебе больше подошла бы история искусств или что-то в этом роде, чтобы чувствовать себя комфортно. Твой характер никак не подходит для успешной карьеры банкира или трейдера. Только пойми меня правильно — я рад этому. Ты прирожденный оптимист, художник или даже врач. — Если ты сомневаешься в моем интеллекте, зачем вообще посылаешь в университет? — Я считаю тебя очень умным и талантливым, но в другой области. Вот скажи мне, ты смог бы выкинуть пару стариков из дома за то, что они не платят по закладной? Я не смог скрыть свое возмущение. — Ладно, возьмем менее драматический случай. Дашь ли ты кредит компании, продукция которой отравляет отходами огромную территорию, если это сулит тебе прибыль более 12% годовых? — Не все банкиры такие беспринципные. Возьми, к примеру, Гремин Банк ИЛИ ЮНИСЕФ*; там тоже нужны экономисты. — Они правильно работают с общественностью, это так.**** Гертруде нужна помощь с Фондом, и нам не помешает там экономист. Я все это говорю только для того, чтобы ты осознал, какого типа люди будут окружать тебя. Тот, кто выбирает это занятие, выходит на поле боя. Люди готовы убить за возможность стажироваться в моем банке. Среди нас нет святых. Если ты веришь, что любовь спасет мир, то ошибся с выбором факультета. Все хотят делать карьеру и занять определенное положение в обществе. Не смотри так подавленно. Твой отец сказал бы тебе то же самое. Я просто глядел в глубину его голубых глаз — и не видел там ни тени неискренности. — Давай, Maus, не впадай в уныние. У меня нет сомнений, что какую бы специальность ты ни выбрал для обучения, ты закончишь университет с отличием. Но, пожалуйста, даже не думай, что сможешь работать в моем банке. Я лишь хочу уберечь тебя от разочарований. Ты —редкой породы. — Большинство людей добры и порядочны. Просто ты — пессимист. — Нет, я — реалист. Был бы пессимистом, никогда бы не заговорил с тобой в Венеции. Ты был слишком хорош… Просто я дольше тебя живу на свете, — в его голосе проскользнула горечь. Я встал со своего места и пересел ему на колени. Он не возражал и позволил мне обнять его за шею и утешающе потереться лбом о ключицу. — Я люблю тебя, хотя ты даже клоуна в цирке вгонишь в тоску, — сказал я, целуя его в висок. — Так ты обдумаешь то, что я тебе сказал? — Конрад бульдожьей хваткой вцепился в эту тему. — Да, и ты примешь решение в пятницу вечером, — я хихикнул. — Кстати, мне что, теперь нужно заранее записываться на прием, если вдруг захочется с тобой поговорить? — Да, хорошо бы уведомлять за сорок восемь часов, — шутливо сказал он. — Давай пойдем в постель, прежде чем Фридрих вернется с десертом, — теперь уже я нетерпеливо покусывал его ухо. — Он должен убедиться, что ты принял свои лекарства. А потом пойдем, посмотрим кино или еще что-нибудь. — Дааа, еще что-нибудь… — протянул я, искушающее целуя его в шею. Он ощутимо шлепнул меня по заду. Эй, это не сексуально! — Хватит, котенок. Помнишь, что сказал доктор? Ничего такого следующие две недели, а потом посмотрим. — Это несправедливо! Как я протяну две недели с тобой в одной постели, если ничего нельзя? Тогда я переезжаю в другую комнату! — это был небольшой шантаж с моей стороны. — Боюсь, другую комнату сейчас переделывают. Тебе нужна студия, где ты сможешь хранить свои вещи, а отселять тебя в другую часть дома я не хочу. — Для моих вещей подошла бы и библиотека, — я очень удивился. — Нет. Тебе нужна собственная комната, а мне нужно спасти фамильный мейсенский фарфор от космических монстров. Примечания переводчика Гунтраму пока еще девятнадцать лет (nineteen) ** Гремин Банк (Бангладеш) — микрофинансовая организация, кредитующая бедную часть населения. В 2006 году банк стал лауреатом Нобелевской премии мира. *** ЮНИСЕФ — детский фонд ООН. **** Возможно, Конрад намекает на отдельные случаи негативных последствий деятельности этих двух организаций. ========== "28" ========== 21 марта За следующие две недели у меня постепенно установилось что-то вроде расписания. Стало не так плохо и скучно, как до этого. Я привыкал к замку и постепенно начал ощущать себя почти, как дома. По крайней мере, больше не чувствовал себя хрупким предметом интерьера, который не знают, куда поставить. После того ужина Конрад провел со мной целых три дня, прежде чем улететь в Китай. И, разумеется, все это время воздерживался от секса. Я ненавижу ван Хорна! Ничего бы не случилось, если бы мы немножко занялись любовью. Но нет, Конрад — упертый немец, у которого «порядок есть порядок», и с этим придется смириться. Одно утешение: он был не против объятий в постели каждую ночь. Днем мы гуляли в окрестностях замка, обсуждая наши отношения, ходили в музей в Цюрихе или просто бродили по городу в уютном молчании. Ему пришлось один раз оставить меня на несколько часов, чтобы проверить, как идут дела, но меня вполне устраивало сидеть рядом с ним и рисовать. В воскресенье во второй половине дня он уехал, взяв с меня обещание вести себя хорошо (??? А как еще себя можно вести, если у тебя в няньках Фридрих, настоящий дракон, и Алексей, невозможный русский). Так что пришлось быть паинькой: есть все, что дают, рано ложиться спать, принимать лекарства и не жаловаться. В понедельник приехала учительница немецкого. Высокая блондинка с потрясающими голубыми глазами, но не спешите мне завидовать: ей за сорок, у нее двое детей, муж-музыкант и кошка. Все они остались в Аргентине, а она до сентября преподает испанский сотрудникам банка Конрада. Зовут ее Аннелиза, по происхождению немка, но всю жизнь прожила в Буэнос-Айресе. Она оказалась довольно веселой, и мы очень быстро нашли общий язык. Немецкий — сложный язык. Я не представляю, как они ухитряются на нем говорить! Место глагола в предложении для меня необъяснимо. Он либо стоит вторым — и неважно, о чем идет речь, — либо оказывается в самом конце, и нужно дослушать все предложение до конца, чтобы понять, что они хотят сказать. Не говоря уже о склонениях. Возможно, это объясняет, почему они такие, какие они есть. Прежде чем откроешь рот, ты должен точно знать, что собираешься сообщить, и тебе приходится ждать, когда твой собеседник договорит, и только потом отвечать. Структура предложения жесткая. И Конрад хочет, чтобы я учился в немецкоязычном университете?! Я буду счастлив, если смогу сказать что-нибудь кроме «der», «die», «das». Мы занимались с девяти тридцати до половины первого, потом вместе обедали. В 13.30 Аннелизу отвозили обратно в Цюрих. Во второй половине дня приходилось делать домашнюю работу на завтра. Алексей иногда брал меня гулять или играть с подросшими щенками ротвейлера, или мне позволяли немного почитать или порисовать. Как-то с инспекцией пришел Михаэль и, видимо, удовлетворился увиденным, так как ничего не сказал. Конрад вернулся поздним вечером четверга. Я, как нетерпеливый ребенок, ждал его в библиотеке и буквально бросился ему в объятья, лишь только его увидел. Как хорошо, что он снова дома! — Скучал по мне, Maus? — спросил он, ласково взяв мое лицо в ладони и целуя. — Очень, — я покраснел, заметив, что у двери стоит Фридрих, и попытался отстраниться от Конрада, но он не позволил. — Что такое?! — рявкнул он на дворецкого. — В каком часу Его Светлость хочет, чтобы подали машину? — В десять будет нормально. Фридрих исчез, оставив поднос с моими таблетками на маленьком столике возле двери. — Ни шанса, что он забудет про лекарства, — проворчал я. — У меня завтра занятия. — Знаю. Хочу завтра поговорить с преподавательницей и узнать, как продвигается твой немецкий. — А, так ты приехал с проверкой. Я тут весь в романтическом предвкушении, а ты всего лишь хочешь посмотреть мою тетрадку с домашней работой. — Ну раз уж ты упомянул об этом… — Нет! Я взрослый, — захныкал я. — Особенно сейчас. Пойдем спать, милый. Ага, спать и больше ничего. Я убью этого врача!!! В пятницу Конрад поговорил с учительницей. Видимо, у нее нет ко мне претензий, во всяком случае, он уехал на работу вполне довольный. Я пошел к ней и начал читать сегодняшнее задание. — Он по уши в тебя влюблен, — заметила Аннелиза. Я покраснел. — Герцог спрашивал, как твои успехи в немецком, но на самом деле его больше интересовало твое настроение на этой неделе. По нему видно, что он готов благословлять землю, по которой ты ходишь. — Вас, замужнюю женщину, это не смущает? Я имею в виду, двое влюбленных мужчин. — Почему меня что-то должно смущать? Да, я замужем, у меня дети, но у вас тоже серьезные отношения. Двое влюбленных — это так мило… А теперь посмотрим брошюру университета, чтобы понять, что они предлагают. В субботу Конрад решил поговорить о выборе моей будущей профессии. Я не знал, что выбрать: менеджмент и финансы или экономику с уклоном в управление и политику. — Менеджмент и финансы не для тебя. В этой сфере многому учишься на работе. Лучше займись экономикой. Насколько мне известно, дочь Фердинанда, Мари Амели, тоже поступает в Университет Цюриха, но на «Банковское дело и финансы». Вы не будете часто пересекаться. — Ладно, тогда решено. Не ожидал, что ты так быстро согласишься. — Почему я должен спорить? Это обоснованный выбор. В правильном окружении ты вполне разумный молодой человек. Вдали от пагубного влияния ты способен мыслить ясно. Был ли это комплимент? Я сомневаюсь. И что это еще за «пагубное влияние»? — Боюсь, что не совсем понимаю. Ты хочешь сказать, что я легко попадаю под чужое влияние и не имею собственного мнения? — Нет. Я всего лишь хочу сказать, что годы вынужденного одиночества сделали тебя уязвимым и открытым. Ты хочешь верить людям, независимо от того, как часто они использовали тебя. Надо вспоминать Венецию? — Нет необходимости. Настроение резко испортилось. Вот какого мнения он обо мне: безмозглый дурачок, который ради ласкового слова сделает что угодно. — Гунтрам, посмотри на меня. Я не думаю о тебе хуже из-за этого. Я только отдаю себе отчет, что ты очень хрупок и, пока не нарастил толстую шкуру, нуждаешься в защите. Ты бескорыстный человек, совсем не думаешь о себе, и это плохо, потому что большинство людей будут по максимуму использовать тебя, не заботясь о том, что ты при этом чувствуешь, — сказал он печально. — Я люблю тебя таким, какой ты есть. — Я тоже люблю тебя, хотя ты любишь покомандовать, — растроганно пробормотал я, спрятавшись в его объятьях и прижавшись щекой к широкой груди. — Я — человек твердых убеждений, — торжественно заявил он, накрывая мою макушку ладонью. То, что он верил в свои слова — еще не самое плохое. Хуже то, что я не могу долго на него сердиться, несмотря на его несговорчивость, ослиное упрямство и замашки феодала. Ему достаточно улыбнуться, и я таю. — Пойдем, погуляем перед чаем. В понедельник он снова уезжает — на этот раз «только в Европу», в программе всего лишь Франкфурт, Вена и Милан, «навестить банк кузена Альберта». Домой собирается в четверг, а в пятницу пойти со мной к доктору на осмотр. ( В самом деле, Конрад, я вполне могу сходить один, я не боюсь уколов. Но я не стал спорить: если ему хочется поиграть в рыцаря в сияющих доспехах, защищая меня от шестидесятилетнего доктора, его воля.) Как и обещал, он вернулся в четверг. В тот день я ездил с Фридрихом в Цюрих, чтобы сделать тесты и анализы для ван Хорна. Не понимаю, зачем нужна кардиограмма. Похоже, в Европе врачи тоже любят потрошить кошельки пациентов. Один из слуг сообщил нам, что Конрад ждет меня в студии наверху. Признаюсь, сердце забилось быстрее, когда я это услышал. Я почти взлетел вверх по лестнице и в середине был вынужден остановиться из-за сбившегося дыхания. Похоже, мне следует больше двигаться. Дальше я пошел медленней. Конрад сидел за столом и что-то писал. — Почему ты так запыхался? — Бежал по лестнице. Старею, — я засмеялся. — Не делай так больше, — отругал он меня. — К доктору тебе назначено завтра на три. Он разберется с этим. — Я прекрасно себя чувствую. Голова не болит, в глазах не двоится, розовые слоники не глючатся. — Приятно слышать, но тебе не меня надо уговаривать. Пойдем, у меня кое-что есть для тебя, и оно настоятельно просится наружу. — Правда? Могу помочь, — промурлыкал я. Может, сегодня мне наконец повезет. — Да, в библиотеке. — В библиотеке? Но, Конрад, это как-то не особо располагает, — меня удивил его выбор романтической обстановки: книги и гобелены? — Что? — он непонимающе посмотрел на меня, а потом, поняв, что я имел в виду, ухмыльнулся: — О чем ты думаешь?! Я смутился и покраснел. — Ни о чем, — тихо буркнул я, надеясь, что он не станет больше шутить на эту тему. Он расхохотался: — Какие у тебя причудливые мысли, малыш! Я имел в виду подарок, и ему не нравится сидеть в коробке. В библиотеке, на полу, стояла большая коробка, обернутая бумагой. Ее стенки слегка тряслись. Конрад подтолкнул меня к ней. Внутри стояла клетка, в которой сидела палевая, с черной мордочкой, собачка с большими глазами, явно жаждущая выбраться на волю. — Это мопс, ей семь месяцев. Нравится? Я открыл клетку, и она, как мячик, выкатилась мне в руки. Странно, разве собакам не полагается быть немного подозрительней к незнакомым людям? — Какая милая! Это, правда, мне? — Да, собака — твоя. Тебе нужна компания дома. Мне не хотелось воспитывать щенка, потому что это может стать стрессом для тебя. Не говоря уже о нервах Фридриха, если щенок стал бы портить ковры. А эта приучена ходить в лоток с песком. Она — домашняя собака, ее нельзя долго держать на улице. — Большое спасибо. Даже не знаю, что сказать. Я думал, что ты не любишь собак… — Мне нравятся собаки, но они должны оставаться на улице. Для нее я сделаю исключение, но при соблюдении нескольких условий. Она спит на кухне, и это не обсуждается. Она не должна запрыгивать на кровати. Она не должна есть нашу еду, и это означает, что ты не будешь украдкой кормить ее под столом. И последнее: она не заходит в мой кабинет или в спальню, когда я там. Это ясно? — Да, Конрад. — Надеюсь, я смогу запомнить десять заповедей для воспитанных собак. — Как, говоришь, вы их называете по-немецки? — Мопс. — Значит, самку можно называть Мопси? — Если она будет отзываться, почему нет. Мы сели на диван, я с Мопси на коленях (ей нравится, когда ее гладят), и Конрад стал расспрашивать, что я делал на прошедшей неделе — об уроках, рисовании и медицинских тестах. — Я перенес твой прием у врача на три из-за нескольких встреч. Завтра ты, как обычно, позанимаешься утром, и в 12.30 поедешь в Цюрих вместе с учительницей, навестишь мой офис, и мы вместе пообедаем. Фердинанд спрашивал о тебе сегодня. Я замер при мысли, что придется явиться на глаза всем его людям, и в то же самое время, мне было любопытно взглянуть на банк Конрада. — Это не так уж страшно, Гунтрам. Ты уже знаешь самых жутких людей из моего офиса: Монику, Фердинанда и Михаэля. Остальные — просто служащие. — Не говоря уже о тебе, — лукаво усмехнулся я. — Обо мне?! Да я самый милый из них всех, — самодовольно ответил он, почесывая голову похрюкивающей от удовольствия Мопси. Хорошо бы вечером он проделал то же самое со мной… На следующее утро у меня был урок немецкого. Потом я убежал переодеваться, чтобы не задерживать Аннелизу — мы с ней должны были вместе ехать в Цюрих. Нечего было и мечтать, что Фридрих позволит мне остаться в утреннем безумно-голубом свитере. Пришлось надеть твидовый пиджак, кремовую рубашку с галстуком в тон и светло-коричневые брюки. Клянусь, однажды я рискну и напялю футболку с Нирваной или даже с Мерлином Менсоном. Я попрощался с Мопси (она мирно проспала весь урок, счастливица) и побежал к машине. Банк находился на Бёрзенштрассе, недалеко от Банхоффштрассе, одной из самых дорогих улиц в Цюрихе, и выглядел не так, как я себе представлял. Ведь обычно в банке есть зона общего пользования, где сидят операционисты, стоят банкоматы и все такое. Здесь же все было по-другому. Впечатляющее пятиэтажное здание, построенное в стиле XIX века, с кариатидами, поддерживающими фронтон, огромная металлическая дверь, ведущая в большое фойе с рецепционистами — все, как в дорогом отеле. Аннелиза пробормотала «до свидания» и исчезла. Я собрался с духом и подошел к брюнетке за стойкой. — Доброе утро. Меня зовут Гунтрам де Лиль. — Доброе утро, сэр. Сейчас вас кто-нибудь проводит. В следующую секунду другая женщина (на этот раз блондинка, высокая, элегантная, аристократичная) появилась из боковой двери и попросила меня следовать за ней. Мы миновали коридор и зашли в лифт, который поднял нас на четвертый этаж. Приемная была обшита деревянными панелями и обставлена изящной мебелью из кожи, дуба и красного дерева. Стены украшали две картины импрессионистов. Блондинка коротко постучала в одну из дверей и открыла ее для меня. Мягко улыбнулась и исчезла. Кабинет Моники впечатлял размерами. Она поднялась со стула, чтобы поздороваться со мной, хотя я просил ее не вставать. — Милый, ты так хорошо выглядишь после двух недель отдыха. Герцог на встрече и освободится минут через двадцать, но ты можешь подождать в его кабинете, — она расцеловала меня в обе щеки. — Я тоже рад вас видеть, Моника. Пользуясь случаем, хочу поблагодарить вас за то, что навещали меня в клинике. — О, не стоит… Кстати, у меня есть несколько документов для университета тебе на подпись. Рада, что ты выбрал экономику. Я тоже на ней специализировалась. Ты можешь спрашивать у меня все, что захочешь. Ну и дурак же я был, когда думал, будто она — обыкновенная секретарша с хорошими навыками печатанья. — Спасибо, Моника. Надеюсь, что у меня получится. Мой немецкий все еще так себе. — С учебной программой ты знаком — уже легче. Тебе только надо привыкнуть к языку. Мари Амели тоже собирается в университет, возможно, она поможет тебе с переводом, а ты ей — с математикой. — Одноглазый ведет слепого, — хмыкнул я, пока она перебирала папки в ящике. — Для Мари Амели и малость будет полезна, — пробормотала она. — Вот. Подпиши, пожалуйста, здесь и здесь. — Что это? Я не продам душу дьяволу, не узнав цены. Она мелодично рассмеялась. — Эта пачка бланков для трастового фонда на твое образование. Все будет списываться с этого счета, номер которого передан в университет. Здесь — кредитная карточка, ты можешь оплачивать ею книги и все необходимое для учебы. А это — нормальная кредитка для остального. В этой папке также твои швейцарские водительские права, но предполагается, что ты начнешь ими пользоваться только после разрешения врача. Я взглянул на бланки трастового фонда и оторопел, когда увидел количество нулей после пятерки. Шесть. Должно быть, ошибка. — Моника, вы уверены насчет этой суммы? — Герцог сам проставил ее, но эти деньги могут быть использованы только на обучение. После того, как ты закончишь университет, остаток вернется на его счет. — Мда, либо обучение здесь очень дорогое, либо он ожидает гиперинфляцию в ближайшие пять лет. — Лучше подстраховаться, милый. Кто знает, может, ты окажешься вечным студентом, — пошутила она. — Герцог прикончит меня, если я не уложусь в пять лет, — пробормотал я, подписывая бумаги. Она открепила кредитки от писем и вручила мне. — Теперь все. Думаю, первые учебники на этот семестр прибудут на следующей неделе. Вы с Аннелизой можете их поизучать. — Хорошо, так и сделаю. Спасибо. Она отвела меня в офис Конрада. Впечатляюще — не то слово. Огромные окна с бархатными шторами, деревянные полы и панели. У окна массивный письменный стол, и несколько стульев вокруг. Имелась и небольшая зона отдыха с темно-коричневыми диванчиками, личная ванная со всем необходимым, столовая и даже маленькая спальня. — Раньше герцог часто оставался в банке и ночевал здесь, — сообщила Моника, закончив экскурсионный тур у окна и усадив меня на банкетку. Чтобы не скучать, можно было смотреть в окно. Через некоторое время в кабинет, переговариваясь на немецком, вошли Конрад и Фердинанд (я понял целых три слова!). Я встал при их появлении. Конрад взглянул на меня и сказал, что ему надо еще пять минут что-то прочитать, а воспитанный Фердинанд направился ко мне, чтобы пожать руку. — Определенно, ты выглядишь гораздо лучше. Две спокойные недели явно пошли тебе на пользу. — Спасибо. Я больше не вижу розовых слонов и не кусаю людей. Моника упомянула, что ваша дочь тоже поступает в университет. — Да, мы думали, отправить ли ее учиться или отослать обратно к бабушке в Гюстров. Но поскольку ты тоже поступаешь в университет, возможно, тебе удастся на нее повлиять. Я уж собирался спросить, что он имеет в виду, но Конрад яростно захлопнул папку и поднялся из-за стола. — Они на разных факультетах и вряд ли будут много встречаться. Пора обедать. Уже 13:45. Фердинанд, я не вернусь после клиники. Скажи Монике, чтобы отправила эти документы домой во второй половине дня. Он быстро вышел из комнаты. Я торопливо попрощался с Фердинандом и побежал за Конрадом, еле догнав его у лифта. — Ты чем-то расстроен? — Ты тут не при чем. Слишком много работы и непродуктивные встречи. Сейчас мы пойдем есть, а потом — в клинику. Как только мы вышли из лифта, он коротко переговорил с женщиной в холле. — Надеюсь, ты не против прогуляться. Кёнигсхалле совсем рядом, мы перейдем мост, и ты заодно посмотришь на Цюрихзее*. Через час нас заберет машина. Ресторан был старинным и аристократическим. Теперь я знаю, что Конрад не обедает в Пицца-Хат. Официант проводил нас через теплый и уютный зал в отгороженное помещение. На стене висела копия Шагала (во всяком случае, я думаю, что копия). Как только мы сели, Конрад, не глядя в меню, сделал заказ. Хотя я привык по пятницам есть рыбу, я ничего не сказал — он же не обязан делать тоже самое. Мы спокойно ели, когда к столу подошел мужчина средних лет и формально поприветствовал Конрада. Я собирался встать, но острый взгляд, брошенный мне Конрадом и то, что сам он остался сидеть, заставили меня замереть на месте. — Моего друга зовут Гунтрам де Лиль, — резко ответил он, когда незнакомец спросил обо мне. — Он останется здесь. Мужчина побледнел, что-то пробормотал по-немецки и быстро ретировался. — Прости, что поставил тебя в неловкое положение, Конрад. Не надо было приводить меня в такое место, — мягко сказал я. Последнее, что мне нужно, это неприятности с его банковскими знакомыми. — Это замкнутый мирок, и все знают вкусы друг друга. Он ушел, потому что ему не следовало беспокоить меня во время личного разговора. Если он хочет обсудить со мной деловые вопросы, то пусть запишется у Моники на прием. Эти люди из Голдман Сакс** думают, что вправе свободно нарушать чужую приватность. И, кстати, тебе не нужно при них вставать. Они нам не ровня. Мы вернулись к еде. Под самый конец обеда к нам подошел очень старый человек (думаю, около восьмидесяти лет), опиравшийся на трость. Конрад немедленно вскочил и почтительно поздоровался со стариком, сделав знак официанту принести стул. — Мой князь, могу ли я представить вам Гунтрама де Лиля? — очень мягко спросил он. Я уже тоже встал и протянул руку. — Гунтрам, это Густав цу Лёвенштайн, один из лучших друзей и советников моего отца. — Счастлив познакомиться с вами, мой князь, — сказал я, наклоняя голову, в то время как старик усаживался напротив меня. Он бросил на меня долгий оценивающий взгляд, который я молча выдержал. Старик улыбнулся. — Он очень молод, Конрад. Сколько ему лет? — Девятнадцать, мой князь, — смиренно ответил Конрад. — Да он мне во внуки годится! Это совращение малолетних, мой дорогой! — Он вполне зрел для своего возраста. — Да, может быть и так… У него в глазах древняя душа. Надеюсь, ты оправдаешь его ожидания, Конрад. Не думаю, что ты когда-нибудь сможешь найти такого, как он. — Истинная правда, мой князь, — тихо сказал Конрад. — Я рад, что вы решили остаться с Конрадом, молодой человек. Он может быть упрям, как осел, но это фамильная черта. Все Линторффы известны этим. Я не ожидал, что он ласково погладит мою руку, почти как дедушка. — Он — человек твердых убеждений, — с улыбкой сказал я. — Надеюсь, что не разочарую его. — Уверен, что нет. Вы учитесь? — С ближайшего семестра я начну слушать экономику в университете Цюриха. — Я желаю вам удачи, молодой человек. Это жестокий и неумолимый мир; и у Конрада много врагов, которые ни перед чем не остановятся. Они попытаются воздействовать на него через вас. — Густав, прошу вас, не надо запугивать мальчика страшными историями, — вмешался Конрад. — Он только что вернулся из клиники после нападения в Буэнос-Айресе. — Я знаю. В следующий раз тебе надо лучше делать свою работу, Конрад. Благодари Бога, что они действовали так неуклюже и по-любительски, — строго отчитал князь Конрада, в смущении опустившего голову. В первый раз я видел, чтобы Конрад так себя вел. — Ты — лучший грифон, который у нас был за десятилетия, и ты должен предвидеть опасность. Эти люди вышли на тропу войны, они готовы на все. — Я понял и благодарю вас за совет, мой князь. Пойдем, Гунтрам, тебе нужно показаться врачу, — сказал Конрад, поднимаясь со стула и склоняя голову в почтительном поклоне. Я попрощался и снова пожал руку старому джентльмену. Он улыбнулся и велел мне беречь Конрада, потому что тому нужен кто-нибудь, кто будет его любить без оглядки, когда наступят тяжелые времена. Как только мы сели в машину, я спросил Конрада, о чем это шла речь. Конрад ответил, что князь очень дряхл и немного не в себе, но поскольку он много лет был советником в их семье и, можно сказать, наставником для Конрада, он всегда внимательно выслушивает старика. — Сколько у тебя врагов, и почему он использовал слово «война»? — Работа на международном финансовом рынке — это постоянное сражение. Вот и всё. Не надо воспринимать слова буквально. Как там Мопси? Еще не погрызла мои носки? — Нет. Она спала все утро, пока я занимался немецким, и даже храпела, — хихикнул я. Мы приехали в клинику и прошли в смотровую. Я нервно стоял перед врачом, пока он досконально меня проверял. Потом он велел мне одеваться и идти в кабинет. Когда я туда пришел, Конрад и врач уже говорили по-немецки. Я сел рядом с Конрадом. — Тебе уже гораздо лучше, но ты все еще нуждаешься в двух неделях абсолютного отдыха. Кардиопоказатели улучшились, но надо избегать стрессов. — Боюсь, здесь какая-то ошибка. У меня было сотрясение мозга. В голове, — сказал я. — Да, с точки зрения неврологии у тебя все хорошо, последствий нет. Однако во время операции произошла остановка сердца. Поэтому тебе противопоказано волноваться и перенапрягаться. Молодое сердце обычно восстанавливается очень быстро, и у тебя не должно быть проблем — если будешь принимать лекарства и дашь ему время. Это означает умеренные прогулки, много свежего воздуха, здоровое питание и временное воздержание от секса и вождения автомобиля. — Почему мне никто не сказал? — Гунтрам, — подал голос Конрад, осторожно беря меня за руку. — Я подумал, что лучше не волновать тебя. Это было мое решение, и я надеюсь, ты не рассердишься на меня за это. Сейчас, когда у тебя стали хорошие показатели, доктор и я решили рассказать тебе. — Мы чуть не потеряли тебя дважды за неделю, — мягко сказал врач. — Не волнуйся, пожалуйста. Критическая стадия миновала, и тебе больше не надо об этом беспокоиться. Пожалуйста, принимай лекарства, следуй моим советам, и скоро все будет в порядке. Я механически встал, совершенно ошеломленный тем, что сейчас узнал. Конрад попросил меня подождать его в машине, и я, не задумываясь, послушался. Шепотом пробормотал спасибо доктору и вышел из комнаты, не чувствуя твердой поверхности под ногами. Рядом с машиной нас ждал Горан. (Не спрашивайте меня, откуда он взялся. Я не знаю. Он всегда появляется, как из-под земли, и так же быстро исчезает). — Как ты, Гунтрам? Осмотр прошел нормально? Все хорошо? — взволнованно спросил он меня. — Ты знал, что у меня был сердечный приступ? — Да, но ты, кажется, благополучно выкарабкался. Мы чуть не потеряли тебя. — Почему мне никто ничего не сказал? Это моя жизнь, между прочим! — Потому что ты был в коме, и герцог не хотел тебя еще тревожить. Он даже велел найти тебе собаку, для снятия стресса. Животные очень хорошо умеют это. Я ничего ему не ответил. Горан открыл для меня дверцу, и я забрался в черный бронированный Мерседес-лимузин. Конрад — поклонник Mercedes Guard и обычно пользуется машинами из этой коллекции. Подозреваю, что таким образом он хочет поддержать промышленность своей страны, не говоря уж о Порше и БМВ, на которых ездят его люди. Знаю, я заболтался, но это помогает успокоиться. Через несколько минут появился Конрад и сел рядом со мной. Горан закрыл дверцу и сел рядом с водителем, а Конрад поднял стекло между нами и передними сидениями. — Ты сердишься из-за того, что я тебе не сказал? — Я до сих пор слишком ошеломлен, чтобы сердиться. Он взял мою ладонь и поцеловал пальцы. Я отстранился. — Я не мог тебя снова потерять. Боялся, что, узнав о сердечном приступе, ты будешь медленней выздоравливать. Прости, если обидел тебя умолчанием. Я действовал из добрых побуждений. — Ты даже нашел мне собаку. А если бы сейчас было лето, ты бы запустил дельфина в бассейн? — безучастно спросил я. — Бессмыслица какая-то… Ты хорошо себя чувствуешь, котенок? — Я в абсолютном порядке — доктор только что подтвердил. — Не надо сарказма. Он тебе не подходит. — С тех пор, как я тебя встретил, я был втянут в расследование, связанное с наркотиками, несколько раз избит и даже изнасилован тобой, пережил один или два сердечных приступа. Думаю, что это ты мне «не подходишь». Моя предыдущая жизнь была скучной и бедной, но зато безопасной, — спокойно сказал я, не заботясь о том, взорвется сейчас Конрад или нет. Я устал от его вспышек, и у меня снова начала болеть голова. Он ничего не ответил, и я был благодарен ему за молчание. Мы приехали домой, и я не стал ждать, пока шофер откроет мне дверь. Просто вылез из машины, пошел прямиком на кухню, взял Мопси и отправился гулять. В результате я оказался на скамье под деревьями с собакой на коленях. Внезапно Мопси выпрыгнула у меня из рук и побежала к Конраду, который шел к нам. Великолепно! Даже собака на его стороне. — Гунтрам, пойдем домой. Для тебя сейчас слишком холодно. Если хочешь покричать на меня, можешь сделать это внутри. — Я не собираюсь на тебя кричать. Это бесполезно. Ты всегда найдешь, как извратить мои слова, и я буду выглядеть плохим парнем, который заставляет тебя страдать. Разница только в том, что сегодня не будет секса, потому что у меня может случиться сердечный приступ, а умереть во время траха — это «неподходящий» вариант. — Тогда я буду молчать, пока ты не почувствуешь себя лучше и мы сможем поговорить. — Мне бессмысленно разговаривать с тобой. Ты всегда оказываешься хозяином положения. Ты умнее и изворотливее, чем я когда-либо буду. Я только могу смиренно ждать, когда ты устанешь и отпустишь меня. Хуже всего, что я не представляю, как жить без твоей любви. Да, несмотря на то, что ты — бессердечный эгоистичный ублюдок, я люблю тебя и не в силах уйти, хотя это самое разумное, что я могу сделать. Любовь бывает более разрушительной, чем ненависть. — Я пытаюсь измениться. Я не лгал тебе. Просто придерживал факты до того, как тебе станет лучше, — обиженно защищался он. — Конрад, мы оба знаем, что ты не изменишься. Ты слишком привык вести себя так. — Я действительно хочу, чтобы ты был счастлив, даже если ты не веришь мне. Пойдем со мной домой. Тебе нельзя переохлаждаться. У меня много обязательств, и я каждый день принимаю жизненно важные решения. Я научился жить с этой властью в руках, и лучшее, что я могу сделать — это тщательно и с добрыми намерениями взвешивать свои решения. Когда я смотрю на тебя, когда ты улыбаешься мне по утрам, я знаю, что все было не зря. Неужели ты осудишь и накажешь меня за то, что я пытаюсь сберечь то, что люблю больше всего на свете? — Конрад, ты должен перестать обращаться со мной, как с ребенком, — взмолился я, держа его руки, но он высвободился и поймал мои, чтобы поцеловать их. Я грубо вырвал их и спрятал в карманы. — Нет, хватит. Мне не хочется испортить воспоминание о привычном чувстве защищенности в твоих объятьях, — сказал я сухо. Он выглядел растерянным. Минуту или две. И вот уже я увидел по его лицу, что он готов к контратаке. — Хорошо, Гунтрам. Делай, как знаешь. Собаку я заберу. Сейчас слишком холодно для такого нежного животного, — очень серьезно сказал он, подхватывая Мопси на руки. — Возвращайся домой, когда захочешь. И ушел. Я сидел на скамейке очень долго, пока не стемнело и еще больше похолодало. Конрад — испорченный щенок, эгоистичный ребенок, который по какой-то прихоти судьбы привязался ко мне, скорее всего, потому что я похож на его бывшего любовника, единственного человека, который поставил Конрада на место. Я сомневался, был ли он таким скверным, как мне описали — ведь Конрад далеко не ангел. Так или иначе, это не моя проблема, потому что его здесь нет, чтобы занять мое место, и даже если бы он был, я знаю, что не отдал бы ему Конрада. Даже если бы Конрад согласился отпустить меня, я не смог бы жить без него. Я явственно понял это сейчас. Когда он уезжал, я считал минуты, когда он позвонит, и втайне надеялся услышать его шаги в коридоре. Раньше я пытался убедить себя, что это только временный эффект от того, что с ним я открыл для себя секс, но последние две недели воздержания убедили меня, что причина — не в сексе, а в объятьях после него, ласковых поцелуях, разговорах и обожании в его глазах, к которому я пристрастился, как к наркотику. Почему я просиживал над этими идиотскими и скучными упражнениями по немецкому — потому что думал, что ему будет приятно, и жаждал услышать от него похвалу. «Меня приручили», — сказал Лис Маленькому принцу, плача, потому что его оставили ради розы. Я без него долго не протяну, потому что он заставляет меня чувствовать себя живым и свободным. Стало еще холоднее. Пора идти домой. Примечания переводчика: Цюрихское озеро ** Крупнейший инвестиционный банк США. ========== "29" ========== — Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Конрад, когда я вернулся в дом. — Да, все нормально. Если не возражаешь, я хотел бы проверить электронную почту. Увидимся позже, — мягко сказал я и, не снимая пальто, направился прямо к лестнице. — Ужинаем в восемь, — он пристально смотрел мне в глаза. Я выдержал его взгляд. — Не мог бы ты меня позвать? — Разумеется. Я поднялся по лестнице в помещение, ведущее в комнату Конрада. До сих пор не могу привыкнуть к мысли, что это наша спальня. Прошел в бывшую гостевую комнату, превращенную для меня в маленькую студию, с невероятным письменным столом и стулом, двумя книжными шкафами и витриной, где расположилась моя коллекция фигурок из Звездных войн. У Фридриха было непередаваемое выражение лица, когда он их увидел. Так, наверное, смотрели римляне на варваров. Тем забавнее было услышать восхищенный вопль Хайндрика, который он издал при виде аргентинской версии от «Top Toys» в оригинальных упаковках. Да, швед тоже фанат, и поскольку ему всего 28 лет и он рос обычным ребенком, его мало волнуют презрительные взгляды. Хайндрик даже предложил мне свою копию «Эпизода 1», чтобы скрасить ожидание выхода «Эпизода 2»*. До ужина оставалось еще полчаса, можно было пока почитать почту. Забавно, как много людей из школы, с которыми я даже не был знаком, знают о моем существовании и шлют мне пожелания. Написал почти весь класс, даже Лауча («мышь»), который никогда ничем не интересовался, кроме лошадей, конного поло… и пато**. От Федерико вестей не было, и о нем никто не упоминал, поэтому я решил закрыть эту главу моей жизни… Получил я письмо и от Хуана Долленберга, своего школьного приятеля. Гунтрам, старик. Надеюсь, тебе лучше. На эту Пасху я собираюсь кататься на лыжах в Комо и буду жить в доме родственников Лусианы. Да, это настоящее нашествие на их дом. Обнаружив, что это всего в 250 километрах от Цюриха, я подумал, не заехать ли к тебе на денек, чтобы проверить, всё ли на месте. К тому же Лусиана угрожала мне медленной смертью, если я не навещу тебя и не поблагодарю за подарки Хуану Игнасио. Ты не представляешь, какими властными могут быть женщины, ставшие матерями! Ее тайный план состоит в том, чтобы я стащил несколько картин или рисунков (или что у тебя есть) для одного русского, который любит твои работы и так щедро платит за них, что Лусиана смогла сделать новый интерьер в своем элегантном лондонском доме. Брат до сих пор в Аргентине, работает на герцога, навещает поместье и пересчитывает коров. Он приедет к нам в Лондон в апреле, когда получит место в здешнем офисе. Малыш чувствует себя хорошо, и ему уже почти месяц. Приходится изображать ответственного дядюшку и развлекать его, когда Лусианы нет дома. С наилучшими пожеланиями, Хуан Я обдумывал, что ответить Хуану: наверное, мы могли бы встретиться в Цюрихе. Стук в дверь застал меня врасплох. — Войдите. Я ожидал увидеть Фридриха или другого дворецкого, но это оказался Конрад. — Ты занят? — Нет. Просто читал письмо от Хуана, брата Пабло Долленберга, — объяснил я, поднимаясь со стула, но Конрад не дал мне встать, положив ладонь на плечо. — Я помню его. Его брат помогает Ландау готовить сделку по приобретению недвижимости, а потом поедет работать в лондонский офис. Им нужен такой человек. Что он пишет? — Он собирается на Пасху в Комо и хочет узнать, можем ли мы встретиться в Цюрихе. — Пригласи его сюда на несколько дней; тебе не помешает компания сверстника. Он может приехать в пасхальное воскресенье. После мессы я всегда устраиваю обед для сотрудников банка. — Не знал об этом. — Он может приехать в субботу и, если захочет, остаться до понедельника или вторника. В пятницу у нас Via Crucis***, и это только для ближайшего окружения. Ты можешь присутствовать на мессе, но потом должен уйти, поскольку не состоишь в ордене. — Не знал, что ты так серьезно привержен Церкви, — удивился я. Конрад следует католическому учению? — Это важная часть моей жизни. Я подчиняюсь правилам Церкви и отстаиваю их. Кровь Христа пролилась за нас, и мы должны защищать его царствие. — Мы не в точности следуем правилам, Конрад. Когда я был в Буэнос-Айресе, хотел сходить на исповедь, но не смог, потому что не в силах раскаяться в своем грехе. Отец Патрисио сказал, что я должен исправить свои пути, но я не могу это сделать и не смею запятнать таинство. Я знаю, что то, что мы делаем, неправильно, и не должно продолжаться. Как ты можешь идти к причастию, зная, что погряз в грехе? — Мы не можем бороться с нашей природой, Гунтрам. Я люблю тебя, а ты должен больше доверять Церкви. Она более терпима, чем ты воображаешь, и не отвергнет тебя. Отец никогда не бросает своих детей. До XIII века Церковь даже позволяла двум мужчинам заключать союз; «молитва за братание» — так это называлось, если верить Босвеллу. Это было что-то вроде брака, и существовала специальная молитва и благословение****. — Да, а в XIV веке они сжигали на кострах тамплиеров за ересь и мужеложество. — Тамплиеры были оправданы в 1308 году Папой Клементом V согласно Шинонскому пергаменту, который был обнародован в прошлом году. Это французский король, позарившись на собственность ордена, запалил костры. Разве кто-нибудь из моих людей когда-нибудь относился к тебе с презрением? — Никогда. Но кто решится открыто осуждать твои поступки… — Как бы я хотел, чтобы это было так! Тогда бы мне не приходилось каждый день выслушивать тирады Фердинанда, — Конрад засмеялся. — Есть только одна причина, по которой они не подвергают сомнению мой выбор спутника. Я придерживаюсь традиционного образа жизни и своим поведением не оскорбляю семейные ценности. К тому же, ты обладаешь достоинствами, которые обычно ищут в супругах. Их гораздо больше устраивает твое присутствие, чем те времена, когда я трахал всё, что движется. — Услышав от него грубое выражение, я покраснел и одновременно почувствовал досаду. Должно быть, Фридриху, вынужденному подчищать последствия разгула, приходилось нелегко. — Как я уже сказал, можешь прийти на мессу в пятницу, чтобы со всеми увидеться, но потом ты должен уйти, потому что у нас будет собрание. — Я до сих пор не убежден в том, что ты сказал, но надеюсь, что Господь в конце концов простит меня, — вздохнул я. — Господь великодушнее людей, — просто сказал он, и его слова проникли мне прямо в сердце. Не сознавая, что делаю, я потянулся к нему и осторожно поцеловал в губы. Он не только вернул поцелуй, но и углубил его, понуждая меня впустить свой язык. Придвинувшись ко мне, положил руки на подлокотники моего кресла, и я оказался в ловушке. Я переплел руки у него на шее и притянул к себе, наслаждаясь его запахом и мягкостью губ. Конрад резко оборвал поцелуй. — Гунтрам, мы должны остановиться, не то я затащу тебя в постель, и тогда поцелуями дело не ограничится. Доктор строго запретил мне касаться тебя еще две недели, — смущенно признался он. — Так нечестно! — захныкал я. — Я так хочу заняться с тобой любовью. Сил уже нет терпеть. — Думаешь, я не хочу? Но мы не будем рисковать твоим здоровьем. Так что давай поужинаем и что-нибудь посмотрим перед сном. — Ага, «Бэмби» или «Думбо», — хмыкнул я, обиженный на весь свет, а больше всего — на ненормального доктора и этого ненормального немца, который все делает «по правилам». — Ты такой милый, когда дуешься. 29 марта, Страстнàя пятница В пятницу я почти целый день провел в обществе Алексея. Нас обоих выставили вон: православного Алексея и меня, хотя и католика, но не члена Ордена рыцарей железного креста, или как там они называют себя в наши дни. Если честно, я был рад, что меня погрузили в симпатичный Порше Кайен, которым мне было позволено восхищаться, но не трогать, и, тем более, не садиться за руль. С самого утра двор замка был запружен черными мерседесами, БМВ, ауди и другими пафосными брендами, не говоря уж о армии телохранителей. Ха, тут не увидишь Фиат или Ладу. Удивительно, но среди тридцати или сорока гостей не было ни одной женщины. Эти ребята никогда не слышали о принципе «равных возможностей». Все присутствующие отличались крайней серьезностью и аристократичностью. Я мельком видел Фердинанда и Михаэля, а потом заметил Альберта, кузена Конрада, разговаривающего с Лёвенштайном. Меня представили нескольким гостям помоложе (лет сорока) и усадили рядом с Михаэлем, потому что Конрад общался со стариками в фамильной часовне. Я ожидал от них надменности и чопорности, но на самом деле они держались вежливо-отстраненно, с любопытством поглядывая на меня. Поскольку никаких развлечений в Страстную пятницу не предполагалось, Алексей повез меня в Люцерн, пообедать и осмотреть город. Да, в 11.30 нас попросили вон. «Можешь идти, Гунтрам», — сказал Фердинанд. Я понял намек. Оглянулся, чтобы попрощаться с Конрадом, но он был занят разговором с четырьмя или пятью гостями. Нет уж, лучше я не буду подходить к ним — вдруг прерву какого-нибудь кронпринца. Кто-то коснулся моей руки. Алексей. — Готов к побегу? — хихикнул он. — Более, чем когда-либо. В Макдональдс? Я умру, если в ближайшее время не съем какой-нибудь образец упадка западной цивилизации. Думаю, и Алексей тоже будет не прочь, если то, что пишет Таймс, правда: будто русские готовы душу продать за джинсы и бургеры. Меня не беспокоило, что я одет в темный костюм. Сниму пиджак, как только представится возможность. А пока сойду за гота. — Страстная пятница. Тебе не положено есть мясо. — Знаю. Но там есть фишбургеры. — Ладно, но никакого мяса. Не хочу неприятностей с герцогом. Картошка тоже отменяется — вредно для сердца. — Ладно. Тогда «цезарь» и фишбургер, — вздохнул я. Лучше что-то, чем ничего. — Вот и молодец. А я возьму с двойным мясом. — Как знаешь. У меня есть шанс съесть большой мясной бургер в субботу, когда приедет Хуан. И плевать на холестерин. — Если я тебе позволю. Мне надо спросить разрешение у Горана. Будь хорошим мальчиком, и я соглашусь стать твоей нянюшкой до конца года. — Ты?! Ничего не выйдет: это будет либо Хайндрик, либо Горан. — У Горана есть дела поважнее. А Хайндрик слишком юн для этой работы. Так что отвозить тебя на учебу герцог поручил мне. — Надеюсь, ты шутишь, — занервничал я. Неужели мне придется ходить за ручку с этим сибирским медведем в университет?! И что он собирается делать — стрелять в каждого препода, который повысит на меня голос? — Нет, я абсолютно серьезно. Мы теперь связаны, парень. В известной степени я рад, что у меня появился шанс оправдаться после Буэнос-Айреса. Если уж на то пошло, ты был под моей ответственностью. — Это не ты устроил мне сотрясение мозга, а те бедолаги. — Я должен был это предвидеть заранее. Все-таки я — специально обученный офицер Советской Армии, — сказал он мне расстроено, явно считая Буэнос-Айрес своим провалом. — Разве ты не из КГБ? — Это было позже. Поскольку мы теперь много времени будем проводить вместе, я пристально изучил твою биографию. (Ага, я знаю, ты читал мое досье). Возможно, тебе тоже надо немного больше узнать обо мне. Я родился в Ленинграде, ныне Санкт-Петербурге, в 1967 году. Учился в военной школе и в 1985 году был отправлен в Афганистан в составе спецназа. Там я пробыл до 1989 года и был одним из последних, кто там оставался. В Афганистане меня рекрутировали в КГБ, и я несколько лет занимался аналитикой по Южной Азии, специализируясь на контртерроризме. Распад СССР нас очень ослабил, и многие из армии и спецслужб занялись торговлей оружием. К 1995 году я устал от всего этого и решил уехать из страны. Уволиться было очень непросто, но мне помогли связи. В результате я оказался в Берлине, где познакомился с Михаэлем, который предложил мне работу телохранителя у герцога. Я согласился и не жалею об этом. Я был поражен. Этот парень, сидящий рядом со мной, «специализировался» по Талибану? Верните назад старого доброго агента КГБ. Афганистан был адом на земле, если верить газетам. — На скольких же языках ты говоришь? — На русском, немецком, английском, персидском (дари), пушту, арабском и немного на китайском, но совсем немного. — У тебя осталась семья в России? — ошеломленно пробормотал я. — Нет, родители умерли много лет назад, и у меня никогда не было времени осесть и завести семью. С такой работой уже счастье, если найдешь честную шлюху, которая не продаст тебя на следующее утро. Кто знает, может, сейчас что-то изменится… — сказал он мечтательно. — Да, в банке полно симпатичных девушек. — Я нацелился на нашего повара, Жан-Жака. Думаю, ты его знаешь. Второй сюрприз за день. Он — гей?! Вот уж никогда бы не подумал. Повар, которого я знал, был маленьким неприметным человеком, который всегда молчал и только готовил. Совершенно незаметный. Я бы не смог вспомнить цвет его глаз. — Ты же знаешь, путь к сердцу мужчины лежит через желудок, — хихикнул Алексей. — У тебя из-за этого не будет проблем? Вы же работаете вместе и все такое. — Никаких. Фердинанд разрешил мне позвать Жан-Жака на свидание. Все еще в самом начале. — И как, успешно? — Да, но этих французов не просто поймать. Очень независимы. Но он уже не мальчик, и пора ему остепениться. С моей помощью. — Алексей Григорьевич, вы уже начали говорить совсем, как ваш босс, — засмеялся я. — Герцог — умный человек. Если ему что-то нравится, он немедленно забирает это себе, пока не пришел кто-нибудь еще, и пока ты не начал оглядываться по сторонам. Он превосходный стратег. — Да, это потребовало серьезного планирования, — рассмеялся я. — Прийти на площадь Сан-Марко и подцепить того, кто сидел неподвижно с книжкой в руке, осаждаемый голубями. Это одно из самых дерзких завоеваний, о котором я когда-либо слышал. В ответ он одарил меня многозначительной улыбкой и переключил свое внимание на дорогу. Мои внутренности нервно сжались. В семь Алексей решил, что хватит с нас Люцерна и без разговоров усадил меня в Порше. Мы ехали обратно в молчании почти час. Количество машин во дворе замка существенно уменьшилось, но с десяток еще стояло. Значит, динозавры все еще здесь. Ладно, завтра приедет Хуан, и я вдоволь пообщаюсь с ровесником. Я пожелал доброй ночи Алексею, который, кстати, оказался забавным парнем, если забыть о его пугающем прошлом. Он покорил меня тем, что отвез посмотреть город и разрешил съесть фишбургер. Рассказал о времени, проведенном в Афганистане (наверняка, отредактированная версия), путешествиях по Ирану, Ираку и нескольким африканским странам. Возможно, что его постоянное присутствие рядом будет не таким уж невыносимым, да и выбора у меня не было. Я обошел стороной гостиную, где могущественные люди перекраивали мир по своему вкусу, и наведался в кухню, чтобы забрать Мопси. — Собака не должна заходить в спальню, — предупредил меня Фридрих. Я поднялся в башню и пошел в студию поиграть с Мопси. Она такая славная собачка! — Ложись спать, не жди. Они не скоро закончат, — сказал мне Фридрих, когда принес в комнату поднос с ужином. Мопси подбежала к нему, виляя хвостом, а он наклонился погладить ее. — Она весь день нервничала: тебя нет, а дом полон незнакомых людей. — Спасибо, Фридрих. Сегодня много хлопот, да? — спросил я, набросившись на ужин — суп и цыпленок с зеленью. Снова больничная еда. — Как обычно, но все прошло хорошо. Герцог выглядит довольным. — Должно быть, трудно угодить всем этим важным шишкам. Удивительно, но никто из них не выказал мне неприязни или пренебрежения. Только держали дистанцию. — Князь Лёвенштайн хорошо отзывался о тебе, и раз уж он принял тебя, то никто не будет оспаривать его мнение. — Но он видел меня всего десять минут! Как он мог успеть составить обо мне мнение? — удивленно возразил я. — Десять минут — более чем достаточно. Князь превосходно разбирается в людях. Тебя сторонятся, потому что пока не знают, какое место ты займешь в ордене, то есть я хотел сказать, при герцоге, — быстро поправился он. — Они могут не волноваться. Герцог высказался совершенно определенно: «не вмешивайся в мои дела», и у меня хватит ума послушаться. Последнее, что я хочу, — это встревать в грязные игры банкиров. — Рад слышать, — загадочно сказал Фридрих. — Не корми собаку под столом. Герцог этого не одобрит, — обругал он меня, словно маленького ребенка. — Ладно, — недовольно пробормотал я. — Ложись поскорее спать. Завтра приезжает твой друг, а сегодня ты уже набегался по Люцерну. Доктор запретил тебе перенапрягаться. Если хочешь, я заберу собаку вниз. — Не надо. Я сам ее отведу через полчаса. Это уж чересчур — я не фарфоровый! Расстроенный, я занялся едой на своей тарелке. — Алексей отвезет тебя завтра на железнодорожную станцию забрать мистера Долленберга, так что будь готов к десяти. Герцог хочет обедать с вами в час дня. Я подавил разочарованный стон. Прощай, Макдональдс и гамбургеры. — Ему отведена желтая гостевая комната в другом крыле замка. Хорошая комната, Хуан. — В воскресенье в десять начнется праздничная месса, а в двенадцать тридцать — Пасхальный обед. В том числе приглашены дети фон Кляйстов. Старший — Карл Отто, двадцать четыре года, закончил цюрихский универститет по специальности «Банковское дело и финансы» и едет в Гарвард получать MBA. Второй сын — Йоханес, двадцать два года, изучает химию во Франкфурте, и младшая — Мари Амели, которой восемнадцать. Она только что закончила школу в Лозанне. В четыре часа — кофе. Я посажу тебя и твоего друга с ними за один стол. Сомневаюсь, что немцы будут счастливы получить меня в соседи на целый день. Кто знает, может нам всем придется искать спрятанные яйца на 60 акрах сада. Наверняка, они тут заказывают яйца от Фаберже, никак не меньше. — Миссис Лейден сегодня прислала для мистера Долленберга авиабилет до Лондона. Он улетит в понедельник вечером, и брат встретит его в Гатвике. — Спасибо, Фридрих. Я напишу ему про распорядок дня, — сказал я сквозь стиснутые зубы. Важный дворецкий отправился в спальню, чего-то там привести в порядок, и я остался с собакой. Есть больше не хотелось. Ладно, Гунтрам. Мысли позитивно: Хуану отвели очень хорошую комнату, у нас с ним еще будет понедельник, чтобы пообщаться, и юные фон Кляйсты не обязательно должны оказаться точной копией своего отца. В десять я с удовольствием придавил подушку. Наше небольшое путешествие меня совершенно вымотало. Раньше я мог носиться весь день, как подорванный, но сегодня по-настоящему устал. Возможно, проклятый доктор был прав, и мне надо щадить себя. Хотя бы некоторое время. Глубокой ночью вернулся Конрад, лег рядом, нежно поцеловал и велел спать. Примечания переводчика «Эпизод 2. Атака клонов» вышел в прокат 16 мая 2002 года. Так что Гунтраму осталось недолго ждать)) ** Pato, также называемая «juego del pato», буквально "утиная игра". Игра верхом на лошади, сочетает элементы конного поло и баскетбола. Это национальный вид спорта в Аргентине с 1953 года. http://www.argentinaindependent.com/images/feb2010/pato/pato07.jpg *** Via Crucis — «Крестный путь» (лат.) — католическое богослужение. **** Джон Босвелл (1947-1994) — историк, профессор Йельского университета. Специализировался на вопросах религии и гомосексуальности. Обряды так называемого «однополого союза" (предлагаемый перевод Босвелла) встречались в древних богослужебных книг как западной, так и восточной церквей. Это обряд под названием «adelphopoiesis», что по-гречески буквально означает «братание». Босвелл, несмотря на то, что обряд явно указывал, что союз, создаваемый adelphopoiesis, являлся "духовным", а не "плотским", утверждал, что такой союз должен рассматриваться в качестве сексуального союза, сходного с браком. (по материалам Википедии). ========== "30" ========== 31 марта, Пасхальное воскресенье В субботу Рано утром, а если точнее, в восемь, я встал, оделся и на прощанье поцеловал Конрада, который спал мертвецким сном. Да, вот что бывает, когда по ночам тусишь с динозаврами. Я отправился на кухню позавтракать и проведать Мопси. Кто знает, может, удастся уговорить Алексея взять ее с собой. Похоже, слуги были в шоке от моего появления на кухне. Недовольный нарушением приличий Фридрих отвел меня в комнату, отведенную для телохранителей, чтобы я ел с ними, а не с уборщицами. В полдесятого приехал Алексей и сразу пошел на кухню — теперь я знаю, что, вернее, кого он там забыл. Я сказал Фридриху, что не стал будить Конрада, и он согласился со мной. — Герцог сидел с гостями до четырех утра. Это был тяжелый для него день. Русский отвез меня на вокзал, и я стал ждать Хуана на платформе. Он выглядел в точности, как я запомнил со школы. Высокий, худой, с буйной шапкой темных волос и голубыми глазами. Все еще со счастливым и беззаботным лицом, но решительный, когда дело приобретает серьезный оборот. С собой у него был рюкзак и сноуборд. — Гунтрам! Ты все еще жив! — услышал я бодрое приветствие. — Да, я все еще с вами. В раю меня не приняли — слишком много народа, — ответил я, и мы пошли к машине. Он не позволил мне помочь ему с вещами. — Ты уверен, что это был рай, старик? Выглядишь хорошо, но как-то иначе. — А ты смотришься таким респектабельным, наверное, потому, что стал дядей. — Погоди, ты еще не видел фото Хосе Игнасио! Он слишком крут для сына моего брата. Наверное, пошел в мать или дядю. Лусиана и Пабло передают наилучшие пожелания, и Мария тоже — помнишь жену Мартиниано, которая готовит? Она прислала тебе большой стакан dulce de leche *. Таможенники чуть не конфисковали его, когда досматривали вещи. — Верю. Ввезти еду в Швейцарию практически невозможно. Приходится все покупать здесь. — Я прочитал программу праздника. Хорошо, что ты написал мне заранее. Пришлось украсть пиджак и галстук у кузена — все выглядит очень серьезно. — Подожди и сам увидишь, Хуан. По крайней мере, накормят нормальной едой. — Хорошая новость. Как ты тут вообще? — Неплохо. Постепенно привыкаю к стилю жизни «богатых и знаменитых», хотя это не моё. — Я до сих пор в шоке от того, что мне рассказал брат. — Я пойму, если ты не одобришь моих отношений с Конрадом, — мягко сказал я, чувствуя, что в горле словно ком застрял. — Что? НЕТ, не в этом дело! Рад, что этот мудак Мартиарена ничего от тебя не добился. Я просто удивлен, что тот самый Гунтрам, который всегда тихо сидел в уголке, бросил все, переехал в другую страну, живет в грехе с мужчиной старше себя и выглядит вполне довольным. Я покраснел, услышав описание своих подвигов. — Мой брат очень хорошо отзывается о Линторффе. Даже если он такой же подавляющий, как мой дед, он — настоящий джентльмен, и Пабло считает, что вы идеально подходите друг другу. — У нас тоже есть свои проблемы. — Скажи это моему брату и его совсем недавно беременной жене! У всех бывают взлеты и паденья. — А как насчет тебя, красавчик? Обзавелся английской подружкой? — Увы. В университете много симпатичных девушек, но они не хотят встречаться с немецким гаучо. Алексей ждал нас у машины, огромного Порше. Он с легкостью закинул сумки в багажник, сказав, чтобы Хуан садился спереди, а я сзади. По дороге домой Хуан доставал Алексея вопросами о Москве и Санкт-Петербурге. Думаю, он собирается туда съездить на каникулах. Фридрих поздоровался и провел нас в комнату, приготовленную для Хуана; другой слуга нес вещи. Да, Фридрих освобожден от черной работы и только управляет домом… железной рукой. — Его Светлость встретится с вами во время ланча, в малой обеденной зале. Сейчас он работает у себя в кабинете, — торжественно объявил он и оставил нас вдвоем. Значит, Конрад уже проснулся и бездельничает, не желая нас видеть. Ну-ну, похоже, кое-кто встал не в настроении, раз велел сообщить нам, чтобы держались от него подальше. Надеюсь, за час он придет в себя. — Ого, этот дворецкий еще пафосней, чем старый директор. Помнишь его? — Ну разве его забудешь… Он терпеть не мог Федерико, и мне доставалось заодно. — Ты слышал об аварии, в которую попал Мартиарена? — Нет. Когда это случилось? — внутри кольнул страх. — Он пострадал? — Не сильно. Идиот участвовал в нелегальных автогонках и со всей дури врезался в дерево. Тому, кто сидел на пассажирском месте, не так повезло — он погиб. — А я ничего не знал об этом. Когда это случилось? — Где-то в начале марта. Субботним вечером он возвращался из клуба кое с кем из наших. Лауча сказал мне, что он выжил чудом. — Все настолько плохо? — я ужаснулся. Да, я знаю, что Федерико — засранец, но даже он не заслужил такой участи. — Представь, они гнали на скорости 130 км\ч по проспекту в три часа ночи. Им наперерез на зеленый свет выехала другая машина, и Федерико вильнул, чтобы избежать столкновения. У него всегда были хорошие рефлексы, тем не менее, он ничего не смог сделать и воткнулся в дерево. Тот, кто сидел справа от него, не был пристегнут, и его выбросило через лобовое стекло. Лауча тоже участвовал в гонке и все видел. Федерико сломал несколько ребер, ногу и руку. Та, другая машина исчезла после аварии, и я не осуждаю водителя — он не был виноват. — Ты знаешь того человека, который погиб? — я медленно переваривал услышанное. Возможно ли такое совпадение? Нет, это был несчастный случай. Фефо всегда любил скорость, но откуда взялась та машина в три часа ночи, и почему она не остановилась? — Не знаю ее имени. Лауча сказал, что это была девушка из паба. — Он пожал плечами. — По-настоящему плохие месяцы февраль и март. Сначала ты, а потом он. Остальная часть класса пока еще жива. В любом случае, подробностей я не знаю, потому что был в Лондоне. Лауча рассказал мне эту историю вкратце, когда в Хитроу пересаживался на рейс до Дубаи. — Дубаи? Что он там делает? Охотится на верблюдов? — Нет, играет в поло для какого-то там шейха — очень богатого мужика, которому захотелось собственную команду по поло, и он заказал все в Аргентине, включая лошадей. Лауча последние два года профессионально играл в поло, поэтому получил у него работу. Зарабатывает кучу денег, хотя и жалуется на отсутствие выпивки и горячих девочек. Можешь себе представить? Дети этого человека, нашего с тобой возраста или моложе, прилетают в Швейцарию на частном самолете, когда им хочется мороженного или шоколада. В Sprüngli** в Цюрихе. Теперь ты знаешь, где бывают богатые и знаменитые, да? Не хочешь попробовать? — Может быть в понедельник, потому что завтра нам предстоит искать пасхальные яйца, — рассеянно ответил я, пытаясь не дать панике выйти из берегов. Правда ли я слышал все те разговоры в Буэнос-Айресе, или мне приглючилось после сотрясения мозга? Люди Конрада явно не из Миссионерской церкви, и он грозился «уладить вопрос», но не могли же они пойти на убийство? Это уж слишком. И что случилось с теми пятью парнями, что напали на нас? — Эй, Земля вызывает Гунтрама! Где ты витаешь? Некоторые вещи никогда не меняются! — Извини. Я пытаюсь переварить то, что ты мне рассказал. Бедный Федерико! Я ему очень сочувствую. — Ты тоже был не на каникулах. Он тебе хоть раз позвонил или написал? А ведь он точно знает про тебя — я сам ему сказал, когда брат обрушил мне на голову новости, но Мартиарена чуть ли не послал меня в ответ. — Ага, мы расстались не лучшим образом. У нас были проблемы в Венеции, — пробормотал я, не желая вдаваться в подробности. — Я знаю эту историю. Ты — глава международной наркоторговли! Федерико жаловался мне, какой он белый и пушистый. Ну, Гунтрам, неужели ты думаешь, что я в это поверю? Вот прикол! Боже, да ты не отличишь кокаин от муки! — он фыркнул. — Я не идиот и знаю, что это такое, — меня раздражало, что все считают меня таким болваном. — Пожалуйста, следи за языком в присутствии Конрада. Он довольно старомоден. — Ладно, придется вести себя, как в присутствии дедушки. Не волнуйся, я буду хорошим. Все-таки он — босс моего брата… Кстати, хочешь несколько уроков немецких ругательств? Я рассмеялся. — Не сейчас. Я пока еще не знаю, куда ставить глаголы. — Ну и зря, — он озорно подмигнул. — Мы же собираемся обедать в час, правильно? Потому что уже без четверти, и мне надо переодеться. — Да, извини. Увидимся внизу. — Оставь мне карту. Не хочется по ошибке забрести в подземные казематы. — Будущий архитектор должен уметь в любом здании найти дорогу, — хихикнул я. Как же мне не хватает бесшабашных школьных подколок… Я поднялся в башню помыть руки и принять очередную порцию таблеток. Попробуй не прими — так влетит от Фридриха, что мало не покажется. Дверь в студию Конрада была закрыта, и мне хватило ума не соваться в логово льва без приглашения. Спустившись в фойе, я сел на один из стульев и был удивлен, когда увидел, как преобразился Хуан, надев галстук и пиджак. Настоящий джентльмен, а не тот рэпер, которого я встретил на станции. — Привет, шикарный мальчик. Ты серьезно подошел к переодеванию, — шутливо сказал я. — Кто бы говорил! Что на тебе надето? Армани? — Понятия не имею, — признался я. Кажется, какой-то английский портной. — Не пройти ли нам в столовую и подождать там? — Веди. Мы вошли в зал, но без Конрада садится не стали. Хуан по-настоящему заинтересовался домом и расспрашивал Фридриха о конструктивных деталях и сделанной перепланировке, который был более чем счастлив удовлетворить его любопытство и даже предложил позже провести ознакомительную экскурсию по замку. В пять минут второго появился Конрад, неформально одетый. — Извините за опоздание, мистер Долленберг. Надеюсь, ваш визит к нам будет приятным, — сказал он, протягивая руку Хуану. — Большое спасибо за приглашение, mein Herzog. Зато у нас с Гунтрамом было время поболтать, — проговорил он, пожимая ему руку и слегка склонив голову. Вот и правильно. Надо сразу показать, что понимаешь, кто тут альфа. — Доброе утро, Конрад. Хуан сказал мне, что Федерико попал в автомобильную аварию. — Печально это слышать, мистер Долленберг. Он в порядке? — спросил Конрад удивленно, но не обеспокоенно. — Он более-менее цел. Гоняя по улицам со скоростью 130 км\ч, надо быть готовым ко всему, — сказал Хуан. — Это произошло в начале марта. Он уже поправляется. — Хорошо. Давайте сядем, — сказал он, закрыв тему, как малозначительную. Может быть, я делаю из мухи слона? На такой скорости любой камушек может стать причиной катастрофы. Разговор вращался вокруг дома, учебы Хуана и жизни в Лондоне, и я мирно ел, пока мой друг не решил, что пора за меня взяться. — Моя невестка сейчас работает у знаменитого декоратора в Челси, переделывающего дом в Кенсингтоне для одного русского, который хочет «стиль пампасов», и Лусиана, похоже, единственная знает, что это такое. Гунтрам, она очень серьезно велела мне не возвращаться без твоих рисунков. — Мне сейчас и показать нечего. Последние недели я практически ничего не делал. — Боюсь, что Лусиана планирует тебя запрячь, а новоиспеченные мамаши могут быть очень настойчивыми. Дело в том, что этот русский видел один или два твоих рисунка в ее рабочем кабинете в Ла Канделарии и всерьез на них запал. Пообещал за них много денег, но Пабло отказался продавать, потому что они — дедушкины. Поэтому он предложил Лусиане работать на него и хочет получить какие-нибудь твои работы. Пейзажи пампы, животные — любое, что у тебя есть. Конрад заинтересованно смотрел на него, и я решил, что самое время вмешаться. — Хуан, я могу отдать тебе то, что у меня есть, чтобы этот русский оставил Лусиану в покое. Но только пусть получит их после того, как переведет ей деньги. — Это было бы здорово! Она предлагает вам с ней делиться 40/60. Он был так настойчив, что Лусиане пришлось вставить в рамочки, — хихикнул Хуан, — часть моих школьных скетчей, которые на самом деле твои. Фрукты, животные, которых нам полагалось нарисовать, когда мы ходили в зоопарк, и балерины. — Ну, я не знаю, хочу ли становиться участником международной аферы, — засмеялся я. — Даже если он богат, все равно не надо нарываться. Я дам тебе то, что не успел отправить в мусорную корзинку. — Вы знаете его имя, мистер Долленберг? — спросил Конрад, пристально глядя на Хуана. — Фамилия русского — Обломов. У него бизнес, связанный с нефтью и сталью, он только что приехал в Лондон. Из-за твоей классической техники он думает, что ты — зрелый художник, лет восьмидесяти. Я рассмеялся, и Хуан вместе со мной. Я и классическая техника?! Дааа, конечно! — Хуан, я лично не знаком с Лусианой, но, честно говоря, думаю, что ей не стоит ему ничего продавать. Бедняга явно не разбирается в искусстве. — Или наоборот, разбирается, — серьезно сказал Конрад. Он знает, как испортить веселье. — Я думаю о технике Гунтрама в точности то же самое. Удивительно, что в столь юном возрасте он уже выработал свой стиль. — Конрад, мой единственный поклонник уверен, что мне восемьдесят лет. Я что-нибудь поищу, но обещай, Хуан, что вы ничего с него не возьмете за рисунки. — Хорошо. Тем не менее, Лусиана получит с него за те, что уже предложила, и поделится с тобой. Она уже начала откладывать деньги ребенку на университет, — со смешком ответил Хуан. — Как я уже много раз говорил, ты должен серьезно подумать о том, чтобы рисовать профессионально. Правило номер один: если кто-то хочет заплатить, не отказывай ему в этом удовольствии. — Конрад, ты, конечно, извини, но получится, что я его обманул. Я же вообще не художник. — Не надо недооценивать русских. Он знает, что делает, и раз ему нравятся твои рисунки, пусть получит их. Я так и не понимаю, почему ты такого низкого мнения о своих собственных работах, — проворчал он. — Гунтрам всегда был очень стеснительным. В школе он почти все время молчал и не принимал участия в общих затеях. Сидел в углу, тихо рисовал или делал домашнюю работу. В жизни не видел более грустного человека. Оживлялся только тогда, когда к нему в руки попадала коробка карандашей. С территории школы почти не выходил, разве что с классом на экскурсии. — Хуан, не думаю, что сейчас подходящий момент обсуждать мою социальную жизнь в школе, — сказал я хмуро, раздраженный тем, что он говорит такие вещи. — Это правда, и ты это знаешь. Русский охотится за твоими картинами уже семь месяцев. Он хотел купить наш дом, но Пабло не продал, потому что тот собирался распустить слуг. В нем нет феодального духа. — Я мельком посмотрел на Конрада, не был ли он рассержен этим замечанием, но он выглядел веселым. — Я даже просил Федерико рассказать тебе о нем, потому что после школы ты с нами совсем перестал общаться. Но ты ни разу не ответил ни на одно мое письмо или телефонный звонок Пабло. — Он никогда мне не говорил, — недоумевая, тихо сказал я. Почему Федерико не передавал сообщения? Он же знал, что мне нужны деньги. Я уставился в тарелку, мечтая, чтобы они перестали ко мне приставать. — Думаю, большинство старых работ Гунтрама хранятся где-то здесь. Вы можете взять что-нибудь из них. После происшествия он по настоянию доктора работает совсем мало. Помню, там есть серия очень неплохих рисунков с детьми и собакой. Гунтрам не должен упустить такую возможность, — поставил точку Конрад, даже не спросив моего мнения. После обеда мы осматривали дом и искали проклятые рисунки. Оказывается, Конрад велел все мои вещи перевезти сюда, а рисунки прибыли с частным курьером, когда я лежал в коме. В четыре часа Конрад решил, что я устал (ну да, это так, но вообще-то я взрослый человек и сам знаю) и отослал меня отдыхать. — Да, ты неважно выглядишь. Не волнуйся, я не буду рассказывать ужасные истории из школьной жизни, — весело сказал Хуан. Да, понятно. Это не тебя выставляют на посмешище. С другой стороны, я не хотел упираться, словно маленький ребенок, который не хочет идти в постель. В пять Фридрих разбудил меня и сообщил, что Конрад и Хуан решили ехать в город выпить кофе и поужинать, и если я хочу с ними, то должен поторопиться. Когда я выходил из спальни, он поймал меня и вручил вечерние таблетки в маленькой коробочке. Нет, Фридрих никогда ничего не забывает. Конрад и Хуан, расположившись на диване в библиотеке, очень живо болтали по-немецки. Никаких проблем. — Давай, Гунтрам, поедем, пока Фридрих и Жан-Жак сами не выкинули нас отсюда. Им надо готовиться к завтрашнему приему, — сказал Конрад. — Привет, Хуан. Конрад, сколько же гостей ты пригласил? — Как обычно — около двухсот пятидесяти, включая жен и детей. Надеюсь, в этот раз никто не запустит кроликов в дом. — Ты пригласил и кроликов? — спросил я невинно. — Для детей. Малыши их очень любят, и это отличный способ их занять, чтобы они не отвлекали взрослых. Я не жду, что дети смогут несколько часов спокойно просидеть за столом, после того, как они сдерживались во время службы. Так что это очень удобно,— весело объяснил Конрад; я сидел рядом с ним, а Хуан — напротив нас. — Обычно месса начинается в одиннадцать, а в час — обед; для взрослых накрывают во внешней галерее, для детей — в саду. Думаю, в этом году будет около сорока малышей. Если начнется дождь или снег, тогда все переместятся в дом. Буфет для взрослых — в столовой и бальной комнате; дети теоретически должны находиться в старой игровой комнате, но на самом деле они разбегаются по всему дому. В пять подадут кофе, а в семь гости начнут разъезжаться по домам. — Не слишком долго для детей? Завтра в школу. — Нет, завтра тоже выходной день. А теперь — в Цюрих, — распорядился он. Это был странный вечер. Мы на лимузине поехали в город в кондитерскую Sprüngli пить кофе и ждали до девяти, чтобы отправиться ужинать в Кёнигсхалле. Было более чем очевидно, что эти двое хорошо сошлись: мягко переговаривались, обменивались многозначительными взглядами и большую часть времени игнорировали меня. Все это мне не очень нравилось, но я старался не показывать виду. Хуан-то не интересуется мужчинами, а вот Конрад… Он бывает очень настойчив и не может устоять против новизны. Ладно, я был очень зол. В полночь мы вернулись домой, и эта парочка уже была слегка пьяна. Не настолько, чтобы не стоять на ногах, но в той степени, когда все люди на свете кажутся друзьями. Проклятые лекарства, из-за которых мне нельзя пить. Был бы сейчас хотя бы счастлив и беззаботен, как они! Я пожелал доброй ночи обоим и пошел наверх спать, а они начали раунд номер три с бурбоном. В два часа ночи (два!) Конрад решил присоединиться ко мне. Как любезно с его стороны! Я сел на постели, буравя его взглядом, пока он раздевался. — Хорошо провел время? — сладчайшим тоном осведомился я. — Очень. Твой друг умный и забавный, не говоря уж о сексуальной внешности. — Я смотрю, Конрад, ты открыл в себе новое пристрастие — аргентинские девственники, — едко заметил я. Он изумленно смотрел на меня целую минуту. Алкоголь притупляет реакцию, не так ли? А потом довольно разулыбался, как ребенок, добравшийся до банки с вареньем. Получил подушкой в лицо. И расхохотался. — Неужели ты ревнуешь, котенок?! — он лыбился, как идиот. Я бросил на него рассерженный взгляд: — Нет. Ты наконец-то нашел мне замену, так что я могу теперь уехать домой. — Гунтрам, это нелепо! Я только развлекал гостя. Иди сюда, бедный брошенный котенок, дай я тебя поглажу, — полуголый он полез на кровать, пытаясь меня поймать. — Убери свои мерзкие руки! — крикнул я, собираясь ударить его в склоненное надо мной лицо. Он легко остановил мой кулак, стиснув руку железной хваткой. Пожалуй, он не так пьян, как я думал. Тем обиднее. — Осторожно, Гунтрам. Я мало кому позволяю себя бить, — угрожающе рявкнул он. Но мне было уже все равно. — Давай спать, прежде чем мы наговорим друг другу такого, о чем пожалеем завтра, — высокомерно посоветовал он. Ах ты! — Да, знаю. Только Горану позволено валять тебя по полу. Одним молниеносным движением он опрокинул меня на подушки, навалился сверху и зафиксировал руки. Я сердито дернулся, но он наклонился и поцеловал меня. Это был умопомрачительно жадный поцелуй, непохожий на те, сдержанные, которыми он ограничивался после моей выписки из клиники. На меня накатило сумасшедшее желание, и я с таким же пылом принялся ему отвечать. Но он внезапно отстранился и перекатился на другую сторону кровати. — Гунтрам, стоп. Тебе пока нельзя. — К черту доктора! Хочу почувствовать тебя, всего, — я подобрался к нему, обнял за шею и встал на колени. — Пожалуйста, ты мне нужен, — проговорил я умоляющим голосом, нежно целуя его лицо, и буквально слышал, как он борется сам с собой. — Я слишком пьян, чтобы остановиться, если ты почувствуешь себя плохо, — еле слышно сказал он. Я продолжал целовать его в шею, вызывая глухие стоны. Потом лег на подушку, глядя на него умоляющими глазами. — Scheisse***, я же не каменный! — выдохнул он и снова потянулся ко мне, осторожно целуя и заодно расстегивая на мне пижаму. — Залезай под покрывало, здесь холодно, — шепнул я, пододвигаясь, чтобы дать ему место. Он устроился рядом со мной, я обнял его, и мы принялись жадно целоваться. Я даже не осознавал, что он стягивает с меня одежду, пока не почувствовал прикосновение его голого тела. Плавясь от удовольствия в его руках, я полностью потерял контакт с реальностью; единственное, что имело сейчас для меня значение, это губы Конрада. Мой член уже болезненно стоял, но я не замечал неприятных ощущений, полностью отдавшись во власть его голодных губ. — Как всегда торопишься, Линторфф? — усмехнулся я между поцелуями, пытаясь справиться с рваным дыханием. — Ты не представляешь, как сильно я этого хотел! Почему, ты думаешь, я так часто уезжал в последние недели? — признался он, оторвавшись от меня, чтобы найти лубрикант в ящике тумбочки. Я вздрогнул и едва не вскрикнул, когда почувствовал в себе его пальцы. — Немного отвык за это долгое время без тебя, — заметив его встревоженный взгляд, сказал я, подаваясь к нему, чтобы показать, что хочу продолжения. — Очень долгое, котенок, — пожаловался он, скользя языком вокруг моих сосков, прекрасно зная, что это сводит меня с ума. Длинным плавным движением он проник внутрь, и я снова подавил крик боли — отчаянно не хотел, чтобы он сейчас останавливался. Но он заметил, что что-то не так и замер, сдерживаясь, пока я снова не нашел его рот губами, понуждая войти глубже. Он начал медленно двигаться, пытаясь причинять как можно меньше боли и неудобства и даря так давно недоступное мне удовольствие. Мы оба быстро подошли к краю: он ускорился, встречая новым толчком каждый мой стон. К своему огромному сожалению, я быстро кончил, а он излился в меня. Мне пришлось сесть, чтобы отдышаться; от резко накатившей волны дурноты я почувствовал слабость. Конрад обнял меня, поддерживая. — Позвать доктора, котенок? — взволнованно спросил он. — Секс втроем — это не моё, — пошутил я, стараясь дышать ровнее, и это, похоже, сработало — сердцебиение потихоньку стало успокаиваться. Конрад держал меня, пока я, задыхавшийся, как бегун-марафонец, не почувствовал себя лучше. — Пожалуйста, дай мне воды. Он сходил в ванную и принес стакан с холодной водой. Я выпил, и мне стало легче. — Возможно, идея найти мне замену не так уж и плоха. Я уже не так энергичен, как прежде. — Гунтрам, я никогда тебя не отпущу. Зря мы нарушили предписания врача. Твое полное выздоровление займет несколько месяцев. Это моя вина, мне не следовало соглашаться, как бы ты меня ни соблазнял. Ободренный словами Конрада, я обнял его и прошептал, уткнувшись носом в шею: — Все нормально, я просто отвык. Со мной все будет хорошо. Просто ложись, поспи рядом со мной. Пасхальное воскресенье Ранним утром меня разбудил шум. Дом превратился в кромешный ад. Конрад уже куда-то исчез. Из окна было видно, как армия слуг расставляет столы и стулья. Я замер, вспомнив, что сегодня гостей здесь ждет еще одно зрелище. Множество людей придет посмотреть, кого герцог пустил в свою постель на этот раз. Я вздрогнул от неожиданности, когда Конрад ласково поцеловал меня в шею. У меня чуть не случился второй сердечный удар. — Доброе утро. Тебе надо побыстрей одеться, если хочешь успеть позавтракать. Мне повезло — удалось перехватить кое-что на кухне. Повар сегодня в плохом настроении. — Не думаю, что смогу сейчас есть. Может быть, позже, после мессы, — ответил я, отстраняясь. — А ты случайно не нервничаешь? — Ты бы тоже нервничал, если бы был блюдом дня. — Чушь. Большинство гостей — всего лишь наемные сотрудники: менеджеры, брокеры, трейдеры, секретари. Это им нужно опасаться расстроить тебя, чтобы не попасть ко мне в немилость. Настоящие хищники здесь были в пятницу, и они тебя одобрили. — Все равно меня пугает такое количество народа. — Тебе всего лишь надо будет пожимать им руки и быть рядом со мной во время поздравлений. Потом ты сможешь пойти общаться с детьми Фердинанда. Давай, надевай утренний костюм и галстук. Твой друг уже слоняется по дому в компании Антонова. Ладно, все прошло не так плохо, как я боялся. Гости начали собираться в десять тридцать, и времени на приветствия не осталось, потому что все пошли сразу в церковь, где Конрад уже разговаривал с тем же священником, что служил в пятницу. На этот раз мне позволили в течение всей церемонии сидеть рядом с Конрадом на отдельной скамье. Фердинанд с семьей расположился прямо за нами, а бедный Хуан был усыновлен Михаэлем. По настоянию Конрада я причастился, хотя давно не был на исповеди, и, если честно, что бы он там ни говорил, я знал, что такие отношения, как наши с ним, Церковь не одобряет. По окончанию службы священник подошел ко мне и заявил, что рад тому, что герцог выбрал меня компаньоном. Я изумленно таращился на него, пока он бодро говорил, что я могу вести свою духовную жизнь, как раньше, и заниматься благотворительной работой — конечно, с ведома Церкви. Мне пришлось стоять рядом с обоими мужчинами, пока они приветствовали людей, присутствовавших на пасхальной службе. Конрад знал большинство из них, а если он кого-то не помнил или видел в первый раз, Михаэль или Моника подсказывали ему. Без четверти час гости самостоятельно расселись за круглыми столами во дворе замка. Я был усажен вместе с Конрадом, священником, Моникой, Михаэлем и Фердинандом. Неожиданно было сидеть за столом рядом со священником… Детей, бегавших вокруг, устроили за отдельными столами. Застолье тянулось очень долго. В середине обеда Конрад произнес короткую речь на немецком. Еда была великолепна, Жан-Жак превзошел сам себя. Я поймал сочувственный взгляд Хуана, неплохо проводящего время за столом с молодежью, в то время как мне приходилось чинно сидеть в окружении старшего поколения. Ну прямо как в те воскресенья, что я оставался в школе и обедал в доме директора. После десерта — торта из мороженого, странно выглядевшего, но бесподобного на вкус — Конрад, посмотрев, все ли закончили, встал и, что-то сказав по-немецки, вышел из-за стола. Остальные потянулись за ним. — Пойдем, — сказала мне Гертруда, жена Фердинанда. — Сейчас дети будут искать яйца. Бедняги мечтают об этом с пятницы. В саду творился настоящий бедлам. Маленькие и уже не очень маленькие дети вытаптывали растения, разыскивая яйца и преследуя коричневых кроликов. Не думаю, что они поймали хотя бы одного. Время от времени кто-то из них подбегал к Конраду похвастаться своими находками, и он благосклонно расспрашивал их, где и как они нашли яйца. Некоторых, самых маленьких, он даже брал на руки. Я был поражен: никогда не думал, что он любит детей и, судя по их довольным мордочкам, умеет с ними общаться. Маленькая девчушка с плачем подбежала к нему. Он поднял ее, утешая: — Пойдем, познакомимся с Гунтрамом. Он нарисует тебе симпатичного зайца, — сказал Конрад, передавая девочку мне. — Попроси бумаги у аниматоров. Она говорит только по-немецки, — добавил он. Девочка у меня на руках доверчиво смотрела, надеясь получить обещанного кролика. — Не знал, что ты любишь детей, — шепнул я Конраду. — Очень люблю. Однако с моей работой редко когда выпадает возможность с ними пообщаться. Но теперь, когда у меня есть ты, я надеюсь завести собственных, — сообщил он мне. Я решил, что, должно быть, вино ударило ему в голову. Ладно, пора что-нибудь нарисовать, иначе юная леди задушит меня, настойчиво дергая галстук. Менее чем за две минуты я получил множество заказов, кроме кролика. Слон, носорог, жираф, разные птицы, в том числе пингвин. Дети сидели вокруг меня и наблюдали, как я рисую. К счастью, потом пришел Хуан и спас мою правую руку от грозящей ей судороги, объявив им по-немецки, что пора идти смотреть выступление фокусника. Я облегченно вздохнул: — Спасибо, дружище. Я уж было думал, что никогда от них не вырвусь! — Да, ты приобрел множество маленьких поклонников. Формируешь рынок будущих покупателей? — пошутил он. — Для этого у меня есть Лусиана, — усмехнулся я. — Чем занимался? С яйцами повезло? — Нет, но зато пасхальная зайчиха принесла мне кое-что другое. Пойдем, я тебя представлю Мари Амели фон Кляйст. Очень красивая девушка, между прочим, — сказал он с идиотской улыбкой и сияющими глазами. — Девушка, может, и невероятная, но подожди, когда ты познакомишься с ее отцом и его отпрысками. — Я познакомился. И уже обрабатываю ее братьев. — Почему не ее саму? — Надо все делать по правилам. Хорошо, что ты уже занят, потому что она — красотка, а конкуренция мне не нужна, — серьезно предупредил он. Ладно, Хуан, удачи, потому что, как я подозреваю, Фердинанд может вести себя хуже Конрада — как любой мужчина, когда дело касается их собственности или дочерей. Хуан представил меня прекрасной Мари Амели, которая, действительно, оказалась весьма симпатичной, и ее братьям. Ростом с меня, грациозная блондинка с нежным голоском, голубыми глазами и идеальным, как у супермодели, лицом. Хуан, старик, у тебя великолепный вкус! Братья — типичные немцы, каштановые волосы и синие глаза; старший, Карл Отто — точная копия своего отца, работает в банке и собирается в Гарвард. Младший, Йоханес, студент-химик, все больше молчал, напоминая испуганную мышь. Через некоторое время ребята, устав от носящейся вокруг мелюзги, решили пойти погулять в лес. Большинство взрослых исчезли в недрах замка, остальные сидели во дворе, пока аниматоры развлекали детей. Я немного устал и, извинившись, отказался идти гулять, как и Мари Амели. Ее можно понять. Кому захочется ковылять по грунту на таких высоких каблуках? — Так значит, мы вместе будем учиться в университете? — она стрельнула в меня своими восхитительными глазами. У меня внезапно пересохло в горле. — Возможно, у нас будут совпадать некоторые предметы, мисс фон Кляйст. Я поступил на экономический, а вы, как сказал ваш отец, на «Банковское дело и финансы». — Давай попроще. В семье меня называют Nutte. Герцог всегда так ко мне обращается, — звонко, словно птичка-малиновка, прощебетала она. Да, теперь я понимаю, почему Хуан сразу запал на нее. Я тоже. — А меня друзья называют Гути. — Мой отец много говорит о тебе. Похоже, герцог ест у тебя с рук. Я видела, как он смотрел на тебя, когда ты играл с детьми. Пускал слюни — самое подходящее выражение, — она хихикнула, довольная собственным остроумием. Мне же ее замечание не понравилось вообще. Лучше сменить тему, потому что она — дочь Фердинанда и, возможно, будущая подружка Хуана. — Детям нравится, когда им рисуют зверушек. Она засмеялась. — Давай, Гути, не дуйся на меня. Я же официально считаюсь черной овцой в нашей семейке! Или ты предпочитаешь провести остаток дня в компании моих идиотов-братьев? Где твое чувство юмора? — Мне неприятна эта тема, — я попытался сказать это строго, но глядя в эти умоляющие глаза, трудно быть суровым. — Ладно, я буду паинькой, обещаю. Мне просто интересно, что за человек смог подцепить герцога. Ты должен обладать железной выдержкой, чтобы его терпеть. О его ужасном характере ходят легенды. Удивительно, что ты так молод, — мелодично сказала она, сильный немецкий акцент делал ее голос сексуальным. — Я на год старше тебя, — ответил я, чудесным образом успокаиваясь. Слышали когда-нибудь о дудочнике из Гамельна****? Я уверен, на самом деле он был женщиной. — Поэтому и удивительно. Линторфф — мой крестный, и я не помню, чтобы он к кому-нибудь хорошо относился, а тем более, вступал с кем-нибудь в серьезные отношения. Как сказали бы американцы, он — большая задница. — Он сегодня был очень добр с детьми. Он им нравится, а этого трудно добиться. Я наблюдал за ним, — сказал я, защищая Конрада. — Да, он добр до тех пор, пока не решит, что кто-то угрожает его власти. И вся доброта исчезнет, пока он не прогнет человека под себя. Без его ведома здесь и мышь не пробежит. — У него много обязанностей. Знаю, что временами он подавляет, но это не нарочно, — я снова вступился за него. — Надеюсь, мы с тобой станем друзьями. Нет, правда, называй меня Nutte, — она подарила мне ослепительную улыбку, и я невольно загляделся на нее. — Хорошо, Nutte, но тогда называй меня Гути. — Договорились. Скажи-ка ты мне вот что: твой аргентинский друг заинтересовался мною? — Ты его сразила наповал. Он пытается подружиться с твоими братьями, чтобы получить их одобрение. Она снова засмеялась. — Боже, в каком веке вы там у себя в Аргентине живете? Меньше всего меня волнует мнение моих братьев! Ты сам словно из позапрошлого века! Может, поэтому ты способен терпеть Линторффа… — Хуан следует традиции — как прилично знакомиться с юной леди, — сказал я, немного расстроенный ее снисходительными замечаниями. — Твой отец тоже довольно старомоден и может не одобрить Хуана. — Мой отец будет счастлив, если отыщется какой-нибудь благопорядочный идиот, который захочет на мне жениться, — она расхохоталась чуть ли не до слез. — Твой приятель мил, и я не прочь узнать его получше. Жаль, что он живет в Лондоне. Я дам тебе мой адрес, так что он сможет поболтать со мной. У тебя есть карандаш? Она записала свой e-mail, и мы немного поговорили о музыке и нашей учебе. Она закончила закрытую школу в Лозанне, и ей нравились Green Day и System of a Down. О, представляю, какое лицо сделалась бы у Конрада, если бы я стал слушать эти группы здесь. Через некоторое время к нам подошли две девушки и принялись обсуждать с Мари Амели прием и последние модные показы, и я от них сбежал. Поскольку Хуана нигде не было видно, а дети занялись поеданием тортов и шоколада, я решил поискать взрослых. Может, я смогу пообщаться с Гораном или Алексеем, тоже приглашенными на прием. В гостиной я обнаружил несколько групп тихо переговаривающихся гостей. В том числе Конрада, Фердинанда, несколько ребят, сильно смахивающих на банкиров, и Михаэля, разговаривающих в полголоса. Я решил, что герцогу надоело общаться с холопами, и он решил потусоваться с равными. Да, Мари Амели, Nutte, была права: он иногда бывает настоящей задницей, и это чудо, что он решил заговорить со мной в Венеции — со мной, бедным студентом с рюкзаком за спиной и книжкой в руках. Конрад сделал мне незаметный знак подойти к ним. — Ты знаком с мистером Дженкинсом? Он — глава подразделения валютной торговли в Лондоне. — Здравствуйте, — я протянул ему руку. — Рад знакомству, сэр, — коротко сказал он, пожимая мне ладонь. — Прошу прощения, герцог, но мне надо перехватить Ландау до того, как он уйдет. Конрад кивнул, отпуская его. Я был слегка озадачен. Мы остались стоять, а Дженкинс исчез в толпе. — Успел чего-нибудь перехватить? Видел, что ты был очень занят с чертятами, — усмехнулся Михаил. — Только судорогу в руке, — улыбнулся я ему. — Тренируйся, и в следующем году мы сэкономим на аниматорах, — пошутил Конрад. — Благодаря тебе мы почти целый час наслаждались тишиной, — усмехаясь, заметил Фердинанд. — С маленькими детьми благословляешь каждую секунду, когда они чем-то заняты. — Я познакомился с вашей дочерью. Она очень милая. — Надеюсь, Мари Амели еще не успела втянуть тебя в неприятности, — отрывисто сказал он. — Nutte? Она — приятная девушка. Вокруг воцарилось тяжелое молчание. Конрад и Фердинанд, как разозленные быки, гневно смотрели на меня, Михаэль по-идиотски приоткрыл рот. — Как ты назвал мою дочь?! — угрожающе рявкнул Фердинанд, двинувшись на меня. Михаэль быстренько встал между нами. — Простите, если я неправильно произношу. Nutte. Мой немецкий еще очень плох. — Ах ты слизняк! Сейчас я тебя… — Хватит! Сегодня пасхальное воскресенье. Гунтрам, немедленно извинись перед Фердинандом. Мы потом поговорим о твоем поведении, — яростно взревел Конрад. — Ничего не понимаю. Приношу свои извинения, если вы считаете, что я позволил фамильярность, назвав вашу дочь ее прозвищем. Она сказала мне, что все ее друзья и даже герцог называют ее так, и мне тоже можно, — проговорил я, проглотив собственную злость на Конрада за публичный выговор. Это даже не XIX век. Это настоящее средневековье! Михаэль фыркнул — видимо, мой позор показался ему забавным. Конрад одарил его убийственным взглядом. — «Nutte» по-немецки означает «шлюха». Это слово не принято употреблять в обществе, — медленно и серьезно объяснил Конрад, а мне захотелось умереть от стыда. — Я ужасно сожалею, мистер фон Кляйст, что использовал такое грубое слово по отношению к вашей дочери. Видимо, я не так расслышал ее. Это огромная глупость. Я не имел намерения ее оскорбить, — тихо извинялся я, все еще в ступоре. Меньше всего мне хотелось ссориться с Фердинандом! — Фердинанд, найди свою дочь и скажи ей, что я не потерплю такое поведение в моем доме, — пролаял Конрад взбешенному Фердинанду; тот, похоже, был готов бежать убивать Мари Амели за эту детскую проделку. — Прошу вас, мистер фон Кляйст. Это моя вина — я неправильно ее понял. Можете спросить мою учительницу — у меня плохой немецкий, — поспешно сказал я, пытаясь поймать его за рукав. Ведь Мари Амели ничего нового не придумала — обычная шутка с иностранцами. Сколько раз мы сами посылали английских студентов по обмену к учителю испанского с какой-нибудь дурацкой фразой! В следующий раз мне не следует быть таким доверчивым. — Гунтрам, не вмешивайся. Это нечто большее, чем просто идиотский детский розыгрыш, — серьезно предупредил меня Конрад. — Я не хочу, чтобы то, что случилось в Лозанне, повторилось. Либо она ведет себя прилично, согласно ее положению, либо едет в Гюстров, — сказал он Фердинанду, отчего тот покраснел. — Я поговорю с женой и дочерью. Гунтрам, прошу простить поведение Мари Амели, — сказал он и ушел, не дождавшись моего ответа. К счастью, слуги стали расставлять на столах кофе и торты. Мне кусок в горло не лез, и я испытал облегчение, когда гости стали собираться домой. Дети получили корзинки с подарками и шоколадными фигурками. Позже, вечером, мне пришлось выслушивать от Хуана дифирамбы в адрес Мари Амели. Да, он серьезно ею увлекся… Примечания переводчика dulce de leche — вареная сгущенка и конфеты из нее. ** Sprüngli — швейцарское элитное кондитерское производство. *** Scheisse — черт! (нем.) **** Гамельнский крысолов, гамельнский дудочник — персонаж средневековой немецкой легенды. Согласно ей, музыкант, обманутый магистратом города Гамельна, отказавшимся выплатить вознаграждение за избавление города от крыс, c помощью колдовства увёл за собой городских детей, сгинувших затем безвозвратно. (Википедия) ========== "31" ========== 19 мая Давно я сюда ничего не писал. Зима сменилась весной, мне разрешили больше гулять и интенсивнее заниматься немецким, поскольку доктор наконец дал заключение о том, что я восстановился после сотрясения мозга. С сердцем сложнее — нужно больше времени, но к середине апреля мне уже кое-что разрешили. Секс не более трех раз в неделю, после — один-два дня отдыха. В общем, это лучше, чем ничего, и я рад. Наш с Конрадом первый опыт был довольно неловок: он очень боялся, что мне станет плохо, но ничего не случилось, и мы постепенно вернулись к прежним отношениям. Как и предсказывал Конрад, я постепенно привыкал к новой жизни и все реже чувствовал себя неуютно. Даже иногда составлял ему компанию на обедах с банкирами и промышленниками; один раз мы ходили в оперу и дважды на изысканные благотворительные приемы. Как сказала мне Гертруда, окружающие сочли меня «артистической натурой» не от мира сего; я был признан безобидным и по возрасту причислен к «детскому саду». Так что со мной можно вести себя доброжелательно, так как я не имею своего интереса в их делах, хорошо образован и воспитан (о как!). Да, Гертруда выбрала вежливый способ дать мне понять, что я — что-то вроде красивой вазы с цветами, которой лучше бы стоять в углу. Несмотря на наше не совсем удачное знакомство, мы с Мари Амели стали друзьями. Ее манера ко всему относиться беспечно и веселый характер резко контрастировали с серьезностью этого дома, и в ее обществе я чувствовал себя юным. Время, которое я проводил с ней, было отдушиной от приемов и чрезмерной опеки Конрада. Я не могу дождаться, когда мы с ней начнем учиться. Что касается Хуана, Мари Амели сочла его «очень клёвым» и даже съездила к нему в Лондон — по официальной версии, за покупками для летнего сезона. К сожалению, что-то там у них не сложилось, и она больше никогда о нем не упоминала. По словам Конрада, «Долленберг оказался достаточно умен, чтобы исключить ее из списка потенциальных невест». Надо ли говорить, что у нас с Конрадом случилась ссора из-за его отвратительной предвзятости. «Тебе тоже неплохо пересмотреть свое отношение к ней и исключить из списка своих друзей. Ладно, можешь ходить с ней вместе в университет, но не вздумай ей доверять. От нее одни неприятности», — имел наглость заявить он мне. Конрад ведет себя по-свински, если люди не желают под него прогибаться. Может, поэтому мне нравится Мари Амели. Я начал заниматься живописью два раза в неделю с пожилым учителем, у которого была студия в Старом городе, недалеко от банка. Поначалу я был не слишком доволен, поскольку у мистера Остерманна занималось множество леди «из высшего общества», но он оказался неплохим парнем — никогда не задумывался перед тем, как порвать на мелкие кусочки небрежно выполненную работу. — Уроки рисования тебе не требуются. Тебе всего лишь нужно найти собственный стиль и работать, работать и работать, — сварливо сказал он мне и вручил жутчайшего голубого слоника из пластика, купленного в китайском художественном магазине. — Сделай так, чтобы он выглядел красиво, и я отстану от тебя, — пообещал он. Так что с марта я корпел над своим пластиковым другом то с графитным карандашом, то с акварелью, потом с восковыми карандашами, и даже с акриловыми красками. Клянусь, этот голубой хобот стал сниться мне по ночам! Мопси ведет себя хорошо и ходит за нами хвостом. Я даже как-то поймал Конрада на том, что он кормил ее под столом. Конечно же, он все отрицал. Я все больше влюбляюсь в него и чувствую себя счастливым, несмотря на то, что ему приходится часто уезжать. Сегодня я собирался заглянуть в университет, взять еще учебников, чтобы прорабатывать их с Аннелизой. Оказалось, что немецкий не так ужасен, как мне сперва показалось — в нем есть определенная логика. План был таков: ланч с Конрадом в час тридцать в банке (пообедать в городе не получится — слишком много у него назначено встреч), потом я иду в университет с Мари Амели, а в пять начнется урок живописи. Моя русская тень будет следовать за мной по пятам. Клянусь, Конрад иногда излишне перестраховывается. Какая-такая ужасная опасность может подстерегать меня в обществе восемнадцатилетней девушки в университете, в респектабельном кафе и в присутствии семидесятилетнего учителя, чтобы за мной везде таскался огромный русский медведь? Обедали мы в личной столовой Конрада в компании Фердинанда, Михаэля и еще двух менеджеров. Я молчал, потому что они о чем-то спорили по-немецки. Когда обед закончился, я попытался улизнуть, но Конрад поймал меня и усадил в своем кабинете. — Нет никакой необходимости бежать сейчас. Пойдешь в полчетвертого. Вот дерьмо. Теперь я тут застрял! Хорошо хоть у меня с собой есть карандаш и бумага. Я отправил смс Мари Амели: «Смогу встретиться только в 16:00. Извини. Герцог в плохом настроении». Конрад раздраженно покосился на меня, когда телефон пискнул ответной смской: «Фашистская свинья! Я возьму твои книги. Встречаемся у Sprüngli. Посмотришь мою новую квартиру». Отец Мари Амели сидел здесь же, глубоко погрузившись в изучение бумаг. — Фердинанд, могу ли я навестить вашу единственную дочь в ее квартире? Она хочет мне ее показать. — Без проблем, Гунтрам. Будь осторожней, там беспорядок, — с отсутствующим видом сказал он. — Я думал, вы собираетесь с ней в университет. Чем вызвано внезапное изменение планов? — чересчур резко спросил Конрад. Великолепно! Давай теперь срывать на девушке свое разочарование котировками NASDAQ* . — Мари Амели хочет показать мне свою новую квартиру. Она возьмет мои книги и отдаст их мне у себя. Это рядом со студией мастера Остерманна. Я потом сразу пойду туда. — Возьми с собой Антонова. — Конрад, он всего-навсего идет навестить мою дочь. Оставь детей в покое, — проворчал Фердинанд, глянув на него поверх бумаг. — Будь осторожнее, Гунтрам, — серьезно предупредил меня Конрад и снова уткнулся в свои отчеты. Мы с Мари Амели встретились у дверей кафе, но она не захотела заходить внутрь, и мы пошли прямо к ней в квартиру. Алексей следовал за нами. По дороге она болтала про внутреннюю отделку и радовалась, что наконец избавилась от родительского надзора. Ее жилище располагалось в Старом городе в здании XIX века. — Только никаких фашистских громил. Мне он там не нужен. Избавься от него, — громко сказала она. Алексей точно слышал ее слова, судя по тому, как он взглянул на нее. — Не уверен, что он уйдет. Ему дали четкие указания, — шепотом сказал я. — Эй ты, русский, иди домой. Давай, парень. Живо! — она щелкнула пальцами, словно прогоняя собаку. Я покраснел, чувствуя неловкость от ее грубости. — Мари Амели, вовсе не обязательно грубить мистеру Антонову. Он всего лишь следует приказу. — Гунтрам, в мой дом он не войдет, — очень серьезно предупредила она меня. — Алексей, ты не возражаешь? Это всего на десять минут — я только заберу книги, — попросил я его, надеясь, что он не сильно рассердился. Я уже мысленно слышал нравоучительную тираду Конрада – если русский ему нажалуется. — Если через десять минут ты не выходишь от Бабы Яги**, то я звоню герцогу, — раздраженно сказал он. Потом был забег на четвертый этаж. Я еле-еле отдышался. Всё-таки, три этажа на полной скорости выматывают сильнее, чем целая ночь нежного секса… Мари Амели открыла дверь маленькой квартиры, в которой сидели двое мужиков и пили виски. — Это Маркус, мой парень, а другой — Питер, — сказала она, показывая на них пальцем. — Привет. Мари Амели, похоже, у тебя уже есть компания, и я не хочу вам мешать. Давай я возьму книги, а квартиру ты покажешь мне в следующий раз, — сказал я, не испытывая желания задерживаться здесь дольше, чем нужно. — Давай, Гунтрам, не будь таким занудой. Выпей с нами разок, а потом можешь возвращаться к своей скучной жизни, — законючила Мари Амели. — Ты же знаешь, что я не пью. — Ладно, ладно, налью тебе колы, дедуля, — поддела она меня. — Книги на полке, достань сам. — Спасибо, — сказал я, садясь на диван напротив новых знакомых, которые мне, к слову сказать, сразу не понравились. Один из них, Маркус, выглядел как стопроцентный хиппи (думаю, Фердинанд будет от него не в восторге). Второй был похож на бугая-мотогонщика из «Ангелов ада» и беззастенчиво пялился на меня. — Скажи, Петер, правда Гунтрам сексуальный? — спросила его Мари Амели, словно это было совершенно обычным делом. — Очень. Сладкий мальчик, — сказал мужик, глядя на меня. Так, пора домой… Я встал и собирался попрощаться, но замер на месте, увидев, что Маркус сделал на столешнице четыре дорожки белого порошка и протянул Мари Амели позолоченную трубочку. — Давай, Гути, попробуй, будет улетно. Мы с тобой отлично проведем время, — искушающе прошептал Петер, обнимая меня за талию. Я с силой оттолкнул его и внезапно почувствовал, что сердце как-то нехорошо бухает в груди. Комната вдруг закружилась; пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. — Нет. У меня был сердечный приступ два месяца назад, так что я пас, — сказал я, чувствуя себя с каждой секундой все хуже и хуже. — Вот дерьмо! Мари, ты ничего не говорила об этом. Эй ты, вали отсюда! Я не хочу, чтобы ты помер у меня в квартире! — заорал бугай, толкая меня к двери. — Беги в чертову больницу, идиот, пока не склеил ласты. — Ты что-то подмешал в колу, мудак? — заорал я в ответ. — Ангельскую пыль. Повышает давление, чтобы хотелось трахаться. Теперь съебывай отсюда, и забудь, что меня видел, — он вытолкал меня за дверь, и я чуть не покатился кубарем по ступенькам. До сих пор не знаю, как я сумел выбраться на улицу. Алексей, к счастью, никуда не ушел. Он подхватил меня, когда я стал заваливаться — от сильного сердцебиения и головной боли в глазах потемнело. — Вези меня в больницу, прямо сейчас, — язык плохо слушался. — Меня напоили дрянью, которая повышает давление. Сердце словно вот-вот разорвется, — пожаловался я, вцепившись в отвороты его пиджака. Он громко выругался по-русски и проверил мне пульс. — Да, гипертензия. Успокойся, а то заработаешь еще один удар. У тебя с собой таблетки с нифедипином? Убейте меня, если я знаю. — В пиджаке много всего, выбирай. — Умница, — сказал он, роясь в моем кармане. Нашел коробочку и достал одну таблетку в желатиновой оболочке. Маленьким армейским ножом проколол ее. — Положи под язык и медленно рассасывай. Она будет сдерживать давление и даст нам время добраться до больницы, — велел он мне, набирая номер на мобильнике, и заговорил с кем-то по-русски. Я послушался; постепенно сумасшедшее сердцебиение стало стихать. Ноги подкашивались, и мне пришлось сесть на край тротуара. Меньше чем через десять минут перед нами взвизгнул тормозами большой черный мерседес с разъяренным Гораном внутри. Он выскочил из машины и пролаял: — Какой этаж? — Четвертый. — Это не ее квартира, — Горан сердито посмотрел на меня. — Алексей, вези его к Хиршбауму. Только сначала поговори с герцогом. Никому не доверяй, — крикнул он на бегу и скрылся в подъезде. Русский среагировал быстро: затолкал меня в машину и погнал в больницу. После таблетки мне стало немного легче. Алексей не стал парковаться, сразу потащил меня в отделение экстренной помощи, где нас уже ждал доктор ван Хорн, который отвел меня в отдельную смотровую. Мне поставили капельницу, подключили кардиомонитор, и медсестра взяла у меня кровь. — Что ты принял? — спросил ван Хорн. — Ангельскую пыль. Не знаю, что это такое. — Это легкий метамфетамин.*** Очень популярный в наши дни. Летален для сердечных больных. Какого черта, Гунтрам?! — Я не знал! — взорвался я. — Просто выпил пару глотков колы. Тот мужик подмешал его, ничего мне не сказав. Ему хотелось романтики, а мне — нет. Он просто взбесился, когда я сказал, что у меня был сердечный приступ, и велел мне обратиться в больницу. — Еще бы! Ты понимаешь, что твой телохранитель спас тебе жизнь? Всем известно, что на дискотеках нельзя ничего пить, — он что-то проверил, посветив мне в глаза, и посмотрел кардиограмму. — Это произошло в квартире моей знакомой! Она не говорила мне, что у нее такие друзья! Неужели вы думаете, что мне нужен новый сердечный приступ, через два месяца после первого?! — истерически кричал я, пыхтя, как разъяренный бык. — Похоже, придется дать тебе успокоительное… — Нет! Хватит с меня наркотиков! — заорал я, вскакивая с кушетки. — Гунтрам, расслабься, доктор хочет, как лучше, — строго сказал Алексей, укладывая меня обратно. — Хотя давление понизилось, им нужно проверить, что с твоим сердцем. Будь хорошим мальчиком и дай доктору и медсестрам работать. Крепко держа меня, он стал что-то успокаивающе говорить по-русски. Вскоре я почувствовал, что засыпаю, и соскользнул в темноту. Я пришел в себя в полутемной комнате, один в один похожей на ту, в которой лежал после первых приключений. Элегантно меблированной, словно дорогой гостиничный номер, с видом на озеро. Оглядевшись, я обнаружил, что до сих пор лежу под капельницей, и почувствовал знакомое болезненное неудобство от той штуки, которую в больницах вставляют для мочеиспускания. — Эй, добро пожаловать обратно в мир живых! — услышал я чей-то голос. Михаэль. — Ты проспал целых двенадцать часов. Не говори потом, что ты уже не ребенок, — пошутил он, явно чувствуя облегчение от того, что я проснулся. — Я сейчас позову герцога. Медсестра, Анке, выставила его отсюда час назад. Он бродит где-то поблизости. — Должно быть, он сердит на меня, — просипел я. — Он не винит ни тебя, ни Алексея. Это козни Фердинандова исчадия. Я зову герцога. — Мари Амели тут не причем. Наркотик подмешал тот мужик. Она не знала. — Расслабься, Гунтрам — с этим разберется Горан, — сказал Михаэль, аккуратно притворяя за собой дверь. В комнату, широко шагая, вошел Конрад, бледный, но с пугающе горящими глазами. Взяв меня за руку, он присел на кровать. — Кажется, это уже стало у нас традицией, — пытался я разрядить атмосферу. — Тому, что сегодня случилось, не может быть оправдания. На этот раз она понесет наказание, -отчеканил он. — Я ее не виню. Это всё ее ненормальный приятель. — Она намеренно вывела Алексея из игры; не предупредив, привела тебя в чужую квартиру, сдала мелкому наркоторговцу для совокупления и почти убила, спровоцировав новый сердечный приступ. Ты жив только благодаря хладнокровию Алексея, который сумел справиться с гипертензией прежде, чем стало поздно, — холодно сказал Конрад. — Как ты можешь подозревать ее?! Она же дочь твоего лучшего друга! Фердинанд живет ради тебя! Зачем бы ей это всё устраивать? Она всего лишь хотела познакомить меня со своим новым приятелем. — Я вижу ситуацию по-другому. Ты слишком устал. Мы не будем сейчас это обсуждать. — Ты не должен обвинять бедную девушку в том, чего она не делала. Скорее, надо беспокоиться о том, что у нее проблемы с наркотиками. В ответ я услышал недоверчивое хмыканье, но меня это не остановило. — Знаю, ты не любишь ее, потому что она независима. Но нельзя обвинять человека, не дав ему шанса защититься. Если ты так уверен, обратись в полицию, пусть они проведут расследование. — Именно потому, что Фердинанд мой лучший друг, полицию я сюда вмешивать не буду. Иначе всю ее семью вываляют в грязи. Ты этого хочешь? Нет? Я поступлю с ней так, как сочту нужным, и ее отец согласен на это. Она давно стала нашей общей головной болью. Я всерьез забеспокоился. — Конрад, тебя там не было, а я был. Ты должен мне поверить! — У тебя случился сердечный приступ, и тебе было не до этого. Так что прости меня, если я ставлю под сомнение твою надежность в качестве свидетеля, — с пренебрежительной усмешкой отмел он мои слова. Я уже открыл рот, чтобы сказать ему все, что думаю о его проклятом упрямстве, но в этот момент в комнату вошла Анке. — Расстраиваете моего пациента? Я уже объясняла вам правила. Ведите себя должным образом, или я попрошу вас покинуть палату, — очень резко сказала она Конраду, подходя ко мне и сгоняя его с кровати выразительным движением руки. Она вынула иглу и стала брать у меня кровь. — Похоже, ты жить без меня не можешь, дорогой: снова здесь. Но должна тебя предупредить: у меня дети, и я замужем уже 23 года, — мягко сказала она, заставив меня улыбнуться. — Доктор осмотрит тебя в ближайшие два часа и, возможно, отпустит домой. Я пришлю завтрак. Она наполнила капельницу и направилась к выходу, бросив Конраду предупреждающий взгляд. Должно быть, в прошлой жизни эта женщина была королевой, никак не меньше. Она осторожно закрыла дверь, оставив меня с разобиженным Конрадом. — Видишь? Все не так серьезно, раз меня отпустят уже сегодня, — с облегчением сказал я. — Помолчи. Мне надо посмотреть документы, — проворчал он, копаясь в своем портфеле и усаживаясь на кожаный диван. Лучше последовать его совету и не шевелиться, потому что хотя он, вроде бы, не сердится на меня, но все равно выглядит угрожающе. Через некоторое время пришел доктор ван Хорн и, поздоровавшись с нами, начал меня осматривать. — Выглядишь ты уже получше. Придется тебя отпустить. Наркотики вывелись из организма, но наблюдается небольшое ухудшение состояния по сравнению с тем, что было до инцидента, — бодро сказал он. — Ведь ничего такого уж страшного не случилось, да, доктор? — спросил я, надеясь, что он меня поддержит. — Ну как сказать… Это чудо, что ты остался жив. Тебе повезло, что твой телохранитель имеет медицинскую подготовку и знал, что надо делать. Иначе тебя бы с нами не было. — Как раз поэтому он и был выбран, — мрачно сказал Конрад из своего угла. — Послушай-ка меня. С твоей стороны безответственно принимать наркотики — даже в малых дозах. Тебе еще нет двадцати, а сердце — как у больного семидесятилетнего старика. В этот раз все серьезнее, потому что ты не успел полностью восстановиться с прошлого раза. Возможно, если приложить усилия, терпение и заботу, мы сможем вернуть тебя в состояние сорокалетнего. — Я не подозревал, что в напитке наркотик. Это была идиотская шутка. — Шутка? Я бы сказал — преступление, даже если б ты был здоровым человеком, — сказал он, пристально глядя мне в глаза. — Сегодня тебя отбросило к старту, если можно так выразиться, но в этот раз выздоровление пойдет труднее, так как состояние сердца ухудшилось. Количество лекарств будет увеличено, рекомендуется полный покой на месяц, вплоть до ограничения ходьбы, строгая диета, никаких волнений. И лучше бы тебе меня послушаться: третьего шанса у тебя уже не будет. — Понятно, — пробормотал я, реально напуганный его предостережениями. — Есть и положительные моменты — ты молод, и у тебя нет иных болезней, которые могли бы помешать выздоровлению. — Как вы думаете, я смогу пойти в университет в сентябре? — Сейчас трудно сказать. Время покажет. А теперь отправляйся домой и отдыхай. Через две недели придешь на повторный осмотр, и мы поглядим — возможно, ты сможешь продолжить заниматься немецким. В ближайшее время лучшее для тебя — это побольше спать, и если захочется, немного рисовать или читать. Но никаких приемов и гостей. Медсестра даст тебе новый список лекарств, которые нужно принимать, и номер моего телефона. Звони, если потребуется. На твоем месте я бы лучше купил хорошую книгу или завел собаку, чем дружить с такими «друзьями». — Хорошо, доктор, — пробормотал я, полностью растеряв браваду и чувствуя себя маленьким и потерянным. — Я прослежу за этим, доктор. Можно поговорить с вами наедине? — спросил Конрад, кивнув головой на дверь. — Разумеется, mein Herzog. Сюда, пожалуйста. Они вышли из палаты, оставив меня один на один с мыслями и страхами. Это была очень глупая затея, и теперь я долгое время буду расхлебывать ее последствия. Мне следовало уйти, как только я увидел в квартире незнакомых мужчин. Почему Мари Амели не сказала мне о них заранее? С другой стороны, она — хорошая девушка, и не могла навредить мне намеренно. Какая ей от этого выгода? Боюсь, что она считала, будто делает доброе дело, пригласив этого типа. Ведь она всегда советовала мне завести кого-нибудь кроме Конрада, потому что он — «гребаный нацист, забирающий всю твою энергию и молодость, не позволяя и шагу ступить без его разрешения». По ее словам, мне нужно найти себе приятеля-ровесника в университете, чтобы отдохнуть от подавляющей личности Конрада, и это даже не будет изменой, потому что герцог достаточно стар, чтобы быть моим отцом. Мне давно надо было приструнить ее, чтобы не вмешивалась в чужие дела, потому что я очень счастлив с Конрадом, но опять же из-за своей слабохарактерности я не смог ее вовремя остановить. Выходит, в том, что случилось, виноват я сам. — Привет, мелкий, — сказал Михаэль, входя в палату в сопровождении Горана и Алексея. — Здравствуйте, — нерешительно ответил я. — Алексей отвезет тебя домой, — сурово сообщил Горан. — Я должен поблагодарить вас, Алексей Григорьевич. Доктор сказал, что вы спасли мне жизнь. — Да ладно... Как говорится, теперь твоя жизнь принадлежит мне. Я спас твою шкуру и должен теперь за тобой присматривать, — он широко улыбнулся. — Похоже, я тебя усыновил. — Тебе не стоит много разговаривать, — посоветовал мне Горан, на этот раз уже мягче. — Мы рады, что ты снова с нами, маленький брат. — Фу! — Михаэль изобразил отвращение. — Даже Горан становится сентиментальным. Пожалуй, надо уходить отсюда, пока я не поклялся ему в вечной любви, — он драматически поднял глаза к потолку. — Попробуй — и останешься без языка, — ответил серб холодно и таким тоном, от которого становится не по себе. — Вот это — другое дело: Горан, которого мы все знаем и любим, — усмехнулся Михаэль, совершенно не впечатленный убийственным взглядом серба. — Нам пора идти, а тебя оставляем Алексею, отныне и навеки твоей няне. Приедешь домой, ложись в постель и не бери с собой собаку. — Где герцог? — спросил я, отчего-то нервничая. — Вернулся с Фердинандом в банк. Вечером увидитесь. До свидания, выздоравливай, — коротко попрощался Михаэль и ушел вместе с Гораном. Позже вернулась Анке, вынула из меня все проклятые трубки и иголки и вручила шесть разных коробочек с лекарствами для дома. — Все инструкции я отдала тому большому русскому в коридоре. Береги себя, милый, и, надеюсь, я тебя здесь больше никогда не увижу. Поездка домой прошла преимущественно в молчании. Я пытался выудить какую-нибудь информацию из Алексея, но он только велел мне сидеть тихо и не беспокоиться, раз в случившемся нет моей вины. Эти ребята из КГБ ничего не скажут, если не хотят говорить. Дома Фридрих на всю мощность включил режим наседки, чуть ли не решив сразу уложить меня в постель, но я настоял на своем, сказав, что хочу в оставшееся до обеда время посидеть с Мопси в библиотеке. Мы нашли компромисс: я поем и пойду в постель до чая, а потом, до возвращения Конрада, побуду в библиотеке, читая или рисуя. Примечания переводчика NASDAQ — американская биржа, на которой торгуются ценные бумаги высокотехнологичных компаний. ** дословно Baba Jaga :) *** Так у автора. ========== "32" ========== 20 мая Вчера вечером Конрад вернулся с работы в обычное время. Я рисовал в библиотеке, Мопси храпела, лежа у меня в ногах. Удивительно, как много может спать эта собака. Она-то уж точно не умрет от сердечного приступа. Конрад нежно поцеловал меня в лоб. — Тебе надо брать пример с Мопси и побольше отдыхать, — мягко побранил он меня. О, хорошо, значит, он уже не так сердит, как утром. — От лежания в постели я начинаю сходить с ума. Я спал после обеда. Как ты провел день? — Как обычно. Ужинать будем в полдевятого. Если не возражаешь, мне хотелось бы немного здесь поработать. Сегодняшняя встреча с юристами сбила мне весь график. — Понятно. Пойду в свою студию, — тихо ответил я. Кажется, ему не хочется разговаривать. — Нет, вы с Мопси можете остаться. Просто я не хочу наводить на тебя скуку своими бумагами. — Мне с тобой никогда не бывает скучно, Конрад. Но учти, Мопси довольно громко храпит, — я улыбнулся ему, двигаясь, чтобы он мог устроиться рядом, но он сел за письменный стол. Я вернулся к наброску большой собаки, которую видел несколько дней назад. Во время ужина стояла тишина, лишь один раз нарушенная замечанием Конрада по поводу вина. Я сидел на своем обычном месте, справа от Конрада, а он — во главе стола. К тому времени, как подали десерт, его молчание уже стало меня тяготить. Неужели он сердит на меня? Вряд ли — еще час назад он был ласков со мной. Обвиняет во всем Мари Амели? Очень возможно, учитывая его реакцию на мои слабые попытки заступиться за нее. Может быть, он уже отомстил ей? Оставалось только надеяться, что Фердинанд смог его остановить, потому что я уже видел несколько примеров того, что бывает, когда Конрад срывается. — Ты хорошо себя чувствуешь, котенок? Ты очень бледен. Не хочешь пойти пораньше спать? Хороший знак. Он назвал меня котенком. Надо попробовать. — Насчет вчерашнего. Полагаю, это было ужасное недоразумение, и ты не должен винить в случившемся Мари Амели. Я вот не виню. — Пожалуйста, не указывай мне, что я должен делать, — резко ответил он. Прекрасная работа, Гунтрам! Теперь он вышел из себя. — Я выпил колу, но это была не ее квартира. И она не могла знать, что он туда добавил. — Не собираюсь обсуждать с тобой результаты дознания, проведенного Гораном. Для меня и Фердинанда все кристально ясно. Даже если ты предпочитаешь считать ее поведение дурацкой шуткой, ей было прекрасно известно, что ты нездоров. Я до сих пор не понимаю, почему она потащила тебя, дезинформировав всех нас, в квартиру к наркодилеру, ранее осужденному за педофилию. Я почувствовал дурноту. — Я думал, Мари Амели хочет познакомить меня с парнем. Она считала, что ты мне не подходишь, — пробормотал я, не сознавая, что говорю это вслух. Вот дерьмо! Идиот! Я дал Конраду еще больше поводов ее наказать. — Тогда мое решение было правильным, — сказал он ровным голосом. Я посмотрел на него, ожидая увидеть гнев, но там не было ничего. Только пустой взгляд. — Как ты собираешься поступить с ней? — сдавленно прошептал я, на самом деле не желая этого знать. Иногда любопытство бывает не к добру. — Не так, как хотел бы. Пусть радуется, что сохранила жизнь и не проведет ее в тюрьме. Положение ее отца спасло ее шкуру. — Пожалуйста, не вреди ей. Это только глупая детская шалость, и больше ничего. Я не виню ее, хотя именно мне придется иметь дело с последствиями. — Я отрекся от нее. Она исключена из моего завещания, ей не позволено работать в моих компаниях, ей запрещено с тобой общаться. Она будет лишена поддержки своей семьи и должна завтра уехать из Цюриха. Через три года семья сможет ее вернуть, но для меня она умерла, и я никогда и пальцем не пошевелю ради нее. — Как ты не понимаешь, это же смертельный приговор для нее! Она — наркоманка, ей надо помочь, а не выбрасывать на улицу! — крикнул я, поднимаясь со стула, но накатившая вдруг дурнота заставила меня схватиться за край стола. — Ты подписал ей смертельный приговор! — Думаешь, она испытывала хоть малейшие угрызения совести, когда вмешалась в твою жизнь? — спросил он все так же холодно. — Ей всего восемнадцать! Она ничего не знает о том, как работать и жить самостоятельно. — Если я правильно помню, ты начал работать и самостоятельно жить в таком же возрасте и относительно неплохо справлялся. — Это — совершенно другое. Я мужчина! — огрызнулся я. — Вот и пусть докажет, что женщины равны нам, как они все утверждают. Последние сто лет они только и делают, что жалуются на нас, — заявил он, так и не смягчившись. — Если с ней что-то случится, я никогда себе этого не прощу. Подумай о ее семье, о Фердинанде. Ни на секунду не поверю, что он согласен с тобой. Он просто боится, что ты придумаешь что-нибудь похуже. Фердинанд такого не заслужил. Ты наказываешь его и Гертруду, — жалобно сказал я, меняя тактику, потому что крики никуда меня не привели. — Это его вина — надо было лучше контролировать свою дочь, — невозмутимо сказал он. — Конрад, прошу, пересмотри свое решение. — Нет. Сядь. — По крайней мере, позволь ей поддерживать связь с семьей, чтобы они могли помочь ей. Отправь ее в наркологическую клинику. Мы оба знаем, что иначе она умрет на улице от передозировки, если не хуже. Ты готов взять такой грех на душу? — я упал в кресло, лихорадочно дыша. — Клянусь, я никогда не подпущу ее к себе! Думаешь, мне нравится болеть?! Снова быть отлученным от тебя неизвестно насколько?! Он поднялся со своего места, опустился на колени рядом со мной и взял мои руки в свои большие ладони. — Не думай, что мне это легко далось. Мы с Фердинандом вместе прошли через многое. Он мне как брат, но я не могу позволить, чтобы такая змея гнездилась в моем ближнем круге, — очень мягко сказал он. — Тогда исключи ее из этого круга, запрети ей приближаться к тебе, но не заставляй страдать хорошего человека. Пожалуйста, Конрад, сделай это ради нас, — упрашивал я его, чувствуя, что сейчас заплачу. — Ни в чем не могу тебе отказать. Поклянись могилой матери, что ты никогда больше не увидишь ее. Она опасна, что бы ты о ней ни думал. — Клянусь, что не буду с ней поддерживать никаких контактов. Он встал и крикнул: — Фридрих! Дворецкий вбежал в комнату чуть ли не вприпрыжку. — Позвони фон Кляйсту, пусть придет сюда. Сейчас. — Сию минуту, Ваша светлость. Мы с Конрадом сели в библиотеке, он крепко обнял меня, даря ощущение безопасности. Осторожный стук в дверь заставил нас разорвать объятья. Фридрих объявил о приходе Фердинанда. Мое горло внезапно пересохло. Конрад пересел за стол. Фердинанда трудно было узнать. Его решительная военная осанка исчезла, он горбился, как старик. Словно защищался. Под опухшими глазами залегли темные тени. Он выглядел помятым, несмотря на то, что его одежда была, как всегда, в порядке. Не было той гордости, которую я привык у него видеть. Я испугался за него. На него было тяжело смотреть. Без каких либо предисловий, даже не предложив ему сесть, Конрад начал говорить в своей надменной манере: — Гунтрам просил за твою дочь, фон Кляйст. Я смягчу ее наказание по его настоянию и ради нашей прежней дружбы. Но имей в виду, что в следующий раз, когда она пойдет против меня, я поступлю с ней так, как поступаю со своими врагами, не делая никаких различий. — Он сделал паузу, словно до сих пор не пришел к окончательному решению. Я затаил дыхание. — Изоляция отменяется. Я разрешаю вам с ней контактировать и даже помогать в пределах разумного. Но она должна пройти лечение от наркомании. Остальное остается без изменений. Свободен. — Благодарю вас, мой герцог. Могу я поговорить с Гунтрамом, сир? — спросил он, облегченно расслабляясь. — Не надо его расстраивать, — рявкнул Конрад, все еще донельзя рассерженный. — Пожалуйста, Конрад, я тоже хотел бы поговорить с Фердинандом, — мягко вмешался я, опасаясь разрушить с таким трудом достигнутый мир. — Хорошо, — рявкнул он, но при этом не сдвинулся с места. Ладно, придется в его присутствии. Фердинанд подошел ко мне и опустился на колени, взяв мою правую руку и поцеловав ее в знак подчинения. Я потерял дар речи и посмотрел на Конрада, неподвижно сидящего в своем кресле. — Я всегда буду в долгу перед тобой и никогда не забуду твое великодушие по отношению к моей семье, сын мой. Обещаю тебе свою преданность и надеюсь возместить ущерб, который мы тебе причинили, — торжественно сказал он. — Фердинанд, вы мне ничего не должны. Вы всегда были очень добры ко мне. Пожалуйста, передайте Мари Амели: я считаю, что это был печальный инцидент, — я был удивлен и до крайности смущен тем, что такой гордый человек унижается передо мной. — Не утомляй Гунтрама, Фердинанд. Увидимся завтра в банке, — сказал Конрад уже гораздо спокойнее, но все еще хмурясь. Фердинанд молча удалился. — Что это было?! — Он наконец признал тебя частью моего окружения. Ты заслужил его преданность, и отныне твою жизнь он ценит выше своей. Ему давно следовало это сделать. — Мне ничего такого не надо. Я не могу так жить. Что за безумие: человек вынужден клясться в преданности чуть ли не под принуждением! Ты только что унизил своего лучшего друга, обращаясь с ним хуже, чем с собакой. — Мы так живем, и наша система идеально работала почти четыре столетия и работает до сих пор. Каждый из нас отвечает за свой дом. Фердинанд не уследил за своим. Он более чем счастлив, что легко отделался: его дом еще цел, и его двое сыновей все еще входят в наш круг. — Ты считаешь, что он легко отделался? — пораженно переспросил я. — Разумеется. — Я тебя не понимаю. Даже римские императоры иногда вспоминали о великодушии. Ты же расстроен тем, что пришлось немного смягчиться. Знал бы ты, как он защищал тебя в Буэнос-Айресе, как превозносил твою способность прощать! А ты взял и без сожалений разрушил его жизнь. — Играть со мной, как делал это ты, — серьезное оскорбление, но оно несравнимо с попыткой убийства члена моей семьи. Я доверяю выводам Горана; он полностью обосновал свои обвинения. Мне пришлось удерживать его — он хотел сам осуществить правосудие. Горан абсолютно предан тебе, и подозреваю, что он стал бы защищать тебя даже от меня самого. Если Мари Амели устроила такое в восемнадцать лет, то когда ей будет двадцать, она может взяться уже за меня. Наказывая ее, я защищаю себя и нас всех. Все остальные разделяют мою позицию, и хорошо бы тебе тоже попытаться меня понять и больше доверять моим решениям, — обиженно добавил он. Я пришелся по душе Горану? Вот это новость. Так или иначе, у Конрада нет права разрушать жизнь Мари Амели. — Ты сам это сказал: ей всего восемнадцать! Почти ребенок. Ты действительно думаешь, что в таком возрасте она способна беспрекословно исполнять твои команды? Ты ее не любишь и использовал случившееся, чтобы выставить ее чудовищем и избавиться, по возможности с согласия ее семьи. — Можешь защищать ее, сколько хочешь. Я принял решение и больше менять его не буду, — он пожал плечами, демонстрируя, что не намерен дальше со мной разговаривать. Ну, знаешь, Конрад, ты переходишь границы! — В этом происшествии пострадавшая сторона — это я. И я простил предполагаемую виновницу. Ты же раздул из мухи слона и даже усмотрел во всем этом заговор против себя. Тебе, Конрад, действительно нужна помощь специалиста. — Я отказываюсь продолжать этот спор, потому что ты нездоров. Ты не знаешь ни ее, ни ее обстоятельств так, как их знаю я. Это не моя вина, что ты вырос совершенно неприспособленным для реального мира. Спокойной ночи, — царственно сказал он и ушел, не дав мне возможности возразить. Через десять минут Фридрих буквально пинками погнал меня в постель «по прямому распоряжению герцога». Конрад ночевал в одной из гостевых спален. ========== "33" ========== 26 мая В последнее время жизнь моя довольно скучна. Не сказать, что я сейчас на многое способен, но это вынужденное бездействие угнетает, сводит с ума. Даже проклятые уроки немецкого запрещены. Гунтрам, будь умницей, отдыхай и побольше спи (я взрослый, а не ребенок, нуждающийся в двенадцатичасовом сне). Гунтрам, ешь зелень, поменьше двигайся, не читай ничего сложнее романов, изредка можешь порисовать или поиграть с собакой, но не вздумай ее поднимать — еще бы, в ней целых семь килограмм! Почему вы тогда не завели для меня чихуахуа? На следующее утро после нашей ссоры… спора? обмена мнениями? (не знаю, как назвать то, что случилось между нами тем вечером) Конрад решил уехать, взяв с собой Михаэля и Горана. Он звонил мне каждый вечер, чтобы проверить, как я. Первое время я разговаривал с ним отстраненно и холодно, но через несколько дней оттаял. Я до сих пор чувствую себя сбитым с толку и расстроенным, но уже не сержусь на него. Как-то раз ко мне приходила Гертруда, но Алексей не пустил ее ко мне. Я смутно слышал их спор на немецком из комнаты рядом с кухней, где, как обычно, собирались встретиться Алексей и Жан-Жак. Из жалости эти двое иногда зовут меня в свою компанию. Когда крики Гертруды достигли наших ушей, Жан-Жак продолжал болтать, словно ничего особенного не происходило. Да и мне, честно говоря, не хотелось ее видеть. Когда русский вернулся, я шепотом, чтобы не прерывать страстную оду французского шеф-повара (он убьет меня, если я назову его просто поваром*), воспеваемую белым трюфелям из Пьемонта, спросил Алексея: — У тебя не будет проблем из-за того, что ты ее не пустил? — Я не хочу получить нагоняй от Горана. Всем членам семьи фон Кляйст, за исключением Фердинанда, запрещено к тебе приближаться. Если она хочет поговорить с тобой, пусть приходит с мужем. …Мне очень скучно. Плохо то, что даже если я все-таки что-то делаю, то очень быстро устаю. Несколько раз я пытался что-нибудь выведать у Алексея о Мари Амели, но услышал только: «Ведьма убралась в Гюстров. Если нам повезет, ее там съедят медведи». Меня дважды навещала Моника и передавала пожелания от друзей Конрада. Князь цу Лёвенштайн даже написал мне короткое письмо своим элегантным почерком. Моника принесла его одним дождливым днем. Я предложил ей остаться на чай, и она согласилась. — Ты очень нравишься князю, — сообщила мне Моника. — Он целый час обсуждал твое здоровье с Фердинандом. — Ему известно, что произошло? — Не знаю, рассказал ли ему Фердинанд. Не думай больше об этой девушке. Учитывая Лозанну, она получила по заслугам. — Что такое произошло в Лозанне? Все об этом только и говорят… — спросил я, расстроенный тем, что меня держат в неведении. — Я не должна обсуждать это с тобой. — Пожалуйста, Моника, расскажи! Я тогда хотя бы пойму, почему герцог так сильно против нее настроен, — я сделал умоляющие глаза. Не одна она умеет хлопать ресницами. Моника тяжело вздохнула. — Это некрасивая история. Мне известно о ней от Михаэля, который был там, когда все случилось. Один из Лёвенштайнов, юрист, собрался жениться. Он много лет работал с нами, возглавлял офис во Франкфурте. Карл Йозеф был на два или три года моложе герцога; кажется, они даже вместе учились. Его избранницей стала молодая экономистка из цюрихского отделения банка, он по уши влюбился в нее. Праздновать свадьбу они решили в замке недалеко от Лозанны, где она родилась. Это настоящее чудо, что в сорок лет Карл Йозеф наконец решил жениться — ему всю жизнь не везло с женщинами, — Моника сделала паузу, было заметно, что ей неприятно говорить о том, что было дальше. — Мы толком не знаем, что там случилось, но за несколько дней до их свадьбы Мари Амели, которой на тот момент было семнадцать, заманила его в постель, а видео затем отослала невесте. Та отменила свадьбу и уволилась из банка, а потом уехала во Францию и прекратила все контакты с Карлом Йозефом. Она чуть не пришибла герцога дверью, когда он пришел поговорить с ней, пытаясь их помирить. Два месяца спустя Карл Йозеф погиб в ужасной автомобильной аварии. С тех пор, как невеста с ним порвала, он пил каждый день, — голос Моники дрожал от едва сдерживаемых чувств. — Вы его знали? — Да. Не то чтобы друзья, но он был очень близок с Фердинандом и герцогом. — Почему она это сделала? Какой ей интерес в сорокалетнем мужчине? — Не знаю. Возможно, и это только мое предположение, ей хотелось позлить герцога, потому что это он познакомил ту девушку с Карлом Йозефом и считал, что она ему идеально подходит. — Отчего они так друг друга не любят? — С тех пор герцог ее на дух не выносит, это правда, но раньше он хорошо к ней относился и даже баловал. Она всегда была своенравным ребенком — наследие Линторффов, как любил говорить герцог. Когда она подросла, ее отцу приходилось с ней нелегко. По каким-то причинам, которых мы не понимаем, ей нравится создавать им проблемы. — То, что она устроила на свадьбе, конечно, очень плохо, но герцог сейчас обвиняет ее в попытке причинить мне вред. — Значит, у него есть основания, — непривычно резко сказала Моника. — Мы все рады, что она уехала. Я надеюсь, что в клинике у Мари Амели будет время обдумать свое поведение. Может быть, пожив, как обычные люди, поработав за кусок хлеба, она изменится в лучшую сторону. — Я думал, герцог разрешил Фердинанду ей помогать. Поддерживать ее. — Фердинанд сам решил отменить финансовую поддержку после того, как она выйдет из клиники. Он только поможет ей найти подходящую работу. Она уже взрослая, Гунтрам. Он заморозил все ее счета и фонды и не даст ей больше ни гроша. Единственное, что ей позволят, — жить в маленькой квартирке ее родителей в Берлине или Франкфурте. С нас тут достаточно испорченных девиц. — Сурово… — Как мать, я целиком и полностью его поддерживаю. Мне самой много лет приходилось изображать мегеру, чтобы уравновесить попытки мужа испортить наших сыновей. Было нелегко, зато сейчас они ответственные молодые люди, один учится, второй работает. Возможно, через несколько лет они скажут мне спасибо. Или не скажут… Я их мать, а не подруга, — строго сказала она. — Фердинанд вырастил хороших сыновей, но воспитание Мари Амели он оставил на усмотрение Гертруды. Я думаю, он просто боялся не справиться, так как мало знал о женщинах. К тому же взросление девочки пришлось на период трений между ее родителями, а когда родители ссорятся, кто-то из них обязательно будет пытаться подкупить ребенка, — я знаю, о чем говорю. — Я и понятия не имел. Они выглядят такой дружной парой, — сказал я, озадаченный этой новостью. — Всем известно, что они терпят друг друга, но живут каждый своей жизнью. В их круге так принято. Оба они ведут себя осторожно. Но, между нами, я подозреваю, что у Фердинанда связь с секретаршей с третьего этажа. Связь?! У Фердинанда?! Вот кого не заподозрил бы! Я отпил чая (ага, кофе запрещен, а чай — одно название, слегка подкрашенный кипяток). — Это невероятно, Моника. Они все словно застряли в средневековье. — Даже у рыцарей были свои прекрасные дамы, — она озорно улыбнулась. — Я счастлива, что мне больше не надо подыскивать прощальные подарки для одноразовых пассий герцога. И не притворяйся удивленным, потому что ты уже знаешь, что он был активным в этом плане. — Михаэль и Фердинанд намекали, что эти его друзья были, ну вы знаете… профессионалами. — Вот поросята! — Моника разразилась смехом. — Проститутками? Вовсе нет, милый. Все они — люди из общества. Да тут очередь стояла из желающих забраться к нему в постель, чтобы чего-нибудь добиться. В принципе, конечно, их можно назвать проститутками, потому что их интересовали только его деньги и возможности. Несмотря на то, что герцог и его люди думают о будущем и прекрасно ориентируются в реалиях современного общества, почти никогда не ошибаясь в своих экономических прогнозах, живут они очень старомодно. — Когда я познакомился с герцогом, он сказал что-то вроде «пригласить тебя обедать в отель было бы совершенно неприлично». Вы понимаете, что он имел в виду? — я решил выведать у Моники как можно больше о ее боссе, раз уж мы сплетничаем. Она одарила меня сияющей улыбкой. — Так я и думала! Любовь с первого взгляда. Амур, должно быть, извел в тот день на герцога все свои стрелы, — она хихикнула. — В отель водят только одноразовых любовников. Тем самым он дал понять Фердинанду, что настроен в отношении тебя серьезно. В своем кругу эти люди прекрасно понимают друг друга — для них значение имеет каждое слово и каждый жест. Герцог проводил тебя в твою гостиницу? — Да. Откуда вы знаете? — прошептал я, глядя на ее довольное лицо. — Этим он дал им понять, что будет тебя защищать, и они вне игры. Обычно одному из его телохранителей приходилось выпроваживать очередного любовника. Это, Гунтрам, была декларация о намерениях. — Тем вечером он поцеловал мне руку, но мне казалось, там никого, кроме нас, не было. — Правда? О, это означало, что он уважает тебя и считает равным, — очень серьезно сказала Моника. Взглянув в окно, она обнаружила, что солнце скрылось и вот-вот снова начнется дождь. — Не люблю сидеть за рулем в такую погоду. Я лучше поспешу, дорогой. — Спасибо, что навестили меня, Моника. — Как-нибудь еще зайду, — с улыбкой пообещала она, по-матерински чмокнула меня в щеку и ушла. Я все еще перевариваю услышанное, Дневник. Это все как-то слишком. Мари Амели славная девочка, во всяком случае, я так думаю. Признаю, что она довольно беспечна и своевольна, она слишком живая и не признает правила, по которым ее пытаются заставить жить. Я имею в виду, что любой почувствует себя угнетенно в этом закрытом мирке, и свободолюбивый нрав Мари Амели толкает ее на сопротивление главному угнетателю — Конраду. Почему она затащила зрелого мужчину в постель? Только чтобы расстроить его женитьбу? Только для того, чтобы позлить Конрада? Какая-то нелепица. Она могла бы достичь своей цели гораздо проще, например, заплатить кому-нибудь, чтобы устроили сцену во время церемонии. Могла ли Моника лгать мне? Маловероятно, но возможно. Лучше спросить Конрада. Однако и так ясно, что Конрад считал себя ответственным за весь этот скандал, так как именно он их познакомил. Сначала он будет все отрицать, потом разозлится и скажет мне не лезть в чужие дела. Это в лучшем случае. Вообще, вся эта история слишком запутана, чтобы быть делом рук семнадцатилетней девочки. Она не Лукреция Борджиа. Вероятно, это была дурацкая и жестокая шутка, которая плохо закончилась — как и в моем случае. Может быть, Мари Амели знала, что подмешали в питье, и думала, что меня просто стошнит. В школе мы, бывало, подсыпали соли в кофе, выбирая себе жертву из сидящих за учительским столом. Если Мари Амели и ее приятели уже приняли до этого, то в таком состоянии все это могло казаться им очень остроумным. С другой стороны, я могу понять (но не оправдать) бурную реакцию Конрада. Он любит меня и привык защищать, ему тяжело далась необходимость ежедневно подчиняться персоналу в клинике, и в конце концов он взорвался в свойственной ему параноидальной манере. И кстати, как мог такой старомодный человек, как Конрад, всего после двух встреч со мной, на запруженной народом площади и в музее, решить, что хочет провести со мной всю оставшуюся жизнь?! Почему остальные уверены, что у нас с ним все получится? Все это очень странно. В оригинале разница более существенная: «сhef» и «cook» ========== "34" ========== 2 июня Вчера ночью, а, может, сегодня — было очень поздно, когда он вернулся домой — я проснулся, разбуженный слабым шумом в спальне. Конрад неподвижно сидел у окна, уставившись на кровать. Я сел, пытаясь успокоиться — его почти бесшумное появление стало для меня полной неожиданностью. — Извини, что разбудил. Пойду в другую комнату, — тихо сказал он, поднимаясь с дивана. — Нет, пожалуйста, останься. Я просто не ожидал, вот и все. Что ты тут сидишь? — с меня слетел сон. — Смотрел, как ты спишь, и думал, — смущенно сказал он, словно ребенок, которого поймали за воровством конфет. — Забирайся сюда, ты, наверное, устал… Когда ты вернулся? — Несколько часов назад. — Снимай пиджак и туфли, или завтра тебе придется слушать ворчание Фридриха, — мягко сказал я, двигаясь, чтобы освободить ему место. Он быстро сбросил одежду и лег со своей стороны постели, не прикасаясь ко мне. Я протянул руку и погладил его по щеке; он с наслаждением прикрыл глаза, словно огромный кот. — Почему ты ничего не рассказал мне про Лозанну? — спросил я, воспользовавшись его расслабленным состоянием. Захваченный врасплох, он взглянул на меня и сразу же отвернулся, но я уловил виноватое выражение его глаз. — Пожалуйста, ответь мне. — Мари Амели была мне как дочь. Я решил промолчать и дать ей возможность подружиться с тобой. Еще раз начать с чистого листа. — Ты ставишь ей в вину смерть твоего друга? — Нет. Это — нет. Мы сами решаем, как поступить, и должны пожинать плоды наших решений. Меня беспокоит то, что она твердо вознамерилась стоять у меня на пути и конфликтовать с собственным отцом. Я долго закрывал на это глаза. Но теперь мне придется считать ее своим врагом. — Сочувствую, — я потянулся и поцеловал его в лоб. — Я допустил ошибку — не поверил своему первому впечатлению о ней. Она опасна и, подобно мне, ни перед чем не остановится, чтобы получить желаемое. Иногда я думал, или лучше сказать, мечтал, чтобы она была, как ты — самоотверженной и добросердечной. Я почти убил тебя своей неосторожностью. — Ш-ш-ш, это не неосторожность, Конрад. Почему ты так боишься любить людей и прощать их? Если она была тебе как дочь, вполне понятно, что ты хотел дать ей второй шанс, — прошептал я, прижимая его голову к своей груди. — Хорошо бы, чтобы в следующий раз ты меня предупреждал. И вообще, ты мог бы больше мне доверять — я не ребенок и не идиот, даже если не такой умный, как ты. — Ты умен, просто еще совсем зеленый. — Если ты ничего не будешь мне говорить, как я смогу понять мотивы, стоящие за твоими поступками? Ты понимаешь, как я себя чувствую каждый раз, когда ты отдаешь приказ, словно какой-то король? Он хихикнул: — Виноват, но ничего не могу поделать. В ответ я ущипнул его, а он взял мою руку и ласково поцеловал ее. Я сделал то же самое, и он обнял меня. Так мы и лежали. — Кое в чем ты был прав, — полушутя заметил я. — Фридрих еще ужасней тебя, когда он кого-нибудь отчитывает. — Знаю, — он с интересом поднял бровь. — Я всегда даю тебе ценные советы. В чем состоял проступок? — Отказался доедать овощи, — сказал я, вспоминая эпическую ссору с Фридрихом, которая заставила меня почувствовать себя пятилетним. — Тяжкое преступление. Радуйся, что не получил ложкой по лбу, как я когда-то, — пробормотал он, пожимая плечами. — Прости, что? — Фридрих заботится обо мне с четырехлетнего возраста. Отец нанял его в качестве моего наставника после няни, а он обращался с воспитанниками в лучших традициях иезуитских школ. Ты должен понять — Фридрих родился во время войны, когда не хватало еды, и деньги были бесполезны, неважно, сколько их у тебя. Продовольственные карточки для всех. Ему было двадцать два, когда он появился в этом доме, энергичный и с девизом: «Прежде чем приказывать, сначала ты должен научиться подчиняться». — Значит, он работает на тебя уже сорок лет? Ничего себе! — Почти. Он преподавал в Иезуитском ордене, но искал работу получше, чтобы помогать матери. С тринадцати лет он жил в монастыре в Баварии, и к тому времени, когда достался мне, уже имел опыт работы учителем. — Я думал, у тебя были приглашенные учителя. — Были, но отвечал за меня Фридрих. Мне приходилось по нескольку раз переписывать домашнюю работу, чтобы она ему понравилась. Все должно было быть идеально, никак не меньше. Закрытая школа, куда я потом ходил, показалась мне летним лагерем по сравнению с его муштрой. Он перестал меня строить, только когда умер мой отец. Практически Фридрих мне его заменил. Не конфликтуй с ним — последствия тебе не понравятся. Я знаю, о чем говорю. — Верю тебе на слово. Что еще я не должен делать? — Сотни вещей, но с годами он стал немного мягче. И на пенсию уходить пока не планирует, — усмехнулся Конрад. Я улыбнулся, придвинулся к нему ближе и закрыл глаза. ========== "35" ========== 20 августа Лето на исходе. Мне стало значительно лучше, но пока я мало на что способен, и предыдущие два месяца провел в безделье. Доктор оказался прав, но я не собираюсь доставлять ему удовольствие, признав, что он знал, о чем говорит: при малейшем усилии я до сих пор чувствую, как на меня сразу наваливается усталость. То, что мы с Конрадом заключили перемирие, мне очень помогло. Напряжение между нами исчезло, и мы начали заново. Теперь я немного лучше понимаю его. У него противоречивый сложный характер, и как только ты подумал, что разгадал его, он делает неожиданный финт, и ты снова в растерянности. Иногда он ведет себя со мной, словно ребенок, в то время как с другими он эдакий Макиавелли — холодный, расчетливый и беспощадный, а порой он опекает меня, как отец — хотя он с этим категорически не согласен. У нас установилось что-то вроде распорядка дня. Он встает в шесть утра — представьте себе, в шесть! — и сразу исчезает на тренировку до половины восьмого, после чего собирается и уезжает на работу. До обеда я занимаюсь немецким, а во второй половине дня делаю домашнее задание, гуляю, рисую, читаю или вожусь с Мопси. Алексей стал моей тенью, и, честно говоря, именно поэтому я еще не сошел с ума от вынужденного заточения в этом доме. В семь Конрад возвращается и посвящает остаток вечера мне — мы разговариваем или смотрим вместе кино. Сейчас мы напоминаем старую семейную пару, но он не жалуется и не упрекает меня. Он реже уезжает и меньше приносит домой деловых бумаг. В начале июля доктор ван Хорн разрешил мне один раз в неделю брать урок живописи. Секс по-прежнему запрещен. Я вышел из себя, когда мастер Остерманн спросил, как у меня продвигается со слоном. У него на глазах я демонстративно выкинул фигурку в мусор и вульгарно заорал, что мне надоело медитировать на это синее убожество, и я лучше буду рисовать плохо, но по-своему, чем терпеть его поддельную дзен-буддистскую мудрость. Старик рассмеялся мне в лицо, нарушив тяжелую тишину в студии, где в тот момент рисовали другие его ученицы. Я не горжусь этим моментом. — Наконец-то ты решился сказать то, что думаешь. Может, из тебя еще выйдет толк! Бери бумагу и работай. — Что мне делать? — озадаченно спросил я. — Откуда мне знать… Делай, что хочешь. Мы поработаем над твоей техникой, но остальной путь ты должен пройти сам. Я долго сидел, как идиот, перед мольбертом, пока другие трудились над своими работами. В итоге, не желая бесцельно тратить время, я начал рисовать окно противоположного здания. Остерманн чуть не довел меня до сердечного приступа, когда незаметно подкрался сзади и гаркнул: — Уже лучше. Я начал находить в этом рисунке что-то твое личное. Взгляни сюда: ты немного изменил перспективу и пропорции, словно все это видит воробей, который, кстати, выглядит немного потрепанным. — Он искупался в пыли на улице, — пробормотал я. — Как раз то, что тебе нужно пытаться достичь. Придать жизни тому, что ты рисуешь и заставить зрителя увидеть в этом чудо. Только и всего. Забудь о том, чтобы делать все идеально. Это вообще не нужно. Я сохраню для тебя слоника на случай, если ты вернешься к старым привычкам. — Это вряд ли — я воспользуюсь молотком, — серьезно пообещал я. — В следующий раз принеси все, что ты сделал за это время. Мы посмотрим, куда двигаться дальше. Возможно, тебе пора начать писать маслом. Это заставит тебя работать медленней и думать, прежде чем что-то сделать. С того дня мы нашли общий язык. Он критиковал все, что я делал, а я слушал все, что он говорит, потому что он был прав… в большинстве случаев. На прошлой неделе он помог мне выбрать шесть рисунков, чтобы отослать Лусиане, для ее русского. Я хотя бы уже не чувствую себя мошенником — мои работы отбирал известный частный эксперт. Инкогнито, иначе «тебе придется установить цену в несколько тысяч». Конрад был недоволен, когда увидел, что будет продано: четыре из них он хотел оставить себе. Вчера я снова ходил в клинику, и немного поспорив, доктор согласился, что я могу начать учиться в середине сентября, но напрягаться не следует. Если я почувствую себя плохо, следует прекратить. Количество видов лекарств он уменьшил до четырех. Как ни странно, я скучаю по Мари Амели и ее искрящемуся характеру. Если бы не мое обещание не поддерживать с ней контактов, я бы ответил на ее электронную почту. Понятия не имею, как она ухитрилась написать мне, потому что, насколько я знаю, в наркологической клинике полностью запрещены контакты с внешним миром, но она всегда умела преодолевать препятствия. Я очень надеюсь, что теперь у нее все хорошо. Последние мои сведения о ней — месячной давности: ее отец не обрадовался вопросу, как у нее дела. «Она в Женеве, есть некоторые улучшения». Стоит ли говорить о том, что Конрад не позволяет мне поговорить с ее матерью. «Она только затерроризирует тебя». Если бы кто-нибудь просветил меня, что эта фраза означает, я был бы очень благодарен, потому что мой упрямый немец отказался объяснять. Наш вынужденный целибат (пафосное слово, знаю) или, по крайней мере, мой — за Конрада я не могу ручаться, однако он никогда не давал мне поводов для подозрений — сделал наши отношения глубже. Отсутствие секса (как же я по нему скучаю!) заставил нас искать другие способы общения, и постепенно мы стали понимать друг друга лучше, быть бережнее, и больше не обижаем друг друга, как в начале. У нас установилась уютная атмосфера доверия, дружеских разговоров и нежных объятий. Кажется, я стал лучше понимать Конрада. Ужиться с ним не так уж трудно, если приноровиться к его характеру. Ему, безусловно, очень не помешали бы еженедельные визиты к психиатру, и подозреваю, он в глубине души это понимает и потому придумал себе немыслимое количество правил, которые облегчают его существование. Внутри границ, которые Конрад установил каждому из нас, можно вести себя свободно, но стоит только нарушить их, он ударяется в панику, которая быстро перерастает в жестокость. Он иногда приоткрывает свои защитные барьеры, но немного. Конечно, он лучше повесится, чем признает, что нуждается в помощи других людей, но, возможно, годы терпеливой любви изменят это. Ни за что на свете я не хотел бы оказаться на его месте. Он как большой ребенок со множеством обязанностей, у которого достаточно интеллекта, чтобы переломить любую ситуацию, но нет навыков зрелой личности, чтобы органично пережить ее. Однажды вечером Конрад растрогал меня до глубины души. Последнюю неделю у него на работе творился реальный кошмар — Служба Внутренних Доходов* искала доказательства налогового мошенничества нескольких клиентов банка. Фактически, следователи пытались выявить подтверждение тому, что его банк подделывал документы, чтобы помочь своим клиентам уйти от налогообложения. По приказу суда обыскали даже кабинет Конрада. За ужином он не сказал ни слова и едва притронулся к еде; выглядел нервным и измученным. Когда мы закончили есть, он ушел и заперся в своей студии. Я читал в постели и ждал, когда он придет. На сердце было тяжело: чем я могу ему помочь? Я не юрист, не экономист, всего лишь студент. Совершенно бесполезен. Он пришел очень поздно, бесшумно переоделся в пижаму и залез под покрывало, ложась рядом, но не касаясь меня. Повернулся спиной, намотал на себя покрывало и сказал слабым голосом: — Побудешь со мной сейчас? — И сейчас, и всегда, — ответил я, прижимаясь к его спине и гладя по волосам. Это мой способ помочь ему. КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ Налоговая служба ========== Часть вторая. "Орден". Глава 1 ========== 17 декабря 2002 года Завтра годовщина падения предыдущего аргентинского правительства. Не то чтобы я скучал по экс-президенту, или мне нравился новый, но чтение сегодняшней прессы, вспоминающей прошлогодние беспорядки, смерти и все остальное, заставило меня остановиться и задуматься, как все случилось и как я в конечном итоге оказался здесь. Как сказала бы Корина, это всё результат неблагоприятного расположения планет, с Ураном, разрушающим все на своем пути. Я не верю во всю эту муть, но вынужден согласиться, что нас всех словно накрыло коллективное безумие. Сперва казалось, что мы собирались изменить ситуацию в стране и начать заново, с чистого листа. Но к июлю граждане разошлись по домам, бедняки так и остались бедными, а проклятые политики сделали все, чтобы остаться на своих местах. Странно, я должен был бы чувствовать по этому поводу печаль или хотя бы волнение, но мне все равно. Моя жизнь в Аргентине — пройденный этап. Не думаю, что когда-нибудь вернусь туда жить. Только если навестить друзей. Как же надоело бездействие! Я жду не дождусь, когда доктор наконец смилостивится. На сегодняшний день с сердцем у меня стало лучше, и я уже не ощущаю постоянной усталости. Но назвать меня здоровым человеком пока нельзя. В наших любовных отношениях скоро наступит перерыв. Увы, последнее время все мысли Конрада — о международном экономическом форуме, который пройдет в Давосе в конце января. Все, что я знаю, и то только потому, что мне сказал один из его людей, Михаэль Делер: Конрад возглавит группу, выступающую за увеличение инвестиций в Аргентину. После по-настоящему плохого 2002 года (плохого для простых людей; по словам Фердинанда, хедж-фонд и банк Конрада показали хорошие результаты), войны в Афганистане и более чем возможного вторжения в Ирак банкиры хотят встретиться, чтобы «восстановить доверие». Наверное, мне стоит начать снова вести дневник, теперь уже при помощи лэптопа. Блокнот, купленный в музее Клуни, закончился еще в марте, и, когда у меня появлялась свободная минутка, я делал заметки на своем старом лэптопе. Невероятно, как всего за год изменилась моя жизнь. Вот я в Париже, покупаю блокнот, и вот я уже в Венеции, знакомлюсь с Конрадом и влюбляюсь в него. Вообще-то говоря, с моей стороны это не было любовью с первого взгляда, и на первом свидании он вел себя, как настоящий мудак, но потом вдруг превратился в рыцаря: спас меня от неприятностей с полицией, сомнительных аргентинских друзей и познакомил с миром чувственных удовольствий, о существовании которых я и не подозревал. У этого непобедимого рыцаря тяжелый характер, он страшный собственник, обсессивный параноик с биполярным расстройством психики, невротик и расчетливый тип, но притом невероятно сексуальный, великодушный, умный, заботливый, забавный, с парадоксальным чувством юмора и ласковый, как ребенок. Ну… никто не идеален, но для меня он — лучший. Только не стоит гладить его против шерсти — Конрад способен стать твоим ожившим ночным кошмаром. Однако я к нему несправедлив. Последние несколько месяцев мы прожили, словно в затянувшемся медовом месяце, хотя, конечно, за это время случилось несколько неприятных моментов, которые спровоцировали у него вспышки. Однако я не пострадал, и он более-менее удовлетворился тем, что наорал на виновников и наказал, но в разумных пределах. Возможно, он наконец-то усвоил принцип соразмерности ответного удара. — Ты даришь мне умиротворение, какого я прежде не испытывал, — сказал он мне однажды. Мы уравновешиваем друг друга. Сам бы я до сих пор сидел в своей гостиной в Аргентине, не в состоянии решить, должен ли я жить с ним. Мне нужен толчок в правильном направлении (чаще всего, «пинок» — более подходящее слово) и его любовь, чтобы чувствовать себя свободным и кому-то нужным. Без меня он был бы пустой оболочкой человека и прятал бы свои страхи под маской холодного жестокого альфы-самца. Только что перечитал это и задался вопросом: когда я успел стать таким сентиментальным? Лучше не говорите. На самом деле я не хочу этого знать. Чтобы обновить дневник, лучше расскажу-ка я, что делал эти полгода. В середине сентября я пошел учиться. Лекции в UZH* начинаются в восемь утра и продолжаются до часу дня с несколькими перерывами, и поверьте, здесь надо как следует вкалывать, чтобы успевать за всеми, иначе сгинешь под лавиной учебников. Все очень по-швейцарски и похоже на международный бакалавриат, насыщенная программа и много дополнительной работы, но все продумано до мелочей. Лучше не тратить время впустую — догнать потом очень тяжело. Сперва я растерялся — всё преподавали на немецком. Да, они без проблем общаются по-английски или по-французски, потому что швейцарцы, но предпочитают, чтобы ты говорил и сдавал задания на немецком. К двенадцати часам мне уже хотелось выброситься из окна, чтобы избавиться от головной боли: все вокруг — и студенты и преподаватели — все утро лаяли на своем языке. Ладно, они не лают и вообще очень вежливы, но после трех часов попыток уловить смысл услышанного даже простейшее hallo уже трудно понять. По совету Моники я записывал лекции на диктофон, а потом слушал их в библиотеке и конспектировал. На лекциях я был рад, когда удавалось что-нибудь записать с доски. К счастью, я оказался не единственным иностранным студентом в группе. С нами училась еще девушка, нет, скорее, женщина из Аргентины, Корина Фернандес де ван дер Вейден. Она уже получила специальность политолога в частном университете Буэнос-Айреса, но недавно вышла замуж за голландца, который работает здесь в страховой компании. В свои двадцать пять она заскучала дома и решила найти себе занятие и попрактиковаться в языке. — Сначала это были курсы дизайна, потом теннис… Я возненавидела и то, и другое. Буду здесь, пока не закончу или не появятся дети. Мы не сразу сошлись. Когда она услышала название частной школы, где я учился, она закатила глаза. Но необходимость заставила нас работать вместе, особенно математика в ее случае и история в моем. — Ты вполне нормальный парень для выходца из самого большого скопища богатых испорченных идиотов в Аргентине. Честно говоря, я тоже был предубежден против юных леди из общества, неважно, из какого, но она оказалась умной, веселой и реально хотела учиться. Мы стали командой. Слава Богу, Конрад счел это знакомство «подходящим» (именно так, клянусь!), а у Фердинанда «сложилось хорошее мнение о компании, где работает ее муж», и Конрад оставил нашу дружбу в покое. Он даже пригласил ван дер Вейденов на неофициальный обед в одну из суббот, что было большой редкостью. Если вы спросите меня, то я думаю, что Конрад просто хотел посмотреть, способен ли муж Корины ее «контролировать», чтобы она однажды не набросилась на меня с сексуальными намерениями в переполненной университетской библиотеке. По-видимому, голландец с блеском выдержал экзамен, потому что позже страховая компания Конрада предложила ему хорошую позицию с лучшей зарплатой, но ван дер Вейден отказался. Действительно, умный парень. К октябрю я более-менее привык к занятиям и согруппникам. Некоторые студенты с «Финансов и банковского дела» своей амбициозностью напоминали персонажа Чарли Шина из «Уолл стрит», но я не афишировал свои отношения с Конрадом, и Корина тоже держала рот на замке, поэтому они не обращали на меня внимания. Среди экономистов же встречались самые разные люди — от честолюбивых яппи (таких было большинство) до чисто ученых и идеалистов. Я подружился с одним парнем из Дании, Петером, с труднопроизносимой фамилией Kjærgaard, спокойным викингом, который возвращал нас к действительности, если мы слишком увлекались. Умный, почти гений, он говорил не более двадцати слов в день. 19 октября мне исполнилось двадцать, и теперь официально я больше не тинэйджер, а взрослый человек. Конрад хотел по этому поводу устроить прием, но я отказался, потому что никого здесь не знаю, а ночная попойка с пожилыми директорами и их женами — это, скорее, пытка, чем праздник. В результате он решил пригласить на домашний ужин Михаэля с его неизвестной подружкой. Неизвестной подружкой, к моему глубочайшему изумлению, оказалась… Моника ван дер Лейден. Михаэль все-таки завоевал ее после многолетнего выслушивания уничижительных замечаний в свой адрес. По-моему, ожидание того стоило: она выглядит, как настоящая императрица. Вам, наверное, интересно, почему на этот ужин не были приглашены Гертруда и Фердинанд фон Кляйст, старинный друг Конрада и второй человек в команде. Это долгая и некрасивая история. Несмотря на то, что гнев Конрада на Фердинанда из-за дурацкой проделки его дочери более-менее прошел — большей частью потому, что Фердинанд подошел к ее наказанию более строго, чем сам Конрад — новый июльский скандал оказался для него чересчур. Если коротко, то Фердинанд послал свое заявление о разводе с Гертрудой в банк, не предупредив Конрада. На следующее утро в кабинете Конрада случился большой скандал с ее криками и обвинениями герцога в пособничестве. У супругов были проблемы последние девятнадцать лет, но ради детей они поддерживали нейтралитет, который больше напоминал холодную войну. В добавление к разводу Фердинанд еще подал иск об установлении биологического отцовства их младшего ребенка, Мари Амели. Полдень того дня начался с большой ссоры между Конрадом и Фердинандом: первый взбесился из-за оскорбления, нанесенного его кузине, которая заслужила большего уважения после почти двадцати шести лет брака; второй злился на первого из-за вмешательства в личную жизнь. Моника рассказала мне, что Фердинанд закончил общение с герцогом словами: «двадцать пять лет я терпел эту ненормальную суку из семейки Линторффов и даже усыновил одного из ее детей неизвестно от кого». Дальше была жестокая потасовка, и бедным Горану и Михаэлю пришлось их разнимать; в процессе им тоже порядком досталось: никто не смеет произносить слова «ненормальный» и «Линторфф» в одном предложении. На следующий день Фердинанд уехал со своей любовницей, молоденькой экономисткой из банка, и через неделю купил виллу на цюрихском озере для нее и своих сыновей, которые захотели жить с отцом. Я знаю, что он подал письмо об отставке, но административный совет отклонил ее. Конрад, к его чести, воздержался от голосования и хранил молчание во все время обсуждения. Он так и молчал до середины ноября, не желая разговаривать с Фердинандом, и первое, что он ему сказал, было: «Фон Кляйст, позаботьтесь о том деле в Лондоне», к большому облегчению Михаэля, который тонул в работе, вынужденный замещать Фердинанда во многих вопросах, чтобы не провоцировать новых столкновений между ними. Может, дух приближающегося Рождества хоть немного смягчит Конрада, и он начнет разговаривать с другом детства… Но среди всех этих треволнений со мной Конрад всегда вел себя вежливо и ласково, несмотря на переполняющее его разочарование и гнев. В начале декабря в офисе провели реорганизацию, и весь «Lintorff Foundation» переехал в более просторное элегантное здание, а Гертруда получила дополнительный персонал и средства для благотворительности. В тот день, когда она съехала, я был в банке и имел возможность оценить расслабленную атмосферу, установившуюся на верхних этажах. Настроение Конрада улучшилось, он стал реже впадать в мрачную задумчивость. Мне тоже доставалось в этой лихорадке. Не прямо, конечно, и не так сильно, как тем, кто работал в банке. Каждый день в пять после занятий в университетской библиотеке Алексей подбирал меня у входа и отвозил в банк. Да, попробуйте поспорить с верзилой русским, которому дан четкий приказ, а потом с василиском за письменным столом в кабинете на Борзенштрассе. Короче, мне полагалось тихо сидеть в его кабинете или у Моники, в полном молчании занимаясь или читая, и так до семи или даже восьми вечера, когда Конрад наконец решал, что пора грузиться в лимузин и ехать домой. По утрам я уезжал с Алексеем в университет и получал маленький глоток свободы — мы с ним договорились, что он станет высаживать меня за сто метров от факультета. Вы же не думали, что я буду приезжать в публичный университет на огромном Порше? После некоторых споров Алексей согласился поменять его на что-нибудь менее претенциозное… на Ауди А4. Куда девались те времена, когда русские ездили на "Ладах"?.. В ноябре Конраду стукнуло сорок пять. Он устроил прием, куда пригласил разных важных людей, и я весь вечер мечтал забиться в какую-нибудь норку. Единственное, что мне понравилось, это обмен подарками… в спальне. Думаю, что я получил даже больше, чем он, когда мы в первый раз за долгое время занялись любовью. Это было так трогательно, что у меня при одном воспоминании до сих пор перехватывает дух. Не могу забыть его глаз, глядящих на меня с обожанием и в то же время смущенно. Его руки дрожали, когда он расстегивал на мне рубашку, дыхание сбилось. От такого сносит крышу — видеть, как обычно невозмутимый и надменный Конрад фон Линторфф, герцог фон Виттшток ведет себя, как влюбленный подросток. Он затянул меня в глубокий поцелуй, наши языки боролись за первенство, но вскоре я сдал оборону и впустил его. Все-таки это его день рождения. Поцелуи Конрада опьяняли сильнее шампанского, что подавалось на приеме, и у меня закружилась голова. Он почувствовал мою заминку и, к моей досаде, остановился. — Ты в порядке? Если хочешь, мы можем оставить это на другой день, — начал он, но я новым поцелуем заставил его замолчать. — Я просто волнуюсь, — прошептал я ему на ухо, для этого мне пришлось встать на цыпочки. Мы упали на постель, лихорадочно избавляясь от одежды. Конрад атаковал мое тело поцелуями, не давая ни малейшей возможности провести контратаку. — Если бы ты знал, как отчаянно я соскучился по тебе! — признался он. — Я люблю тебя, — пробормотал я, млея в его руках. — Давай ты сверху? — Знаешь, это очень романтично, но не надо. Я хочу доставить тебе удовольствия, а ты ведь не очень любишь такую позицию. — Я хочу быть уверен, что если ты почувствуешь себя плохо, мы сможем сразу остановиться. А если я буду сверху, боюсь, что не смогу контролировать себя и наврежу тебе. Если так, то я не могу ему отказать. Я взял его эрегированный член в рот и, немного поиграв языком с головкой, вобрал его по самое основание. Его изумленный стон чрезвычайно воодушевил меня. Почувствовав первые капли его семени, я остановился и встал на колени рядом с ним. На его лице так явственно читалось разочарование, что я хихикнул: он так забавно выглядел — словно ребенок, у которого отобрали конфету. — Это еще не всё — мы можем сделать кое-что получше, — промурлыкал я, ложась на подушку и самым бесстыдным образом предлагая ему себя. Не медля, он набросился на меня и стал готовить, от чего мое сердце забилось быстрей. Я плавился от удовольствия, когда он вдруг остановился, бросив меня, как ребенка перед закрытой кондитерской. — Наверх, молодой человек, — полушутя скомандовал он. Я послушно опустился на его вздыбленное достоинство и устроил скачки века. Кончили мы одновременно и вскоре заснули, счастливые и удовлетворенные. Корина как-то сказала мне, что наша с Конрадом гармония вполне логична. Он Скорпион с асцендентом в Козероге, а я — Весы с восходящим знаком Рыбы. У него «магнетический характер Скорпиона сочетается с упрямством Козерога, такой Скорпион может быть очень тяжелым человеком, но зато он искренен с людьми, которых любит. Любит до конца жизни». Я же «с другой планеты, как все Рыбы, идеалист до наивности, творческий человек, но тебе требуется контроль, чтобы не впасть в депрессию. Ты идеален для него, потому что он не чувствует угрозы с твоей стороны и любит твою невинную натуру. А тебе, чтобы чего-нибудь добиться, необходимы его ясность и решительность». Иными словами, я — размазня. Корина обожает эти астрологические штучки, и хотя я во все это не верю, но должен признать, что удивился, когда она довольно точно описала характер Конрада, всего лишь поглядев в его астрологическую карту. ========== "2" ========== 23 декабря Может, зря я опять веду дневник. Стоит мне только начать делать записи, все вдруг усложняется, а совершенно обычный день неожиданно превращается в непонятно что. Пятница началась, как совершенно рядовой день. Семестр закончился, и мне оставалось только забрать свои результаты, а потом выпить кофе с Кориной и Петером (да, парень наконец-то согласился встретиться с нами в свободное время!) и попрощаться с ними до начала февраля, когда начнется весенний семестр. Первая половина дня пролетела без каких-либо потрясений. Конрад уехал рано утром в банк со своими бумагами, телохранителями и кортежем автомашин, оставив меня бездельничать дома. Я поиграл с Мопси, попытался рисовать, но не почувствовал подходящего настроя, пообедал, став свидетелем грандиозной «Битвы за кухонный бюджет на 2003 год», разгоревшейся между Жан-Жаком, французским шеф-поваром, и Фридрихом, австрийским дворецким и главным администратором. Оба исповедовали принципы «на войне все средства хороши» и «пленных не брать».Я предпочел исчезнуть где-то в середине дискуссии, так как все равно не различаю белужью, осетровую и севрюжью икру и не способен ни высказать мнение, ни мудро рассудить спорящих. Возможно, Мопси, которая с навостренными ушами следила за их дискуссией, сможет дать более квалифицированный совет. Кроме того, в кухне полно острых ножей… Позже Алексей отвез меня в университет и сказал, что заберет ровно в 17:15. Я сходил узнать свой средний балл, оказавшийся довольно хорошим — примерно 5.3 из 6. Мы с друзьями попили кофе и распрощались. Из здания факультета я вышел в 17:10. Я, как обычно, ждал Алексея на углу, когда кто-то тронул меня за плечо. Обернувшись, я увидел стоявшую позади меня Мари Амели. Я в шоке уставился на нее. Выглядела она неплохо. — Привет, — поздоровался я, надеясь, что она сделает то же самое и пойдет своей дорогой. — Привет, Гунтрам, — проворковала она и не сдвинулась с места ни на дюйм. — Я жду Алексея, чтобы ехать в банк, — торопливо намекнул я, рассчитывая, что упоминание ужасного русского и занудного немца отпугнет ее. Может, я отреагировал слишком бурно, но мне очень явственно вспомнились обстоятельства нашей с ней последней встречи. — Гути, мне надо с тобой поговорить. Я очень сожалею о случившемся. Клянусь, я ничего не знала. Ты же знаешь, что всегда был мне симпатичен. — Не волнуйся об этом. Я никогда тебя не винил. Ты как, нормально сейчас? «Идиот! — мысленно обругал я себя, с опозданием поняв, что наделал. — Ты же обещал никогда с ней не общаться и вот уже сам затеваешь разговор!» — Я вылечилась и работаю здесь, в Цюрихе, в кафе, — сказала она, глядя на меня своими большими глазами. Постойте, разве не должна она по распоряжению своего отца жить в Германии? — Я думал, ты во Франкфурте. Извини, Мари Амели, но я должен идти. Да, мне надо бежать, пока не появился русский, который очень тебя любит. Он устроит сцену, а потом побежит жаловаться, что на него напала девятнадцатилетняя худенькая девушка. — С тех пор, как фон Кляйст развелся с мамой, я больше не обязана ему подчиняться. Я вернулась сюда к ней. Пожалуйста, Гути, не уходи! Мне нужна твоя помощь, — в больших голубых глазах застыли слезы. — Я обещал Конраду никогда с тобой больше не разговаривать, прости, — пробормотал я, смущенный своим признанием, что должен подчиняться ему. — Знаю — мама мне сказала. Ты даже вступился за меня. Спасибо. И что? Я был добр к тебе, так сделай одолжение — свали и не доставляй мне неприятностей. Я молчал и смотрел в другую сторону. Сердце забилось быстрее, в груди тянуло. — Мне нужны деньги, — выдала она. — Попроси у отца или у матери. У меня нет. Только десять тысяч долларов на замороженном счете в Аргентине. — Отец оставил маму без ничего. Какие-то вшивые двенадцать тысяч франков в месяц. Зашибись! Я, когда жил один, зарабатывал 1300 долларов в месяц и из них платил за аренду. Фердинанд оплачивает жене квартиру и сопутствующие расходы, если верить Монике. И у Гертруды приличная зарплата в «Линторфф Фонде». — Это большие деньги, — твердо сказал я. — Мне нужно сто тысяч евро. Я хочу уехать из Европы и начать все заново. Линторфф никогда не оставит меня в покое и не простит. И ты просто так говоришь мне посреди улицы, что тебе нужно сто тысяч евро? Ладно, я куплю для тебя лотерейный билет, может, тебе повезет. — У меня нет даже десяти тысяч. Я сейчас ничего не зарабатываю. Ходячий убыток, — усмехнулся я, найдя ситуацию абсурдной. — Попроси Фердинанда, он поможет тебе. — Ты можешь взять деньги из трастового фонда. У нас у всех есть такие, по пять миллионов. Сто тысяч — это немного. Всего лишь проценты за год, — настаивала она. — Это не мои деньги, а Конрада! Он и так за все платит, и ты хочешь, чтобы я взял еще больше?! — Эта сумма для него — ничто, а для меня — это новый шанс! — она прыгнула мне на шею и жарко поцеловала в губы. Только не сейчас! Послышался визг тормозов, и из машины вместо моего хорошего, доброго русского телохранителя выскочил разозленный серб, что было более чем плохо. Бог мести наслал на нас проклятье. Проклятье звалось Гораном Павичевичем. Видел ли он поцелуй? Скорее всего — похоже, он разъярен… — Ты. В машину. Живо, — рявкнул он мне, и я попытался отлепиться от Мари Амели, но она вцепилась в меня. — Линторфф спустил тебя с поводка? — к моему ужасу сказала Мари Амели. Девочка, ты говоришь с человеком, который побил своего босса (на тренировке) и до сих пор жив, с человеком, который заставляет парня из КГБ, прошедшего Афганистан, трепетать от страха. — Тебе было сказано не приближаться к нему, — мрачно сказал он ей. — И что ты со мной сделаешь? Изнасилуешь и порежешь на кусочки, как ты это делал с хорватскими женщинами и детьми? Я закрыл глаза и задержал дыхание. Горан грубо дернул меня за рукав, подтащил к большому черному мерседесу и толкнул на пассажирское сиденье. — Хорошо запомни мое лицо, потому что это будет последнее, что ты увидишь, если еще раз подойдешь к моему братику. Не помню, писал ли я здесь, что по каким-то непонятным причинам Горан после моего первого сердечного приступа решил считать меня своим младшим братом? Конечно, его присутствие заставляет нервничать, но зато он никогда не сболтнет ничего лишнего и не сделает мне плохого. Я ссутулился, чувствуя себя несчастным. Вероятно, он доложит Конраду, что я нарушил правило, и скандала не миновать. — До 18.30 ты должен рассказать всё Его Светлости. Или я сам это сделаю. Возможно, узнав это от тебя, он не так рассердится, — велел мне Горан, когда мы зашли в лифт. Я сглотнул и кивнул. Моника проводила меня в его офис. Конрад был очень занят, что-то читал и писал, и даже не поднял головы от документов. Я сел на один из диванов у окна и порылся в рюкзаке, чтобы найти бумагу для рисования. В шесть пятнадцать в офис пришел Горан и многозначительно посмотрел на меня, пока Конрад читал бумаги, которые он принес. Похоже, серб не шутил. Ладно, Конрад сейчас мыслями в работе, может, я все быстренько скажу и уйду. — Сегодня я видел Мари Амели в университете. Ей нужны были деньги, чтобы уехать из Европы, и она рассчитывала взять их у меня. Я отказал, — промямлил я. Конрад положил свою великолепную ручку, и она громко звякнула в тишине кабинета. Нет, его не поймаешь врасплох. — Где ты ее видел? — сказал он мягко и вежливо. Плохой знак. Лучше бы сразу наорал. — У входа на факультет. Я ждал машину, — нервно объяснил я. — Сколько? — Сто тысяч евро. Я сказал ей, что у меня нет денег. — Почему она считала, что ты можешь дать ей такую сумму? — спросил он, бросая на меня опасный взгляд хищника. — Не знаю. Она сказала, что я могу снять их с университетского счета, но я ответил, что это-твои-деньги-а-не-мои. Горан видел, — неразборчиво выпалил я. Горан стоял неподвижно, и я на секунду пожелал, чтобы он держал при себе то, что он видел. Ведь это она сделала, а не я. — Это весь их разговор, Горан? — Конрад пристально посмотрел на телохранителя. У Горана на лице не дрогнул ни один мускул, и он выдержал взгляд Конрада. Вот это настоящий профессионал! — Я не слышал его, сир. «Большое спасибо!» — захотелось мне закричать. Я на одно мимолетное мгновение бросил на него благодарный взгляд, но Конрад успел его перехватить. — Это все, что произошло? Он знает или предполагает, что практически одно и то же. — Она поцеловала меня, — смущенно признался я. — Насильно. Эту часть я видел. Она бросилась Гунтраму на шею, когда он смотрел в другую сторону. Конрад сверлил Горана глазами, словно пытаясь понять, сказал ли тот правду, и я почувствовал себя оскорбленным. Да, мне нравится целоваться с теми, кто чуть не отправил меня на тот свет! — Понятно, — наконец сказал Конрад и перешел на русский. Великолепно. Теперь он говорит по-русски, словно отморозок из «Заводного апельсина»! Горан выскочил из кабинета. Настала моя очередь для разноса. — Конрад, у меня в мыслях не было нарушить уговор или оскорбить тебя. Я думал о своем, и вдруг она. Я не успел сориентироваться. — Тихо. У меня еще много работы. Я молча сидел на диване, за окном становилось все темнее. Через некоторое время в кабинет вошла Моника и принесла ему папку, которую он водрузил на стопку таких же — видимо, для срочного чтения. Он покончил с очередным документом и перешел к следующей папке. Я сидел тихо, как мышь, практически неподвижно. Было почти полвосьмого, когда он закончил. — Подойди сюда, Гунтрам, — деловым тоном сказал он. Я приблизился к его столу, чувствуя комок в горле. — Твой счет для оплаты обучения в порядке. — Я подавил облегченный вздох. — Оценки за семестр хорошие, не считая не особо впечатляющих 4,7 по истории, которые ты компенсировал шестерками по другим предметам. — Я не понял некоторых вопросов на финальном тесте, — оправдываясь, сказал я. — …но твоя кредитная карта — другое дело, — закончил он, даже не слушая, что я говорю. — Можешь мне объяснить, почему за последние пять месяцев ты потратил 773 франка? — Я точно не помню всех сумм, но дома есть чеки, — я нервно сглотнул и поерзал на диване, словно сидел перед директором школы. — Я освежу твою память. 47 франков, позже еще 62 франка — на канцелярские принадлежности. — Масло для живописи бывает дорогим, — смиренно объяснил я. Писать маслом — это была идея мастера Остерманна! — 535 франков в университетском буфете. — Это обеды за четыре месяца. — 65 франков в ресторане музея. — Мы с Кориной обедали там в тот день, когда ходили в музей Ле Корбюзье. Я заплатил за нее, — мне стало нехорошо. — Еще есть разные мелочи, но мы на них останавливаться не будем. Только на одной. Что это за 35 франков на часы? — Мои старые перестали ходить. Заменить батарейки оказалось дороже, чем купить новые часы. Опасный блеск в глазах. — Разве я не подарил тебе на день рождения очень хорошие часы? — Да, они дома. В третьем ящике моего стола. Они слишком хороши, чтобы надевать в университет, — испуганно пробормотал я. — А где расходы на одежду, мобильную связь, книги, еду в городе и всякое другое, на что обычно тратит деньги молодежь? — Их нет. Фридрих заботится о моей одежде и расстраивается, когда я жалуюсь, что ее слишком много. Книги я беру в библиотеке, а ем только дома, в университете и здесь. Если надо, я уменьшу расходы. — Любопытно было бы посмотреть… Например, получается, что ты тратишь в среднем 7 франков на еду в день. Что ты вообще ешь?! — Блюда из студенческого меню. Некоторые. Доктор запретил мне есть большинство из того, что там продают, — объяснил я, чувствуя слабость под его пристальным взглядом. — Не могу поверить своим ушам! Живешь со мной уже почти год и до сих пор не чувствуешь себя дома и во всем осторожничаешь. Ты потратил за четыре месяца меньше, чем 800 франков! Дети Фердинанда получают 2000 франков в месяц только на карманные расходы! Я заметил этот ужас, который ты называешь часами, но ничего не сказал, так как думал, что это память о школьных годах. Ты немедленно выбросишь их в помойку и наденешь те, что я тебе подарил! — взорвался он. — Это же «Ланге унд Зоне». Даже если они самые скромные из серии, это слишком для университета! — я был в шоке. Если я надену такую дорогую вещь, то все яппи с «Финансов и банковского дела» вцепятся в меня, и я не избавлюсь от их льстивого внимания до конца университета! — Дело не в часах! — рявкнул Конрад. — Проблема в твоих расходах, точнее, в их отсутствии. Разве я тебе когда-нибудь в чем-нибудь отказывал? Нет? Почему тогда ты оскорбляешь меня, не принимая мою поддержку? — боль в его голосе резанула меня по сердцу. — Ты мне не настолько доверяешь, чтобы принять помощь без оговорок? — Я не хотел тебя обидеть. Ты был очень добр ко мне, и я не знаю, как тебе отплатить, — сказал я, умирая от стыда и раскаяния. — Ну что мне с тобой делать? Опять повторяется тот же разговор, что и год назад, — он устало вздохнул. — Подойди сюда, Maus. — Он отодвинул свое большое кресло и поманил меня рукой. Я послушался, и он затащил меня к себе на колени, обнял за талию и взял мой подбородок. — Я не говорю, что ты должен покупать Милле* на ближайшем аукционе, но тебе надо тратить больше. Я схожу с ума, стоит мне подумать, что ты питаешься на семь франков в день. Столько стоит бутылка минеральной воды в ресторане! Как, ты думаешь, я должен себя чувствовать, узнав, что ты ограничиваешь себя во всем?! — Извини, — пробормотал я, чувствуя себя виноватым. Если честно, никогда не думал об этом в таком аспекте. — Если это поможет тебе, уточняю — подумай о двух-трех тысячах в месяц. Покупай книги, которые тебе хотелось бы прочитать, например. Если сейчас времени нет, оставь их на каникулы. И чтобы я тебя больше не видел в китайских часах! — Ладно, в следующий раз приду в Rolex President, — пошутил я, желая разрядить атмосферу. — Пожалуйста, только не марка для начинающих брокеров и латиноамериканских диктаторов! Это так... по-снобистски. Ладно. Ролекс — для снобов. Понятно. Буду знать. Я посмотрел на него, чтобы убедиться, что он шутит, но он был серьезен, и я вспомнил, что не видел ни одного ролекса в его коллекции. Ладно, перейдем к более серьезному вопросу. — Почему Мари Амели решила, что я дам ей денег? Она же знает, что у меня ничего нет, и я не пойду против твоих решений. — Это была подстава. Найти тему, говорить о которой тебе неприятно, чтобы застать врасплох и поцеловать. Я об этом узнаЮ, прихожу в ярость и прогоняю тебя. Она рассчитывала, что ты промолчишь, и это станет отягощающим фактором, — как нечто само собой разумеющееся сказал Конрад Я онемел. Боже, почему она так меня не любит? Я же никогда не винил ее в случившемся. Еще и голова разболелась… — …и сейчас Горан и Михаэль наверняка делают ставки, как скоро от нее придут фотографии с вашим поцелуем. Бьюсь об заклад, это случится на Рождество, — весело сказал он, но умолк, когда заметил, что со мной что-то не так. — Ты неважно выглядишь. — Мигрень, — пробормотал я, пристроив голову ему на плечо. — Ложись на диван и отдохни немножко. Хочешь таблетку? Мы скоро поедем. — Не надо, спасибо, — я вернулся на невероятно удобный диван и, думаю, задремал, потому что чуть не свалился на пол, когда услышал голос Горана. — Простите, мой герцог, но уже половина девятого. Нужно поторопиться, если мы хотим стартовать в одиннадцать. — Через минуту, — последовал резкий ответ. — Гунтрам, собери свои вещи. — Куда мы? — я плохо соображаю, когда сонный и голодный. — Это сюрприз. *Милле (Millet) — скорее всего, имеется в виду французский художник Жан-Франсуа Милле. ========== "3" ========== Суббота Я снова в Париже. Снова рядом с Елисейскими Полями. В «Георге V». Проходил я мимо него в прошлый раз, но сегодня швейцар был поприветливее. В императорском номере. Ну, в хостеле тоже жилось неплохо, хотя простыни там не из египетского хлопка, и там у меня не было балкона с видом на город и Эйфелеву башню. — Хочу показать тебя остальным, и поскольку ты уже лучше себя чувствуешь, я подумал, что нам стоит прилететь в Париж пораньше, а потом на несколько дней отправиться в Лондон. У меня отпуск на пятнадцать дней. Кто знает, возможно, мы даже успеем слетать в Милан, чтобы подонимать кузена Альберта. В этот понедельник нам надо сходить на мессу в Нотр-Дам, потом у меня будет обед с коллегами, но после я свободен, — объяснял мне Конрад во время ужина на борту его «маленького» Дассо «для коротких перелетов». Полумертвые, мы отправились спать сразу, как приехали. Да, я не склонен к романтике в три часа ночи, особенно после того, как меня напугали до смерти и отругали. Перед тем, как упасть в постель, я лишь мельком успел взглянуть на обстановку и огромную кровать под балдахином. В голове крутилось: «Императорский номер? Как у императора… у Наполеона? Интерьер в имперском стиле… Ну держись, Конрад, я буду шутить на эту тему весь следующий год», — это была последняя внятная мысль перед тем, как я уснул. Прикосновение холодной руки к шее заставило меня подпрыгнуть. Мгновенно проснувшись, я бросил недовольный взгляд на виновника. Конрад. Кто еще, как маньяк, станет будить вас субботним утром? Если он решил поиграть в туриста, ему лучше обратиться к Горану или еще к кому-нибудь из ребят. — Если сейчас меньше девяти, клянусь, я тебя убью, — поубедительнее прорычал я. Он хмыкнул. — Гунтрам, по утрам ты — само очарование. Уже десять, и тебе пора принять лекарства, которые мне дал Фридрих. Он вложил мне в одну руку две таблетки, а в другую сунул стакан с апельсиновым соком. Лучше послушаться, иначе вышеупомянутый дворецкий потом будет орать так, что мертвого из могилы поднимет. — Спасибо. Я могу и привыкнуть к этому. — Давай, пей таблетки, и мы кое-чем займемся, — он ласково ткнул меня под ребро. — Я почти наполнил ванну. Достаточно большую, чтобы в ней поместились двое, — он искушающе улыбнулся. Ага, пора отомстить за побудку. — Думаю, я лучше приму душ. Это быстрее, и мы не опоздаем в Лувр, — сказал я самым невинным тоном. Он низко зарычал, откинул покрывало и подхватил меня на руки, словно ребенка, не обращая внимания на протесты, которые были прерваны опустошительным поцелуем. Ладно, воспитание моего немца можно на время отложить и перейти к другой общественной деятельности. Я обнял его за шею и поцеловал в ответ, не осознавая, куда мы (он) двигаемся, пока не врезался в мраморную столешницу, разбросав мелочевку, которую в отелях дарят гостям. Конрад на звук не обратил внимания, занятый облизыванием шеи и грубоватыми попытками снять с меня одежду. Одной рукой он приподнял меня, сдернул пижамные брюки и вместе с курткой отбросил их в сторону. Наконец-то он не сдерживался — я был более чем доволен. — Не могу ждать, как хочу тебя. Я овладел бы тобой еще в офисе, если бы не было столько работы, — прошептал он мне на ухо, а я таял в его объятьях. Он воспользовался тем, что я расслабился, схватил за бедра и без подготовки насадил на член, сразу взяв невероятно быстрый темп. Я вскрикнул от боли, но он яростным поцелуем заткнул мне рот. Хотя мне было очень больно, я постарался расслабиться и постепенно начал получать удовольствие от того, как он менял угол проникновения, рывками притягивая меня к себе и удерживая на весу. Кончив глубоко внутри меня, он до крови укусил плечо. В голове все плыло, и я даже не осознал, в какой момент выплеснулся ему на живот. — Ты — мой, Гунтрам. Скажи это, — все еще тяжело дыша, проговорил он и прижал меня к груди, не позволяя отстраниться. — Я — твой, и ты это знаешь. — Прости, если я был несдержан. Но одна мысль о том, что эта сука запятнала тебя своими поцелуями, сводила меня с ума всю ночь, — он мягко целовал мне руки и лицо. — Конрад, я же не трепетная дева, чтобы охранять меня каждую чертову минуту. Правда, amigo, это уж слишком. — Я люблю тебя и не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. — Знаю, но тебе надо мне доверять и перестать обращаться, как с ребенком. Я должен принимать свои собственные решения и выигрывать свои собственные битвы. Как я повзрослею, если ты будешь все время держать меня за ручку? Он недовольно нахмурился. Долго молчал, что-то обдумывая и глядя мне в глаза. Потом вздохнул и сказал: — Хорошо, но я оставляю себе право вмешаться, если решу, что это необходимо. Tu deviens responsable pour toujours de ce que tu as apprivoisé.* Поняв, что в очередной раз проиграл, я поцеловал его. Воскресенье В субботу в Лувр мы так и не попали. После ванны я подустал, и мы отправились обратно в постель. Потом наступило время обеда, а после — время объятий. В три часа мы решили, что пора что-то наконец сделать (в плане туризма) и уже почти вышли из комнаты, но Конраду снова захотелось, но уже не так бурно, как утром, а медленно и вдумчиво. В четыре стало смеркаться, и уже не имело смысла выходить на холод. В пять совсем стемнело, и, кажется, что-то показывали по телевизору. В шесть Конраду позвонил Горан. Да-да, все в порядке, увидимся завтра. Потом снова кого-то обслужили прямо в номере, а потом мы легли спать, надеясь, что завтра будет более продуктивный день. В воскресенье мы опять не попали в Лувр, но из комнаты все-таки вышли. Горан был отправлен на каникулы (несмотря на протесты) до утра вторника, когда состоится рождественская месса. По моему настоянию Конрад также отпустил машину. Это же Париж! Если спешки нет, то лучше ходить пешком или ехать на метро. Но что-то я слабо представляю потомка славных тевтонских рыцарей, ожидающим поезд в подземке. Мы покинули отель рано утром и пошли по проспекту Георга V, пересекли Сену и попали на набережную Кэ д'Орсе, а потом прогулялись по бульвару Сен-Жермен до музея Клуни — да, я постоянен в своих пристрастиях, но Конрад любит историю, так что никаких проблем — где мы провели все утро, осматривая экспозицию. Я удивился, как много он знает о средневековом ювелирном деле. В полдень он начал проявлять признаки беспокойства. Да, я понимаю, пришло время твоего кормления. Немного поспорив, он согласился идти обедать в Латинский квартал. Давай же, Конрад, — там давно уж нет сумасшедших художников XIX века, а молодые смутьяны образца мая шестьдесят восьмого СЕЙЧАС ВСЕ РАБОТАЮТ В ЛА-ДЕФАНС!* За пределами Сен-Оноре тоже есть жизнь. Мы зашли в маленький, не очень людный ресторан и расположились в отгороженном уголке. Сделали заказ и стали разговаривать о том, что видели в музее. — Ты как-то упомянул, что у тебя в Париже есть квартира, забитая обезьянками, — я вспомнил разговор в Буэнос-Айресе, когда он поведал мне, что его семья владеет коллекцией мейсенского фарфора благодаря предприимчивой прапрабабушке и ее отважному свободному нраву при Саксонском дворе. — Да, они в доме на проспекте Иена, — напряженно ответил он — На них можно посмотреть? Никогда не видел вживую. — Если ты хочешь их увидеть, можем устроить экскурсию в Дрезден, когда я в следующий раз поеду в Берлин. — О, — сказал я, разочарованный и удивленный тем, что он не хочет показывать свой дом. — Там живет моя мать, и по некоторым причинам я предпочитаю избегать это место. — У тебя есть мать?! — я-то думал, что его родители, как и мои, умерли. Да, он никогда ничего о них не говорил — я точно запомнил бы что-нибудь вроде «моя мать живет в Париже». — Как и у всех, — раздраженно ответил он. Я отпил воды, переваривая эту новость. — Я не поддерживаю с ней отношений последние тридцать лет и не жалею об этом. Вот такое объяснение. — Почему? — моему удивлению не было предела. Я бы отдал все, чтобы у меня была мать. Он молчал — сидел и бесцельно ковырял еду, видимо, раздумывая, отвечать мне или нет. Я ждал, гоняя бобы у себя на тарелке. Тяжелая тишина все длилась и длилась, потом Конрад выпил воды и решился: — Мой старший брат погиб в результате несчастного случая на охоте в тринадцатилетнем возрасте. Мне в ту пору было семь, поэтому я остался дома, а отец, брат и еще несколько охотников уехали. Похоже, что Карл Мария взял отцовское ружье и случайно на ходу выстрелил себе в голову. Мать обвинила во всем отца и потребовала развод. Родители воевали между собой целый год, потом отец согласился развестись, но при условии, что я останусь с ним. Она долго не думала. За свои услуги она получила хорошую сумму и уехала в Париж, — проговорил Конрад сквозь зубы, уставившись в остатки еды на тарелке и отслеживая пальцем воображаемую линию на скатерти. — Сочувствую твоей утрате. Я почему-то думал, что твоя мать потеряла младшего брата. — У нее случился выкидыш, когда она услышала новость. Я остался с отцом, который уже никогда больше не был прежним человеком. И с Фридрихом. Когда мне исполнилось восемнадцать, я, вопреки желанию отца, прекратил с ней все контакты. Не думаю, что она из-за этого переживала — через год после развода она стала жить с другим человеком и позже родила еще двоих детей, — сказал он о них, словно о чем-то незначительном. — Дом, где она живет, принадлежит мне с тех пор, как я унаследовал отцовскую собственность, но она имеет право пользоваться им до самой смерти. — Неужели тебе не интересно, братья у тебя или сестры? — Они сводные. Нет. — Почему ты не можешь ее простить? Для матери ужасно потерять своего сына. — А для отца — нет? Она постоянно называла его убийцей. Долг жены — поддерживать своего мужа, а не сбегать от обязанностей. — Он пристально уставился на меня, от него повеяло темной злобой. Я поерзал на стуле. — Опыт говорит мне, что есть два типа женщин. Те, которые уже тебя предали, и те, которые скоро предадут. — Извини, что поднял эту тему. Я понятия не имел, — проговорил я, склонив голову. Воспоминания о матери привели его в бешенство, и мне хотелось успокоить его, прежде чем он спустит пар на мне. Теперь понятно, почему он так тяжело воспринимает отказы. — Mäuschen****, это не твоя вина, что моя семья распалась. Такое случается даже с лучшими семьями, — уже мягче сказал он. — Я все еще хочу детей, но мне нужен для этого кто-то c добрым характером. Не хочу повторять ошибки своего отца, — твердо сказал он, взяв мою руку в свою. — Конрад, но я же не могу иметь с тобой детей! — Разумеется, — раздраженно ответил он. — Я сказал, что мне нужен компаньон, чтобы их завести. Не смотри на меня так. Я не собираюсь тебя прогонять, я слишком тебя люблю. — Нет, ты всего лишь собираешься жениться, а я буду твоим любовником выходного дня, — сказал я горько. — Я? Жениться? Ни за что! От женщин одни проблемы. Посмотри хотя бы на Фердинанда, — проворчал он. — У человека моего положения есть другие способы завести потомство, но об этом пока рано говорить. Ты еще слишком юн, чтобы брать на себя такую ответственность. — Конрад, ты о чем вообще? — Через несколько лет поймешь. Примечание автора «Ты в ответе за тех, кого приручил». Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький принц», глава 21. Примечания переводчика **«Майские события 1968», «Красный май» или просто «Май 1968» — социальный кризис во Франции, начавшийся с леворадикальных студенческих выступлений и вылившийся в демонстрации, массовые беспорядки и почти 10-миллионную всеобщую забастовку. Привёл в конечном счёте к смене правительства, отставке президента Шарля де Голля, и, в более широком смысле, к огромным изменениям во французском обществе. (Википедия). ***Ла-Дефанс — деловой район в Париже. **** Мышонок (нем). ========== "4" ========== 24 декабря Уже поздно, а его до сих пор нет. Знаю, Конрад — большой мальчик, но обычно он звонит мне или передает сообщение через телохранителей. Полчаса до полуночи, а у меня нет от него вестей с двенадцати дня. Обед не может длиться так долго, и, вроде бы, я ничем его не расстроил за завтраком. Рано утром мы слушали мессу в Нотр-Дам. Забавно, но год назад, когда я в прошлый раз приезжал в Париж, то тоже туда ходил — сейчас мне вдруг вспомнились подробности. В тот день с левой стороны — в передней части зарезервированного для службы пространства, — стояло много одетых в консервативные костюмы мужчин, и вид у них был такой, словно их единственная цель в жизни — снова возвести Луи XXVIII на французский трон. Вот такие вот современные ребята. Разумеется, черни вроде меня полагалось сидеть сзади, а вездесущие туристы тем временем наматывали круги по церкви. — Кажется, я видел тебя еще до Венеции, — сказал я за завтраком. Конрад, снова вернувшись в свою суровую банкирскую ипостась, сидел напротив, погруженный в чтение документов. Он поднял глаза и очень серьезно посмотрел на меня. — Где? — пытливо спросил он, сосредоточив на мне все свое внимание. — Здесь, в Париже. В Нотр-Даме. Я тоже был на мессе ровно год назад. Церковь была заполнена армией людей, одетых в костюмы. В передних рядах, — я пожал плечами. — Ты всегда приходишь туда в этот день? Скорее всего. Это же Конрад, который всегда ест одно и то же печенье с послеобеденным кофе — без молока, без сахара — налитым в одну и ту же чашку из мейсенского сервиза, которым пользуются с тех пор, как его дедушка занял руководящий пост в банке. — Это не церковь, Гунтрам, это Dom, собор, — поправил он меня. — Нет — я не сидел там. В тот день мой рейс отложили, и я опоздал. Пришлось до конца службы стоять в толпе туристов. Поэтому в этом году я планирую прийти пораньше. Доедай, не тяни время, — сказал он более резко, чем требовалось. — Значит, я не видел тебя, — весело заметил я и в ответ получил рассерженный взгляд за то, что мешаю ему читать. — Ты должен был внимательно слушать проповедь, а не глазеть по сторонам, — чересчур уж сердито рявкнул он. — Я и слушал! — запротестовал я. Где его дух Рождества? Он разговаривает со мной, словно я — ребенок, шуршавший фантиками от шоколадных конфет в середине проповеди! Мы больше не сказали друг другу ни слова, пока ехали в собор. Меня посадили рядом с ним, но мой боковой обзор был загорожен фигурами Михаэля и Горана. Видимо, Конрад боялся, что я начну подмигивать симпатичным туристкам-японкам. Когда церемония началась, я встал, все еще злясь на него. Когда служба закончилась, люди вокруг меня потянулись к выходу. На улице они стали собираться в маленькие группы рядом с памятником Карлу Великому в дальнем конце площади. Большинство — банкиры или промышленные магнаты. Горан встал слева от Конрада, а Михаэль — справа. Я остался один и принялся глазеть по сторонам, пока остальные разговаривали между собой. Отходить от них я не решился, потому что иначе бы меня силой вернули на место. Чуть поодаль общался с другими телохранителями Хайндрик Хольгерсен, и было заметно, что ему смертельно скучно. Бедный парень! Рассматривая проходящих мимо меня туристов, я гадал, когда можно будет уйти. Несколько больших машин уже припарковались у края тротуара. Неудивительно, что часть туристов уже щелкала на фотокамеры этот впечатляющий ряд черных гробов. Ведь не каждый день увидишь машины стоимостью несколько сотен тысяч долларов, выстроившиеся в ряд. Пригрело полуденное солнце, воодушевив местных воробьев покинуть ветви деревьев и отправиться на поиски пищи. Невероятно, насколько они шустрые — ничто съедобное не укроется от их зорких глаз. — Вы воображаете, что можете править миром, но мы разоблачим вас и ваши проклятые планы! — крикнул мужчина средних лет, окруженный компанией из пяти-десяти человек, одетых, как рабочие. «Чудесно, агитаторы уже здесь», — подумал я, а Хайндрик уже пытался оттащить меня, дергая за руку. Я уперся в землю ногами — не хочу пропустить такое зрелище! Люди в костюмах мельком взглянули на говорившего и вернулись к своим беседам, словно не произошло ничего, заслуживающего их внимания, а их телохранители выстроились в неровную «линию обороны». Лицо Конрада ничего не выражало. Даже если внутри него бурлил гнев, на поверхность он не прорывался. — Вы еще хуже масонов! Вы жаждете разрушить нашу демократию, чтобы беспрепятственно выжимать из нас соки! — проорал мужчина в лицо Конраду. Горан осязаемо напрягся. Конрад устремил на агитатора один из своих ледяных взглядов, но ничего не сказал. Хайндрик в очередной раз дернул меня, и я понял, что это был последний тактичный намек садиться в машину. Швед пытался запихнуть меня в черный мерседес. Люди в костюмах стали медленно расходиться под крики рабочих, хотя для профсоюзных активистов их было слишком мало, и они производили странное впечатление. — Постой, Хайндрик, ты мне руку сломаешь! — Садись в машину и помолчи. Мы едем обратно в отель. Он с силой толкнул меня в салон. Можно охранять меня так, чтобы не убить в процессе? — Мы не будем его ждать? — Нет, герцог поедет с Михаэлем и Гораном в другой машине, — сказал он и сделал водителю знак трогаться. Я чуть не свалился с сидения, когда мерседес резко газанул. — В отель?! Я хочу погулять! — У меня приказ, что в случае беспорядков тебя нужно отвезти в безопасное место. В данном случае это отель. — Беспорядки? Семеро кричащих парней? В моем представлении, беспорядки — это минимум двести человек, вооруженных резаками. — Никогда не знаешь, чем всё может обернуться в итоге. В любом случае, плохо, что им известно место встречи, — раздраженно ответил Хайндрик. Я фыркнул: — Это секретное место? Ты серьезно?! В прошлом году даже до меня дошло, что целый взвод серьезных мужиков в дорогих костюмах тут явно неспроста. Да вы понятия не имеете, что такое секретность. Когда мы приехали в отель, он отвел меня прямо в номер, не позволив даже зайти в ресторан поесть. Я уселся в гостиной, пыхтя от негодования. — Не будешь ли так любезен сказать, куда исчез герцог с компанией? — Мне неизвестно, где они встречаются. Спроси у Горана. Шатобриан будешь? — Здорово. Ты только что спас меня от семи стариков для того, чтобы угробить мое сердце порцией красного мяса. Мне можно его только раз в неделю. — Тогда вареный цыпленок. Не надо на меня обижаться. Я… — …просто следую приказу, — устало хмыкнул я. — У вас в армии, наверное, висел плакат с этой фразой? — Во флоте, — высокомерно поправил он меня. — Слушай, не злись на меня. Ты должен оставаться здесь, пока не поступит других указаний. Я тоже тут застрял. Постарайся относиться к этому проще. — Ладно, извини. Это не твоя вина, что босс помешан на контроле, — пробормотал я. — Чего уж там, конечно, ужасно, приехав в такой город, как Париж, сидеть взаперти в номере, даже таком роскошном, — сочувственно сказал Хайндрик. — Я закажу обед, а потом можно чего-нибудь посмотреть. У меня есть Оригинальная трилогия на DVD. Звездные войны, конечно, что еще?! — Ты настоящий фанат, — рассмеялся я. — Как думаешь, они выкинут нас из отеля, если мы закажем попкорн? — Нет, если мы попросим подать его в серебряной миске, — ухмыльнулся Хайндрик. Мы неплохо провели послеобеденное время, наблюдая за приключениями любимых героев. В семь Хайндрик ушел сделать несколько звонков и вернулся только в девять, чтобы сообщить мне, что герцог к ужину не придет, и я должен поужинать и ложиться спать. Я был слегка разочарован. В Аргентине рождественскую полночь всегда встречают с семьей или с друзьями. Даже такие одиночки, как я, всегда находят, что делать в сочельник. Когда я учился в школе, на Рождество я уезжал в семью одного из учителей, а иногда — к своему юристу. Позже один сочельник я встретил в трущобах, помогая готовить, а потом остался с детьми. Следующий сочельник я праздновал тут, в Париже, на мини-дискотеке в хостеле, где мы познакомились с двумя девушками, которые потом втянули Федерико в огромные неприятности и полностью перевернули мою жизнь. Я до сих пор вспоминаю о них с жалостью. Они не заслужили закончить свои жизни в венецианском канале только из-за того, что украли наркотики неизвестно у кого. Возможно, те ребята, что их убили, вернули себе часть этой дряни и продали по хорошей цене. Не говоря уже о том, что Конрад «компенсировал» им их «убытки», причиненные попыткой Федерико поиграть в наркоторговца. Надо признать, что Конрад, в свою очередь, «компенсировал» свои потери путем сделки по обмену бондов на локальную валюту, заставив знаменитого сенатора, мать Федерико, одобрить транзакцию. Около 535 миллионов дохода до налогообложения, если мои подсчеты верны. Ну да, это был «урок аргентинским политиканам», но в конечном счете именно Конрад оказался в выигрыше. Тут надо еще подумать, кто самая большая акула во всей этой истории. Я до сих пор не понимаю, как Федерико мог быть настолько сумасшедшим, чтобы ввязаться в это мутное дело. Легкие деньги? Секс? Какая-то бессмыслица. Если девушки хотели попробовать себя в роли дилеров, зачем им было рисковать, связываясь с двумя идиотами-туристами вроде нас? Больше чем уверен, что для этого можно найти сотни более умелых людей, способных объехать всю Европу с пятью килограммами кокаина. Как могла полиция знать, что там было пять кило, если к тому времени, как девушек нашли, они были уже мертвы? Осведомитель? Ну тогда парню надо работать в секретной службе. Почему Фефо так настойчиво обвинял меня, если знал, что его история не выдержит проверки? Чтобы выиграть время? Запутать расследование? Возможно, полиция лгала ему, чтобы сфабриковать обвинение против меня, потому что им нужно было найти виновного в убийствах, а Фефо не мог этого сделать. Если у тебя есть три килограмма порошка дома, почему ты берешь на продажу только 150 грамм? Если ты не знаешь, что с ним делать, или не имеешь сети для распространения, ты просто продаешь всю партию, как однажды сказал Кучо, наш местный наркобарон, объясняя мне суть своей работы. Неужели они серьезно думали, что я перевожу «багаж» или часть его? Все это дело выглядело очень мутным и походило на подставу, как это назвала Мартина, когда орала на Конрада. Возможно, нападение на меня в Буэнос-Айресе на самом деле не было простым грабежом, а местью, как склонен считать Конрад. Ребята, конечно же, знали, кто мы такие, и это было еще до сотрясения мозга, так что в этой части я уверен. Нечистая совесть — вот как это называется. От всех этих размышлений у меня адски разболелась голова. Слишком много ответов, которые я не готов получить. — Почему ты до сих пор не спишь и сидишь в темноте? — голос Конрада заставил меня подпрыгнуть на диване. Я несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Он сел рядом и притянул меня к себе. — Я ждал тебя. Сколько времени? — Около часа ночи. Хольгерсен не сказал тебе ложиться спать? — Да, сказал. Я просто потерял счет времени. Где ты был? — На встрече, вместе с Михаэлем и Фердинандом. Я тут кое-что для тебя прихватил с набережной. На мои колени лег коричневый кулек с жареными каштанами. — Спасибо. Откуда ты знаешь, что я их люблю? — я благодарно поцеловал его. — Я заметил, как ты смотрел на них в Латинском квартале. — Он хихикнул: — Еще пара таких взглядов, и я начал бы ревновать к уличному продавцу. — Ты невозможен! — засмеялся, целуя его в щеку. — Ты общался с Фердинандом? — Да, он приехал на встречу, и потом мы обсудили между собой несколько личных вопросов. Не смотри так взволнованно. Там был Михаэль — чтобы не дать нам поубивать друг друга. Фердинанд вернулся в Цюрих. Руки-ноги на месте. — Вы с ним помирились? — Мы объяснили друг другу свою точку зрения. Это первый шаг к примирению. Я не могу спустить ему оскорбление моей семьи, хотя Гертруда прямо нарушила мои приказы, вернув девочку обратно в Цюрих. Но это не рождественский разговор, котенок. — Рождество завтра. — Сейчас второй час ночи, так что технически уже Рождество. Не поделишься? — спросил он, показывая на кулек с каштанами, про который я забыл. Я открыл его, и Конрад взял каштан, с легкостью выковыривая содержимое из оболочки, чего я никогда не умел, вечно оставляя после себя кучу скорлупы и недоеденной мякоти. Он улыбался смущенно и в то же время хитро, и я не смог не улыбнуться в ответ, чувствуя, как от взгляда на него сладко тает сердце. Неожиданно он положил орех мне в рот. Я проглотил, задыхаясь от смеха, и наклонился, чтобы поцеловать его пальцы. Для него этого оказалось достаточно. Он буквально напрыгнул на меня, целуя в губы, его язык просился внутрь. Я позволил, предвкушая дальнейшее развитие событий. Мы целовались, как в последний раз. Обхватив его за шею, я потянул его на себя, а он тем временем заставил меня лечь на диван. Я подвинулся, позволяя ему нависнуть надо мной и продолжить атаковать шею, покрывая ее поцелуями и потом вылизывая их места. Я ласкал его шею сзади, отчего он мурчал, как большая кошка. — Может, нам стоит продолжить в постели? — прошептал он, мусоля мне мочку. Как я могу что-нибудь решить, если ты меня отвлекаешь? Так нечестно! Он выпутался из моих рук и решительно прошагал в спальню. Я сел на край дивана, слегка обиженный тем, что меня бросили. Поднялся и на ходу стал снимать брюки и расстегивать рубашку — Ага, кое-кто сегодня очень озабочен, — хмыкнул Конрад. — Кто бы говорил! Установил новый рекорд по скоростному раздеванию? — фыркнул я, жадно глядя на него и кусая нижнюю губу под его голодным взглядом. — Просто мне хочется поскорее открыть мой подарок, — он в шутку надул губы, и я со смехом бросился к нему в объятья. Мы упали на кровать и снова вернулись к поцелуям. Оставшаяся одежда куда-то подевалась, и мы потеряли пару пуговиц. Он по-звериному оскалился и залез на меня. Я хихикнул, и он, урча, втянул в рот мой сосок, языком выписывая вокруг него круги, посылая волны удовольствия по позвоночнику. Без предупреждения он сполз вниз и одним махом глубоко заглотнул мой член. Я вцепился в покрывало, словно оно стало последним якорем — удовольствие было столь велико, что заставило меня потерять связь с реальностью. Он сосал, сводя меня с ума; я совершенно забылся, все посторонние мысли развеялись, как дым. Он начал судорожно меня растягивать, но мне отчаянно хотелось почувствовать его в себе, и я простонал: — Пожалуйста! Не могу больше! Конрад вынул пальцы, встал на колени, поднял мои бедра, положил мои ноги себе на плечи и не медля вошел в меня. Склонившись надо мной, он, чтобы не придавить меня, перенес весь свой вес на руки и стал медленно двигаться, превращая секс в изысканную пытку. Я понимал, что он сдерживается из последних сил, да и я отчаянно нуждался в нем. Выгнувшись, я попытался дотянуться до его губ, он наклонился ниже, ловя мой рот пылким поцелуем. Когда мы оторвались друг от друга, он ускорил темп, и мы вместе достигли пика удовольствия. Тяжело дыша, Конрад распластался на мне, а я обвил его бедра ногами, чтобы быть к нему как можно ближе. Мои руки успокаивающе гладили его по спине. Мы лежали так довольно долго, пока дыхание не выровнялось, и я стал покрывать его лоб и щеки короткими поцелуями. — Мне невероятно повезло, что у меня есть ты, — пробормотал он мне на ухо. — Ты — моя жизнь. — Я тоже тебя люблю, — ответил я, озадаченный смущением, волной накрывшим меня. — У меня кое-что для тебя есть, — немного неуверенно сказал он. — У меня тоже. Я — первый. — Нет, я первый сказал. Сейчас моя очередь, — поддразнил меня Конрад. — Ну нет! Может быть, у тебя тут где-то спрятан индийский слон, и мой подарок будет выглядеть жалко на фоне твоего, — быстро сказал я. Он засмеялся. — Возможно, ты не так уж и ошибаешься, но затащить слона в самолет довольно трудно, — ответил он, высвобождаясь из моих объятий. — Отвернись. Хочу одеться, — попросил я. — Это невероятно: мы прожили вместе год, а ты вдруг стал стесняться после секса, — прокомментировал он, глядя на меня сияющими глазами и не пропуская не единого моего движения, пока я искал пижаму. Нахал. — Подарок спрятан, и я не хочу, чтобы ты видел, где он, — неубедительно оправдывался я, краснея от того, что он все с большим интересом разглядывал мое тело. — К чему эта скрытность, если ты все равно собираешься отдать мне его? Невозможный человек! Я все-таки нашел пижамную куртку со штанами и надел их. Все, представление окончено. Он что-то проворчал и закрыл глаза. Хороший мальчик. Я пошел в гардеробную и заглянул в свой чемодан, куда Фридрих положил тубус с акварельным рисунком, который я делал для Конрада весь декабрь. Уверяю вас, спрятать что-нибудь от него довольно трудно. Только старый лис дворецкий знал, что там, и упаковал рисунок вместе с другими вещами. Спальня была пуста; я нашел Конрада в гостиной на диване, в пижаме и бархатном домашнем халате, с кожаной папкой на коленях поедающим мои каштаны. — Я думал, это — мне, — укоризненно сказал я. — Я поделился с тобой, — ответил он, но дал мне еще один. — Раз у нас всё так официально, я тоже оделся. Улыбнувшись, я протянул Конраду тубус, волнуясь, понравится ли ему. Он снял крышку, достал лист и осторожно развернул его. Долго смотрел на пейзаж, и его молчание с каждой секундой нервировало меня все больше и больше. — Это… — Мост над ручьем с ивами на Торчелло. О, у него тоже фотографическая память. — Да. Если тебе не нравится, не проблема — выкинь, — поспешно добавил я. — Одна из твоих лучших работ. У меня нет слов. С одной стороны, вода и отражающиеся в ней ивы выглядят мирно и невинно, но в то же время листья на деревьях, кажется, вот-вот чувственно задрожат, и ты почувствуешь ветерок. Это не просто пейзаж, — медленно проговорил он. — Ну, в тот день ты тоже не был святым, — я покраснел, вспомнив наш первый поцелуй. — Это прекрасный подарок. Спасибо, — он нежно поцеловал меня. — Он совершенно точно пойдет в мой офис. — Рад, что тебе понравилось. Но у тебя там висят хорошие картины. — Это решено. Остерманн может жаловаться, сколько хочет… Сейчас моя очередь, — он вручил мне папку. Внутри лежала купчая на недвижимость, составленная на испанском. — Что это? — спросил я, не будучи уверенным, что действительно хочу знать. — Думаю, купчая на сельский дом в Аргентине. Ла Канделарию. Я хочу, чтобы он был твой. Ведь тебе там очень нравится. — Конрад, это слишком. Целое поместье! — я был ошеломлен. — Не все, только дом и сад. А земля была объединена с участками, которые мы выкупили у соседей, и сейчас Долленберг энергично засаживает ее соей, словно завтра наступит конец света. Мои растения — твои новые соседи. Если дом слишком большой, ты всегда можешь пригласить в гости меня. ========== "5" ========== Я до сих пор в шоке. Такой дом слишком велик для подарка. Конрад сказал, что дарит его больше для собственного спокойствия; он хочет быть уверенным, что я буду обеспечен, если с ним что-нибудь случится; для его состояния это — мелочь, и это всего лишь дом, а не земля, которая, кстати сказать, за последний год увеличилась в цене на двадцать процентов. — Гунтрам, все очень просто: тебе понравилось там, и мне захотелось тебе его подарить. Пожалуйста, не отказывайся, — он почти умолял. — Это больше, чем слон, — сказал я, все еще сомневаясь, могу ли принять такой подарок. — В следующем году мы останемся дома, и ты получишь слона. Он будет гонять соседей, — очень серьезно отвел Конрад. — У тебя нет соседей! — я рассмеялся, позабавленный его идеей. — Кто-то же должен заниматься травой, — весело добавил он и поцеловал меня. — На днях мы улетаем в Лондон, и там ты подпишешь последние документы. Вместе с домом ты «наследуешь» смотрителя и его жену. Вот так я стал обладателем огромного дома в Аргентине. Понятия не имею, что с ним делать. В полдень Конрад решил пойти на рождественский обед в ресторан отеля. Я бы лучше остался в постели, но он настаивал. Мы сели у окна в роскошно декорированном зале. Едва мы приступили к еде, высокая, прекрасно одетая светловолосая женщина лет шестидесяти с потрясающими карими глазами подошла к нашему столу и весело сказала: — Конрад, что я вижу! Ты наконец выбрался из своего банка! Мы немедленно встали; Конрад незаметно сделал знак метрдотелю, чтобы принесли еще один стул. — Моя дорогая Тита, какое удовольствие видеть тебя все такой же жизнерадостной, — сказал он, целуя ей руку. — Присоединишься к нам? — Очень бы хотелось, дорогой, но я должна встретиться со своей падчерицей. Разве что выпью один бокал с тобой и твоим другом… — Прошу прощения. Тита, это Гунтрам де Лиль, француз, но из пампасов. Софи Мари Ольштын, мой бесценный друг. — Как поживаете, мадам? — поприветствовал я ее, коротко пожав руку. — Старый друг. Можешь так и говорить, Конрад, — пошутила она. — Привет, Гунтрам. Со мной не обязательно держаться так формально. Она подсела к нам, и Конрад заказал для нее шампанского. — Поговорим о тебе, — мелодично сказала она мне. — Чем ты занимаешься, дорогой? — Изучаю экономику в Цюрихе. — Гунтрам также посещает уроки мастера Остерманна, — добавил Конрад. — Остерманна? Должно быть, у тебя настоящий талант, если он согласился заниматься с тобой. Он уже несколько лет не берет учеников, сколько бы денег ему ни предлагали. Остерманн — один из лучших экспертов по средневековому европейскому искусству и импрессионизму и пополнил коллекции многих музеев. — Боюсь, что он изменил своим привычкам. Сейчас у него в студии занимаются несколько учениц. Она засмеялась. — Все еще одержим идеей найти очень богатую вдову, чтобы содержала его в старости? Человеку уже за семьдесят! Пора бы угомониться. — Надежда умирает последней, — улыбнулся Конрад. — То, что он принял Гунтрама, посмотрев его работы, стало сюрпризом даже для меня. Я еще раз убедился, что все-таки разбираюсь в искусстве. — Я обязательно должна их увидеть. Может быть, я навещу тебя, Конрад? — В любое время. Мой дом всегда открыт для тебя. Ты будешь принимать участие в аукционе Писарро в феврале? Они какое-то время говорили о рынке предметов искусства, жалуясь на «русское вторжение», от которого в Лондоне взлетели цены. — Мне жаль, но я должна бежать, если хочу вовремя встретиться с падчерицей. Было приятно познакомиться, Гунтрам. Можешь навестить меня в Женеве в любое время. Конрад, ты выглядишь лучше, чем обычно. Мы снова встали. Она поцеловала меня в щеку, и это ничуть не расстроило Конрада, наоборот, он забавлялся, видя мое смущение из-за того, что со мной обошлись, как с ребенком. — Тебе стоит побывать у нее в Женеве. Антонов может тебя отвезти. — Это просто любезность. Не думаю, что она на самом деле ждет меня в гости. — Частная коллекция последнего мужа Титы более чем заслуживает внимания. Очень эклектична, но одна из лучших среди частных владений. Более двухсот полотен только в этом доме. Иногда что-то временно отдают на экспозицию, но редко. — Более двухсот полотен? По мне, это уже музей. — Почти. Остерманн — один из кураторов. Большинство из картин, купленных им для собрания современного искусства, резко подорожали. Впечатляющая коллекция, если хочешь знать мое мнение. Я приглашу Титу в феврале. Для тебя будет полезно, что она посмотрит твои работы, и если она что-нибудь купит, считай — ты вышел на рынок. — Сомневаюсь, что это хорошая идея. Я никогда не думал о профессиональной карьере художника. — Так подумай. Даже Остерманн согласен с моей первоначальной оценкой, а он уважаемый эксперт. Признаю, что в какой-то момент мое мнение основывалось на чувствах к тебе, но это не тот случай, — сказал он, очень довольный собой. — Боюсь, тебе будет неловко, когда она посмеется надо мной. — Такого не случится, поверь мне, — сухо сказал он, звучно поставив стакан на стол. Я промолчал, притворяясь, что занят едой и изучением орнамента на фарфоровой тарелке. Он сердито вздохнул. Сейчас Рождество — не время для ссор. Через некоторое время я заметил, что в зал вошла очень привлекательная брюнетка. Высокая, лет тридцати с чем-то, но одетая, как юная девушка — в короткое, переливающееся ярко-синее платье. Она села в двух столах от нас и бросила несколько вызывающих взглядов на Конрада. Почему-то ее лицо было мне знакомо, но в более юном варианте. Конрад ее полностью игнорировал, сконцентрировавшись на еде. Я вспомнил! Она исполняла хит лета девяносто третьего или девяносто четвертого. Как же он назывался? «Сексуальный пляж»? Нет. «Сексуальная любовь»? Нет. Не могу вспомнить, но песня имела большой успех, и клип был потрясающий. Этот хит крутили по радио каждый день, пока мы делали домашнее задание. Круто — я обедаю вместе с поп-звездой! «Сексуальная Цыпочка»! Вот, точно! Но как же ее звали? Стоп. Так называлась песня или это ее имя? Официант подошел к нашему столу и поставил передо мной стакан молока. Что? Я его не заказывал, и если это ты так шутишь, Конрад, то я могу и забыть, что сегодня — Рождество! — С наилучшими пожеланиями от леди с того стола, — бесстрастно сказал официант. От Сексуальной Цыпочки? Перья бы ей повыдергивать! — Уберите это, — приказал Конрад, едва сдерживая гнев. — С Рождеством, дорогой. Ого, Сексуальная Цыпочка уже стояла рядом с нашим столом, и железный немец не выглядел довольным. Он не поднялся и не сделал никаких усилий, чтобы раздобыть ей стул. — Не вставай, милый. В твоем возрасте это уже нелегко, — поддела она Конрада и тем избавила меня от дилеммы: встать вопреки поведению Конрада или остаться сидеть, проявив грубость. Конрад только презрительно посмотрел на нее. — Я подумала, возможно, твой сын захочет автограф. В глазах Конрада плеснулась ярость, но он быстро справился с собой. — Возможно. Должно быть, приятно знать, что юное поколение помнит тебя за твою музыку, а не за другие таланты, — сказал он со скучающей гримасой. — Могу лишь сказать, как я рада, что между нами ничего нет, если единственное, на что ты сейчас способен, это маленькие мальчики, которых легко впечатлить в постели. Смахивает на педофилию. Он не засыпает во время твоих скучных попыток? На лице Конрада явственно читалось желание ее убить. — Мадам, ваш стол накрыт, — не дав Конраду ответить, сказал официант, вовремя появившийся вместе с дежурным администратором. К счастью, после этого она развернулась и ушла к своему столу. — Ваша Светлость, приношу свои глубочайшие извинения за это неудобство, — сокрушенно проговорил администратор. — Да, это оно и было. Неудобство, — сухо ответил Конрад, отпуская его кивком головы. Я вернулся к еде, с трудом подавляя желание начать задавать вопросы. У него была с ней связь? Возможно, но обращался он с ней сейчас, как с дешевой шлюхой. Чем ты недоволен, Гунтрам? Ты же знаешь, что он не святой, и слышал от него самого о его многочисленных приключениях. Так что эта часть информации подтвердилась: у него действительно были одноразовые связи. Но почему мне так неприятно? Я взглянул на него — он сидел, опустив голову от неловкости, и вилкой играл с остатками еды. — Не нужно было отсылать назад молоко. Оно пригодилось бы от сердцебиения, которое я заработал из-за этого мяса, — полусерьезно сказал я. Конрад вскинул голову и внимательно посмотрел на меня, пытаясь угадать, к чему я веду. — Здешние коровы не сравнятся с аргентинскими, — осторожно заметил он. — Европейские коровы плохо воспитаны и необъезжены, это очевидно, — хихикнул я. — Пойдем отсюда. Это место стало похоже на Ритц, — сказал я, изобразив его акцент. — Ты не представляешь, насколько! — Конрад облегченно рассмеялся. Уходя, я поймал разъяренный взгляд Сексуальной Цыпочки. Дорогуша, чтобы напугать меня, нужно что-то более впечатляющее. Я тебе не по зубам. ========== "6" ========== 27 декабря Мы целый день провели в Лувре, а вечером сели на самолет в Лондон. В частных рейсах хорошо то, что не надо платить за перевес багажа. Клянусь, это Конрад заставил меня купить все эти книги по искусству в магазине при музее и оплатить их картой. Ладно. Теперь он не сможет жаловаться, что я мало трачу, а мне ближайшие два года будет, что читать. 29 декабря Вчера произошло мое знакомство с Лондоном… в компании плетущегося за мной очень несчастного Хайндрика. Конрад на целый день уехал в офис своего банка в Сити. Он любит свалиться как снег на голову своим служащим — о его визите никто заранее не знал. У него тут есть еще дом, что-то готическое, как те дома, которые так любили строить англичане во времена Королевы Виктории. Находится он на Мелбери Роуд, относительно близко к музеям Виктории и Альберта. Относительно — тут ключевое слово, потому что это не так близко, как кажется на карте, но прогулки по этому городу, со спешащими людьми и красочными витринами магазинов, одинаковыми домами и красными автобусами обостряют ваши чувства. Запахи из сотен ресторанчиков, влажный воздух, суматошные главные артерии города контрастируют с тихими внутренними улочками. Нет, думаю, все дело в людях. Даже здесь, в чопорном Кенсингтоне, они все поначалу кажутся очень серьезными и строгими, но если присмотреться, то можно заметить в их глазах ироничное отношение к себе и к жизни. Не могу дождаться, когда увижу Пикадилли-серкус и Портобелло Роуд! Было около часа, когда Хайндрик выдохся и проголодался. — Ты можешь остановиться хоть на минуту? Это не соревнование, кто дольше протянет, — проворчал он, хватая меня за рукав. — Доктор сказал, что я должен гулять каждый день. — Ты не Мопси. — Ну давай же! Небольшая прогулка для такого бывалого моряка, как ты, это мелочь! — Вот именно. Я — моряк. Мы плаваем. А это мероприятие напоминает разведывательную вылазку в перуанские джунгли, — прорычал он. — Ты скоро станешь толще Джаббы Хатта! — Он вел спокойную жизнь, пока в нее не вмешался один наглый блондинчик — прямо как сейчас. Я рассмеялся. Ладно. Настало время переговоров. — Мы на Бромптон Роуд. Если мы пойдем по Найтсбридж, Пикадилли, Риджент-стрит и по Оксфорд-стрит, то окажемся у Британского Музея, а напротив него знаешь что? «Запретная планета»!* — я показал ему карту. Хайндрик в отчаянии застонал: — Это же почти пять километров! — Раз мы в Лондоне, надо воспользоваться возможностью и побывать в этой мекке комиксов! Подумай только: Эпизод II, новая серия сувениров и книг! Я скажу герцогу, что это была моя идея, и я заставил тебя идти. А домой поедем на такси, — пообещал я. — Хорошо хоть не на метро, — проворчал Хайндрик. Кажется, я его уже наполовину уговорил. — Ну пожалуйста! Завтра я буду у Долленбергов, и ты от меня отдохнешь, — я сделал умоляющие глаза. Но, похоже, этого было недостаточно. — Хочешь, я нарисую тебе большой постер с Дартом Вейдером? — А можешь еще с Императором Палпатином? — Извращенец! — А я-то думал, что у Алексея была легкая жизнь, когда он нянчился с тобой! — простонал Хайндрик. — Ладно, но сначала мы поедим, и забудь об индийских ресторанах. Мне не улыбается тащить тебя в больницу после всех этих специй и прогулок. — Алексей в отпуске? Давно его не видел. — Скажем так, он вернулся к старой работе. — В КГБ? — Нет, к путешествиям по Афганистану. Пока он не вернется, ты — моя головная боль, — очень сухо ответил Хайндрик. «Какого черта он там делает?» — подумал я, но Хайндрик больше ничего не сказал и быстро свернул в итальянский ресторан. Я кинулся за ним. Когда я его наконец увидел — швед очень высокий, и если что-нибудь хочет, делает это очень быстро, — и сел к нему за стол, Хайндрик забросал меня вопросами: — Тебе можно морепродукты? Наверное, нет. Там много натрия. Паста карбонара? — Сойдет. Что Алексею понадобилось в Афганистане? — надавил я. — Не знаю. Спроси у герцога, — ответил он, погрузившись в изучение меню. — Хочешь фокачча? — Нет. Я хочу ответ. — Как знаешь, — он пожал плечами. — ОК, отправляемся в «Запретную Планету». Нам придется идти в Британский музей? Дом Конрада на Мелбери Роуд оказался довольно большим. В георгианском стиле, как мне потом объяснили, высотой в четыре этажа, не считая цокольного, из красного кирпича и с выкрашенными в белый цвет переплетами окон; несколько высоких деревьев перед фасадом и парк с высоченными дубами за домом. Судя по фамильному гербу на фронтоне, это старинная постройка. Внутренне убранство тоже было выдержано в георгианском стиле, который, в отличие от декора викторианской эпохи или барокко, придает интерьеру легкость. Фантастические деревянные полы и большие окна, дающие много света. Мне пришелся по душе этот дом с его просторными комнатами, скупо обставленными чудесной мебелью, и стенами в пастельных тонах. Остаток дня я провел, рассматривая всю эту красоту. Конрад вернулся из офиса в относительно хорошем настроении, и мы сели ужинать в большой столовой с высокими потолками и стенами, украшенными лишь кремовыми обоями. — Что Алексей делает в Афганистане? Это не опасно — посылать его туда? — как бы между прочим спросил я его. — В Афганистане? Нет, я отправил его в Карачи. — Тоже не самое безопасное место на земле. — У Антонова более чем подходящая квалификация. Он должен оценить возможность инвестиций в тот район. В строительство нефтепровода. Котенок, не вмешивайся в мои дела, я тебе уже говорил, — строго сказал Конрад. — Это же зона военных действий! — И что? Антонов бывал в местах и похуже. Он не может всю жизнь работать твоей няней. Горану нужно, чтобы он вернулся к своим основным обязанностям. Не беспокойся о нем: Антонов очень хорошо знает те места, политическую обстановку и обычаи. Твоим телохранителем теперь будет Хольгерсен. Слушайся его во всем. — Нефтепровод в Пакистане? Куда он ведет? Это, правда, странно. Я всегда думал, что нефть в Иране, но могу ошибаться. География той части мира для меня темный вопрос. — В Туркмению и Узбекистан, — невозмутимо сказал Конрад. — Афганистан как раз по пути! Что там делает банкир вроде тебя? — И что мне полагается ответить? Да, мы финансируем проект длинного нефтепровода по территории этих стран, и пока мы там, свергнем режим талибана И ЗАПАСЕМСЯ ОПИЕМ ДЛЯ ЗАСЕДАНИЙ СОВЕТА ДИРЕКТОРОВ? НЕ, ЛУЧШЕ ТАК: Я ПОСЛАЛ АЛЕКСЕЯ ОРГАНИЗОВАТЬ ТОРГОВЛЮ ОРУЖИЕМ ДЛЯ БЕДНЫХ ТАЛИБОВ*, и заодно мы собираемся отравить местное население, продавая там Кока-Колу, — едко говорил он, раздраженно отбросив салфетку на край стола и все больше и больше повышая голос. — Не обижайся. Я просто беспокоюсь об Алексее — все-таки он спас мне жизнь, — пробормотал я, совершенно растерявшись от его вспышки. — Если ведешь дела в неспокойном районе, люди сразу делают вывод, что ты либо часть международной подпольной организации, либо занимаешься теневым бизнесом. Как мне это надоело! Опустив голову, я промямлил: — Я не хотел тебя оскорбить. — Если тебе так важно знать, я расскажу, — сердито гавкнул он. — В этом нет необходимости, — поспешил ответить я. Он уже и так в плохом настроении и явно ищет ссоры. Простите, не хочу быть мальчиком для битья. — Нет, я настаиваю. Большая нефтяная компания из Америки нуждается в финансировании проектов в том районе. Прежде чем я дам им свои деньги, я хочу убедиться, что риски можно контролировать. Алексей очень подходит для сложных задач, он знает там таких людей, о которых обычный нефтяной эксперт, сидящий в Лондоне или Нью-Йорке, никогда не слышал. Для меня мнение такого эксперта стоит немного. Алексей же способен говорить с местными полевыми командирами на их языке. Меня беспокоит территория, по которой должна проходить проклятая труба. Я не верю, что американцы полностью контролируют эту страну. Советы тоже так говорили, и посмотри, чем закончилась их авантюра. Когда ты вкладываешь деньги, важно не только получить проценты за несколько лет, но и вернуть капитал. Тем более что нефтяная компания просит весьма солидную сумму. — Конрад, я никогда и не думал, что ты делаешь что-то нелегальное. Просто удивился, почему Алексея послали туда, если он всего лишь телохранитель. Отчего ты так рассердился на меня? — Извини. Мне сегодня потрепал нервы один ненормальный журналист. — Я думал, ты не даешь интервью. — Не даю. Он, как ненормальный, орал у входа в банк. По его словам выходит, что я — глава давно забытого тевтонского ордена или ордена тамплиеров, который делает деньги, финансируя международную торговлю оружием, наркотрафик и рабство, только для того, чтобы покончить с масонами и иллюминатами, которые, кстати, контролируют мировых лидеров и планируют уничтожение половины человечества, чтобы насадить Новый Мировой Порядок. Я рассмеялся: — Надо признать, что когда видишь всех этих банкиров и промышленников в одном месте, сразу закрадывается мысль, что они планируют что-то нехорошее. Это, случайно, не тот человек из Парижа? — Тот. Почему бы этим американцам не почитать книги по истории, прежде чем бросаться обвинениями? Да, существует современный Тевтонский орден, но это мирные старики, живущие в Австрии и занимающиеся благотворительностью. В свое время им пришлось покинуть Германию, потому что нацисты преследовали их за католичество и за то, что они не прогнулись под Гитлера. Гиммлер даже позаимствовал их символику для своих церемоний. Старый же орден, образованный в XII веке, начал угасать, когда его гроссмейстер_* АЛЬБРЕХТ ФОН БРАНДЕНБУРГ ПЕРЕШЕЛ В ЛЮТЕРАНСТВО И СЕКУЛЯРИЗИРОВАЛ_** прусские территории. Упадок длился, пока Наполеон не покончил с орденом окончательно, и они были вынуждены сбежать в Австрию. Ты можешь побывать в их музее, он находится в Вене, рядом с Собором Святого Стефана. Если я правильно помню, в 2000 году они объявили о банкротстве. — Я всегда знал, что ты интересуешься не только деньгами, — полушутя сказал я. — Вот интересно, как он себе это представляет? — проворчал Конрад. — Я захватываю мировую власть, уничтожаю масонов и делаю Папу Римского верховным лидером. Сейчас же не Средневековье! Не думаю, что Его Святейшество будет счастлив, получив кучу новых проблем, не говоря уже о том, что есть еще мусульмане и иудеи, у которых свое мнение. Да, могу себе представить. Он выходит из машины и сталкивается с человеком, кричащим, что Конрад втянут в наркотрафик и планирует уничтожить демократическую систему. Прекрасное начало дня! Надеюсь, что служащие банка пережили его раздражение. — И не забывай про Азию и Африку. Ты неправильно понял: не мировое господство, а всего лишь европейское. Китай еще не готов к тебе, — сказал я, возвращаясь к еде. — Это не моя вина, что я происхожу из длинной череды банкиров и аристократов. Я, как и все, работаю, плачу налоги и жертвую на благотворительность, — расстроено сказал он, откладывая вилку с ножом. — Я знаю. Ты вкалываешь, как проклятый, и это чудо, что тебе удалось вырваться на несколько дней, — сказал я, пытаясь его успокоить. — Почему бы не вызвать полицию в следующий раз, когда он начнет тебя оскорблять? Дважды в неделю — это уж слишком. — И пресса поднимет бучу из-за того, что я отправил одного из них в тюрьму за преследование. Не говоря уже о том, что будет с моими компаниями, если такие журналисты начнут публиковать свою ложь в уважаемых изданиях. Пока что они поливают меня грязью только в интернете. Нет уж, спасибо. — Возможно, если бы ты был немного более открыт, люди бы не строили странных предположений на твой счет. Все-таки неженатый миллиардер, у которого на голове еще есть волосы, это интригующая тема. — Ты так заскучал, мой дорогой, что захотелось немного конкуренции? Я мог бы привозить женщин из каждой страны, — он хмуро смотрел на люстру, свисающую с потолка. — Не сомневаюсь. Кстати, почему князь Лёвенштайн называет тебя грифоном? И я это слышал не только от него. Звучит очень загадочно, словно ранг в тайном обществе. — А, это старая шутка старых немецких аристократов в отношении моей семьи. Дело в том, что на нашем гербе изображен грифон. Этому существу приписывается способность собирать и охранять сокровища, а мы — банкиры с XVII века. Поэтому главу семьи Линторффов в знак уважения называют грифоном. А, может, это своего рода молитва — чтобы мы не потеряли их деньги, — он рассмеялся. — Когда тебя сравнивают с грифоном, неудобство состоит в том, что эти созданья еще и символ моногамии. Единственный партнер на всю жизнь, и если один из них умирает, другой остается одинок всю жизнь. — С твоим носом ты вполне можешь сойти за одного из них, — сказал я, не совсем понимая, что он имел в виду в конце своей маленькой речи. — Вспомни свои слова, когда придешь ко мне ночью, — обиженно пробурчал он. Я поднялся, приблизился к нему, встал на колени и вкрадчиво прошептал: — Не хочешь расслабиться со мной после тяжелого дня? — Может быть. Я широко улыбнулся. — Обещай мне кое-что, Гунтрам, — очень серьезно сказал Конрад. — Что? Да, я буду слушаться Хайндрика. — Оставайся в стороне от моих дел. Ничего интересного там для тебя нет. Примечания переводчика *«Запретная планета» — название сети книжных магазинов, торгующих книгами, комиксами, мангой, DVD, видеоиграми, игрушками и т.п. ** Талибан — исламистское сепаратистское движение в Афганистане и Пакистане; до сих пор контролирует часть территории Пакистана. Совет Безопасности ООН признало его террористической организацией. *** Талибы — изначально слово означало слушателей исламских религиозных школ; позже так стали называть боевиков Талибана. **** «Гроссмейстер», он же «Великий магистр» — титул высшего лица в рыцарском ордене. * Секуляризация — в данном случае изъятие государством церковной собственности. ========== "7" ========== Предполагалось, что сегодня утром я повидаюсь с Пабло и Лусианой Долленбергами и с Хуаном, но в десять он позвонил и сообщил, что потребовалось срочное присутствие Лусианы в доме, который она декорирует, а Пабло уехал в офис банка, разбираться с последствиями землетрясения, вызванного неожиданным визитом хорошо мне известного немца. Самому же Хуану нужно забрать кое-какие вещи на строительной площадке, где он работает (тяжела жизнь студента-архитектора), и я буду настоящим другом, если смогу посидеть с малышом Хуаном Игнасио до пяти, потому что его няня уехала на праздники домой, во Францию. Я уже собирался отказаться на том основании, что никогда не имел дела с младенцами, но Хуан успел нажать отбой и уже звонил во входную дверь. В принципе, я умею обращаться с детьми, но только с такими, которые ходят в туалет самостоятельно и умеют говорить. Ненавижу мобильные телефоны! Спустившись в холл, я обнаружил своего школьного приятеля с симпатичным младенцем на руках, запеленатым, как Мишленовский человечек*, с сумкой размером с этого младенца, игрушечным мишкой и жирафом. — Привет, Гути, рад снова тебя видеть. Это Хуан Игнасио. Эй, дружок, поздоровайся с дядей Гунтрамом, — начал он с места в карьер. — ОК, вот подгузник — во всяком случае, так объяснила мне Лусиана утром. Сейчас на нем новый, и пока он не сделает туда что-нибудь больше пи-пи, не трогай его. Когда малыш начнет плакать, сначала попробуй дать ему соску, если он выплюнет, тогда смешай одну меру сухого молока из контейнера со ста пятьюдесятью граммами воды в бутылочке и сунь ему. Это не сложней, чем заправлять бензином бак — парень сам остановится, когда будет достаточно. И он вручил мне племянника. — Я ничего не знаю о младенцах, — заикаясь, сказал я, глядя на хихикающего малыша. — Это не смешно. — Тебе не придется ничего делать. Просто положи его на большой ковер. Подгузники выдерживают до двенадцати часов. Пусть поползает. Если устанет и начнет плакать, тогда уложи его спать на кровать среди подушек, чтобы он не упал. Он умеет сидеть и постоянно ищет неприятности. Следи за ним повнимательней, и проблем не будет. У меня получается, и у тебя получится. — Хуан, это уж слишком… — возразил я, но он не дослушал: — Я вернусь в пять с Лусианой, и она исправит все косяки. Вот мой номер. Веселись! — Теперь ты мне должен много-много своего времени. — Нет проблем. Я схожу с тобой завтра в Галерею Тейт или в Национальную портретную галерею. — Этого недостаточно, Хуан. Ладно, сделаю все, что смогу, — вздохнул я. — Большое спасибо, Гути. Ты — настоящий друг. Теперь я не потеряю работу. Пока. И я остался посередине георгианского холла с одним младенцем, одним медвежонком, одним жирафом и огромной сумкой, полной незнакомых вещей. Я тяжело вздохнул, а вполне довольный Хуан Игнасио крепко вцепился в мой воротник. Хорошо, что на мне нет галстука. Где в этом доме можно устроить ребенка? Пора вызывать кавалерию на подмогу. — Хайндрик! — крикнул я, направляясь на кухню. Дааа, золотые дни Шведской Кавалерии давно миновали. Король Густав Адольф**, должно быть, перевернулся в гробу — при виде младенца Хайндрик спасовал. — Ну уж нет, я настаиваю, чтобы мои подопечные были хотя бы метр ростом, — заявил он и снова уткнулся в газету, полностью меня игнорируя. Эх, кто же будет воспитывать следующее поколение джедаев?.. С ребенком на руках я отправился в гостиную — там много света, и вся комната застелена коврами. Есть несколько больших диванов и пианино. Но надо следить за двумя папоротниками, малыш может захотеть попробовать их на вкус. Картины висят достаточно высоко, и нет фарфора. А в саду слишком холодно для ребенка. Первый вопрос. Если держать Хуана Игнасио на полу, нужно ли снять с него космический комбинезон? Думаю, да. Вроде бы здесь достаточно тепло. Я положил Хуана Игнасио на ковер, и он немедленно пополз от меня с невероятной скоростью. Шустрый малый… Поймав его, я некоторое время возился со множеством пуговиц и молний, а потом отпустил его. Удивительно, как быстро он ползал. Его любопытство не имело границ. В какой-то момент парень захотел, чтобы его взяли на руки. Я поднял его, он прижался ко мне, и мы стали осматривать комнату. Эти малыши много улыбаются и смеются, но довольно ощутимо дергают за волосы… Около часа дня он громко заплакал. Не паникуй, Гунтрам, все под контролем. Пустышка не помогла — он только еще больше разозлился. Тогда молоко. Боже, а у него хорошие легкие… К моему огромному облегчению, молоко Хуану Игнасио понравилось. Он сосал так, словно его неделю не кормили, и где-то в середине мне пришлось силой вытащить соску у него изо рта, чтобы он мог срыгнуть. После этого малыш снова принялся с жадностью пить и, не закончив бутылочку, заснул у меня на руках. Проблема номер два. Его подгузник потяжелел. Должен ли я его сменить? Есть в этом доме женщины? Увы, горничных отпустили на целый день. Я положил малыша на диван, подгреб подушки (если он упадет, его мать меня убьет) и проверил сумку. Там нашелся матрасик и несколько подгузников. Я собрался с духом. Может, получится, пока он спит и не дергается… Я положил матрас и салфетки на прекрасный дубовый стол, который каждый день полируют. Ну и ладно — Конрада нет, и он не увидит этого святотатства. Ладно. Пора! Устроив крепко спящего Хуана Игнасио на матрасике, я стал слой за слоем снимать с него одежду, пытаясь запомнить порядок. Так, подгузник сняли, под ним протерли (ну горазд он спать!), новый приладили. Я относительно быстро надел все обратно и отнес его на диван спать дальше. Проблема номер три. Что делать с использованным подгузником? Хорошо, пора поиграть в юного лорда, потому что оставлять ребенка одного нельзя, да и есть уже хочется. Я позвонил дворецкому, и он немедленно явился. — Заберите это, пожалуйста. Можно сделать мне сэндвич? Не хочу оставлять ребенка одного. — Сию минуту, сэр. Если ему и было противно, дворецкий никак этого не показал. Через несколько минут он вернулся вместе с Хайндриком. Дворецкий оставил мне поднос с теплым обедом: бульон и цыпленок с зеленью плюс что-то вроде пудинга на десерт. Опять больничная еда. — Ты принял таблетки? — Я смотрю, Алексей тебя хорошо проинструктировал, — сухо сказал я. — Не разбуди ребенка. — Так да или нет? — Нет, я забыл. Сейчас приму, — расстроено ответил я и пошел в свою комнату за лекарствами. Когда я вернулся, Хайндрик был еще в гостиной. — Не забывай о них. Я не хочу потом везти тебя в больницу. У меня нет такой квалификации, как у Алексея. — Не беспокойся, в твою смену я не умру. — Это хорошо. Смотри, не переутомляйся с ребенком. — Ты все время собираешься изображать наседку? Мне казалось, до этого ты не получил это место из-за того, что слишком молод. — Между прочим, я на десять лет старше тебя. Алексей Григорьевич приглядывал за тобой только потому, что герцог хотел кого-то с навыками оказания медицинской помощи, а ты был очень болен. Я вполне способен выполнять обязанности по твоей охране. А сейчас доедай и отдохни немного. — Хорошо, Хайндрик. От сверхопекающего русского к такому же шведу. Жизнь несправедлива. В четыре малыш решил, что с него довольно спать, и с гуканьем проснулся. Кажется, он постоянно находится в хорошем настроении. Я стал играть с ним на полу. — Гунтрам, ты ничего не хочешь мне рассказать? — неожиданно услышал я глубокий голос Конрада. Он стоял в дверях, показывая на Хуана Игнасио. Я засмеялся и, взяв ребенка на руки, поднялся с ковра. — Хуан Игнасио, разреши представить тебе Конрада фон Линторффа, — торжественно сказал я, а малыш что-то пролопотал. — Он очень забавный, — сказал Конрад, погладив его по голове. — Где ты его взял? — Это еще один Долленберг. Хуану пришлось выйти на работу, матери тоже, отец под твоей железной пятой, а няня уехала во Францию. Его оставили со мной до пяти, потом за ним придут его мать и Хуан. — Он выглядит вполне счастливым в твоей компании, — серьезно заметил Конрад. — Не ревнуй. Ты всегда будешь для меня самым важным, — улыбнулся я. — Я не об этом. Ты нравишься детям. Раз они скоро придут, пойду, переоденусь во что-нибудь менее формальное. Скажи Хансону, что к чаю будут четверо, и если мать захочет переодеть ребенка, ей надо предоставить одну из гостевых комнат наверху. И он ушел, снова оставив меня одного с беспокойным малышом, жаждущим, чтобы его развлекли. С Хуаном Игнасио на руках я отправился на кухню передать Хансону (я предположил, что это дворецкий) распоряжение Конрада. Хуан и его невестка, Лусиана, к счастью, пришли, как обещали. Слава Богу! Я отдал малыша матери, симпатичной блондинке лет двадцати пяти, и проводил ее в гостевую комнату. — Гунтрам, как ты думаешь, можно мне осмотреть дом? — спросила она, переодевая ребенка гораздо ловчее, чем я. Хуан Игнасио довольно улыбался своей мамочке. — Я спрошу Конрада, когда он выйдет. Думаю, проблемы не будет. Тебе здесь нравится? — Этот дом был в моем учебнике по истории. Прекрасный образчик раннего георгианского периода. За такой холл можно умереть, а в комнате я заметила восхитительный столик, — торопливо объяснила она. — Мой русский клиент сначала нацелился на этот дом, но люди из Сотбис*** получили от ворот поворот, когда попытались договориться о его покупке, хотя предлагались очень хорошие деньги. Много выше рыночной цены. В итоге русский поселился в огромном доме в Кенсингтоне. — Дело в том, что деньги для герцога не имеют решающего значения, главное — власть. Быть «выкинутым из собственного дома» неприемлемо. У твоего русского не было никаких шансов. Это он — тот самый знаменитый клиент, который покупает мои работы? — Да. — Как вообще он их увидел? Я так и не понял. — Я стажировалась в новом филиале Кристис в Буэнос-Айресе. Риэлторское подразделение располагалось по соседству, у нас был общий офис. Русский приехал в середине двухтысячного года, чтобы присмотреть большой загородный дом в Патагонии, рядом с Эль-Калафате. Его фамилия Обломов. Он увидел один из твоих рисунков у меня в офисе и влюбился в него. Хотел купить его прямо там, но я не могла продать — он принадлежит Пабло. Поскольку муж собирался продавать Ла Канделарию, мы договорились, что Обломов приедет к нам туда. Дом ему понравился, и он был готов его купить, но Пабло не продал, так как русский не собирался оставлять персонал. Он очень настаивал, и после долгих обсуждений мы договорились уступить ему несколько твоих неоконченных набросков и старых рисунков. В течение всего 2001 года я пыталась с тобой связаться, но безрезультатно. Потом русский купил лондонский дом, поселился там и захотел его декорировать в «пампа-стиле», как в Буэнос-Айресе. Он несколько раз предлагал мне этим заняться, и после рождения ребенка я согласилась. И теперь мне очень нужны твои работы — чем больше, тем лучше. Ему нравится почти все, что выходит из-под твоей руки. — Я польщен. Надеюсь, он потом не пожалеет, — улыбнулся я. — Те шесть, которые ты мне прислал в середине ноября, были проданы за 28 000 фунтов (после вычета налогов и расходов). У меня для тебя чек на 16 800 фунтов. — Сколько же ты содрала с бедняги? — Рыночную цену. Жаль, что ты еще нигде не выставлялся. Тогда бы стоимость была существенно выше, — деловито сказала Лусиана, легко подхватила ребенка и сумку и вышла из комнаты. Конрад с Хуаном уже разговаривали, когда мы пришли в гостиную. Конрад и Лусиана быстро нашли общий язык, и он принялся нахваливать малыша. Она налила нам чай, а дворецкий принес что-то вроде фруктового пюре для ребенка. — Надеюсь, это ему понравится. Должно быть, ужасно сидеть с нами за столом с одной бутылочкой, — мягко сказал Конрад Лусиане. — Большое спасибо, герцог. Он ест почти все и всегда, — хихикнув, она усадила на колени Хуана Игнасио, надела на него слюнявчик и решительно принялась за кормление. Малыш быстро расправился с пюре и стал ползать вокруг матери, но вскоре утомился, сел и устало зевнул. Лусиана подняла его, положила на диван и накрыла одеяльцем. Он быстро и крепко заснул. — Эх, если б можно было то же самое делать на деловых встречах, — вздохнул Конрад, заставив нас рассмеяться. — Как я уже сказала Гунтраму, герцог, у меня есть для него чек за проданные рисунки, но он не знает, что с ним делать. — Зовите меня Конрадом. Поверьте мне, я знаю, что делают с чеками, — сказал он с удовлетворенной улыбкой, беря у нее чашку с чаем. — А меня — Лусианой. Мой покупатель хотел бы лично встретиться с Гунтрамом. Его дом здесь поблизости, и я могу организовать встречу, так как он сейчас в Лондоне. — Боюсь, мне придется отказать, дорогая Лусиана. Гунтрам все еще не до конца оправился от одного неприятного эпизода, и ему противопоказаны стрессы. Его вежливый тон контрастировал с суровым выражением лица. Эй, я все еще здесь, и это меня пригласили! — Это займет всего несколько минут, Конрад. Он очень занятый человек, но он без ума от рисунков Гунтрама, — упрашивала Лусиана, хлопая ресницами. Я бы без проблем с ним встретился, но, похоже, это не мне решать. — Обломов не из нашего круга, и я не хочу, чтобы Гунтрам общался с такими людьми. Мне совершенно не нравятся эти богатые новые русские. Если он хочет посмотреть на Гунтрама, пусть приходит на ежегодную благотворительную выставку учеников Остермана в Цюрихе. Я скажу секретарю, чтобы она прислала информацию о ней вашему мужу. Женские уловки на Конрада не действовали. Я почувствовал необходимость высказаться. — Лусиана, я же не такой хороший продавец, как ты. Вдруг я разину рот от удивления и скажу что-нибудь вроде «Сколько-сколько вы заплатили? Да она вас ограбила!» — Поняла твою мысль, Гунтрам. Если ты так упорно намерен пустить все мои усилия за последний год коту под хвост, я могу держать тебя подальше от клиентов и сконцентрируюсь на других лицах, которые захотят приобрести что-нибудь твое. Еще я продала по более низкой цене все, от чего он отказался. — Ты прекрасный коммерсант, но, пожалуйста, Лусиана, не переусердствуй. — Ерунда, Гунтрам. У тебя неверное представление о ценах. Сумка от хорошего дизайнера сейчас стоит дороже, чем твои рисунки. Но разница между ними в том, что стоимость сумки падает вдвое, как только она покидает пределы магазина, а твои работы не дешевеют, а если ты становишься известным, то дорожают. Если я скажу: «рисунок стоит 100 фунтов», это будет нелепо. Давай так: ты рисуешь, я — продаю. — Я рад, что кто-то еще объяснил тебе, как на самом деле обстоят дела, — торжествующе прокомментировал Конрад. «Да хоть лопни от самодовольства! Не собираюсь тебе потакать», — подумал я, сосредоточившись на своем сэндвиче с огурцом; сейчас я убедился, что эти самые сэндвичи действительно имеют сакральное значение, как в пьесах Оскара Уальда, которыми нас мучили в школе. — Ты собираешься выставляться? — спросил Хуан, к счастью меняя тему разговора. — Первый раз об этом слышу, — хмыкнул я. — Это не совсем выставка. Последние десять лет мой фонд организует художественный показ для учеников Остермана, и их работы продаются на аукционе беднягам вроде меня, которым приходится на нем присутствовать. Я предпочитаю называть это генеральной уборкой Остерманна. Дело в том, что в основном его ученики — это жены высокопоставленных людей, и он решил, что продавать их работы на благотворительном аукционе — отличная идея. Таким образом он освобождает свою студию, дамы получают возможность увидеть свои творенья в красиво оформленном каталоге, а их мужья платят. Организует все это моя кузина Гертруда, поскольку Остерманн — основной консультант-искусствовед банка, — объяснял нам Конрад. — Он сказал мне, что хотел бы включить в экспозицию несколько работ Гунтрама, чтобы посмотреть, не удастся ли получить больше денег от аукциона. В прошлом году был полный провал — в среднем мы получили примерно по 9 000 швейцарских франков за каждую картину. Остерманн надеется, что если работы Гунтрама купят за хорошие деньги, то мужья заплатят за работы своих жен больше — для равновесия. — Это не чересчур? — спросил я Конрада. — Все-таки они — жены твоих друзей. — И твои соученицы, — заявил он. — Стать известным в высших кругах — очень хороший старт для тебя. Я начинаю думать, что продешевила. — Лусиана, даже 9 000 швейцарских франков — это огромные деньги! Отец Патрисио может целый месяц кормить на эти деньги три сотни людей, — шокировано возразил я. — Так что, Гунтрам, попытайся заработать в этом году тридцать тысяч франков для благотворительности. Подумай, этого хватит обеспечить питание людям на три месяца. А твои друзья по студии будут более чем счастливы, если их работы оценят дороже дамских сумок. Спроси Гертруду, что она собирается делать с деньгами. Если это успокоит твою совесть, ты не увидишь ни цента из заработанного. Да, он прав. Но всё-таки было бы неплохо предупреждать меня о таких вещах заранее. Примечания переводчика Мишленовский человечек — эмблема французской компании Мишлен, производящей шины. ** Густав II Адольф — король Швеции (XVII век), принимал участие в Тридцатилетней войне. *** Международная корпорация Сотбис занимается в том числе и риэлторской деятельностью в сегменте элитной недвижимости. ========== "8" ========== 31 декабря 2002 года Вчера Конрад срочно отбыл в свой офис в Цюрихе, пообещав, что вернется сегодня вечером. Взять меня с собой он категорически отказался: — Нет, ты на каникулах, а мне придется напряженно работать, чтобы разгрести завалы. Сейчас час ночи первого января. Я совершенно один. На улице только что отгремел салют, а я сижу, уткнувшись в лэптоп. Тоска… Я-то надеялся, что он вернется к полуночи. С Новым Годом, Гунтрам! Наверное, я неблагодарный: до девяти вечера меня развлекал Хайндрик. Но потом он исчез в неизвестном направлении, на прощание велев лечь пораньше и попытаться уснуть, если люди на улице не будут слишком шуметь. Ну да, в Кенсингтоне. Я получил несколько сообщений на мобильник. Первое — от Алексея с традиционным пожеланием «С Новым Годом! Не пей слишком много». Следующее было от Горана: «Хорошего 2003». Похоже, его разговорчивость распространяется и на эсэмэски. Затем позвонили Михаэль с Моникой, и мы немного поболтали ни о чем. Следующим позвонил Фердинанд из Риги, но больше для того, чтобы проверить, не устроил ли я за последние два дня чего-нибудь неподобающего. От Конрада ничего нет, и, возможно, это означает, что он скоро вернется. Он не в Цюрихе, как сказал мне утром Фридрих. А где — неизвестно. Его Светлость свяжется со мной, когда у него будет время. Он очень занят и «ты еще не ходил в Британский Музей? Мраморы Элгина заслуживают того, чтобы их посмотреть». Не будь Фридрих пожилым человеком, я бы взорвался. А так пришлось проглотить свою досаду и слушать, как он расхваливает античное искусство. На часах полвторого. Я иду спать. С новым годом меня. 5 января От него ни слова. Мое терпение вот-вот кончится, и, клянусь, последствия никому не понравятся! Не удивительно, что Линторфф никогда не был женат. Какая женщина будет терпеть этого эгоистичного, высокомерного ублюдка, который считает, что может исчезать на неделю, не предупредив, куда и зачем он едет! Попробуй-ка так вести себя с женой — сразу познакомишься с ее адвокатами! Но я — не женщина, и должен терпеть. Делать вид, что всё это в порядке вещей. Что бесит больше всего, так это неоднократно повторенная фраза: «Герцог поговорит с тобой, когда у него будет возможность. Не волнуйся. Всё под контролем». Настроение прыгает, как на американских горках: от волнения к гневу и обратно. Чтоб его! 7 января Вчера утром Хайндрик сообщил мне, что в два часа дня мы отбываем обычным рейсом в Цюрих. Герцог улетел на Dassault, другой самолет тоже занят. О, это первый намек на его местонахождение, который я получил: он в любой точке мира в радиусе 4500 миль от места вылета. В Цюрих мы вернулись во второй половине дня; было уже темно и очень холодно. Мы с Хайндриком ехали в машине вместе и всю дорогу молчали. Дома нас встретили Фридрих с Мопси. При виде нее настроение у меня немного улучшилось. — Она скучала по тебе, Гунтрам, — сказал он. — Грустила почти все это время. Жан-Жаку было ее жалко, и он даже стал готовить для нее особую еду. — Мне тоже ее не хватало, — я наклонился и почесал ее за ушами так, как она любила. Мопси игриво тявкнула, и я погладил ее по животу. — Я буду в библиотеке. — Герцог приедет в восемь, к ужину, — сообщил мне Фридрих. — Тебе нужно переодеться. Великолепно! И я еще должен надевать ради него галстук. Это уж слишком! Подхватив собаку, я одарил Фридриха недовольным взглядом и пошел наверх. Стоит ли говорить, что Мопси было позволено полежать на кровати, пока я завязывал галстук? В восемь я уже сидел в столовой и ждал Конрада. Как всегда. Фридрих забрал Мопси, сказав, что ей пора есть и спать. Даже у собаки в этом доме строгий распорядок дня. В половине девятого я услышал знакомый шум у главного входа, означавший, что Конрад вернулся. Встречать его я не пошел. Сам придет. Он достаточно взрослый, чтобы найти дорогу в свою собственную столовую. Он появился на пороге, одетый в обычный деловой костюм; Фридрих следовал за ним по пятам. Не сказав ни слова, Конрад занял свое обычное место во главе стола. Я молча снял салфетку со своей тарелки. — Прошу прощения за опоздание — в Мальпенсе отложили вылет. — Должно быть, это новый мировой рекорд — задержка рейса на целую неделю, — холодно отозвался я. — Где ты был? — То тут, то там, — надменно ответил он, сосредоточившись на супе, только что поданном Фридрихом. — Понятно, — я тоже занялся своим супом. — Тебе понравилось в Лондоне? Что?! Он рассчитывает на светскую беседу?! Я подавил желание вылить содержимое своей тарелки ему на голову. Иногда хорошие манеры это большое неудобство. Обычным людям легче спустить пар… как тем ребятам из «Большого Брата». Мне же остается только ирония. — Очень нравилось — до того, как меня бросили там на целую неделю. Не мог бы ты ответить на вопрос? — Я был с кузеном Альбертом. Мальпенса находится в Милане, — объяснил он невежественному мальчишке. — А я-то не знал, — едко сказал я. — Из какого аэропорта самолеты летают в город То-тут-то-там? — Фридрих, оставь нас, — скомандовал Конрад, и дворецкий тотчас испарился. Я в ярости уставился на Конрада. — Мало того, что ты исчезаешь неизвестно насколько, заставляя меня сходить с ума от беспокойства, так еще и обращаешься со мной, как с идиотом, читая лекции по географии! — взорвался я. — Все это время я работал. Если собираешься закатить сцену ревности, можешь спросить у Горана и Алексея, виноват ли я в чем-нибудь перед тобой. — Только не надо переводить разговор! Я спросил, где ты был и что ты делал! — я повысил тон. — Я не обязан отчитываться тебе о своем местонахождении. Возникли проблемы, и мне нужно было их решить, пока они не приняли катастрофических размеров, — сказал он холодно, но не повышая голоса. — Был настолько занят, что даже не мог позвонить или написать смс? — Извини, если заставил тебя беспокоиться. Мои люди сказали тебе ждать. — Чем ты занимался? — медленно повторил я. — Как я уже сказал, решал проблемы. Не люблю, когда люди вмешиваются в мои дела, и еще меньше — когда меня пытаются одурачить. Мое присутствие требовалось, чтобы раз и навсегда с этим разобраться. Доедай суп, он остывает, — резко ответил Конрад, ставя точку в разговоре. Дальше мы ужинали в полной тишине. Я злился. Он летает по миру на своем самолете, а я должен сидеть, ждать и есть проклятое консоме! У меня нашлось бы немало слов, чтобы выразить свое возмущение, но, к сожалению, я не знал их английского и немецкого эквивалента. Фридрих появился очень вовремя, чтобы спросить, пора ли подавать мясо. Конрад согласился, немного поворчав на неудачный выбор вина к оленине. Надеюсь, завтра у тебя будет болеть голова от алкоголя! Так тебе и надо за Бэмби! Я смотрел на люстру и любовался тем, как огни отражаются в кристаллах, превращаясь в сотни маленьких радуг, и поражался, как двести лет назад мастера смогли выточить из стекла такие элегантные грушевидные подвески. Конрад сделал мне замечание, что «только дураки и дети глазеют на потолок, Гунтрам». Это какой-то тоталитарный режим: ни о чем не беспокойся, ни о чем не спрашивай и будь всем доволен! Только я собрался открыть рот и поделиться с Конрадом своим мнением по этому поводу на английском, испанском и немецком, но взглянул на Фридриха и увидел, что он отрицательно качает головой и беззвучно, одними губами, говорит мне «тихо». Я сдержался. Он забрал у нас пустые тарелки и подал десерт. Конрад вернулся к еде, его мысли были очень далеко отсюда. Он так глубоко задумался, что Фридриху пришлось дважды повторять, что Его Светлости звонят. Услышав это, Конрад поднялся и, не сказав ни слова, ушел в свою студию. — Гунтрам, не сердись на герцога. У него было много забот на этой неделе, — мягко сказал Фридрих, защищая Конрада. — Ему совсем не нужны дополнительные сложности в отношениях с тобой. Его Светлости сейчас требуется ясная голова, и если ему придется воевать еще и с тобой, то это будет для него слишком тяжело. — Вы понимаете, что вы — первый человек за всю эту неделю, который сказал мне, что у него проблемы? Я же не ребенок, — тихо сказал я, уязвленный тем, что даже после года совместной жизни Конрад держит меня в стороне от важных вопросов. — Пожалуйста, не ругайся с ним больше. Дай ему время самому рассказать. Он обязательно это сделает. Я знаю его с детства — он никогда не предаст твоего доверия. Я поднялся из-за стола и пошел наверх. Дверь в студию Конрада была закрыта. Вот и весь разговор, подумал я, до сих пор злясь на него за то, как он со мной обращается. В нашей спальне я переоделся в пижаму, залез под одеяло и открыл одну из тех книг по искусству, которые купил в Париже. Конрад появился часом позже и проделал тот же ритуал, что и я, не выказывая никакого желания разговаривать. Он погрузился в чтение документов, а я долго вертелся и наконец решил провести контратаку, в этот раз немного по-другому. — Неужели ты настолько не доверяешь мне, что даже не можешь ответить на простой вопрос о том, где был? — расстроено сказал я. Он вздохнул. — Гунтрам, ты знаешь, что я тебя люблю. Именно поэтому я хочу, чтобы ты держался подальше от моих дел. Я много раз говорил тебе, что ты неприспособлен к этому миру. — Я волновался. — Не стоило. Я более чем способен позаботиться о себе. Пойми, мне еще не раз придется уезжать на несколько недель, и я не смогу брать тебя с собой, потому что не хочу тобой рисковать. Иди ко мне, Гунтрам. — Рисковать мной? На встречах банкиров? — озадачено переспросил я. — Некоторые из встреч проходят в таких местах, где безопасность организована не на должном уровне. Например, в африканских странах. Тебе бы очень не понравилось целую неделю сидеть взаперти в номере отеля в каком-нибудь Хараре. Холгерсен рассказывал мне, как ты из-за этого бесился в Париже. — Что ты делал в Хараре? — Я никогда там не был! Это просто пример! — раздраженно воскликнул он. — Я ездил по Европе и России, если тебе это так важно знать. Дальше можешь не спрашивать: конфиденциальность — это часть моего бизнеса. — Не очень-то убедительно, — кисло протянул я. — Это ты мне не доверяешь, раз задаешь непрекращающиеся вопросы! — заорал он, заставив меня вздрогнуть. — Думаешь, я был на увеселительной прогулке? Приятно проводил время с бутылкой и шлюхами? Нет. Ты представления не имеешь, как трудно продираться сквозь паутину лжи и обмана. Даже Михаэль оказался в тупике. Я был очень разочарован и взбешен. И я боялся при разговоре сорваться на тебе. Ты — единственное светлое пятно в моей жизни, и я не хочу все испортить, вымещая на тебе свое раздражение. Мне прекрасно известно, что у меня взрывной характер. — Ты мог хотя бы послать сообщение. Написать эсэмэс занимает всего две минуты, — мягко возразил я. — Иди ко мне, Maus. Я засомневался, но он ласково притянул меня к себе и заключил в кольцо рук. Мягко укачивая, он целовал меня в лоб. Я зарылся лицом ему в грудь, в его объятьях моя злость как-то вдруг испарилась. — Ты обещаешь больше так не делать? — спросил я. Голос прозвучал слабо и глухо. — Время от времени мне придется уезжать. С этим ничего не поделаешь. Я постараюсь, чтобы ты знал, где я нахожусь, — пообещал он, уткнувшись носом в мою макушку. Вздохнув, я отстранился, повернулся к нему спиной и собрался спать. Конрад собрал все документы в папку и выключил свет. Он прижался ко мне сзади, но я был не в настроении обниматься. Я не двигался и затаил дыхание, пока он нежно гладил меня по голове. — Не будь таким упрямым, котенок. Ты же знаешь, что мне приходится много работать. Мне жаль, что наши каникулы прошли не так, как мы планировали, — прошептал он. — Я ненавижу оставлять тебя одного, но с другой стороны, отправлять тебя домой было бы несправедливо. Холгерсен сказал мне, что ты все-таки побывал в Британском музее, в галереях и в театре. Он жаловался, что окультурился на год вперед! — Конрад мягко рассмеялся. — И все же ты мог бы и позвонить, — возразил я, чувствуя, что уже не так сердит, как до этого. — У меня было очень насыщенное расписание в эти дни. Я освобождался слишком поздно, чтобы тебе звонить. В следующий раз, если хочешь, буду писать и-мейлы. — Но ты нашел время позвонить Хайндрику, — сказал я обиженно и немного ревниво. — Нет, я ему не звонил. Он отчитывается о тебе Горану, а тот кратко сообщает мне, чем ты занят. — Ты заставляешь его писать обо мне?! — воскликнул я, поворачиваясь к нему лицом. Это безумие! Хайндрик обязан сообщать ему, обращаю ли я внимание на девушек или парней? Подозрительный псих! — Это часть его работы. Он информирует меня только о твоем местонахождении и людях, с которыми ты видишься. Приходится быть осторожнее, потому что даже самые близкие друзья в некоторых случаях могут представлять угрозу. — Конрад! Я безработный студент! Кому я нужен?! Ты шпионишь за мной, чтобы знать, не прячу ли я любовника в шкафу! — взорвался я, снова разозлившись. — Ты живешь со мной и ты — мой самый близкий человек. Поэтому более чем логично, что Горан беспокоится о твоем окружении. Я вовсе не подозреваю тебя в измене. Нечестно обвинять меня в этом! У меня много врагов, которые не погнушаются напасть на тебя, чтобы тем самым уязвить меня, — надменно сказал Конрад. — Поэтому ты не позволил мне с Лусианой встретиться с тем русским у него дома? Настоящий параноик! — Среди богатых русских нет человека с фамилией Обломов. Значит, он — не тот, за кого себя выдает. Хотя это более-менее нормально использовать псевдоним для конфиденциальности, когда заключаешь сделки с посторонними людьми, мне не нравится идея твоего визита в его дом, на его территорию. Если он респектабельный бизнесмен из России, ему следовало бы представиться своим настоящим именем. Так что, когда его Горан досконально проверит и если я сочту это приемлемым, ты сможешь с ним пообщаться. — Ты собираешься проверять каждого, кто ко мне приблизится? А как же университет? Я должен посылать факс Горану каждый раз, когда захочу с кем-то вместе позаниматься? — С университетом проблем нет. В такое место тяжело внедрить «крота». А вот если ты захочешь уйти с кем-то с территории кампуса, это другое дело. — Конрад, ты сам себя слышишь?! Ты правда собираешься проверять всех студентов? И людей, которые всего лишь покупают у меня рисунки и всегда без возражений платят? Между прочим, Лусиана уже полгода работает в доме этого русского! — раздражено сказал я. — Что Долленберг позволяет своей жене — не моя забота. Если русский хочет встретиться, пусть напишет тебе письмо, и тогда посмотрим. Боже! Он что, сейчас цитирует придворный протокол Габсбургов?! — Никто уже давно так не делает! — в отчаянии крикнул я. — Будь доволен, что он попросил о встрече, а не мой номер ICQ, чтобы поболтать! — В моем окружении вещи делаются именно так. — Как он может знать, кто ты, если он даже не знает, сколько мне лет? — Ты хочешь сказать, что эта женщина еще не посвятила его в твою историю? — он презрительно рассмеялся. — Насколько я могу судить, все это может оказаться весьма хитроумной ловушкой. — Мои работы приглянулись ему в середине двухтысячного года, тогда тебя в моей жизни еще не было! Ты, случайно, не ревнуешь? Или это означает, что ты на самом деле не веришь, что мои рисунки могут кому-то нравиться? — Гунтрам, ты прекрасно знаешь, что я восхищаюсь твоими работами, поэтому некрасиво с твоей стороны так говорить. Я всего лишь осторожен — как всегда. Ты слишком наивен, чтобы о себе позаботиться, — твердо сказал он. — Приношу извинения за то, что сказал. Я не хотел тебя оскорбить, — успокаивающе ответил я. Мы только что закончили один спор, и сейчас снова начнем ругаться? Лучше я ему немного уступлю. В таком его состоянии мы можем закончить очень плохо, сильно пожалев потом о том, что сказали или сделали. Кажется, мои извинения его немного успокоили. — Котенок, ты тоже прости за то, что я накричал на тебя, но, пойми, все, что я делаю, это ради твоего блага. Ты слишком доверяешь людям. — Тяжело понять твои мотивы — ты никогда ничего не говоришь, — пробормотал я, поудобнее устраиваясь в его руках. Он крепче обнял меня. — Тебе не стоит волноваться о том, не почувствует ли этот человек себя оскорбленным из-за твоего отказа встретиться. Когда ты станешь известен, у тебя будет множество покупателей. Остерманн один из лучших и уважаемых критиков, и ему нравятся твои работы. Твое участие в этой выставке — его способ поддержать тебя. Никто не ожидает, что ты примешь в ней участие, даже после года обучения под его патронажем, но он считает, что ты можешь выставить три своих произведения. Если жена Долленберга хочет зарабатывать на продаже твоих работ, она должна уяснить, что ты — не бедный художник, который готов на все, чтобы заработать. — Ладно, я скажу ей, чтобы она передала этому русскому приглашение на выставку. Почему мы вечно ругаемся? — Мы не ругаемся. Просто не сошлись во мнениях. Но лучше перейдем к завершающей части — я люблю ее больше всего, — шепнул он мне, опрокидывая меня спиной на матрас и медленно забираясь сверху. Наклонив голову, он осторожно коснулся моих губ, проверяя, как я к этому отнесусь. Я засмеялся и ответил на поцелуй, осторожно обведя языком его нижнюю губу. Он довольно зарычал и впился в меня, орудуя языком во рту, отчего я лишь мог глухо мычать от удовольствия. — Ты сегодня очень нетерпелив, моя любовь. — Кто бы говорил! Заткнись и делай свое дело, — приказал я, имитируя его властный тон; обвил его шею руками, прижал к себе, одновременно притираясь пахом к паху. Нога сама по себе устроилась на его бедре, и я повернул подбородок, чтобы Конраду было удобней меня целовать. Он сразу же оставил в покое мой рот и занялся шеей: нежно и благоговейно целовал и трогал ее языком, посылая волны удовольствия по всему телу. Затем его язык переместился к моему уху, и он потерся там носом, а потом прикусил мочку, не причиняя боли, но заставив меня сходить с ума от желания. Конрад отстранился, чтобы снять пижамную куртку и штаны. Я заинтересованно следил за этим зрелищем, сидя на кровати и расстегивая свою одежду дрожащими пальцами. Взгляд прикипел к его мощной фигуре, во рту внезапно пересохло. Я облизал сухие губы, всем существом чувствуя напряжение, повисшее между нами. Он прыгнул на кровать, сорвал с меня штаны и стал жадно покрывать тело поцелуями. Извиваясь под ним, я пробормотал: — Полегче, Конрад. Мне всё же хотелось бы дожить до двадцати двух… Он на секунду замер и снова принялся меня целовать, но уже не в таком бешеном темпе. Стиснув ладонью его член, я начал медленно, но уверенно двигать рукой. Он не остался в долгу, отчего мое сердце бешено забилось, а мозги окутало плотной пеленой желания. Я взглянул на него, безмолвно умоляя взять меня. Он позаботился о том, чтобы растянуть меня, а потом одним решительным движением вошел внутрь. Его толчки были часты и напористы, но вместе с тем не грубы. Он пронзал меня, доводя до безумия. Движения пальцев на моем члене вторили толчкам его члена, и вскоре мы одновременно кончили. Мы в обнимку перекатились по постели, Конрад затащил на себя, не переставая покрывать мое лицо поцелуями. Я удовлетворенно вздохнул, поудобнее устраиваясь на его груди. — Ты и святого сведешь с ума, котенок, — пробормотал Конрад. — Хорошо, что ты не святой, — хихикнул я, засыпая на нем. ========== "9" ========== 9 января Завтра утром Конрад должен опять уехать. Назначение — Шанхай и Гонконг. Когда вернется — неизвестно. А я должен остаться дома и по утрам посещать студию Остерманна, раз уж мне нечем заняться. Ну я, конечно, бы мог придумать, чем заняться, но как обычно, моего мнения никто не спросил. После нашей «примирительной» ночи мы проснулись, держась друг за друга, словно сегодня ожидался конец света. Но жизнь продолжалась. Мы вместе позавтракали, и он уехал в свой офис, а вернулся только в одиннадцать вечера и сразу лег спать. Сегодня Конрад предложил подвезти меня в Цюрих, в студию. Я сперва очень удивился, потому что не договаривался с Остерманном на это время, но оказалось, что Моника вчера сделала это за меня. Хотя мне и захотелось побиться головой об окно навороченного лимузина Конрада, должен признать, что провести целый месяц, оставшийся до начала учебы, без него и не выходя из дома, было бы очень скучно. Приехав в студию Остерманна, я застал там несколько его учениц преклонного возраста. Похоже, было «время бабушек». Он велел мне сесть у окна, где хорошее освещение. «Тут лучше видны все твои косяки», — заявил мне Остерманн. Я с удовольствием погрузился в работу над своим эскизом бытовой сценки с собаками. Несмотря на резкий запах масла и скипидара, писать красками мне нравилось больше — есть время поразмыслить, обдумать дальнейшие действия, что-то исправить. Я до сих пор люблю акварель, и в работе с нею надо точно знать, что собираешься делать, иметь совершенно четкое представление о цели, но масляные краски позволяют тебе лучше исследовать объект. — Всё, уходим. Уже час. Я не собираюсь тебя кормить обедом. Возвращайся в три или в четыре. Вот тот малый слева, похоже, настоящая чума, — слова Остерманна вернули меня к действительности. Неужели уже прошло столько времени? — Он из тех собак, которые лают и бегают за лошадьми. Создавать как можно больше шума — его неотъемлемое право. — Старайся, чтобы напряжение отражалось в том, как он припал на передние лапы. Ты слишком сконцентрировался на его голове, груди и задней части, а все должно выглядеть, как единое целое. — Ага, точно. Сперва я думал, что это слишком, но вы правы. — Ты должен найти баланс с двумя другими — с тем, сонным, и с тем, который что-то грызет. И не нажимай так на уголь, или ты все испортишь. Он только для наброска перед красками. Все, иди, потом доделаешь. На улице меня в машине ждал Хайндрик, одетый в синий костюм. — Привет. Ну что, по бургеру? — Об этом приходится только мечтать. Мы в банк. Надень-ка галстук. Я издал стон. У меня же каникулы! Вздыхая, я принялся рыться в карманах пальто, чтобы найти эту чертову удавку. Не могу поверить — парадный обед! Теперь понятно, почему Фридрих подложил мне сегодня костюм-визитку вместо джерси. Жалобы, что я не способен писать маслом в неудобном пиджаке (может, в XIX веке художники и могли, но я — нет), он не захотел услышать. Единственная поблажка: мне разрешили взять с собой легкий свитер. Пытаясь срочно избавиться от унылого выражения лица, я вошел в личную столовую Конрада и обнаружил, что стол накрыт для восьмерых. Великолепно! Еще и прием! Я стоял, морально готовясь к длинному и скучному обеду. Сперва появились Михаэль и Фердинанд в сопровождении четырех незнакомых мне мужчин, и никто и не подумал меня им представить. Меня посадили в середине, рядом с Михаэлем и Фердинандом, который занял место в конце стола. Они стали по-немецки обсуждать «ситуацию с русскими». Михаэль принялся подробно излагать теорию о том, что развивающиеся страны всегда рано или поздно восстают против сложившегося порядка, поэтому необходимо использовать все доступные средства до того, как они станут слишком сильны. Я в изумлении смотрел, как нормальный человек с чувством юмора вдруг превратился в хладнокровного хищника. И ведь он все это серьезно, понял я. Ну, у него докторская степень по астрофизике, не может же он быть полным идиотом. — Господа, они пока только проверяли наши силы. Наш ответ был корректным, но они решили, что мы успокоились и ничего не замечаем. Как я уже сказал, мы должны сосредоточиться на их легальной деятельности. Таким образом мы подрежем им крылышки, а сами в это время укрепим наши позиции на Востоке, — очень серьезно объяснял он. — Михаэль, ты мог бы подождать меня, прежде чем объявлять войну, — строго сказал с порога Конрад. Он прошел к своему месту во главе стола и движением руки разрешил нам сесть. Появились официанты, быстро расставили блюда и исчезли. — Приношу свои извинения, сир. Я не имел намерения превышать свои полномочия, — сконфужено сказал Михаэль. — Мы все еще расстроены из-за румынского дела, но сначала надо усилить наше присутствие на этой территории, — добавил он. Я сидел, опустив глаза в тарелку — не люблю присутствовать при их деловых разговорах. — Сир, я согласен с Михаэлем. Мы не должны позволить им перегруппироваться. Это все-таки наша территория, — сказал Фердинанд с другого конца стола. — Лучше всего расшатать их рубль. Все их доходы в этой валюте, и они окажутся в ловушке, — предложил Михаэль. — Ты хочешь устроить новый кризис, как в 1998 году, когда русские не могли заплатить долг в 40 миллиардов? — Сейчас иная ситуация, чем в 1997 году, мировая экономика восстанавливается, — возразил Фердинанд. — Я согласен с мнением Михаэля, как и все в этой комнате. Мы не можем сейчас остановиться. — Понятно, — Конрад ковырял пищу на тарелке, полностью погрузившись в свои мысли. Все молчали и не притрагивались к еде, ожидая его решения. Он отпил вина и прочистил горло. — Я согласен с присутствующими, и вам всем прекрасно известно, что я никогда не оставляю оскорбление безнаказанным, но в данный момент нужно заставить их поверить, что мы попались в их ловушку. Никаких ответных мер не предпринимать. Я не хочу воевать с бывшим боссом Антонова, который сейчас набрал силу. У нас обоих очень ранимые натуры, — добавил он, вызвав оглушительный смех. — Коэн, каково их положение на сырьевом рынке? — Занимаются в основном золотом и нефтью. Как обычно. — С этого момента начинайте осторожно покупать фьючерсные контракты и на нефть, и на золото. Если мы начнем играть на повышение — не без помощи американцев, которые готовят вторжение в Ирак — российским властям будет легче решать свои проблемы. Мы должны привлечь их на свою сторону. Действия наших оппонентов на московском рынке уже обеспокоило их. Я хочу, чтобы в конце нашим врагам некуда было бежать. Коэн, покупайте как можно незаметнее. Пусть это займет столько времени, сколько вам потребуется — даже год, если необходимо. Фердинанд, верни назад Антонова, где бы он сейчас ни был. Проект трубопровода откладывается sine die.* Я не хочу распылять ресурсы, принимая на веру утверждение американцев, что они способны контролировать афганцев; кроме того, наши друзья в Москве могут расценить наши действия, как недостаток уверенности в российской мощи. Они крайне чувствительны к таким вещам. Господа, я не желаю никаких провокаций в их адрес с нашей стороны. Это ясно? — присутствующие закивали. — Михаэль, попроси Горана заглянуть ко мне сегодня. Кроме того, я хочу, чтобы ты разработал несколько сценариев полномасштабных ответных ударов в ближайшие два года. — Я не думаю, что они успокоятся, празднуя свою так называемую победу. Это тупик, — проворчал Михаэль, недовольный тем, что его план отвергли. — Я тоже так не думаю, поэтому ожидаю, что вы с Гораном предпримите несколько маневров, чтобы держать Морозова в напряжении. Но так, чтобы они не увидели связи с нами. Желательно, чтобы это были какие-нибудь проблемы на их внутреннем фронте, — строго добавил Конрад. — Лёвенштайн, как себя чувствует ваш отец? — Гораздо лучше, сир, спасибо. Уже планирует побег в Кёнигсхалле из-под всевидящего ока моей матери. Он сказал, что режим, прописанный доктором, убивает его медленно и болезненно, — ответил мужчина, сидящий напротив меня. — Он определенно выздоравливает, если уже замышляет планы против своей жены, — засмеялся Фердинанд, тем самым подав другим знак, что уже можно свободно общаться. Михаэль завел разговор со своими партнерами и Конрадом. А я пытался осмыслить то, что сейчас услышал, и понять, почему был сюда приглашен, а не отослан прочь с Хайндриком, как это делалось раньше. Когда обед закончился, все ушли к себе, и я остался с Конрадом в его кабинете. — Иди сюда, Maus, сядь рядом. Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он, направляясь к большому кожаному дивану у окна. Я осторожно подошел и сел, ожидая, что он скажет. Он приобнял меня, привлекая к себе, а другой рукой взял за подбородок. — Гунтрам, как ты мог понять из сегодняшнего разговора, наши компании испытывают определенное давление со стороны конкурирующей группы из России. Должен признать, это потому, что мы недооценили их силу, и они ухитрились нанести ущерб нашему бизнесу в Восточной Европе. Мы должны были принять ответные меры, чтобы остановить их, и к этому моменту кое-что уже предпринято, но эта война только начинается. — Что они сделали? — Боюсь, что это конфиденциальная информация, дорогой. Скажу только, что я уже потратил несколько миллиардов, чтобы сохранить наши инвестиции в недавно приватизированные компании и ценные бумаги. Мне пришлось ликвидировать несколько прибыльных проектов, чтобы иметь на руках средства для минимизации последствий массовой продажи ими ценных бумаг в России, Чехии и Польше. Нам удалось остановить кровотечение, если можно так выразиться, и предотвратить небольшую часть потерь. Я полагаю, что они намерены отыграть в этих странах преддефолтный сценарий, чтобы отпугнуть возможных инвесторов и взять все под свой контроль. Неудивительно, что он был в плохом настроении и даже не разговаривал со мной. — Но Михаэль сказал, что это тупик. — Мне пришлось использовать все свое влияние, чтобы они потеряли несколько прибыльных контрактов по поставке стали некоторым европейским и американским компаниям. Я был вынужден продлить кредитные линии этим компаниям на очень удобных для них условиях, но невыгодных для меня. — Сочувствую. Я понятия не имел, — сказал я, чувствуя себя настоящим засранцем из-за того, как вел себя с ним последние дни. — Ничего страшного, милый. Ты имел право обижаться. Так вот что я хотел сказать: отныне ты во всем должен слушаться Хайндрика, твоя охрана будет усилена. Можешь посещать студию Остерманна хоть каждый день, но никаких других перемещений по городу. Ходить на лекции в университет будешь, но не вздумай покидать учебные помещения без телохранителя. — Конрад, это как-то слишком. Я ведь не имею отношения к твоему банку! — Этот человек, Морозов, опасен. Когда он потерял контракт с грузинским правительством, наш основной представитель в Грузии погиб в странной автокатастрофе. Местная полиция ведет расследование, но в твоем случае я не желаю неоправданно рисковать. Однажды я уже чуть не потерял тебя из-за своей самонадеянности, — взволнованно пробормотал он, видимо, вспомнив Буэнос-Айрес. — Пожалуйста, милый, поверь мне и без жалоб сделай, как я прошу. Большинство этих новых богатых русских сделали свои состояния очень быстро и сомнительными способами. Трудно сказать, что там было законно, а что нет. После коллапса в 1991 году многие криминальные организации легализовались и стали получать огромные прибыли. Новое руководство пытается восстановить власть государства, но это займет время. Я имею основания полагать, что следующий шаг Морозова будет вне финансовой сферы, потому что тут ему меня не переиграть. — Что, если он решит расправиться с тобой? — испуганно спросил я. — Нет. Это было бы самоубийством для его организации. У него нет достаточно средств и мощи для прямой атаки на нас. Даже если я буду убит, другие займут мое место и отомстят за меня. В этом случае последствия для него и его партнеров будут катастрофические. — Но ты-то будешь мертв, — шокировано прошептал я. Он прижал меня к себе и стал успокаивать. — Ничего подобного не случится. Это не первый раз, когда я имею дело с жесткой конкуренцией. Чего только не случалось за последние двадцать лет. Отличие только в том, что сейчас я беспокоюсь за тебя. Мне очень нужны твои поддержка и понимание. Я попытался улыбнуться: — Я сделаю все, что ты скажешь и не стану жаловаться. — Хороший мальчик. Мне надо ехать в Азию по делам; когда вернусь, не знаю. Веди себя хорошо и прилежно занимайся у Остерманна. А мне достаточно знать, что ты доволен и в безопасности. — А ты? Ты сам будешь осторожен? — Разумеется. Как всегда. Я никому не позволю лишить меня возможности жить с тобой. Мне было нелегко тебя заполучить, — очень серьезно сказал он, взяв мое лицо в ладони и целуя. — А сейчас ступай. Мне надо поговорить с Михаэлем и Гораном. — До свиданья, Конрад, — я поцеловал его в ответ. — Мы увидимся быстрее, чем ты думаешь. sine die (лат.) — на неопределенный срок ========== "10" ========== 22 января Сегодня, во второй половине дня я приехал в Давос, на Всемирный экономический форум. Не то чтобы эти ребята жаждали услышать мои идеи, но у меня будет возможность провести несколько часов с Конрадом — он присутствует на нескольких встречах завтра и послезавтра. Этот небольшой городок, рай для банкиров и лыжников, расположен в самом сердце горной местности, и тут сейчас очень холодно — минус 10 по Цельсию! Я совершенно замерз, и это еще не стемнело! Надеюсь, что стены нашего отеля хорошо удерживают тепло. Приехал я с Хайндриком, но он сразу куда-то исчез, оставив меня в номере с наказом сидеть и ждать. В такую погоду я, конечно же, его послушался. Кроме того, всегда остается риск встретить на улице кого-нибудь из знакомых Конрада, кому захочется поболтать. Нет уж, спасибо. Сегодня утром мельком просмотрел краткий список участников — Конрад там не упоминался, что меня не удивило, — без имен мировых лидеров, и с тех пор меня слегка потряхивает. Программа форума предполагает участие в публичных обсуждениях, семинарах и закрытых встречах. К счастью, по словам Хайндрика, в этом году «обычных» демонстрантов в Давосе не будет. Похоже, это здесь самый жуткий ночной кошмар — отчищать яичную скорлупу и желток с поверхности дорогого автомобиля. Не говоря уже о том, что Хайндрику как-то пришлось выбросить в помойку отличное пальто, потому что какая-то девица вылила на него красную краску. Активисты сейчас все в Рио, на общественном форуме, организованном новым бразильским Президентом. И, тем не менее, город напоминает бункер, наводненный различными официальными и частными службами безопасности. Мы с Конрадом очень давно не виделись. После нашего последнего разговора он бесследно исчез на три недели. В его оправдание могу сказать, что он прислал мне одну или две эсэмэски и три раза звонил. В результате у меня появилось много свободного времени. По утрам я рисовал в галерее, расположенной с обратной стороны замка: там великолепное освещение и оттуда резкий запах красок не достигает чутких носов Жан-Жака и Фридриха. Когда тот первый раз увидел большой холст, который я притащил от Остерманна, то строго сказал: — Фламандские гобелены, висящие в этом доме с XVIII века, пережили две мировые войны и твою собаку, но не думаю, что они выдержат масляные краски. Поэтому я был отослан работать на верхний этаж новой части замка, которая изначально предназначалась для детей и привилегированной прислуги. Думаю, что став практически домоседом, я осчастливил Хайндрика, облегчив ему работу, а вот он чуть не устроил мне новый сердечный удар из-за своей идиотской привычки подкрадываться со спины. Как-то раз я сидел, рисовал, как вдруг он возник из неоткуда, заставив меня подскочить. Нет, это не потому, что я так погрузился в работу — просто он совершенно бесшумно двигается и почему-то считает, что должен быть моей тенью. Однажды я обнаружил его в своей ванной комнате! А в целом он отличный парень. В семь вечера Хайндрик вернулся в номер, снятый для нас с Конрадом, и позвал меня ужинать в ресторан в компании Алексея и Горана. Конрад задерживался на встречах с другими «шишками» — их тут хватает. Алексей заключил меня в медвежьи объятья и пробормотал, что я выгляжу гораздо лучше. Горан… Горан улыбнулся в своей характерной вымороженной манере, и за весь вечер это был его единственный вклад в застольную беседу. Двумя часами позже меня в приказном порядке отправили спать, так как им надо было обсудить планы на завтра. Наступив на горло собственной гордости, я пожелал им доброй ночи и вернулся в номер. Если бы не их размеры и крутой нрав, я бы высказал им свое мнение. Никто не отправлял меня в постель с тех пор, как мне исполнилось… десять, я думаю! 25 января Те дни в Давосе были странными. В первую ночь Конрад объявился в спальне в час ночи. Я слышал, как он вошел в комнату, разделся, стараясь производить как можно меньше шума, забрался в постель и слегка приобнял меня. — Привет, — смущенно пробормотал я и повернулся, чтобы его поцеловать. Он жадно ответил, до боли стиснув меня в объятьях. — Не хотел тебя будить. Уже поздно. Спи, Maus, — прошептал он. — Я скучал. — Знаю. Я тоже. Поговорим завтра. Сейчас уже поздно, и мне надо немного поспать, потому что завтра будет напряженный день, — сказал он, целуя меня в лоб. Ладно, утром за завтраком. — Мне очень нужно побыть с тобой хотя бы несколько часов, подержать тебя в руках, — пробормотал он потерянно и устало. Я поцеловал его в шею: — Опять неприятности? — Некоторых рыбешек очень трудно поймать. — Ты в порядке? — Да, не беспокойся. Я уже подцепил их на крючок и жду финального рывка, но сначала мне надо их измотать. Давай спать, милый, потом поговорим. На следующее утро я надеялся выяснить, чем Конрад все это время занимался, но он полностью погрузился в свой лэптоп и сосредоточился на завтраке. Я несколько раз пытался привлечь его внимание, но безрезультатно. Он только мычал в ответ «ага» или «да», вообще не вникая в смысл слов: я спросил его, можно ли мне после учебы оставить себе пять миллионов из фонда, и он сказал «угу». Жаль, что у меня в тот момент не было при себе ноутбука или карандаша. Вскоре пришли Фердинанд и Михаэль, коротко поздоровались со мной и сразу принялись что-то обсуждать с Конрадом по-немецки. Если честно, мне все это быстро наскучило, и я погрузился в собственные мысли, пока Фердинанд не вернул меня к действительности. — Эй, Гунтрам, у меня есть для тебя спецпропуск на семинары. Ты должен туда сходить. Это редкая возможность. — Почему… Хорошо, спасибо, — озадаченно сказал я. — Отлично. Возьми с собой Хайндрика и будь осторожней — никаких разговоров с журналистами. Наслаждайся, — он потрепал меня по волосам. — Мы целый день будем заняты на встречах. Возможно, сможем вместе пообедать, но не особо рассчитывай на это. Лыжи тебе пока противопоказаны, так что иди на семинары, — велел мне Конрад, собирая бумаги в портфель. Он отдал документы Михаэлю и, взяв пальто, перекинул его через локоть. Они все вышли из номера, остался только Хайндрик, который уже знал, что меня надо доставить в место проведения конференции. По его словам, я должен: 1) никуда оттуда не уходить, не сообщив ему; 2) не есть всякую дрянь («ты прекрасно знаешь, что я имею в виду») и 3) не разговаривать с прессой: «они вечно высматривают какого-нибудь ненормального (спасибо за комплимент, Хайндрик!), чтобы выведать, что происходило за закрытыми дверями; возможно, им известно, что ты живешь с герцогом в одном номере». Об этом я не подумал… Но откуда журналисты знают, кто я? Проклятье, меня же заставили носить бейджик, на котором написано мое имя и «Линторфф Приватбанк» — никому не составит труда понять, из какой я песочницы. Утро прошло спокойно, я провел его, слушая обсуждения на семинарах. Там выступал Юнус, «банкир для бедных», рассказывал о своем опыте в Бангладеш.* В одиннадцать начался кофе-брейк, и я решил позволить себе чашечку — Хайндрика не было, и некому было следить за тем, чтобы я пил только чай, но я добавил молока, чтобы смягчить действие кофеина. Там присутствовали еще двое из «Линторфф Приватбанка», Петерсен и Коэн, но они общались с другими участниками. Поэтому я спокойно отдыхал в своем углу, наслаждаясь кофе. Через некоторое время ко мне подошел человек в обычном, не ручной работы, костюме и стал очень настойчиво меня разглядывать. Можно даже сказать — назойливо и невежливо. Я смотрел в другую сторону, игнорируя незнакомца, и пытался вспомнить, где его видел раньше. — Вы из команды Линторффа? — спросил он. — Да, — коротко ответил я, не желая быть втянутым в разговор. — Я — Тревор Джонс, «Independent Times Magazine», — представился он, протягивая руку. Я из вежливости ее пожал. — Гунтрам де Лиль. Зачем он тратит на меня время, если тут есть ребята из «Голдман Сакс», IBM, «Беркшир», «Номура»** и другие шишки? — Где сейчас герцог? Нацелился на какую-нибудь нищую страну, чтобы эксплуатировать население и отмывать свои денежки? — с самодовольной улыбкой спросил журналист. — Хорошего дня, сэр, — ответил я. Вот «повезло» сразу нарваться на радикального активиста. — Погоди, парень, ты выглядишь совсем молоденьким, словно школу еще не закончил. Мои источники сказали, что ты всего лишь его постельная грелка, так что против тебя я ничего не имею. Хочу спросить кое о чем. Кстати, я видел тебя в Париже, — он схватил меня за рукав. — Уберите руку, — я бросил на него холодный взгляд, и он отпустил меня. — Мне не о чем с вами разговаривать. — А как насчет Венеции? Уверен, что вся история целиком тебе неизвестна, — сказал он с насторожившей меня уверенностью. — Я не разговариваю с прессой, но если уж на то пошло, полиция не имеет ко мне претензий, я чист. Меня даже не было в то время в городе. — Да ладно, не будь таким наивным! Линторфф — первостатейный ублюдок. Он тебя обвел вокруг пальца! Неужели еще не понял?! — он неверяще хмыкнул. — Сэр, оставьте меня в покое, или я вызову службу безопасности, — рявкнул я. Это, конечно, не очень-то мужественно, но в такой обстановке врезать ему по носу было бы не совсем уместно. Но если он не отвалит, я так и сделаю! Расстроенный и с участившимся сердцебиением, я благоразумно решил присоединиться к Коэну, который разговаривал с представителями Pemex.*** Мексиканцы — это хорошо, даже если они купаются в нефти. — Привет, Гунтрам, — сказал он. — Привет. Можно, я сяду с вами? Не знаю, как отвязаться от прессы. — Ты обратился по адресу, — хихикнул Коэн. Я не отлипал от Коэна и Петерсена весь оставшийся день. Мы даже вместе пообедали в кафетерии. Вечером вернулись Конрад, Фердинанд и Михаэль, и я немного удивился тому, что они захотели ужинать в отеле. Думал, что они пойдут на очередную встречу. Ужин состоялся в номере. Двое официантов подали основное блюдо и исчезли, оставив нас одних. — Как прошел день? — фальшиво легким тоном начал допрос Фердинанд, вилкой рисуя узоры в тарелке. — Хорошо. Я слушал Юниса. Он интересно рассказывал. У них почти стопроцентная возвратность кредитов, — ответил я, прекрасно зная, что они ненавидят концепцию банков для бедных. — Ну… если ты не можешь вернуть сто долларов, не стоит и начинать этот бизнес. Посмотрим, что будет, когда начнется рецессия и все эти микропредприятия разорятся, — сухо усмехнулся Михаэль. — Возможно, они переживут ее легче, чем вы. Такие люди знают больше о стратегии выживания, чем многие известные экономисты, — сказал я, задетый его снисходительным тоном. Посмотрел бы я, как бы ты прокормил пятерых детей в большом городе меньше чем на два доллара в день. — Гунтрам, кредиты на сумму два с половиной миллиарда за десять лет — это ничто для банка. Хорошо только для продавца газет, — сказал Конрад. — Для них это существенно. У многих женщин, воспользовавшихся этими деньгами, теперь есть маленькие компании, позволяющие прокормить их детей. Или ты считаешь, что лучше раздавать еду и держать их в нищете? Это удовлетворит нашу совесть, но не их реальные потребности, — ответил я, немного разозлившись на него. — Осторожней, Конрад, в следующий раз Гунтрам заявит, что университеты принадлежат рабочему классу, — хихикнул Михаэль, вызвав смех у Конрада с Фердинандом. — Думаю, что для них существуют специальные стипендии, — рявкнул я. Великолепно, хозяева Вселенной еще и смеются над нами. — Гунтрам, знаешь, я тебя очень уважаю, но в банковском бизнесе вряд ли найдешь бескорыстных людей, — мягко сказал Фердинанд. — Не верь всему, что ты слышишь. — Вы не догадываетесь, насколько вы правы, — вежливо ответил я. — Почему? Что-то случилось? — с нажимом спросил Михаэль. Он знает? Похоже на то. Лучше им рассказать — все равно рано или поздно всё из меня вытрясут. — В перерыве ко мне подошел неприятный журналист. Я быстро отделался от него и оставшееся время провел с Коэном и Петерсоном. — Что он сказал? — обманчиво мягко спросил Конрад. — Не думаю, что ты хочешь это слышать. — Гунтрам, выкладывай! — гавкнул он на меня. Прощай, мягкость. — Мне уже пришлось принять таблетку от давления. Не хочу глотать еще, когда ты выйдешь из себя. — Давай, Гунтрам, вряд ли это так уж страшно, — подбодрил меня Фердинанд. Я посмотрел на них — все трое глядели на меня, как голодные волки. ОК, хотите — слушайте. — Для начала, я — новая постельная грелка Конрада, а он — ублюдок, эксплуатирующий бедные страны и в свободное время отмывающий деньги. Плюс к этому, я — наркоторговец из Венеции. Он хотел поговорить о тебе. — Когда ты собирался нам это рассказать? — низким тоном и очень вежливо спросил Конрад; обычно такой голос у него предвещал шторм. — Что рассказать? Я не стал с ним разговаривать. Я достаточно взрослый, чтобы о себе позаботиться. — Гунтрам, то, что журналист стал тебя оскорблять, серьезное нарушение безопасности и выглядит подозрительно. Журналисты, приезжающие в Давос, обычно хотят знать, какие ценные бумаги будут расти в следующем году, — очень серьезно сказал Михаэль. — Он сказал мне, что он журналист. Из «Independent Times», кажется. Зовут Тревор Джонс, и у него был бейджик с аккредитацией. — Тебе прекрасно известно, что это вопиющее нарушение правил безопасности! Не надо изображать невинного младенца! — заорал на меня Конрад. — Браво, Конрад. Сейчас ты кричишь на меня из-за того, на что я никак не могу повлиять. Это не я отвечаю за безопасность. В ТВОЕМ СОБСТВЕННОМ банке, очевидно, завелся «крот», а может даже не один. Этому журналисту было известно, кто я такой, в каких мы с тобой отношениях. Он в курсе того, что случилось в Венеции, и вот это он мог узнать только от твоих людей, потому что мое имя никогда не упоминалось в газетах или в официальном расследовании. Твои люди СВОБОДНО обсуждают твои постельные подвиги. Странно даже, что мое имя до сих пор не попало в рабочие документы Международного валютного фонда! Так что прежде чем кричать на меня, сначала разберись с прорехами в безопасности. Спокойной ночи, господа, — в бешенстве рявкнул я, встал и ушел в спальню, при этом ухитрившись не хлопнуть дверью, хотя очень хотелось. Я еще долго слышал их приглушенные голоса, доносившиеся из соседней комнаты. Наконец они разошлись. Конрад вернулся на следующее утро, когда я складывал вещи. — Куда собираешься? — обезоруживающе мягко спросил он, развеивая мой гнев. Я-то ожидал, что он будет дуться на меня. — Домой. Рисовать и ждать начала семестра. Тут мне делать нечего, — твердо сказал я. — Мы же не будем делать из вчерашнего проблему, котенок? Я не хотел на тебя кричать. Ты был прав. У меня дыра в системе безопасности. Михаэль с этим разберется. — Хорошо. Увидимся в Цюрихе. Он схватил меня за талию и стал целовать, облизывая шею и ухо: — Гунтрам, пожалуйста, не уезжай! Останься со мной на некоторое время. Этот человек тебя больше не побеспокоит, его аккредитация аннулирована. Ты мне нужен здесь — у меня сейчас очень тяжелое время. — Конрад, я тоже приношу извинения за то, что кричал на тебя вчера, но сейчас мы оба не в настроении. Лучше будет побыть отдельно друг от друга, пока мы не остынем. Мое здоровье не настолько крепко, чтобы испытывать такие эмоциональные встряски. — Хорошо. Возвращайся в Цюрих, — сказал он и ушел, даже не оглянувшись. Примечания переводчика Мухаммад Юнус — бангладешский банкир, профессор экономики, лауреат Нобелевской премии мира 2006 года за усилия по созданию экономического и социального развития низов. Глава и основатель Grameen Bank (Википедия) ** «Голдман Сакс» — крупный инвестиционный банк США; «Беркшир» — Berkshire Hathaway, американская холдинговая компания; «Номура» — Nomura Holdings, Inc., японская финансовая холдинговая компания (Википедия) *** Petróleos Mexicanos (Pemex) — мексиканская государственная нефтегазовая и нефтехимическая компания. (Википедия) ========== "11" ========== 2 марта После Давоса ничего особенного не происходило. Правда. В феврале начался второй семестр в университете, и моими постоянными спутниками стали макроэкономика, статистика и бухгалтерский учет. Как и осенью, приходилось много читать, писать и делать домашние задания. К счастью, со мной всё еще Корина, с которой мы продолжаем вместе заниматься в послеобеденное время. Хайндрик стал моей тенью. Он отвозит меня по утрам на лекции и проверяет (да-да, проверяет!), вошел ли я внутрь учебного здания, — ну да, я же только и делаю, что прогуливаю занятия, курю и пьянствую! — и ждет меня. Господи! Он бывает хуже Конрада… Представьте себе, отбирает у меня чеки из университетского кафе, чтобы убедиться, что я правильно питаюсь! В пять он тащит меня домой, и я либо занимаюсь, либо рисую до девяти-десяти с перерывом на ужин, а потом Фридрих отправляет меня в постель. Одна только Мопси не командует мной, а спит, славная девочка. Конрада не было весь февраль, он приезжал только один раз, на выходные, и мы еще не отошли от последней ссоры. Он коротко поцеловал меня, когда приехал, вернее сказать, клюнул, и заперся в своей студии. Не выходил оттуда даже на обед и на чай, так что я всю субботу рисовал в другой части дома. Я закончил одну картину, с собаками, и перешел к следующей, с детьми, читающими книгу, которую начал еще в ноябре. Да, я знаю… Дети и собаки… Скоро начну рисовать клоунов и птичек! Я совершенно погрузился в работу, сосредоточившись на маленькой девочке, держащей на коленях книгу, в то время как ее братья пытаются читать, заглядывая через ее плечо. Там был еще двухлетний малыш, сидящий рядом с ней, поглощенный разглядыванием своих рук, как это любят делать маленькие дети. Я видел их в Буэнос-Айресе, в парке, и сделал тогда несколько скетчей. Невероятно, но наброски не пропали, а прибыли в Цюрих вместе со всеми остальными вещами. Кто-то неожиданно схватил меня сзади, и я дернулся, испортив то, над чем работал. Конрад. — Извини, не хотел тебя напугать, — впрочем, похоже, он не сильно жалел об этом. — Ничего страшного. Можно подчистить, — коротко ответил я, ища тряпку, чтобы попытаться удалить лишнюю краску. — Они прелестны, такие живые и невинные. Кто они? — Понятия не имею. Какие-то бедняги, которых я видел в Буэнос-Айресе, в парке напротив Музея Искусств — розовый такой, помнишь? — Смутно. Это для выставки? — Да. Дети и собаки всегда хорошо продаются, — я встал на цыпочки, чтобы поцеловать его, но он отвернулся. — Всё еще сердишься? Ты знаешь, что мне было лучше уехать. — Я не сержусь. Разочарован — более точное слово. — В то утро со мной обошлись, как с идиотом. Потом меня оскорбил журналист, и в довершение всего ты стал орать на меня за «умолчание», словно я — маленький ребенок. А еще тебя не было дома целый месяц. И после этого всего ты говоришь, что «разочарован» мною? — Я разочарован тем, что ты не остался со мной, хотя я просил. Этого следовало ожидать. Он считает, что я его бросил. — Конрад, мне совсем не хотелось уезжать. Я тоже хотел побыть с тобой, но мы оба устали и были раздражены. Ничем хорошим это не закончилось бы. Зачем портить наши отношения бесконечными бессмысленными спорами? — Ты мне нужен, — почти жалобно сказал он. Обняв его за талию, я прижался к нему, пряча лицо на его груди и не отпуская. Он замер, не шевелясь. Потянувшись, я нежно поцеловал его в щеку и прошептал: — А ты — мне. Он вздохнул и обнял меня в ответ; в его поцелуе было больше страсти, чем в моем. — Не пойти ли нам в спальню? — невинно предложил я. — Есть еще кое-что, о чем я хотел с тобой поговорить, — строго сказал Конрад. — Пойдем ко мне в кабинет. Проклятье! Кажется, это серьезно. Я стал вспоминать свои грехи. Он попросил меня сесть на стул рядом с его письменным столом, и я серьезно занервничал. Обычно он так себя не ведет. Вопросы, связанные с деньгами или с учебой, мы раньше вполне нормально обсуждали в библиотеке. Я постарался успокоиться и взять себя в руки. — Я хотел бы объяснить, почему последний инцидент так сильно меня задел, и надеюсь, ты меня поймешь. — Конрад, ты не можешь контролировать каждое мое движение. Я без проблем отделался от того человека и больше никогда не дам ему к себе приблизиться. — Тот человек — один из лидеров демонстрантов в Париже. — Я сделал огромное усилие, чтобы подавить удивленный возглас. — Оскорбление предназначалось мне, это часть игры. Многие завидуют моему положению, и на свете хватает сумасшедших. То, что он грубо отыгрался на тебе — человеке, не имеющем отношения к моему бизнесу, заставляет меня думать, что мы имеем дело с психопатом. Я усилю твою охрану. И не возражай. Приказ уже отдан, и все будет делаться аккуратно, чтобы не отвлекать тебя от привычных занятий. — Но, Конрад, Хайндрик более чем успешно справляется со своей работой. — Он согласился. А теперь второй вопрос, более личный. После твоего скоропалительного отъезда из Давоса у меня создалось впечатление, что ты сбегаешь при малейшем признаке проблем между нами. — Конрад, вспомни историю наших отношений! Даже ты сам признаешь, что иногда срываешься! — Мне известно, что у меня тяжелый характер, но я хочу, чтобы ты был со мной «и в радости, и в горе». Я планирую очень важный шаг в моей жизни, но без тебя я этого сделать не могу. Мне стало стыдно за собственное малодушие. По сути, я дезертировал. — Извини, что подвел тебя. Как-то не подумал тогда, — прошептал я. — С моей стороны тоже не очень-то умно кричать на тебя. Так вот что я хочу сказать. Мне сорок пять, и я не становлюсь моложе. Я больше не могу откладывать создание семьи. — Создание семьи? — как идиот переспросил я — Производство потомков. Детей. — Ты планируешь усыновление? — должно быть, мой новый вопрос прозвучал еще глупее. Я не хочу никого усыновлять! Мне всего двадцать! Я чуть не умер от нервного потрясения, когда пришлось нянчиться с Хуаном Игнасио, а он такой славный парнишка! — Нет, никаких усыновлений. Мое окружение не признает усыновленных детей моими преемниками. Я хочу иметь детей с тобой, — твердо сказал он. Ты что, обкурился?! Мы оба самцы высокоразвитого вида Homo sapiens, а не плоские черви!!!* — Конрад. Единственный способ, каким можно завести детей — это с помощью женщины. Тебе нужно жениться, а ты не хочешь — если, конечно, твое мнение не изменилось с того разговора в Париже, — сказал я, с ужасом подозревая, что он уже это сделал и собирается положить конец нашим отношениям. — НЕТ! Не желаю жениться ни на одной из них! Я думал о суррогатной матери, чтобы выносить детей, а растить их мы будем сами. В США эта система законодательно отлажена, я буду защищен от возможных исков со стороны доноров или суррогатной матери. Мне сейчас сорок пять, а когда им исполнится двадцать, мне будет шестьдесят пять — слишком много, чтобы хорошо понимать молодых. Иногда я даже тебя не понимаю… Я лишился дара речи. Вернее сказать, был совершенно оглушен. Я сам еще недавно был тинэйджером и понятия не имею, как обращаться с маленькими детьми. И вот он так запросто заявляет, что хочет «заказать» несколько. Он употреблял множественное число — «растить их», а не «его». — Это для меня огромный шаг, — заикаясь, сказал я, чувствуя головокружение. — Что я должен, по твоему мнению, с ними делать? Я же ничего не знаю о детях! — Гунтрам, я же не собираюсь запирать тебя одного в детской с сосками и пеленками — мы наймем квалифицированную няню. Кроме того, тебе нужно закончить образование, а это еще четыре года. Ты нужен мне, чтобы поддерживать спокойствие и любовь в нашей семье. Дети тянутся к тебе. А со мной одним, боюсь, им будет тяжело — я слишком строг. Им нужно, чтобы о них заботился кто-то спокойный и мягкий. — Конрад, мы оба мужчины. Какую семью мы можем им дать? — По моему собственному опыту, устойчивых отношений без ссор и ненависти больше чем достаточно. Детям требуется стабильность и любовь, — убежденно сказал он. — Юридически их отцом буду я, потому что здешние законы не позволяют указать в документах нас обоих, но я назначу тебя официальным опекуном и исполнителем завещания на тот случай, если со мной что-нибудь случится. На самом деле они будут наши общие. — Мне двадцать! — возразил я, уцепившись за этот аргумент, потому что его доводы с каждой минутой казались мне все более и более привлекательными. — Знаю. Думаю, это произойдет в марте-апреле 2004 года. — Всего лишь через год! — Достаточно времени, чтобы морально подготовиться. — Что если я не хочу? — Ты хочешь. Я увидел это в твоих глазах, когда заговорил о детях. Это правда, но я не сдамся без боя. — Не уверен, что смогу взять на себя такую ответственность. Я еще слишком молод. — Я тоже думаю, что ты еще молод, и хотел подождать еще, но последние события заставили меня принять решение сейчас. Дети будут нуждаться в моей защите так долго, как долго я смогу ее им дать. Для нас настали беспокойные времена, котенок. Ты слишком сильно меня любишь, чтобы отказать в исполнении моего величайшего желания. — Я не знаю, что сказать, — пробормотал я. Он поднялся со стула, подошел ко мне и встал на колени, взяв мои руки в свои. — Пожалуйста, Гунтрам. И я больше не смог сопротивляться. — Как ты собираешься это делать? — Я выбрал трех женщин в качестве биологических матерей и одну как суррогатную. Все они умны, образованы и хорошо выглядят. Они уже дали свое согласие, и дети будут целиком мои. Исключена любая возможность, что они когда-нибудь смогут отобрать их у нас. Малыши родятся в Штатах, и через две недели их привезут сюда. — Дети? — Имплантировано может быть только три эмбриона. Надеюсь, что мы получим всех трех. — Трех?! — Нам будут помогать две няни. Не все из них выживут в процессе. — Конрад, ты знаешь, что я не могу тебе отказать. Это твое право как мужчины иметь детей, но я не чувствую в себе уверенности, что смогу стать отцом и отвечать за них. У меня практически не было семьи. Мой собственный отец навещал меня раз в месяц. Мне не от кого было научиться. — Милый, не существует универсального рецепта, как быть родителем. Люди учатся в процессе. Кроме того, всегда есть телевизор на тот случай, если они станут невыносимы. — Ты не посмеешь засорять им мозги зомбиящиком! — рассерженно воскликнул я, заставив Конрада рассмеяться. Нам придется не раз серьезно поговорить, прежде чем я на что-нибудь соглашусь, если таковы его представления о воспитании! Что дальше, сладости и картофельные чипсы?! Плоские черви являются гермафродитами. ========== "12" ========== 12 марта Несколько дней назад Конрад объявил, что его разъезды на некоторое время закончились, и мы можем вернуться к прежнему расписанию — после занятий мне следует приезжать к нему в банк. Я был против, потому что хочу рисовать, и скоро выставка, участие в которой — его идея, а не моя. Сошлись на том, что будем уезжать из банка в шесть, и дома я до полдесятого смогу спокойно рисовать. Каждый вечер Конрад перебирается в комнату, которую я использую как студию — бывшую гостевую, с большими окнами, выходящими во двор, с хорошим естественным освещением, кроватью, ванной и маленьким столом, который Конрад заваливает своими документами. В его оправдание могу сказать, что пока я работаю, он сидит тихо, и мне приятно, что он рядом. Последние месяцы стали для меня чистым мучением, я почти не спал, гадая, где он и что с ним; пустующее место в постели служило постоянным напоминанием о моем одиночестве. Как и в прошлом семестре, приходится много заниматься. К счастью, у меня есть Корина и Петер. Скоро начнется первая волна тестов… 16 апреля Близится день всеобщей мобилизации. Да, это Страстная пятница. Завтра в замок съедутся все динозавры. Как обычно, я могу присутствовать на мессе, но потом должен исчезнуть, на этот раз вместе с Хайндриком. Я клятвенно пообещал оставаться в своей комнате или рисовать наверху и не показываться никому на глаза, но нет — я должен уехать из дома. Они собираются устроить оргию, пока меня нет? Можно подумать, я стал бы подслушивать их разговоры… Так что завтра с полудня я официально бездомный. 20 апреля Сегодня понедельник, я полумертв после выходных. В пятницу была месса, все друзья Конрада прибыли к назначенному времени на своих больших машинах и с охраной. Я встал в семь и к восьми переоделся в строгий темный костюм. Попытался уговорить Конрада позволить мне остаться у себя в комнате — все-таки на улице дождь, — но в ответ услышал: «Скажи Хайндрику, пусть отвезет тебя в ресторан или снимите номер в отеле, если будешь себя плохо чувствовать. Цюрих достаточно большой город, чтобы найти, чем заняться». Когда я спустился вниз, часть гостей уже сидела в гостиной, часть — в библиотеке, кто-то стоял в коридоре, ожидая десяти, когда пора будет идти в церковь. В связи с дождливой холодной погодой официанты разносили горячие напитки. Cбившиеся в стаю, эти люди выглядели пугающе. Я смущенно остановился в дверном проеме, не решаясь войти. К счастью, с моим появлением разговор не прервался. Князь Лёвенштайн сделал мне незаметный знак подойти. Он стоял в компании трех незнакомых мужчин и Альберта фон Линторффа, кузена Конрада. — Доброе утро, мой князь. Альберт, джентльмены, — поприветствовал я их. — Выглядишь гораздо лучше, Гунтрам. Очень надеюсь, что ты поправляешься, — ответил князь, пожимая мне руку и потрепав по щеке. Я заметил, что трое его собеседников насторожились, увидев меня. — Гунтрам всех нас переживет, мой князь. Привет, — Альберт энергично встряхнул мою руку. — Ты знаком с Фортинжере, Клеменсом и Халстрожем? Они ассоциативные члены. Я поприветствовал их и хотел было отойти, чтобы поздороваться с Михаэлем и Фердинандом, когда один из ассоциатов, Фортинжере сказал: — Надеюсь, на этот раз Линторфф объявит о начале полномасштабного ответного удара. Предпринятые им ранее меры мне кажутся недостаточными — русские понимают только язык войны. — У моего кузена есть свои причины поступать так, как он поступает. Я больше чем уверен в его способностях лидера, — холодно ответил Альберт. — Надеюсь, Линторфф не размяк из-за него, — Фортинжере небрежно кивнул в мою сторону. Альберт сухо усмехнулся: — Размяк? Конрад? Тебя с нами не было. Русские заплатили кровью, и это он еще с ними не закончил, — мрачно проговорил Альберт. Услышав это, я ужаснулся. О чем идет речь? Я озадачено взглянул на Альберта, но легкое покашливание Лёвенштайна заставило меня повернуться к нему. — Гунтрам, не мог бы ты принести мне попить чего-нибудь прохладного вроде апельсинового сока? — Разумеется, мой князь. Я отправился за соком на кухню. Вдруг что-то разболелась голова. Конрад говорил, что тот парень, Морозов, жесток, но «заплатили кровью» может означать только одно. Я взял стакан и вернулся в гостиную. Лёвенштайн сидел на диване. Альберта и тех троих нигде не было видно. Я подошел к нему. — Сядь рядом, дитя, — мягко сказал он, ставя стакан с соком на столик. — Мне кажется, ты расстроен. Это так? — Да, сир. Что имел в виду Альберт, когда сказал «заплатили кровью»? — Конрад — наш Гриффон, и тебе уже известно, что нам пришлось отражать атаку Морозова на наши позиции в Центральной Европе. Давние противники Ордена решили, что сейчас самое подходящее время подорвать его влияние на центрально-европейских рынках. Ты вне игры, поэтому тебе не нужно знать, что произошло в России и Грузии. Могу только сказать, что невинная кровь не пролилась. — Но ведь это уже за пределами обычных методов ведения бизнеса! — Они убили нашего человека в Грузии вместе со всей семьей. Такое нельзя оставлять безнаказанным. Знаю, Конрад старается держать тебя подальше от своих дел, но тебе следовало бы уже знать, что дела не всегда решаются за столом переговоров в присутствии юристов. — Альберт фон Линторфф намекнул, что Конрад санкционировал убийство людей! И не надо мне лгать, потому что я уже сам несколько раз убедился, что он может быть жесток, — медленно проговорил я, не повышая голоса. Голубые глаза князя пристально смотрели на меня, но я выдержал взгляд. — Тут есть место, где мы можем поговорить наедине? Пожалуй, мне стоит немного посвятить тебя в наши дела. Мы поднялись в мою студию в башне. Лёвенштайн заинтересовался одним из старых рисунков, висящим в рамке на стене. — Это твой? Не удивительно, что Остерманн был так впечатлен, — сказал он. — Иди сюда, молодой человек, я давно уже не кусаюсь. Садись. Я подчинился. Меня переполнял ужас, в горле застрял удушающий ком. — Что произошло в Грузии? — Эту историю надо рассказывать с самого начала. Ты, должно быть, заметил, что люди, прибывшие сюда сегодня, все чем-то связаны между собой. Это семейные, деловые, дружеские связи, и в большинстве случаев они возникли столетия назад. В XVIII веке Линторффы сделались одним из могущественных родов в Европе, поскольку контролировали большинство итальянских банков и имели сильное положение в Ганзейском союзе. Вместо того чтобы ссужать деньги европейским монархиям на освоение Нового Света или для ведения войн, Линторффы вкладывали средства в зарождавшуюся промышленность, создавали заморские компании и налаживали связи, выходящие за пределы бизнеса. Наш Орден набирал мощь и силу годами, и мы процветали. После окончания Второй мировой войны вся Европа лежала в руинах. Пострадали все — независимо от того, чьим союзником выступала та или иная страна. Германия была полностью разрушена, равно как и Франция с Италией. Американцы утащили все, что смогли, как и русские в Восточной Европе. Дед Конрада столкнулся с неимоверными трудностями, пытаясь восстановить наши дела. У нас остались средства в Швейцарских банках, но от промышленных предприятий практически ничего не осталось. Единственным способом вернуть все назад было объединение наших сил, и мы это сделали. Мы снова неофициально объединили наши банки, промышленность, землю и технологии в Ордене, чтобы получить государственные контракты и восстановить свое влияние. Мы действуем, как одна большая семья, во главе которой стоит Грифон, но он всего лишь primus inter pares («первый среди равных»); он обладает властью принимать решения, но каждый год за его кандидатуру голосуют заново. Как правило, Грифоном становится старший сын предыдущего Грифона, но если он не устраивает остальных, он уходит, и на голосование выставляется кандидатура следующего в очереди. О Морозове ты уже слышал. Официально он владеет большими сталелитейными, нефтяными и транспортными корпорациями в России. На самом же деле он — глава одного из картелей в Москве, промышляющего торговлей оружием, проституцией и наркоторговлей. Ему понадобилось отмыть свои деньги, и он пожелал использовать наши возможности и связи, но Конрад отказал ему. Боюсь, очень резко отказал. Русский счел себя оскорбленным и атаковал наши позиции в Румынии, из-за чего мы потеряли несколько контрактов в энергетическом секторе, который должен был вскоре попасть под приватизацию. Он доставил нам ощутимые неприятности, запустив преддефолтный сценарий в странах Центральной Европы. В ответ Конрад сделал так, что Морозов не получил контроль над трубопроводом в Грузии. Не говоря уже о том, что наш человек в Грузии был убит вместе со всей своей семьей. Конраду пришлось бороться на двух фронтах сразу. Он должен был стабилизовать ситуацию в Грузии и в то же самое время вернуть то, что мы потеряли в Румынии. Мы не можем позволить себе упустить такую компанию, как Petrom.* Что касается Грузии, Грифон решил передать всю информацию на главарей чеченской мафии российским властям, которые были более чем счастливы заняться ими, поскольку они контролируют черный рынок продуктов и транспорт, которым товары доставляются в Москву. Чеченские бандиты в значительной мере ответственны за рост цен в Москве в последние годы. Новое правительство России, мягко выражаясь, не склонно к прощению; был проведен карательный рейд в Грозном. Многие из бандитов были убиты вместе со своими семьями. А когда российская армия начинает действовать, повлиять на процесс уже невозможно. Русские и чеченцы ненавидят друг друга с тех пор, как Сталин в сороковых годах депортировал чеченское население в Сибирь, предположительно за сотрудничество с нацистами. Те из них, кто сумел вернуться, отчаянно ненавидят русских. Но Морозов все еще силен. Он просто притих на год или два. Конрад это понимает, и мы все ожидаем, что сегодня он посвятит нас в свою стратегию по уничтожению этого человека. Проблема в том, что некоторые наши ассоциаты считают, что Грифон был недостаточно решителен, что был необходим прямой удар, а не месть окольными путями, хотя это означает, что Морозов потеряет важную часть влияния в своей собственной стране. — Он несет ответственность за непреднамеренное убийство невинных людей! — я был в шоке. Как он мог такое сотворить! — Нет. Он просто подсказал российским властям, где надо искать. Они все равно рано или поздно сделали это. Конрад всего лишь сэкономил им время и ресурсы. Гунтрам, этот мир суров. Без Конрада мы все до сих пор бы клянчили лицензии и контракты. Я надеюсь, он будет нас возглавлять еще лет двадцать, несмотря на критику отдельных членов, таких как Фортинжере. Конраду приходилось бороться за свою позицию с тех пор, как он занял место отца, и в то время он был чуть старше, чем ты сейчас. — Знаю. Он мне рассказывал, — прошептал я. — При его правлении наши совокупные активы удесятерились. Вот почему он сохраняет свое место. Ради этого он пожертвовал личной жизнью. Некоторые ассоциаты считают, что твое присутствие может сделать его мягкотелым. Я так не думаю. Ты подходишь Конраду, даришь ему стабильность и укрепляешь уверенность в себе. Помнишь, я говорил, что ты нужен ему сейчас больше, чем когда бы то ни было? Пришло время доказать твою ценность для него и для нас. Вижу по твоим глазам, что ты шокирован его поступками. — А как мне не быть шокированным? Он ответственен за гибель людей. — Мы не выбираем своих врагов — только способы борьбы с ними. — А если остальные решат, что крови было мало? Он подчинится? — Они не могут давать рекомендации Грифону. Для этого есть советники: Делер, Кляйст, Альберт, я сам и еще несколько других. Я едва сдерживал слезы. Вот почему он держит меня в стороне — чтобы свободно делать все, что он хочет. Меня затошнило, захотелось что-нибудь выпить. — Мой князь, я не уверен, что смогу продолжать отношения с человеком, который причиняет боль невинным людям только для того, чтобы его банковские счета не истощались. — Дитя, ты правда думаешь, что можешь просто так уйти от нас? Даже если Конрад отпустит тебя — а я не думаю, что это когда-нибудь случится — тебя будут преследовать другие члены ордена и наши враги, потому что все они считают, что тебе многое известно. Конрад ничем не отличается от всех тех, кого ты видел сегодня. Человек человеку волк. — Простите, мой князь, мне нужно присутствовать на мессе, — пробормотал я, испытывая острое желание сбежать. — Оставь отговорки! Я хочу знать твою позицию! — Мою позицию? У меня нет позиции, и нечего сказать! Вы только что сообщили мне, что если я не буду делать то, что хочет Конрад, я покойник! — крикнул я, вскакивая со стула. — Нет, нет, милый. Ничего подобного. Конрад никогда не обидит тебя. Даже если вы поссоритесь, он будет делать все возможное, чтобы защитить тебя. Но ему нужно, чтобы ты был на его стороне. — Как я могу его любить после того, как узнал, какими методами он действует?! Уверен, что он обманул моего друга из Аргентины, чтобы получить деньги. — Вовсе нет. Твой друг сам нашел неприятности. Конрад лишь использовал его деньги, чтобы держать подонка подальше от тебя. Мне известно, что Конрад хочет завести детей, но для этого ему нужен ты. Я знаю его с малолетства. Он никогда бы не сделал ничего плохого, если бы его не спровоцировали. Этот русский заставил нас бороться с ним его собственными методами. Отец Конрада любил говорить: «никогда не начинай войну, но если начал — доведи дело до конца». — Зачем вы мне все это говорите? — Потому что если я буду сегодня бороться за Конрада, то хочу быть в тебе уверен. Кое-кто желает его ухода. Они думают, что если Альберт займет его место, то им будет легче свалить Линторффов и получить власть. Я могу повлиять на мнение тех, кто еще не определился, в пользу Конрада, но я не хочу потом обнаружить, что ты надавил на него и все испортил. Скажи мне, ты на моей стороне или нет? — Я никогда ничего не сделаю ему во вред. Просто не смогу. Но также я не смогу жить с человеком, который творит такое. — Если ты его бросишь, этим ты его убьешь, — с абсолютной уверенностью сказал Лёвенштайн. Знаю, Конраду нужна моя поддержка. Иногда мне кажется, что он меня любит так, что в некотором смысле делает себе больно. — Скажи мне, неужели моральные принципы помешают тебе его любить? Твоя любовь так слаба? Истинная любовь способна выдержать испытания. — Я почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы. Князь взял меня за руку. — Он так захвачен мыслью о детях, и я думаю, что и для тебя это будет хорошо, — задумчиво добавил он. Да, по правде говоря, мне тоже хотелось иметь детей. Когда я согласился жить с Конрадом, мне пришлось распрощаться с мечтой о семье. И если у нас появятся дети, я буду счастлив — и неважно, что биологически их отцом будет Конрад, а не я. — Мне будет тяжело забыть то, что вы сейчас рассказали, — медленно проговорил я. — И не надо. Подумай, ты сыграешь огромную роль в воспитании следующего Грифона. Возможно, ты даже сможешь что-то в нас изменить, или, по крайней мере, ты сможешь помочь тем, кто в этом нуждается. — Мой князь, вы поддержите Конрада? — Только если ты сделаешь то же самое, — твердо ответил Лёвенштайн. — Сделаю, и помогай мне Бог. — Значит, мы договорились, молодой человек. Я избавлю его от этих голодных гиен, а ты займешься следующим поколением Линторффов, — торжественно сказал он и протянул мне руку, словно желая скрепить наше соглашение. Я пожал ее. Мы вместе отправились в церковь и застали середину службы. Тихо сели на заднем ряду. Как обычно, Конрад сидел впереди, с Фердинандом, Альбертом и двумя стариками. Лёвенштайн настоял, чтобы я причастился. Возвращаясь из алтарной части, я взглянул на Конрада и обнаружил, что он настороженно смотрит на меня. Я коротко улыбнулся ему, и его поза стала менее напряженной. В половине двенадцатого я стал разыскивать Хайндрика. Нам пора было уходить. Но Михаэль поймал меня и велел зайти к Конраду в студию. Я поднимался по лестнице с тяжелым сердцем. Конрад был уже там. — О чем вы говорили с Лёвенштайном? Альберт сказал, что Фортинжере был с тобой груб, — спросил он, заметно нервничая. — Князь всего лишь объяснил мне, что происходило в последнее время. Не волнуйся. Все хорошо. Не трать на меня время сейчас. Тебе еще надо загнать зверей обратно в клетку, — мягко сказал я, видя на его лице облегчение. — Я люблю тебя. — Я тоже, но не дай понять это Фортинжере, он и так уже думает, что я делаю тебя мягкотелым, — шепнул я, целуя его в щеку. — Мягкотелым? Как плохо они меня знают, — усмехнулся Конрад. — Поезжай с Хайндриком в город. Увидимся вечером. — Да, каким-то вечером. Хорошо бы это случилось до воскресенья, — я пожал плечами, а он поцеловал меня в лоб и ушел. Через несколько минут послышался стук в дверь. Хайндрик. — Минуточку. Я переоденусь и выйду. Да уж, в прошлом году в Макдональдсе мы с Алексеем в своих темных костюмах выглядели так, словно люди-в-черном захватили город. — Нет необходимости. Этот костюм вполне подходит для «Рая». Сегодня ты обедаешь с Софи Мари Ольштын, старой знакомой герцога. Возьми свою папку с рисунками и акварелями. Она сейчас в городе и хочет посмотреть твои работы. Хайндрику почти удалось сделать то, что не удалось ни Лёвенштайну с его откровениями, ни Конраду с его перепадами настроения — меня едва не хватил удар от его манеры вождения. Обычно швед водит очень аккуратно, но сегодня мы опаздывали, и он решил, что машина — это ракета. — Напомни мне больше никогда с тобой не ездить, — сказал я, когда он высадил меня у отеля. Хайндрик выпрыгнул из машины и бросил ключи побледневшему парковщику. — Зато ты не опоздал. Так что не жалуйся, — он пожал плечами. — Я отведу тебя в ресторан, и когда закончишь, позвони, я тебя заберу. Из отеля — ни ногой! Ясно? — Предельно ясно. Хайндрик, если станет слишком скучно, спасешь меня? — Прости, но это не входит в мои должностные обязанности, — хмыкнул он и отдал мне папку. Метрдотель проводил меня к ее столу. За столом сидела еще одна элегантная пожилая дама. — Мадам Ольштын. Благодарю вас за приглашение, — сказал я, поклонившись, и поцеловал протянутую руку. — Гунтрам, мой дорогой, пожалуйста, не заставляй меня чувствовать себя старше, чем я есть. Зови меня Титой. Все так делают. Это моя подруга, Элизабетта фон Линторфф, мать Альберта. — Как поживаете, мадам? — сказал я, смущенный встречей с матриархом семьи Линторффов. По словам Конрада, Элизабетта что-то вроде пчелиной королевы, которая не стесняется пускать в ход жало, если вы ей пришлись не по нраву. — Здравствуй, дорогой. Ты в точности такой, как мне описывал Альберт. Очень жаль, что состояние твоего здоровья не позволяло нам познакомиться раньше. — Садись сюда, дорогой, — оживленно прощебетала Тита. Мы поговорили о погоде, моей учебе и приближающейся выставке. Они рассказали об оперном сезоне и велели мне убедить своего бойфренда-неандертальца (о как!) почаще бывать в театре и на приемах, потому что за последние десять лет он превратился в настоящего отшельника. Я удивился тому, что в течение обеда никто не упомянул о рисунках, которые были официальным предлогом нашей встречи; да мне и не хотелось этого, а моя папка с рисунками вместе с пальто осталась в гардеробе. Когда обед закончился, я подумал, что теперь пора уходить, но они настояли, чтобы мы пошли в номер Элизабетты смотреть мои работы. — Племянник предупредил меня, что ты попытаешься сбежать, когда об этом зайдет речь, но от нас с Титой ты никуда не денешься. Из большого, я бы даже сказал, огромного номера открывался фантастический вид на цюрихское озеро. Жаль, что сейчас идет дождь, но летом он, должно быть, невероятный. Элизабетта и Тита, забрав у меня портфолио, уселись на большом диване и принялись просматривать рисунки. Большинство из них были выполнены карандашом, какие-то — углем, и несколько — акварелью. Ничего по-настоящему хорошего. Долгое время тишину нарушал лишь шелест бумаги. Иногда они клали лист на кофейный столик и разглядывали его издали, обмениваясь многозначительными взглядами. — Ты что-нибудь уже продавал, дорогой? — спросила Тита. — В общем-то нет, только несколько рисунков одному русскому, живущему в Лондоне, которому нравятся мои работы. Продажу организовала невестка моего друга, — объяснил я, чувствуя неловкость. Им не понравилось, и теперь они хотят узнать, кто тот идиот, что купил у меня работы, — чтобы было, что рассказывать знакомым. — Кто-то нас опередил, Элизабетта. Эти акварели изумительны! Теперь понятно, почему Остерманну нравятся рисунки Гунтрама. Уверенная техника, зрелые работы, вполне классические по концепции, но, в то же время, свежие и современные. Очень необычные и… завораживающие — вот подходящее слово. — Спасибо. Вы слишком добры. Ничего особенного, на самом деле, — от их похвал я растерялся. Обе мелодично рассмеялись. — Как настоящий художник, в вопросах рекламы своих работ ты безнадежен, — сказала Элизабетта. — Сколько картин ты собираешься выставить в мае? — Только три. — Жаль. На аукционе будет побоище. Я уже влюблена в эту серию с птицами! — воскликнула Элизабетта. — Ты использовал карандаши или?.. — Акварельные карандаши. Влажной кистью вы размываете цвет и, когда подсохнет, добавляете детали. Если они вам нравятся, они — ваши. Мне будет приятно. — Гунтрам, я не могу принять такой щедрый подарок. Прибереги их для продажи или следующей выставки. Твоему менеджеру нужно начать искать галерею, чтобы выставляться. — Я занимаюсь с мастером Остерманном всего полгода. Мне нужно больше времени и практики, прежде чем начинать думать о продаже работ, и по правде говоря, такой стиль сейчас не в моде. Возможно, мне стоило родиться двести лет назад. — Да, техника — классическая, но результат вполне свеж и неакадемичен. Объекты на картине прочно завладевают твоим вниманием. Глядя на них, задаешься вопросом, что имелось в виду и что за этим стоит, — сказала Тита. — Это всего лишь птицы, подбирающие крошки, оставшиеся от завтрака. Тут нет никакого скрытого смысла. Я рисую то, что мне нравится и то, что показалось интересным. Они ничего мне не ответили и вернулись к рисункам. За окном стало смеркаться, и я подумал, что пора возвращаться домой. Я встал, чтобы попрощаться, но они потребовали, чтобы я остался на чай. — Побудь с нами еще немного. Альберт планирует сегодня остаться в замке — в этом году встреча затянется надолго. Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться. За чаем мы говорили обо всем на свете, и в итоге обе дамы согласились принять в подарок рисунки. Честно говоря, через некоторое время эти рисунки вполне могли оказаться в мусорной корзине — я не могу хранить все! Осторожный стук в дверь, и на пороге появился Хайндрик. Должно быть, он умер со скуки, бедный парень. — Пора? — спросил я его. — Я лишь хотел оставить вам ключи, сэр. Встреча затянется, поэтому мы вернемся в замок завтра утром, сэр. Я ошарашено уставился на Хайндрика. — Ты можешь позвать нас на ужин, дорогой. Давно нас не приглашали в ресторан молодые люди, — вмешалась Тита, очень довольная тем, что я останусь с ними. А я занервничал. — Все хорошо, Холгерсен? — Да, сэр. Просто задержка. Спокойной ночи. Пасхальное воскресенье Сейчас очень поздно, и я валюсь с ног от усталости. Похоже, я всё ещё не готов к таким волнениям. Вряд ли я бы выдержал ночь в клубе. А ведь тут были только дети с шариками, шоколадными яйцами и кроликами, да еще сто пятьдесят человек за обеденным столом. В субботу Хайндрик в одиннадцать утра забрал меня домой. Он выглядел уже не таким напряженным, и мне стало интересно, в чем причина изменений. Но спрашивать я не стал. Он молча вез меня в замок. В машине играл последний диск Мадонны, “American Life.” Где Хайндрик его взял?! Официально он выходит только в следующий понедельник. — Мне больше нравился ее прежний сексуальный стиль. В поп-музыке не должно быть зауми. — В следующий раз купи Бритни, — хихикнул я. — Так и сделаю. Люблю глуповатых блондинок. В замке царила суматоха, устроенная слугами, убирающими дом. Похоже, у них тут была неслабая вечеринка. В гостиной я нашел Фридриха, сокрушенно взиравшего на то, как трое мужчин скатывают большой голландский ковер, посередине которого темнело огромное красно-бурое пятно. — Что я могу сказать? Я тут не при чем. Доброе утро, Фридрих, — сказал я, отходя в сторону, чтобы дать вынести ковер из комнаты. — Это ужасно. Такое пятно уже не выведешь. Вечером должны привезти другой, персидский, но это будет уже не то. Надо было сразу опустить его в холодную воду, но им было не до этого. Хорошо хоть, что древесина под ним не пострадала, — вздохнул он. — Где герцог? Еще спит? — Нет, завтракает с Линторффом, Кляйстом и Делером. В малой столовой. Можешь к ним зайти, — сказал он мрачно. Пора делать ноги, иначе придется присутствовать на торжественных похоронах ковра. Настроение, царящее в столовой, было не лучше. Его можно описать одним словом: «похмелье». Присутствующие выглядели расстроенными и усталыми. Поразительно, полдень, а они только завтракают. — Доброе утро, — поздоровался я и собирался уйти, но Конрад велел мне сесть и попить чаю. Остальные трое ответили лишь приветственным кряхтеньем. Я сел рядом с Михаэлем. — Хорошо провел время с девочками? — фыркнул он, заработав убийственный взгляд Конрада. Да уж, любимый, похмелье тебе не идет. — Вполне. Очень милые леди. А вы? Похоже, вы уже плохо переносите алкоголь, — пошутил я. — Я способен продержаться целый вечер на Октоберфесте, мальчик! — рявкнул он. Похоже, твое знаменитое баварское чувство юмора этим утром отказало. — Гунтрам, я тебя убью! — завопил с порога Альберт, заставив остальных подскочить. На их лицах явственно отразилось острое желание его придушить. — Мать позвонила мне сегодня в СЕМЬ утра, чтобы воспеть тебе хвалы. И до ВОСЬМИ она не прекращала болтать! Зачем ты ей отдал этих проклятых птиц?! Она без ума от них. В результате мой драгоценный утренний сон был нарушен, и посмотри, как я выгляжу! — Тебе и сотня лет сна не помогла бы, — фыркнул Конрад и был награжден сердитым взглядом Альберта. Слуга поставил перед ним что-то вроде яичницы-болтуньи. — Что с покойником? — спросил Альберт своего кузена. Я дернулся. — Черный кофе, пожалуйста. — Скручен и вынесен. Преемник прибудет сегодня к вечеру, — ответил Конрад. Ааа, это они про ковёр. — Фридрих очень расстроен из-за него, — невинно сказал я. — Вино? — Потеря небольшая. Переживет, — проворчал Конрад. — В одиннадцать мне звонила Тита, чтобы поведать, как она признательна тебе за подарок. Она снова пригласила тебя в гости. Собирается купить что-нибудь твое на аукционе, и мне пришлось согласиться. В этот раз у русского будет очень серьезный конкурент. — Рад, что им понравилось. Ваше собрание прошло нормально? Вы все выглядите очень уставшими. — Я все еще Грифон, и в ближайший год все останется по-старому, — буркнул Конрад. — И слава Богу! — воскликнул Альберт. — Мне совсем не хочется на твое место, кузен. А Фортинжере сам напросился. В нашем деле преданность — немаловажная вещь. OMV Petrom S.A. — румынская нефтяная компания, самая большая в Румынии; крупнейший поставщик нефти и газа в Южной Европе. В конце 2004 года Petrom была приватизирована и продана австрийской нефтяной компании OMV. По некоторым оценкам, это самая значительная приватизация за всю историю Румынии (Википедия). ========== "13" ========== 23 апреля Я сегодня слишком нервничаю, чтобы рисовать. Только все запорю. Что за дерьмовый день! Другого слова не подберешь — именно дерьмовый. Обычный вторник. Лекций сегодня не было, но Корина и Петер решили, что будет неплохо спокойно посидеть в библиотеке и начать делать задание по макроэкономике. Мы всё утро работали в хорошем темпе и к двум часа все почти доделали. Осталось только написать начисто. Я пошел обедать в кафетерий и обломался. Эти немцы, ладно — швейцарцы, могли бы проявить хоть немного понимания. Всего только пять минут третьего, и они уже не подают ланч? Ладно, пусть будет чай и сэндвич с лососем. Нет, спасибо, я не хочу кекс в этот час. Сейчас не время для кофе, несмотря на ваше идиотское расписание. Все нормальные люди в эту пору обедают! Я вернулся в библиотеку и стал набирать текст готового задания в файл. Все равно куча времени до пяти, когда за мной приедет Хайндрик. Глубоко погрузившись в работу, я не сразу заметил, что напротив меня кто-то сел. — Привет, парень. Помнишь меня? Это был тот идиот-репортер из Давоса. «Independent Fools»*, или что-то вроде того. Я захлопнул крышку лэптопа и встал, чтобы уйти. — Постой! Хочу с тобой поговорить, — сказал он, схватив меня за руку. Я глянул на него, и он убрал руку. Наверно, я все же перенял немного высокомерия от своего окружения. — Я не хочу. Доброго дня, сэр. — Послушай, я не думаю, что ты замешан в их делах. Видно, что ты — хороший человек. Но для меня загадка, как такой скромный парень, как ты, оказался в постели такого ублюдка, как Линторфф. — Абсолютно верно. Я не имею отношения к их банкам. Если вам нужно взять интервью, позвоните в отдел по связям с общественностью. Наверняка у них есть такой отдел… — Ага, я познакомился с ними в Давосе. Одно ребро сломано, иначе бы я навестил тебя раньше, — фыркнул он. Я застыл на месте. — Иди сюда, парень. Поговори со мной немного. Давай, а? — попросил он почти умоляюще. Я снова сел. — К тебе очень сложно подобраться. У тебя охраны больше, чем у Принца Уэльского. Если ты не в крепости, вокруг тебя всегда двое-трое громил. А в студии Остерманна еще хуже — там к твоей охране прибавляются телохранители старушек. — Вы здесь, чтобы обсудить организацию моей охраны? — холодно спросил я, тщательно скрывая страх. Три телохранителя? Я думал, только Хайндрик. — Это просто констатация факта. Послушай, я слежу за деятельностью организации Линторффа больше десяти лет. Они опасные сумасшедшие ублюдки. Убийцы, которые ни перед чем не останавливаются, чтобы достичь своей цели. — Какой цели?! Мирового господства? Нет, нет, погодите — возвращения власти Католической Церкви, как это было в средние века! — с иронией сказал я. — Нет. Их заботят даже не деньги, а власть. Они желают контролировать все, что только могут. Иллюминаты стремятся управлять миром, это так, но Орден хочет усилить власть над криминалом. Ты видишь внешнее — банкиров и промышленников, но на самом деле их мощь проистекает из других источников: они контролируют наркооборот, торговлю оружием и проституцию в Европе, части Центральной Азии и в Латинской Америке. Этими деньгами финансируются их компании. Они прекрасно сознают границы своих возможностей, поэтому не суются в США и не ссорятся с китайской и японской мафией. Но здесь они управляют всем, уже на протяжении трех веков. — У меня нет времени выслушивать вашу ложь, сэр. — Сядь. Скажи-ка мне, почему Линторфф так любит держать все в тайне? Он никогда не дает интервью и не появляется на публике. Он отклоняет все предложения о политической карьере. Его друзья-банкиры отмывают деньги от нелегальных операций в Европе и Латинской Америке. Его организация предлагает содействие в легализации состояний сомнительного происхождения и защиту от преследования правоохранительных органов. Они устанавливают и свергают правительства в маленьких странах. Колумбийские наркобароны дрожат от ужаса при одном упоминании Ордена — это говорит само за себя. — Хорошего дня, сэр. Если у вас есть доказательства этих обвинений, обратитесь в полицию. — Я не могу! Вся полиция ими куплена. Мне нужен финальный штрих, чтобы опубликовать о них материал. Мы должны всем показать, что они собой представляют! Послушай, дело с наркотиками в Венеции было срежессировано. Те девицы работали на русского драгдилера, и он подослал их с наркотиками к твоему другу в Париж. Мне это известно от осведомителя в Париже. Местные дилеры в Венеции пожаловались полиции на «вторжение» на их территорию, и кто-то убил девушек, так что они никогда уже не скажут, кто их нанял. После этого твой друг сразу попадает в тюрьму, и далее было бы логично арестовать тебя, но чудесным образом полиция лишь допрашивает тебя и отпускает совершенно без претензий. Что для меня непонятно, так это зачем Линторффу нужно было затевать весь этот фарс, если он мог просто тебя соблазнить. Бессмыслица. — В этом вообще нет смысла, если учесть, что я был более чем счастлив принимать его знаки внимания. Вам сказал осведомитель? И вы действительно думаете, что я вам поверю? — Я пытался поговорить с женщиной-сенатором, но она не захотела иметь со мной дело. После того, как она полюбовалась на пятерых парней, которых натравила на тебя, удавленных в конюшне ее загородного дома в ее собственной стране, с кишками наружу и со следами пыток, сенатор пересмотрела планы мести Линторффу. Местная полиция просто избавилась от тел и закрыла на все глаза. Позже ее сыну подстроили аварию, в которой он едва не погиб. — Откуда вы всё это взяли? — Не выдаю свои источники. Но они вполне надежны. Послушай, парень, ты должен помочь нам остановить этого человека. — Нам? — Моей организации. Мы боремся против них. Подобные теневые структуры в конце концов разрушат демократию и свободу. Под их властью единственное, что нам будет позволено, это переключать каналы телевизора. Банки купят тебя с потрохами! — крикнул он. Всё, хватит с меня этого фанатика. Я собрал вещи и сунул лэптоп в чехол. — Ты спишь с ним, ты сможешь получить от него информацию! В постели у людей развязывается язык! — завопил он. Несколько студентов повернули головы в нашу сторону. Чудесно! Теперь весь университет будет считать меня кем-то вроде Маты Хари. Только вот ее расстреляло ее собственное правительство. Я пошел прочь, уже не слушая, что он мне кричит вслед. Сердце билось, как отбойный молоток, и перед глазами всё плыло. Я сделал глубокий вдох, но это не помогло. Выйдя на улицу, я почти побежал в сторону банка. Но не прошел я и ста метров, как рядом остановился черный BMW с разъяренным Хайндриком за рулем. — Живо в машину! Сколько раз нужно повторять, чтобы ты не выходил из помещения один?! — рявкнул он. — Просто лучше делай свою работу и в следующий раз не пускай в здание репортеров. Он медленно выругался. Кажется, на шведском. — Едем в банк. Ты выглядишь бледнее, чем обычно. Да, я чувствовал себя дерьмово, голова кружилась, тошнило, а сердце готово было взорваться. Он припарковался в своей особенной манере — посередине улицы, не обращая внимания на другие машины. Поскольку сигналить здесь было запрещено, он получил несколько гневных возгласов на немецком. К счастью, машиной занялся другой охранник, а Хайндрик под удивленным взглядом девушки на рецепции потащил меня к лифту. Стремительный бросок Хайндрика затормозила Моника. — Гунтрам, дорогой, боюсь, что герцог сейчас на встрече, — сказала она, не обращая на шведа внимания. — Не хочешь подождать у меня? — Нет, мы идем к мистеру Павичевичу, — рявкнул Хайндрик, пытаясь подтащить меня к лифту. — Холгерсен, будьте добры, не трясите Гунтрама, как тряпичную куклу. Если вам нужно поговорить с мистером Павичевичем, вы уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно найти его кабинет, — сказала она, буравя его взглядом. Если бы не ужасная тяжесть в груди, меня бы позабавило выражение лица Хайндрика. Он выглядел, словно побитый щенок. — Да, мисс Лейден, — покорно опустив голову, пробормотал он. — Хорошо. Идите. — Моника, нельзя ли попросить у вас воды? Мне нехорошо. — Разумеется. Садись, сейчас принесу, — сказала она, озабоченно глядя на меня. Меньше чем через минуту у меня уже была вода. Я выпил оранжевую таблетку от давления и ослабил воротник, чтобы легче дышалось. — Спасибо, Моника. Мне гораздо лучше. Она с большим сомнением посмотрела на меня и отошла, набирая номер на телефоне. В кабинет вбежал очень злой Горан, за ним Хайндрик. На этой вечеринке не хватает только Михаэля. А вот и он… — Изложи ситуацию, — рявкнул мне серб. — Гунтрам плохо себя чувствует. Я уже вызвала доктора, так что отложите свои допросы на потом, — твердо сказала Моника. Я люблю эту женщину! — Это займет только минуту, Моника. Давай, Гунтрам, расскажи нам, что случилось. Холгерсен не сказал ничего внятного, — вмешался Михаэль. — В университетской библиотеке ко мне подошел тот журналист из Давоса. Он появился из ниоткуда и стал кричать, что вы все вроде мафии, отмываете деньги в Европе и Латинской Америке. Несогласных убиваете. Но самое интересное то, что Конрад нанял двух проституток организовать то происшествие в Венеции, а потом убил их, и всё это для того, чтобы я в него влюбился. А ведь я встретил бедняг еще до него, в Париже! — Это возмутительно, Михаэль! Герцог не будет вами доволен, когда услышит, что этот человек снова докучал Гунтраму, доведя его до инфаркта, — строго сказала Моника. — Моника, у меня не было никакого инфаркта. Просто я перенервничал из-за того, что этот человек сумел подкараулить меня в университете. Он откуда-то знает, сколько у меня телохранителей. Кстати, у вас, Горан, хобби выпускать кишки людям. Еще он на всю библиотеку орал, что я должен спать с Конрадом, чтобы добыть информацию, которая спасет демократию и свободу. Ему реально нужен психиатр! — сказал я, постепенно успокаиваясь. — Горан, в мой кабинет, — скомандовал Михаэль, и они оба исчезли, а в комнату вошел врач. С кардиологическим набором. Должно быть, они держат его здесь на случай ажиотажа на бирже. Он осмотрел меня и вынес вердикт: на фоне общего сердечного состояния такие симптомы указывают на стенокардию. Мне нужно отдыхать, принимать прописанные лекарства, и в ближайшие два дня не торговать. Но это не инфаркт, и не нужно ложиться в клинику. Просто отдыхать. Когда он ушел, я сказал Монике: — Меня только что повысили до трейдера. Где моя Ламборгини? — Надеюсь, ты не станешь перенимать у Михаэля его ужасное чувство юмора, — сказала она сухо. — Можешь пойти, отдохнуть в спальне герцога, пока он не освободится. Я предупрежу его. Мне не оставалось ничего, кроме как послушаться ее. Через кабинет Конрада я прошел в спальню и закрыл за собой дверь. Надеюсь, он не рассердится, если я воспользовался его кроватью: после того, как я снял куртку и туфли, стало очень холодно. Совершенно без сил, я забрался под покрывало, но заснуть не смог. Что если он не соврал про мать Федерико? В его версию событий в Венеции я не поверил ни на секунду. Я же познакомился с девушками до Рождества, правильно? На вечеринке. Та парочка американских солдат считали, что девушки туда пришли не просто так. Конрад в тот день был в Париже, в Нотр Дам, и даже если предположить, что это самая молниеносная влюбленность в мировой истории, у него не было времени организовать такой спектакль! Меньше чем за восемь часов? Уже не говоря о том, что он бы взорвался от ревности при мысли о том, каким образом эти девушки могли попытаться привлечь мое внимание. Видел я его «приятелей» в Нотр Дам — вряд ли у Конрада было время пускать слюни на туристов, и, если честно, в старой куртке и с рюкзаком я представлял собой в тот день не самое привлекательное зрелище. До сих пор удивляюсь, что он заметил меня в Венеции. У семьи Федерико нет недвижимости в Буэнос-Айресе или в окрестностях. Его семья происходит с северо-запада страны. Они занимаются добычей полезных ископаемых с XVIII века, несчастные индейцы могут это подтвердить. Конрад или его люди не смогли бы добраться до их дома за один день — это около 1600 километров в одну сторону, 3200 километров туда и обратно. Горан или кто-то еще живьем выпустил кишки пятерым? Да у Хайндрика был бы нервный срыв, если бы на его идеальный костюм попали брызги крови! А в Буэнос-Айресе Альвеары живут в небольшом отеле, там нет никаких конюшен, только гараж. Что касается аварии, в которую попал Федерико, Хуан и Лауча, непосредственные очевидцы, видели, что все это было результатом неблагоприятного стечения обстоятельств, безрассудства и глупости. Но я все равно никак не мог успокоиться. Меня беспокоило другое — отмывание денег, предполагаемые контакты Ордена с мафией. Методы Конрада иногда жестоки и порой балансируют на грани закона, но он не мог бы такое делать. Впрочем, если репортер солгал в деталях, он мог исказить и общую картину. Почему этот человек так упорствует? Я ничего не знаю, и если он верит во всемирный заговор, пусть напишет книгу, я-то тут причем? — Признаюсь, это была одна из моих фантазий, но не при таких обстоятельствах, конечно, — сказал Конрад, присаживаясь на край кровати и гладя меня по щеке. При этом у него был такой серьезный тон, что я чуть не рассмеялся. — Если бы кровати умели говорить… — слабо улыбнулся я; голова все еще кружилась. — Здесь никогда ничего не было. Поверь мне, — ответил он и мягко поцеловал меня в губы. — Кроме того, по словам доктора, тебе нужен отдых. — Ага, я теперь не в форме. Пожалуй, не пойду на концерт Металлики этим летом. — Что он сказал на этот раз? — устало спросил Конрад. Мне стало его жалко. Теперь из-за меня у него на одну проблему больше. — Сказал, что ты возглавляешь теневую организацию, действующую в Европе, Центральной Азии и Латинской Америке, но вас нет в Китае, Японии и США. Ты — глава этой организации, которая предоставляет услуги по отмыванию денег мафиозным боссам, и они вас боятся. Даже колумбийские наркобароны трясутся от страха при упоминании Ордена. Он усмехнулся: — Да, блокирование кредитных карточек иногда производит подобный эффект. Что еще? Я рассмеялся, но он оставался серьезным. — Ты нанял двух русских проституток, чтобы втянуть Федерико в распространение наркотиков, а потом спас нас, и я в тебя влюбился. Только одна неувязочка: эти девушки появились на моем горизонте гораздо раньше, чем ты… Еще ты убил пятерых человек, которые на меня напали, и вывесил их тела в поместье матери Федерико, которое находится в 1600 километрах от Буэнос-Айреса, а наша полиция закрыла на это глаза. Так что ты за один день успел похитить пятерых человек и покрыть расстояние в три тысячи километров. — Я впечатлен собственными способностями. Продолжай, — сухо прокомментировал он. — Его источники — это осведомитель в Париже, кто-то в Аргентине и колумбийский наркобарон. Этот парень точно ненормальный, но почему он прицепился именно ко мне? Ему надо было заняться Михаэлем или Фердинандом. Они знают о тебе больше, чем я. Он даже имел наглость сказать мне, что я должен спать с тобой, чтобы ты выдал мне планы захвата мирового господства. Тем самым я спасу демократию и свободу от тирании банкиров. — Это все, Гунтрам? — Я не записывал за ним, — обескуражено сказал я. Он напряженно смотрел на меня, и мне стало не по себе. — Ему известно, сколько человек у меня в охране. Хайндрик и еще двое, о которых даже я не знаю. Твой дом — это крепость, и меня там держат взаперти, словно сказочную принцессу. Теперь доволен? Нет, кажется, не слишком… Конрад смотрел хмуро, глаза потемнели. Он механически перебирал мои волосы. — Этот человек становится надоедливым. То, что он смог подобраться к тебе дважды — уже плохо, но его осведомленность о твоей охране — это настоящая проблема. Я поговорю с Гораном. — Не трогай его. Просто он очень хороший папарацци. Не думаю, что он собирался сделать мне что-то плохое. Просто парень слегка с приветом. Возможно, если ты поговоришь с ним… — И что будет? Если его мозг измыслил такой сложный бред, думаешь, одна беседа что-то изменит? — Он сказал, что твои люди сломали ему ребро. Это правда? — Если так, ему следовало бы предъявить нам обвинение. Разумеется, никто ему ничего не ломал. Мы долго молчали. — Почему ты заговорил со мной в Венеции? — Прости? — Что тебя заставило заговорить со мной? — Ты был самым чудесным созданием, какое я только видел в своей жизни: сидел, тихо читал книгу и безуспешно пытался отогнать голубей. Я шел на встречу в Музей Коррера, когда увидел тебя. Ты напомнил мне одного человека из прошлого — во всяком случае, внешне — и на секунду я подумал, что вижу привидение. Возможно, я хотел убедиться, что воображение не сыграло со мной злую шутку, — сказал он, улыбаясь воспоминаниям. — Он мертв? — Для меня — да. Я порвал с ним все связи. Когда бросаешь наркотик, то стараешься исключить любое напоминание о нем. — Тем не менее, я на него похож, и я здесь. — Я уже не уверен, что вы вообще похожи. Это было так давно, что, возможно, я идеализировал его красоту. Поверь мне, Гунтрам. Ты бескорыстен, даже чересчур. Полностью отсутствует инстинкт самосохранения. Это чудо, что у меня есть ты, — мягко сказал он, и я его поцеловал. — А еще ты непослушный. Нам нельзя — пока врач не осмотрит тебя, — он отстранился, а я разочарованно застонал. — Ты мог хотя бы сказать, что за мной таскаются три человека. — Я говорил, что твоя охрана будет усилена. Но они бесполезны, если даже простой журналист их засёк. — Очень настойчивый журналист. — Попытайся немного отдохнуть перед тем, как мы поедем домой. Мне еще надо поговорить кое с кем. — Не вини Михаэля за все это. Вспомни леди Ди. Папарацци всегда ухитрялись сделать ее фотографии. — И где она сейчас?.. Какая потеря! Красивая и умная женщина… Горан должен лучше делать свою работу. После Давоса Михаэль больше не отвечает за безопасность. У него слишком много других забот. Еще я получил накачку от Горана. Да, тем же вечером. В лимузине по дороге домой. Горан устрашающ сам по себе, и ему не требуется поддержка Конрада, чтобы быть убедительным. Но нет, он дал мне полный инструктаж в присутствии своего босса, а потом еще повторил его для Фридриха. Не спрашивайте меня, зачем. Фридрих отвечает за дом, а не за меня! Вряд ли тот журналист собирается отравить мою пищу. Так вот, мы ехали домой, в замок (отныне темница); я и Конрад сидели рядом, Горан напротив. Он начал без предисловий: — Гунтрам, ты не должен выходить из дома всю следующую неделю. Даже в университет. Поскольку сейчас середина семестра, ты без проблем можешь заниматься дома. Попроси своих друзей сообщать тебе задания. — Журналист заварил кашу, а расхлебывать должен Гунтрам? — пожаловался я, но никакого сочувствия у них не встретил. — Мы поменяем тебе мобильный телефон и лэптоп. Сделай список файлов, которые хочешь перенести. Программисты завтра посмотрят. Также тебе будет выделен почтовый аккаунт от банка, и будешь пользоваться только им. Он безопаснее. И забудь обо всех этих штучках типа ICQ, мессенджеров, чатов и тому подобном. — Что?! У меня там нет ничего ценного, разве что конспект справочника Самуэльсона** и электронные письма. — Возможно, они их читают. — Меня замутило. — Не хочу тебя запугивать, но этот человек может быть опасен. По моему мнению, религиозные и политические фанатики хуже всего. До сегодняшнего дня он считал тебя средством, которое можно использовать в крестовом походе против герцога, но отныне ты — его враг, так как все нам рассказал. Дважды. Теперь у него не осталось сомнений, кому ты предан. Отныне ты — цель. — И что дальше? Я должен держать Хайндрика за руку во время лекций? — Гунтрам! — одернул меня Конрад. Ладно. Этого не стоило говорить. — Извините, Горан. Но это уже чересчур. — Нет, в самый раз. Что касается твоего распорядка дня (когда я решу, что тебе можно вернуться в университет), он будет следующим. Утром Хайндрик отвозит тебя в университет, и ты присутствуешь только на лекциях и семинарах. Когда они заканчиваются, ты отправляешься в банк и остаешься там, занимаешься у Моники в кабинете или в библиотеке на втором этаже. Или сразу едешь домой и сидишь там. ЕШЬ ты только в банке. И ничего — в университете. Когда я говорю «ничего», я имею в виду именно «ничего» — ни кофе, ни чай, ни колу, ни сэндвич. — Очень хорошо — потому что я не знаю, что теперь делать, если мне понадобится в туалет, — сыронизировал я. — Только во время перемен, когда вокруг другие студенты. В одиночестве — ни в коем случае. — Это университет, Горан, там не опасно наклоняться за мылом! — Гунтрам! — рявкнул Конрад. Спасибо, милый, я помню свое имя! Я покосился на него, разозленный, что он поддерживает этот бред. Что дальше? Мне будут каждое утро выдавать ланч-бокс? Я тяжело вздохнул. — Этот человек сумел дважды побеспокоить тебя. Мы не знаем, псих ли он или профессиональный киллер, испытывающий нашу систему безопасности. — Вы видели, какой он рыхлый? Этот парень не догонит даже отъезжающий от остановки автобус! — возразил я. — Либо так, как я сказал, либо распрощайся с учебой на неопределенный срок, — пролаял Горан. Я оглянулся в надежде найти поддержку у Конрада, но нет, он был на стороне этого параноика. — Машину тебе тоже поменяют. — Ни за что не буду ездить на одном из этих монстров! — Существуют более компактные модели, и сейчас во многих странах принято пользоваться бронированными автомобилями, — сухо ответил Горан. — Еще ты можешь заниматься у Остерманна, но Хайндрик должен находиться в той же комнате, что и ты. Я застонал и внутренне посочувствовал Хайндрику, которого тоже заставили посещать студию. Теперь он мой собрат по несчастью. — Что-нибудь еще? — Ограничь свои контакты в университете теми, кого ты знаешь с предыдущего семестра. Не доверяй новым людям, которые попытаются познакомиться с тобой. Если тебе потребуется заниматься с кем-то незнакомым, я хочу знать его полное имя прежде, чем ты что-то сделаешь — даже прежде, чем ты сядешь рядом с ним в библиотеке. — Конрад, это уже слишком! — взорвался я. — Гунтрам, отныне вопросами твоей безопасности занимается Горан, — строго сказал Конрад. — Боюсь, что мы с Михаэлем слишком тебе потакали, предоставив тебя самому себе. Названные Гораном меры необходимы, пока мы не выявим источник утечки в нашем окружении и не найдем предателя. Я сожалею, что вынужден окружить тебя такой плотной сетью охраны, но ты должен понять, что при твоем состоянии здоровья стрессы тебе противопоказаны. Слышал, что сказал сегодня врач? Явные симптомы стабильной стенокардии. Доктор Ван Хорн осмотрит тебя. Если я снова увижу этого жалкого журналистика, я первым убью его! Эти двое безжалостных свиней стали что-то обсуждать между собой по-русски, посчитав дело решенным: Гунтрам должен сидеть дома, как мышь под веником, хорошо себя вести, слушаться старших, а в университете не есть, не пить и не ходить в туалет. Да, вот так. Невероятно! Я злился и не мог дождаться, когда мы с Конрадом останемся одни. Вот тут я ему всё скажу, и мало не покажется! Горан был приглашен с нами поужинать, и, разумеется, они весь вечер говорили по-русски. Как человек с великосветским воспитанием, Конрад мог бы и знать, что это невежливо. Единственное, что я понял — что серб, сообщив Фридриху о новых правилах, попросил у него список людей, которые приходили в замок за последние шесть месяцев (включая почтальона!). И самое удивительное — у Фридриха нашелся такой список, оставалось только распечатать. После ужина меня отослали спать — и это в девять часов! Словно младенца! И вот теперь я пишу эти строки после того, как перекинул на карту памяти нужные файлы. Примечания переводчика: Fools — дураки. Гунтрам перевирает название «Independent Times» ** Пол Э́нтони Самуэ́льсон — выдающийся американский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике 1970 года (Википедия). ========== "14" ========== 30 апреля Поверить не могу. Горан сдержал слово. Одна неделя под домашним арестом, и я был отпущен на свободу. Пятого мая мне было позволено вернуться к занятиям в университете. До чего же хорошо! Больше никакого Фридриха над душой! С этим австрийцем, бывшим учителем, не расслабишься. Представьте себе, он проверял, начинаю ли я заниматься ровно в девять — одна радость, что это на час позже, чем начало лекций в университете — и следил за мной до половины первого. Без перерыва. Он даже проверил мою немецкую грамматику — ужасную, по его мнению, и я получил несколько уроков, чтобы это исправить. К счастью, он оставлял меня в покое, когда дело доходило до математики и бухучета. Затем я обедал с ним и с Хайндриком, который, кстати, вел сейчас очень приятную жизнь — бездельничал и слонялся по кухне. После обеда и ни секундой позже я снова отправлялся заниматься. В четыре Фридрих «отпускал» меня, и можно было погулять вокруг замка или порисовать. И Конрад имел наглость сказать, что Фридрих в последние годы стал мягче! Зато Мопси была довольна — проводила со мной целый день. По крайней мере, я мог спокойно рисовать часов до восьми — когда возвращался Конрад и спасал меня от безумия. Еще надо мной висела необходимость до восьмого мая отправить работы на аукцион, назначенный на двадцать третье мая, для которого арендован павильон в роскошном отеле с собственным парком. Выставка, или арт-шоу, как полагается ее называть, пройдет с двадцать второго по двадцать пятое мая — день, когда счастливые покупатели смогут забрать свои приобретения домой. В итоге я выбрал для Остерманна три вещи, и хорошо бы ему после этого оставить меня в покое хотя бы на год. Одну — с собаками, вторую — с детьми, а третью — я все никак не мог решить, какую, — зарисовку с одного из наших студийных уроков: пять женщин делают эскизы обнаженной женской модели. Она тогда так замерзла, что мне не захотелось ее рисовать, и вместо этого я стал зарисовывать моих соучениц. В результате я выбрал нескольких, и, изобразив их на картине со слегка размытыми чертами, получил их согласие. Может, стоило попросить у них разрешение в письменном виде? По словам Конрада, если какая-нибудь из этих дам пожалуется — честно говоря, это маловероятно, потому что у меня они выглядят лучше, чем в жизни, — тем самым она себе подпишет смертный приговор в глазах здешнего общества. Конраду понравилась игра светотени и специфическое освещение, хотя на самом деле это в основном «заслуга» Остермана, которому следовало бы почаще убираться в своей студии. Но я не стал говорить это Конраду, пусть считает себя знатоком. Он сказал, что при первом впечатлении кажется, что художник сделал акцент на модели, но потом обнаруживаешь, что главные действующие лица — это женщины, стоящие вокруг нее. Даже частично скрытые в тени, они приковывают внимание, образуя круг, символ совершенства и вечности (да? хмм…). Та, что слева, самая молодая из них, явно сильно смущена наготой модели — ага, бедная Мари, это был тяжелый день для нее — потом женщина средних лет, опытная, совершенно спокойная, ее, скорее, всё это забавляет, чем смущает. И замыкает круг самая старая из них, (Проклятье! Я этого не осознавал. Клэр убьет меня, когда увидит!); она наполовину отвернулась, как будто уже смотрит за грань жизни. (О, нет, она не настолько старая!) — Ты написал все это за три месяца? — удивленно спросил Конрад. — Ну, почти за пять. Писать — это не проблема. Тут главное решить, что именно ты будешь писать. Когда рука набита, остальное — ерунда: ты просто работаешь и в процессе исправляешь косяки. — Можем мы изменить наше соглашение? Я хочу купить картину с детьми. Та, что с женщинами, объективно сильнее, но мне нравится эта. — НЕТ. Мы договорились, Конрад. Если ты взвинтишь цены, это будет нечестно. Для тебя я нарисую что-нибудь другое, или ты можешь выбрать из того, что уже сделано. — Я выпишу чек, а ты назовешь сумму. — Нет. Зачем тебе дома эта мазня? Ты предвзят. — Уважаемый критик разделяет мое мнение, — царственно ответил он. Я вздохнул. Мне тоже нравится картина с детьми, но на самом деле в ней нет ничего особенного. — Ладно. Думаю, что все равно не найдется сумасшедших платить за нее, так что ты в любом случае получишь ее по начальной цене, установленной аукционом. Но это будет пустой тратой денег. Кстати, ты видел цену в каталоге? — Это проблема Гертруды, — сказал он и сбежал, пока я не передумал. Проклятье! Мне нужно было потребовать, чтобы он не подкупал аукциониста! Теперь он считает, что получил мое разрешение делать все, что вздумается. Терпеть не могу этот его «избирательный» слух! Сегодня я узнал, что возвращаюсь в университет! Не совсем так, как я ожидал, но это лучше, чем сидеть взаперти. Этим утром Хайндрик выглядел, как ребенок, которому подарили новую игрушку — он получил новую машину, чтобы возить меня. Не спрашивайте, откуда она взялась. У входа стоял черный Mercedes S Class 500 Armoured Sedan. Настоящий монстр! И это компактная модель? По-моему, выглядит точно так же, как другие мерседесы. — Нет, Хайндик! Нельзя найти что-нибудь поменьше и сделать бронирование? Он с ужасом взглянул на меня, затем на его лице отразилось презрение к глупому штатскому, которого приходится охранять. — Только Мерседес предлагает полный комплекс защиты. Мотор и топливный бак практически недоступны — невозможно заложить туда бомбу. Абсолютно все бронировано. Эта машина выдерживает множественные выстрелы Магнум-44 по ветровым стеклам, гранаты, газ и не теряет управления при спущенных камерах. Я испытывал одну из этих малышек с Глоком-9, и, поверь, она выдержала. Полностью отвечает стандартам высшей степени защиты B6/B7. Настоящая красавица! — Где твой здравый смысл? Эта машина слишком заметна! Ты понимаешь, что о ней будет говорить весь университет? Горан велел мне не заводить новые знакомства — ну так скажи ему, пусть готовится изучать досье всех студентов с факультета финансов, потому что эти ребята непременно начнут набиваться мне в друзья. Почему бы нам сразу не прикрепить к машине флажок с гербом Линторффов? — Те, кто может напасть на тебя, уже и так знают, кто ты и где живешь. Давай немного усложним их задачу. Согласен? — Обещай, что будешь высаживать меня и сразу уезжать. — Мне надо убедиться, что ты вошел в помещение. — Ты собираешься парковаться на запрещенном месте?! — Нет, машиной займется водитель. В салоне я должен сидеть рядом с тобой, чтобы защитить тебя. Эта новость заставила меня зарычать. Водитель, как у всех этих наглых сопляков?! Хайндрик самодовольно ухмыльнулся: — Не волнуйся. Я не буду носить твои вещи или открывать перед тобой двери. 9 мая Вчера мои работы были отправлены Остерманну для фотографирования и хранения. Он очень доволен и считает, что выручит за них приличные деньги. Ну да, там будет присутствовать один нахальный немец, который имеет право предложить первую цену, а он упрямей дикого кабана. Поездка в университет обернулась кошмаром. Монстр-автомобиль (У меня чуть не приключился третий приступ, когда я погуглил его цену. Он стоит, как хороший дом! Моя старая квартира продавалась за треть от его цены!), монстр-телохранитель (симпатяга Хайндрик на работе полностью преображается и выглядит довольно опасным) и водитель. Дверь Хайндрик мне не открыл, как и обещал, но вышел первым, внимательно огляделся вокруг и только потом стукнул в стекло, чтобы я выходил. Не удивительно, что демонстранты бросают яйца в такие машины, я б и сам не удержался. Корина очень поддержала меня. Вопросов не задавала, все так же сидела рядом на лекциях, а потом предложила вместо университетской библиотеки заниматься у нее дома. Горан подумал и пригласил ее и Петера пользоваться библиотекой в банке. Петер стал немного разговорчивей. Он не стеснительный, как я, просто сосредоточенный и спокойный. Но может быть очень впечатляющим, как, например, в тот раз, когда я забыл дома часть нашего общего задания. Он лишь бросил на меня убийственный взгляд, которому позавидовал бы даже Горан, и пробормотал: «Тогда завтра». Петеру всего девятнадцать, но некоторые вещи у человека в крови. Он без возражений согласился перебраться в банк, в то время как Корина предпочла уклониться от приглашения. Петер в первый же день присоединился ко мне и казался вполне довольным небольшой, но специфической библиотекой банка, где можно было найти такие материалы, которые не сыщешь в публичных книгохранилищах. Первым, кто нас проинспектировал, был Михаэль, и, похоже, мы выдержали проверку, потому что он относительно быстро ушел. На следующий день в библиотеку явился сам Конрад, торопящийся в аэропорт. — Добрый день, — сказал он, и мы подскочили, как хорошо смазанные пружины, чтобы поприветствовать его. — Конрад, позволь представить тебе Петера Кьергаарда. — Добрый день, Грифон, — уважительно поклонился Петер. Я во все глаза уставился на него. — Надеюсь, ваш дед в добром здравии, Кьергаард, — мягко сказал Конрад, ничуть не расстроенный тем, что к нему обратились, используя неофициальный ранг. — Да, спасибо, мой Грифон. Отец шлет вам наилучшие пожелания. — Спасибо. В свою очередь прошу передать мои пожелания благополучия вашей семье. Гунтрам, я улетаю в Нью-Йорк. Вернусь где-то шестнадцатого мая. Да уж, совсем не так я представлял наше прощание, но сейчас неподходящий момент для того, чтобы устраивать сцены. Клянусь, ему придется кое-что выслушать, когда он позвонит или вернется домой. — Хорошего полета, Конрад, — вежливо ответил я, глотая ярость. Его не будет целую неделю, и вот как я узнаю об этом! — Спасибо. До свидания, — ответил Конрад и исчез, даже не поцеловав меня (не самая лучшая идея, конечно, но хоть что-то, или мог бы обнять — ну да, совсем плохая идея). Пора поговорить с Петером, который снова уткнулся в справочник. — Откуда ты знаешь, что можешь его так называть? — Всем известно, какое положение занимает Линторфф. Наша семья владеет маленьким инвестиционным банком в Дании, и ему принадлежит 24% наших акций. Он спас нас от банкротства во время кризиса 1996 года. Как еще мне его называть, чтобы выказать уважение? — Петер пожал плечами. — Ты никогда не говорил, что знаешь его! С другой стороны, я тоже не афишировал, что живу с Конрадом. — Ты никогда не спрашивал. Он дал в долг моему деду, чтобы купить маленький банк в Гибралтаре, и офшорный бизнес нас спас.* Он был единственным человеком в банковском сообществе, кто не попытался воспользоваться нашим тяжелым положением, растащив нас на куски. Глядя на него, другие тоже оставили нас в покое, и в результате мой дед сохранил контроль над компанией. Линторфф поступил с нами порядочно, хотя мы по сравнению с ним — ничто, и никогда не достигнем его уровня, — объяснял Петер, опустив глаза в стол, словно ему было стыдно за неудачные деловые решения своих родственников. — Но не думай, что я буду делать за тебя домашнее задание, — предупредил он меня, и я рассмеялся. — Да я тебе и не дал бы его делать — по-немецки ты пишешь еще хуже меня! Нам нужна Корина. — Точно. И еще ее имбирное печенье, — он хихикнул — в первый раз за те полгода, что я его знал. — Хватит отвлекаться. Нам нужно закончить. 24 мая Вчера закончилась выставка. Я до сих пор не понимаю, почему Конрад так зол. Это не моя вина. Я делал все, как полагается! Теперь он со мной не разговаривает! Двадцать второго мая в большом павильоне рядом с парком отеля выставка открылась для посетителей. Экспонировалось около восьмидесяти картин тридцати учеников Остерманна. Кто-то представлял одну работу, другие — по четыре, но по условиям одному человеку можно было показывать не больше пяти. К моему крайнему облегчению мои работы повесили в углу почти рядом с выходом в парк, вдали от центра помещения. Хорошо. В выставочном зале я столкнулся с Титой и Клэр, которые оживленно переговаривались с четырьмя незнакомыми женщинами. Они стояли недалеко от места, где висели мои картины. Не желая им помешать, я попытался проскользнуть мимо, но Тита увидела меня и громко и радостно окликнула. Я, как побитый щенок, поплелся к ним, горячо надеясь, что Клэр не заметила, что на моей картине она, как сказал Конрад, символизирует «подошедшую к концу жизнь». — Здравствуйте, Тита. Как поживаете? Здравствуйте, Клэр, как раз собираюсь посмотреть ваши работы, — смущенно сказал я. — Гунтрам, я поражена, — ответила она мягко, но очень серьезно. О-о. Кажется, она сердится. Я беспомощно улыбнулся. — Я сейчас в полном раздрае, — пожаловалась Тита. — Мне хочется эту, но Клэр тоже ее хочет. Наверное, тогда я куплю ту, с собаками, — на картину с детьми слишком много претендентов. Они там такие живые. — Вам она нравится, Клэр? — смущенно спросил я. — Она чудесна! У меня много портретов, где я выгляжу, как Барби, но сегодня я в первый раз увидела на картине саму себя. Муж влюбился в нее, но есть еще желающие. — Уже готовят ножи и пистолеты для встречи на рассвете, — засмеялась Тита. — Скорее уж сумки и каблуки, — хихикнула Клэр. — Я не позволю жене Ван Бреды выиграть этот лот! — Рад, что она вам понравилась. Другим тоже? — Конечно! Даже Остерман сказал, что она хороша! Мне еще долго не удавалось от них сбежать. Потом они захотели чаю, и я был представлен еще нескольким женщинам, которых не запомнил. Кажется, здесь сегодня собрался не только наш рисовальный класс, но и все высшее общество Цюриха. К тому моменту, как село солнце, я обзавелся чудовищной головной болью и мечтал о том, как бы спрятаться под столом. С огромной радостью я увидел, что пришел Хайндрик — появился законный повод отсюда сбежать. Я попрощался, ссылаясь на то, что завтра с утра в университет, и всю дорогу домой терпел насмешки Хайндрика. Теперь он зовет меня тусовщиком. Вчера после учебы мы с Петером занимались в библиотеке банка (где еще?!); в пять он ушёл, а мне было пора одеться к аукциону. Ох уж этот пингвиний стиль! Моника отправила меня переодеваться наверх, в кабинет Конрада. Странное тревожное чувство охватило меня, когда оказался у него в кабинете совершенно один — Конрад должен был прилететь из Лондона позже, прямо к началу события. Не знаю, то ли дело в том, что его нет, или у этого места плохая карма… Его кабинет — одно из таких мест, где невозможно расслабиться. Я поспешно оделся и сбежал к Монике в кабинет, где она до сих пор еще работала. — Выглядишь хорошо. Подойди сюда, волосы надо поправить, — сказала она, осмотрев меня. — Всё, готово. — Можно, я посижу здесь? — Нет, иди к Михаэлю. Он уже собрался. Мне еще надо привести себя в порядок. — А если вам не ходить? — Боюсь, это часть моей работы. Я должна отвлечь Гертруду, если ей на глаза попадется Фердинанд, а Михаэлю придется прятать от нее новую подружку Фердинанда. Если мы провалим свою миссию, тебе придется успокаивать герцога, — очень серьезно предупредила она меня. — Может, поменяемся заданиями? — Нет, милый, ты пропустил голосование, — сказала она, сверкнув белоснежной улыбкой. — И когда же оно состоялось? — Этим утром. Теперь иди. Не хочу опоздать и выслушивать жалобы Михаэля, что он задерживается по моей вине. Мы приехали на аукцион в половине восьмого, и там уже было столпотворение. Поздоровавшись с несколькими знакомыми, в основном, с соученицами по студии Остерманна и их мужьями, я сбежал в сад. Правило «не выходить из помещения» я не нарушил — это частная территория, и она принадлежит отелю. Мне хотелось тишины, и ночная свежесть приятно успокаивала волнение. Чтобы стало совсем идеально, хорошо бы взять (стащить) бокал шампанского. Кто знает, может быть, у меня еще есть шанс. Конрад, наверное, занят аукционом, хотя я его до сих пор еще не видел. Запах русской сигареты испортил блаженство. Его ни с чем не спутаешь. Я знаю — Алексей курил одну-две за вечер. Очень сильные, до тошноты — пока к ним не привыкнешь. Я встал и решил уйти. Вернулся в помещение выставки, я снова подошел к своим картинам. Можете считать меня романтиком, но мне хотелось попрощаться с ними. К счастью, там никого не было, поскольку аукцион уже начался, и можно было бросить на них прощальный взгляд. — Не стоило их вешать здесь, — глубокий голос заставил меня дернуться. Я поспешно оглянулся и увидел мужчину среднего роста — гораздо выше меня, но на голову ниже Конрада — с черными волосами и самыми темными глазами, какие я только видел. Привлекательного, хорошо сложённого и с тяжелыми чертами лица. Лет сорока с чем-то, я бы сказал. Он пренебрежительно ухмыльнулся. — Человечество бы только выиграло, если б в этой комнате случился пожар. Странный акцент, похож на акцент Алексея… — Авторы вложили в них много труда. Это благотворительное мероприятие, здесь только любители, не профессионалы. — Да, я слышал. Просто удивляюсь, почему такой хороший художник, как автор этих трех картин, тратит здесь свое время. Если бы он не был таким эксцентричным и не прятался от всего мира, то избавил бы меня от необходимости смотреть все это убожество. Что?! Мой мозг заработал. Неужели это тот, о ком я думаю? Русский из Лондона? Я молчал. — За обманчивой простотой скрывается великолепная классическая техника. Вроде бы обычный сюжет. Три собаки; та, что в центре, бездумно уничтожающая голубого слоненка (Ага, Мопси-Разрушитель), очевидно хорошей породы; вторая, слева, маленькая дворняжка, умирает от желания поучаствовать и в тайне бесится, что ее не позвали, а третья, справа, большая, вроде бы дремлет, но в тоже самое время следит, чтобы две других не покидали своих мест. Почти чувствуешь, как поднимается и опускается ее грудь. Иносказательное отображение нашего общества. — Я вижу лишь играющих собак. — Не надо скромничать, Гунтрам, — сказал он. Я застыл. Он хищно улыбнулся, и я почувствовал себя неуютно. — Я слежу за вашими работами с двухтысячного года. Для меня стало большой неожиданностью, что вы так молоды. Сколько вам лет? — Двадцать, — пробормотал я. Все-таки он тот самый русский! — Мистер Обломов? — спросил я, протягивая ему руку и надеясь, что он не слишком огорчен, что я оказался сопляком, а не маститым художником. — Обломов — один из моих подчиненных. Меня зовут Константин Иванович Репин, — представился он, глядя мне в глаза и задержав мою ладонь в своей немного дольше, чем принято. Я смущенно опустил глаза. — У вас такие маленькие изящные руки. Руки художника. — Я должен возвращаться, сэр. Аукцион уже начался, — неловко извинился я, желая поскорее сбежать. — Незачем спешить — ваши картины уже проданы в соответствии со статьей семь правил аукциона. Я купил их вчера и теперь хотел бы получше познакомиться с их автором. Поужинайте со мной. — Боюсь, что не могу, сэр. Я здесь с друзьями. Ни за что никуда не пойду с этим человеком! У меня от него мороз по коже. С Конрадом ничего подобного я не чувствовал, даже в наши худшие дни. — Линторфф очень вами дорожит. Его можно понять — художник еще прекраснее своих картин. Я бы тоже трясся над вами, если бы вы были моим. Я уставился на него, вдумываясь в сказанное. Нет, вряд ли здесь есть двойной смысл. Пора бежать к папочке Горану или Михаэлю. — Хорошего вечера, сэр. Было… интересно с вами познакомиться, — сказал я, тщательно подбирая слова. — Послушание и преданность. Тоже хорошие качества. Мы с вами еще увидимся. — Гунтрам!!! Иди сюда! Я оглянулся и увидел Фердинанда, глядящего на русского со смесью холодной ненависти и презрения. Вот дерьмо! Он слышал нас или вообразил чего-нибудь и сейчас побежит докладывать Конраду. Мне стало нехорошо. Опустив глаза, я послушно подошел к Фердинанду и едва не вздрогнул, когда он положил мне на плечо тяжелую руку. Он подтолкнул меня к выходу. — Восхищен вкусом Линторффа, Кляйст. Он стоит каждого цента, уплаченного в Венеции, — сказал нам в спину Репин. Фердинанд ничего ему не ответил и потащил меня за собой. Мы поспешно покинули отель. — Разве мне не нужно подождать Конрада? — Нет, поезжай домой с Гораном. Кто-то купил твои работы, и все расстроены. Не думал, что моя бывшая жена настолько неадекватна. — Как такое могло произойти? Это же аукцион. — Глава семь правил. Если ты предлагаешь цену, в пятьдесят раз превышающую начальную ставку, ты можешь получить лот, не участвуя в аукционе. Этот пункт был придуман для семей, которые хотели продемонстрировать предмет, но не хотели его терять. Предмет попадал в каталог, а собственник мог сделать предложение цены до аукциона, которое автоматически принималось, и вещь оставалась у него. Некто заплатил сто пятьдесят тысяч швейцарских франков за твои работы. — Что? Этот парень, Репин, выложил полторы сотни тысяч за мою мазню? Кстати, это он все это время покупал мои работы. Обломов лишь его секретарь. Нет, он сказал: «подчиненный». — Именно. Садись в машину и расскажи Горану все, о чем он попросит, — скомандовал Фердинанд. — Конрад будет в ярости, когда прилетит из Лондона. Публично побит на своей же собственной территории. — Кто он такой, этот Репин? — воскликнул я, когда он уже закрывал дверь машины. — Босс Морозова. Горан не был расположен к сотрудничеству. Он выяснил, что сказал русский, и не ответил ни на один мой вопрос. «Спроси герцога» — всё, что я от него услышал. Когда мы приехали домой, меня отправили спать. Что?! А ужин? Я открыл рот, чтобы возмутиться, но выражение лица Горана убедило меня, что иногда полезно поголодать. — Я проведаю на кухне собаку, а потом пойду спать, — быстро сказал я. — Давай. На кухне счастливица Мопси ела свой ужин. Везет же некоторым! Я наклонился, чтобы ее погладить, и в этот момент появился Фридрих. — Ты ужинал? — Нет. Фердинанд увел меня прежде, чем я успел что-нибудь перехватить. — Я попрошу помощника повара что-нибудь сделать для тебя. Иди в свою комнату и оставайся там. Всем нужно много чего обсудить. Ты принял лекарства? Я что, маленький?! — Нет еще, — буркнул я. — Не забудь. Герцог прибудет в десять и будет ужинать со своей командой. Не жди его. Ты можешь взять с собой Мопси. В одиннадцать я ее заберу. Здорово: меня не только отослали спать, но еще запретили выходить из комнаты! Но у кого хватило бы духу спорить с Фридрихом, когда у него такое угрюмое лицо… Признав поражение, я забрал Мопси и пошел к себе. Позже я слышал, как приехал Конрад, голоса Михаэля, Фердинанда и, кажется, Алексея. Хотел спуститься, но они быстро ушли совещаться в библиотеку. 25 мая Утром в субботу меня разбудил Фридрих. Я сел на постели, еще не до конца проснувшись, и заметил, что, во-первых, судя по положению солнца в окне, уже довольно поздно, а во-вторых, другая сторона кровати пуста и вообще не примята. Неужели Конрад спал где-то еще? Проклятье! Вчерашнее происшествие — не моя вина! Конрад не имеет права сердиться на меня из-за этого. Я следовал всем инструкциям, до последнего слова! — Вставай, Гунтрам. Тебе нужно одеться к завтраку. Скоро все придут, — сказал Фридрих, доставая неформальную одежду. Странно — ни галстука, ни пиджака... Почему у Фридриха красные глаза? Я отправился в большую столовую, где обнаружил Горана и Алексея, тоже одетых неформально. Алексей обнял меня и стал расспрашивать, как дела в университете. Горан выглядел более мрачным, чем обычно. Через несколько минут один за другим пришли Фердинанд, Михаэль и последним Конрад, и стали рассаживаться по местам. Когда Фердинанд садится справа, это означает, что за столом будут обсуждаться дела. Михаэль расположился слева. Да, точно, дела… Двое слуг подали кофе и исчезли. Атмосфера была гнетущей. — Гунтрам, я хочу услышать твою версию, прежде чем приму решение, — сказал Конрад с нечитаемым выражением лица, отчего у меня внутри похолодело, как никогда прежде. Я бросил убийственный взгляд на Фердинанда. Наверняка он уже рассказал ему целую историю! — Этот человек, Ретин, он — тот Обломов, который покупает мои рисунки с двухтысячного года, тот, который живет в Лондоне, и на него работает Лусиана. Он еще купил вчерашние картины, — медленно проговорил я. — Вернее нет, Обломов — его подчиненный, и Лусиана работает для него. Вот что он сказал, — я нервно сглотнул. — Это всё? — угрожающе спросил Конрад. Лгать вообще плохая идея, но умолчать о его флирте со мной — еще хуже, тем более что Фердинанд уже наверняка всё слил. Я собрался с духом и выложил остальное: — Он сказал, я цитирую: «Художник еще прекраснее своих картин; я бы тоже трясся над вами, если бы вы были моим», — прошептал я, чувствуя себя все хуже и хуже. Тяжелая оглушительная тишина повисла над столом. — Как давно ты с ним знаком? Смотри мне в глаза, Гунтрам. — Со вчерашнего вечера! Я ни разу в жизни его до этого не видел. Он покупал мои работы через Лусиану. Ты же был там, когда Долленберг говорил, что в первый раз русский пытался установить со мной контакт в середине двухтысячного года, но Федерико никогда не передавал мне ничего от него. — Я пытаюсь разобраться, каким образом в этой замысловатой игре задействованы Долленберги, — сурово ответил Конрад. — Но ты же сам купил их дом в Аргентине! Это совпадение! Мне жаль, что этот Рубин испортил аукцион, но я не имею отношения к его сумасшедшей выходке. Мои работы столько не стоят! — Я побывал в их доме по совету Ландау, — угрюмо проговорил Конрад, глубокая морщина прорезала его лоб. — Сир, разрешите сказать? — подал голос Алексей с другой стороны стола. — Да. — Гунтрам, его зовут Константин Иванович Репин. Он — один из самых загадочных персон для российских правоохранительных органов. Существует предположение, что он — верховный лидер русской мафии, и именно он организовал масштабную торговлю оружием после распада Советского Союза. Морозов, который причинил нам так много беспокойства в последнее время, всего лишь подчиненный Репина. Человек по фамилии Обломов реально существует, но он только один из помощников Репина, именно с Обломовым знакома жена Долленберга. По сведениям из наших источников, Репин жесток, причастен ко многим убийствам и при этом обожает искусство. Под разными именами он покупает предметы искусства в Лондоне, Париже и Нью-Йорке, и, возможно, ему на самом деле нравятся твои работы из-за их классической техники. Известно, что он приезжал в Аргентину в двухтысячном году, а затем в две тысячи первом, когда сделал несколько приобретений. Так что думаю, она говорила нам правду о том, как Репин увидел Гунтрама. — Он меня никогда не видел до вчерашнего вечера! — запротестовал я. — Репин как первоклассный шахматист — его игры могут тянуться неделями. Русские мафиози могущественны и обладают весьма изощренным умом. Они пережили сталинизм, советские времена и теперь, распространив свои интересы на весь мир, сильны как никогда. Скорее всего, Репин увидел твои рисунки в Буэнос-Айресе, заинтересовался и решил заполучить тебя. — Алексей, он никогда не видел меня до вчерашнего дня, и Лусиана не говорила ему, кто я такой! Она же рассказывала, что он считал, будто я — глубокий старик! — После того, как ему стало известно твое имя, узнать остальное ему не составило бы труда, Гунтрам, — заметил Фердинанд. — Наверняка он считал, что человека вроде тебя легко будет завлечь в свои сети. Возможно, Репин был заинтригован твоим юным возрастом и расстроен тем, что ты никак не желал идти с ним на контакт, сколько бы денег он ни предлагал Долленбергам. — Это объясняет заваруху в Венеции, сир. Мне всегда казалось, что это всё было чересчур — даже для албанцев, — хмыкнул Горан. — Похоже, это была месть упрямому аргентинскому мальчишке и способ получить Гунтрама — заставить его исчезнуть. — Не совсем понимаю вас, Горан, — тихо сказал я. Это уже слишком! Еще один миллиардер заинтересовался моей персоной? Горан взглянул на Конрада, словно спрашивая разрешения говорить дальше, и тот едва заметно кивнул. — Я занимался переговорами с албанцами, как ты знаешь. — Да, вы компенсировали их потери. — Не совсем так. У них был заказ от некоего русского похитить тебя. Они решили, что это месть за украденный товар. Идея состояла в том, что как только полиция задержит этого аргентинского парня, они придут за тобой, отдадут тебя русскому и получат хорошую плату. Некоторым состоятельным людям нравится иметь сексуальных рабов. Я много подобного навидался во время войны: похищают юных привлекательных девушек и юношей и потом обменивают их на оружие. Многие в конце концов оказываются в борделях, и если они умирают, никто о них даже не вспоминает — будут новые. Но в случае, если это высококачественный, хорошо образованный, ценный экземпляр вроде тебя, стараются устроить так, чтобы это лицо исчезло в результате аварии или было втянуто в криминальные дела — чтобы отбить охоту у кого бы то ни было его искать. — Когда я возвращал тебе рюкзак, за тобой уже следили, — сказал Михаэль. — Дайте мне закончить. Новость о двух лицах, привезших пять килограмм кокаина в Венецию, распространилась как пожар. Албанцы сказали мне, что две француженки работали на русских и украли у них товар. План был таков: подкараулить, когда полиция отпустит тебя, и передать русским. Албанцы считали, что русские хотят свести с тобой счеты, а венецианская лагуна слишком велика, чтобы искать тела всех пропавших туристов. Когда ты сказал, что провел день с герцогом, полицейский, Росси, позвонил нам, несмотря на давление своего руководства. Он сильно рисковал, и я считаю, что он спас тебе жизнь, выиграв для нас время и не отпустив тебя на улицу. — Вот почему он заставил меня помогать художнице делать скетчи девушек, хотя к тому времени полиция уже нашла их тела, — прошептал я. — Именно. Адвокат сделал свою часть дела, а я договорился с албанцами, предложив более выгодный контракт. К тому же они не хотели неприятностей с нами на нашей территории. Русские же в Венеции только пришлые. До этого я считал случившееся личной местью дилеров за украденные наркотики. Но если все это было инсценировкой, призванной наказать аргентинца за отказ передать тебя Репину, то дело приобретает больший смысл. — Почему Росси помог мне? — Он работает на нас. Имя Линторффов хорошо известно в Венеции. Помимо всего прочего, они — попечители многих музеев в городе, — объяснил Михаэль. — Репин атаковал меня, так как считает, что я украл тебя у него. К тому моменту, как ты приехал в Европу, у него уже было все организовано. Одним махом наказать молокососа, отказавшегося сотрудничать — к тому же все выглядело так, будто он твой любовник — и заполучить тебя. Репин хорош, должен признать, — сказал Конрад. — Маленькая война, устроенная Морозовым, это только проверка моих возможностей. Раньше у нас с Репиным никогда не было проблем. Он занимался своими делами и никогда не лез в мои. — Возможно, он решил увеличить свое влияние. Если он все время знал, кто я такой, почему бы ему просто было не познакомиться со мной и не попытать удачу? — Может, он потерял уверенность в собственном умении соблазнять? — фыркнул Конрад; остальные заржали как гиены. — Нет, он не будет рушить хрупкий мир между нами. Он избавился от Морозова на прошлой неделе из-за того, что тот атаковал меня без разрешения. Если бы дошло до полномасштабной войны, это была бы пиррова победа для любого из нас, — задумчиво проговорил он. — Конрад, со всем уважением, но маловероятно, чтобы человек, всего лишь увидевший один-два моих рисунка, стал бы тратить так много денег, времени и усилий, чтобы заполучить меня. На свете тысячи более привлекательных людей, чем я. Даже если он заинтересовался мною, у него же был целый год в Буэнос-Айресе, чтобы что-нибудь предпринять. У меня нет ни семьи, ни близких друзей. — Я тоже думал над этим, — вмешался Алексей. — Даже если бы существовали прямые перелеты из Буэнос-Айреса в Москву, то такой перелет занял бы тридцать часов. Но если долго держать похищенного человека под наркотиком, можно причинить непоправимый ущерб его мозговой деятельности, а Репин не захотел бы терять художника, который ему так нравится. Перевозить тебя морем было бы еще сложнее. Я почувствовал тошноту и вцепился в стол. — Я должен извиниться перед тобой, Конрад — у меня оставались сомнения, не приложил ли ты руку к аресту Федерико. Ты же организовал тот трюк с ценными бумагами. — Только потому, что сенатор хотела отдать тебя албанцам. Я бы никогда не стал рисковать тобой, вмешивая в дело, касающееся наркотиков. Такие схемы обычно плохо заканчиваются, — тихо сказал он. — Два человека заинтересовались мною одновременно… Простите, но звучит невероятно. — Сколько ангелов может поместиться на кончике иглы?..** — мягко сказал Алексей. — То, что Репин продемонстрировал свой интерес к тебе, делает для нас эту игру легче. Сейчас мы знаем причины убийства Морозова и его последней атаки. — Если только мы верим в то, что Морозова устранили из-за нас, наказав за своеволие, — как это декларирует Репин, а не просто потому, что Морозов хотел с нашей помощью избавиться от Репина, — сухо заметил Фердинанд. — Нет, это понятно. Репин был в ярости — Конрад не дал ему увидеться с Dachs в Лондоне. Эта женщина должна была вручить ему Гунтрама, даже если сама и не подозревала о своей роли в этой пьесе. Уверен, что Репин подкинул Морозову идею атаковать нас, и мы должны были попасться в ловушку, тогда бы он начал настоящую войну против нас. Но когда Морозов стал терять деньги, контракты и человеческие ресурсы, Репин пошел на попятный, осознав, что не сможет одолеть нас, если мы ответим в полную силу. Смерть Морозова стала своего рода предложением мира, чтобы успокоить нас и восстановить прежние отношения, Фердинанд, — с задумчивым видом сказал Михаэль. — Он пытается заставить меня вступить с ним в переговоры, но я никогда не отдам ему своего консорта***. Убив Морозова, он продемонстрировал нашим овцам-ассоциатам, что он может быть более сильным и решительным, чем я. Репин ожидает, что мои люди либо заставят меня договориться с ним, либо отправят меня в отставку. Вчерашний его спектакль был нужен затем, чтобы показать нам, что он способен на нашей территории побить нас по нашим же правилам. Открыто купив картины Гунтрама, он продемонстрировал ассоциатам, чего он хочет от меня. — Конрад, Гунтрам — один из нас, и я готов отдать за него свою жизнь, — заявил Фердинанд. — Как и все мы, — сказал Горан; Алексей немедленно кивнул, соглашаясь с ним. Михаэль был не столь уверен, но и он выразил свое согласие. — Не стоит пускать козла в огород. Примечания переводчика Гибралтар — безналоговая зона. ** Теологическая задачка, ставшая со временем математической. *** Консорт = спутник, супруг ========== "15" ========== 3 июня Я вернулся к учебе, и меня стали охранять еще тщательней. Теперь это не только Хайндрик, но еще и его приятели. Ларс Амундсен (тоже из шведской армии), Петер Янсен (голландская армия) и Ян Уве Хартик (немецкие вооруженные силы). После лекций приходится сразу ехать в банк. Иногда ко мне присоединяется Петер, но подозреваю, что моя маленькая армия уже действует ему на нервы. Я его не виню. Корина нас бросила, и ее можно понять: кто захочет общаться с человеком, который боится покупать кока-колу в автомате и не может себе позволить разговаривать с тобой на открытом пространстве больше двух минут? Да, признаюсь — я до смерти боюсь этого Репина. Каждый вечер, когда я ложусь спать, в голове безостановочно прокручиваются десятки сценариев, как бы могла повернуться моя жизнь, если бы в ней не было Конрада. Вскоре после нашей с Репиным встречи на аукционе я нашел в моем университетском шкафчике сверток, перевязанный красной ленточкой. Подумав, что это от Конрада, я вскрыл его и обнаружил там книгу о венецианских акварелях Сарджента и записку: «Нет слов, чтобы выразить ту огромную радость, какую дарят мне ваши работы. Нарисовать их мог только человек с такой прекрасной душой, как ваша. Ни фотографии, ни видео не способны передать ваше обаяние. Я считаю дни до той минуты, когда вы будете моим». — Хайндрик, можешь подъехать за мной прямо к дверям? …Нет, прямо сейчас! — вот все, что я решился сказать по телефону, пока прятал сверток и письмо в сумку с лэптопом. Через десять минут Хайндрик подкатил ко входу. Я запрыгнул в машину. — Если герцог узнает, что ты прогуливаешь, мы оба покойники. — Заткнись и вези меня домой или в банк! Хотя бы куда-нибудь! — рявкнул я. Кажется, это подействовало — Хайндрик велел водителю ехать в банк. — Что-то случилось, Гунтрам? — обеспокоенно спросил он. Вместо ответа я сунул Хайндрику сверток, и, прочтя записку, он выругался по-шведски. — Тебе придется поговорить с Гораном. Я кивнул. Приехав на Борзенштрассе, мы прямиком отправились на третий этаж, в кабинет Горана, неброский, но элегантный. Он глянул на письмо и спросил: — Где ты это нашел? — В моем шкафчике несколько минут назад. Я им редко пользуюсь. Замок был цел, и я подумал, что это от герцога. Дома лежит дубликат ключей. — Ясно. Не волнуйся. Это несущественно. Я поговорю с Его Светлостью. — Я не буду жаловаться, если вы запретите мне ездить в университет. Да, я боюсь этого русского. Он еще ненормальней, чем я думал, и то, что я прячусь за спиной большого грозного немца, его не остановит. — Не думаю, что в этом есть необходимость. Иди в библиотеку, позанимайся. Я позову тебя, когда будет обед. Попроси чаю у секретарей — ты очень бледный. Я просидел в библиотеке до часу дня, когда за мной пришел Горан и отвел в кабинет Конрада. Конрад появился у себя через несколько минут, один, и я бросился к нему в объятья. Он некоторое время держал меня, медленно поглаживая по спине, а я вцепился в него намертво. — Пойдем, Maus, — мягко сказал он, аккуратно высвобождаясь. — Не надо так нервничать. Это шкафчик в общедоступном месте. Даже ребенок мог бы его вскрыть и оставить записку. — Он дал понять, что у него есть мои фотографии и видео! Он помешался на мне! — Да, но тебе ничего не угрожает. Если он злится из-за того, что ты со мной, он возьмется за меня. — Нет, он всего лишь желает трахать меня ночью и заставлять рисовать днем! — воскликнул я, обиженный спокойствием Конрада. — Гунтрам, чего ты добиваешься? Хочешь бросить университет и всю оставшуюся жизнь бояться Репина? Любой мог добраться до шкафчика. Или ты прекратишь рисовать из-за того, что ему нравятся твои картины? — Что, если он нападет на тебя? — Не нападет. Если он не сделал этого после Венеции, когда был в ярости, то не сделает и сейчас. Он слишком многое может потерять. Репин просто пытается манипулировать тобой. Дает понять, что любит твой талант, а не внешность, и морочит голову романтической дребеденью. — Как ты можешь быть таким спокойным?! — Нет, я не спокоен. Мне хочется порвать ублюдку глотку за оскорбление, но, чтобы одолеть его, я должен держать себя в руках. Репин — не обычный бандит, решающий все вопросы силой. Он искусный игрок. Пойдем, пообедаем вместе, а потом поедешь к Остерманну, порисуешь до шести. — Не могу. Мне нужно заниматься — в конце недели экзамены. Последнее, что я сейчас хочу — это брать в руки кисти! Все из-за них! Конрад вздохнул и сел за письменный стол. 19 июня Не могу поверить. Я лечу с Конрадом в Рим! Он сидит напротив меня, с головой зарывшись в бумаги, и если на дорогах не будет пробок, ужинать мы будем в ресторане отеля. Сегодня после обеда я сбегал в университет за результатами экзаменов (пятерки и шестерки — это чудо). Гораздо лучше, чем в предыдущем семестре. Потом поехал в банк, но когда хотел, как обычно, пойти в библиотеку, Конрад не выпустил меня из своего кабинета. — Побудь со мной. Тебе больше не надо заниматься. Видел твои оценки. Очень хорошо. Почему бы тебе не расположиться на диване и не порисовать? Я нашел в ящике стола твои карандаши, — осторожно предложил он. Нет, рисовать мне совершенно не хотелось. Я уже месяц не брал в руки карандаш и с того вечера не был у Остерманна. — У меня с собой книжка. Лучше почитаю, — поспешно сказал я, опасаясь, что он будет настаивать. — Что за книга? — невозмутимо спросил Конрад, притворяясь, что занят своими бумагами. — Теория о движении денежной наличности. — Вот как? Необычный выбор для студента, который только что сдал сессию и ушел на каникулы. — Хочу расширить свой кругозор, — я не смог придумать ничего лучше. — Кажется, у меня тут где-то был каталог Дега. — Нет, спасибо, я лучше почитаю свою. Хоть бы он оставил эту тему! — Почему ты больше не рисуешь? Уже месяц, как никто не видит тебя с чем-нибудь, имеющим отношение к искусству, — заметил Конрад. Не спрашивайте меня, откуда он узнал. — Я много занимался. — Ты избегал Остерманна весь прошлый месяц, и Фридрих сказал мне, что ты не притрагивался к краскам. — У меня от скипидара голова болит, — глупый ответ, но меня переклинило. Я плохо соображаю, когда на меня давят. — Странно, что у тебя внезапно появилась аллергия на него. Почему бы тогда тебе не попробовать акварель или карандаши, которые ты так любишь? — У меня было много учебы, — попытался оправдаться я. — И, знаешь ли, невозможно рисовать каждый день. Для этого все-таки нужно вдохновение. — И это говорит человек, который постоянно разрисовывает мои утренние газеты! — Я думал, что ты их уже прочитал! Честно! — Гунтрам, даже если ты бросишь рисовать, это не удержит Репина. Откуда тебе знать? Может быть, ему станет скучно, и он найдет кого-нибудь другого, чтобы мучить. — Ты только делаешь плохо себе, Maus. — У меня перерыв в рисовании. Нужно время, чтобы найти что-нибудь вдохновляющее. Да, вот удачный ответ. Спишем все на капризную артистическую натуру. — Твой способ бороться с проблемами очень детский. Что дальше? Ты переломаешь себе пальцы дверью? — Ладно, угадал! Я бросил живопись, потому что из-за нее я оказался в этом дерьме! — крикнул я. — Maus, это не поможет. Скажи мне, ты скучаешь по рисованию? — Да, каждый день, но я боюсь. Едва я начинаю рисовать, перед глазами возникают лица тех убитых девушек, и я не могу избавиться от этих мыслей. Репин так решительно настроен насчет меня. Каждую ночь я ворочаюсь в постели и думаю, думаю, думаю, что бы было со мной, если бы мы с тобой не познакомились. Скорее всего, я бы сейчас был уже мертв. — Если ты бросишь рисовать, ты умрешь внутри. В этом нет никакого смысла. Он уже знает, что тот художник — это ты. Думаю, нам обоим не помешает сменить обстановку и побыть вдвоем. Сейчас в Риме, в Квиринале, проходит большая выставка Караваджо. Улетим сегодня и останемся там до воскресного вечера. Завтра ты сможешь сходить с Алексеем в музей Ватикана, пока я встречаюсь с римскими партнерами. А в субботу вместе пойдем смотреть Караваджо и погуляем по городу. Наш отель в центре, рядом с площадью Испании; очень удобно для того, кто в первый раз в городе… Клянусь, если ты не начнешь рисовать в Риме, то я найду тебе место бухгалтера в Цюрихе. — У меня с собой ничего нет. — Фридрих собрал твои вещи и рисовальные принадлежности. 23 июня, понедельник Мы приехали в Вечный город в четверг вечером, и Рима в тот день я почти не видел. Самолет, машина, отель — и все быстро-быстро. Только успел заметить за окном автомобиля освещенные Колизей, Форум и Рынок Траяна. Я удивился, что на улицах мало транспорта, хотя было не так уж поздно, десять часов. В этот раз мы поселились в Сент-Реджисе._ В таком месте сразу чувствуешь себя бедным родственником из деревни. Когда мы с Конрадом и двумя незнакомыми телохранителями оказались в большом фойе отеля, меня посетило навязчивое желание почистить ботинки. Из фойе мы сразу же отправились в королевский номер_. Там нас ждал Алексей с другим телохранителем и секретарем. — Все чисто? — Да, мой герцог, — чинно ответил Алексей. — Жду тебя завтра к восьми утра. Затем все покинули номер, за исключением дворецкого, который принялся распаковывать наш багаж, и официанта в столовой, накрывавшего на стол. — Ты не возражаешь, если мы поужинаем здесь? Я слишком устал, чтобы куда-то идти, Maus. — Конечно. Давай здесь, — я попытался скрыть разочарование; да, мне хотелось погулять, но ничего, потерплю до завтра. — Ты заметил пианино в гостиной? Не удивительно, что именно римляне придумали слово luxus.** — Кстати, твой бывший и очень популярный президент тоже как-то жил в этом номере. Комнаты отделывали по вкусу Ага Хана,*** поэтому обстановка такая вычурная. Я бы предпочел что-нибудь поменьше, но завтра у меня целый день деловые встречи, и тут удобно их проводить — есть отдельный вход, столовая, студия и гостиная. — Какой из президентов? У меня два гражданства плюс еще отдельное место жительства, — засмеялся я. — Перон из Аргентины. Я немного его знал, когда мой отец был жив. Хитрющий лис. Отец был о нем очень высокого мнения, и после двух недель, проведенных в Аргентине, я тоже его зауважал. Как он смог сохранить свою партию — это загадка. Его поддерживали наиконсервативнейшие представители старой гвардии и в то же время прокубински настроенная молодежь из герильи.**** — Видишь ли, перонисты — это не политическая партия, это движение. «Мы, перонисты, неисправимы», — любил говорить Перон. — Неисправимы в смысле «неуправляемые», «ненавидящие перемены» или «ненадежные»? — Сам выбирай, — засмеялся я. — Только что-то одно? — пошутил Конрад. Похоже, его мнение об аргентинцах не стало лучше. — У тебя завтра весь день встречи? — Давай ужинать. Я хочу поскорее лечь спать, — коротко ответил он. Ладно, хорошо, никаких разговоров о делах. Мы прошли в столовую, по размеру не уступающую «малой столовой» у нас дома. Стол, предназначенный для десяти персон, был накрыт на двоих. — Я заказал немного мяса, — сообщил мне Конрад. Официант открыл вино и исчез в кухне. Ну, по крайней мере, это не «больничная» еда, которой мне приходилось довольствоваться в последнее время. — Думаю, что завтра ты можешь пойти с Алексеем в музей Ватикана, а после обеда осмотреть Собор Святого Петра. Потом вы погуляете и вернетесь сюда, скажем, в восемь вечера. — Опять выгоняешь на целый день? А где Холгерсен? — Да, с восьми утра — в девять уже начнутся встречи. Придет Альберт. Музей открывается в 8:30, а комнаты закрывают в час дня. Если погода будет хорошая, погуляешь с Алексеем. Он с бОльшим удовольствием проведет время в музее, чем Холгерсен — тот грозился уволиться, если я заставлю его совершить экскурсионный тур в Ватикан. — Я-то думал, мы с тобой вместе посмотрим город, — разочарованно вздохнул я. — Я знаю Рим очень хорошо. Когда мне было семнадцать, я жил здесь целый месяц вместе с Альбертом и Фердинандом в маленькой квартирке в Трастевере. Ходил на исторические курсы, пока они развлекались. За месяц квартира превратилась в свинарник. Каждый вечер девушки — это были разгульные семидесятые. Думаю, за эти четыре недели мне пришлось ночевать вне дома раз десять. С тех пор я зарекся делить что-нибудь с Альбертом. Фердинанд был не лучше. Не удивительно, что итальянцы считают немцев стадом шумных свиней, потому что эти двое — прекрасное тому подтверждение. — Альберта я еще могу представить в такой ситуации, но Фердинанд? Невозможно! — Я еще не рассказывал историю о двух то ли датских, то ли шведских куклах, которых он чередовал весь месяц? Так как это стало слишком хлопотно для него, Фердинанд под конец решил свести их вместе. Я, конечно и сам не святой, у меня тут было несколько приключений, но я хотя бы не занимался сексом публично, на глазах у соседей, которые в результате были вынуждены вызвать полицию. — Фердинанд?! Не может быть! — я недоверчиво засмеялся. — Пришлось его спасать. Мой дядя поручился за него. Думаю, это был прощальный бенефис Фердинанда, потому что потом он пошел в армию, женился на Гертруде, у них сразу родился Карл Отто, и всё закончилось. — Он еще жаловался мне, что ты прыгал из постели в постель последние годы, хотя сам еще хуже! А на вид такой строгий и серьезный… — В двадцать лет я еще надеялся найти настоящую любовь. А в двадцать три влюбился, как полный идиот, в мужчину старше себя, работавшего в одном из наших подразделений. Возможно, из-за смерти своего отца, отсутствия поддержки со стороны ассоциатов и множества дел, навалившихся на меня, я увидел в нем то, что хотел видеть, а не то, что было на самом деле. До него я не интересовался мужчинами, и после него у меня было лишь несколько связей с лицами своего пола — обычно я предпочитал женщин. Наши отношения, о которых знали только Фердинанд, Альберт и Фридрих, продолжались семь лет. Сейчас я вижу свою ошибку — мне надо было порвать с ним гораздо раньше, но когда ты влюблен, ты слеп и всему находишь оправдание. — Все было настолько плохо? — спросил я. — Расскажи, если хочешь. — Работал он рядовым бухгалтером. Был довольно умен, но звезд с неба не хватал. Слабый характером, он всю жизнь поступал так, как ему говорили его отец и братья. Думаю, он начал со мной встречаться, потому что его родня увидела в этом возможность продвижения наверх. Он был женат на красивой милой женщине, и мне было стыдно перед ней, но любовь эгоистична по природе. — Если тебе и так было известно, что он женат, почему Фридрих сказал, что он предал тебя? — Предал не в романтическом смысле, а, скорее, в экономическом. Через некоторое время я назначил его старшего брата главой нашего отделения в Париже, а среднего — руководителем юридического департамента. У их отца была небольшая компания, и я дал ему несколько кредитов. Ничего существенного. Несмотря на то, что к тому времени я был Грифоном уже семь лет и в несколько раз увеличил наш совокупный капитал, инвестируя средства в технологические разработки, зарождавшуюся тогда информатику, приватизацию, во всевозможные деривативы, многие члены Ордена не доверяли мне, поскольку экономическая жизнь в те годы стремительно менялась, а они так и застряли в шестидесятых. Меня поддерживали только мой дядя и Лёвенштайн. До восьмидесятых банковское дело было очень консервативной сферой и почти не давало дохода. Я добавил остроты в пресный банковский бизнес. Если тебе кажется, что я сейчас слишком много работаю, то посмотрел бы ты на меня, когда мне было тридцать — по пятнадцать часов каждый день! Я сделал его братьев своими советниками, но они у меня за спиной начали компанию за мою отставку. Старший хотел получить мою позицию, потому что Альберт тогда был еще не очень убедителен на своем месте. Задачей Роже — так его звали — было отвлекать меня, пока эти змеи сеяли у членов Ордена сомнения в моем соответствии занимаемому положению. Я делал им 90% прибыли и все равно не «соответствовал»! К счастью, у меня был Фердинанд, которого я тоже назначил своим советником; ассоциатом я его сделать не мог, поскольку он для этого тогда был слишком молод, а я не хотел подливать масла в огонь. Он никогда не доверял братьям Роже и начал расследовать их деятельность. Сначала я ему не поверил, но внезапно мы стали терять контракты, делать идиотские финансовые ошибки и дурацкие покупки; меньше чем за шесть месяцев мы понесли огромные убытки и потеряли рынки. Большинство приватизационных сделок по непонятным причинам не состоялось, а инвесторы повернулись к нам спиной. 1986 год был кошмаром: от 64% прибыли в предыдущем году мы скатились к жалким 3% в 1986. Из-за этого одного я мог остаться без работы. Я был идиотом и считал, что всему причиной неблагоприятное стечение обстоятельств, но Фердинанд при поддержке Лёвенштайна затеял негласное расследование. Весной восемьдесят восьмого года он был готов сформулировать обвинения. Оба брата бойкотировали все мои проекты с одобрения других членов Ордена. Там было еще много чего — в том числе хищения, отмывание денег и уклонение от уплаты налогов. Но в его материалах не обнаружилось ничего, что бы связывало Роже с делами его братьев, и это меня убивало. Предал ли он меня, как и его братья? Был ли он только фасадом или же движущей силой заговора? Я впал в апатию и две недели ни на что не реагировал. Фердинанд чуть ли не пинками вернул меня к действительности. Я пригрозил братьям Роже судом, если они не уйдут в отставку. Да, я проявил слабость, но я не мог идти против Роже. Они угрожали мне, что доведут до всеобщего сведения мою связь с их братом. Перед тем, как исчезнуть из моей жизни, Роже оставил письмо, в котором написал, что никогда не любил меня. Наши отношения были лишь игрой, затеянной его братьями и отцом. Я был опустошен и сломлен, но Фердинанд и Лёвенштайн взяли дела в свои руки и добились того, чего не смог я. Остаток года я провел, латая дыры, вычищая свой банк, активы и избавляясь от части ассоциатов. Когда мне исполнился тридцать один год, я полностью вернул себе контроль над компаниями, снова стал получать прежние прибыли, но в душе я был мертв. Единственное, что меня теперь волновало, это увеличение доходов и усиление власти. Только через два года я решился на связь с женщиной, но это были исключительно товарно-денежные отношения. Секс стал лишь способом достичь разрядки; отсюда слухи, что у меня будто бы было множество сексуальных партнеров. Когда ты богат, желающие сами находят тебя, и использовать их не составляет проблемы. — Я никогда не думал, что все было настолько ужасно. Ты всегда так нежен со мной — и в начале, и сейчас, — прошептал я. — Ты вернул мне вкус к жизни, ничего не прося взамен, — сказал он, целуя мне руку. — А ты стал первым человеком, в глазах которого я увидел любовь. Даже мой отец не проявлял таких чувств ко мне. Думаю, он — хороший человек и по-своему любил меня, но между нами никогда не было истинной связи, какая бывает у двух самых близких друг другу людей. С этими словами я приподнялся и прижался губами к его губам. Он взял мое лицо в ладони и сказал: — И ты думаешь, что я могу отказаться от тебя ради другого мужчины или женщины? Никогда. Последние двадцать лет я жил, как в аду. Возможно, что и до этого, но был слишком упрям, чтобы это осознать. На интерьеры отеля можно посмотреть здесь http://www.stregisrome.com/en/gallery, а вот здесь тот Royal Suite, где жила наша парочка; не забудьте взглянуть на цену за ночь. http://www.stregisrome.com/en/rooms/royal_en Спальня, кстати, симпатичная ))) ** luxus = роскошь (лат.) *** Ага Хан — титул духовного лидера мусульман-исмаилитов шиитской ветви, передаваемый по наследству. Ага Хан возглавляет международную организацию Aga Khan Development Network, в рамках которой функционирует ряд социально-экономических, образовательных и культурных учреждений (Википедия). **** Герилья = партизанская война, партизаны («малая война», исп.) ========== "16" ========== — Подъем! Уже семь, — раздался бодрый голос Конрада (чей же еще?!). Я недовольно рыкнул, пытаясь зарыться в постель поглубже. Бесполезно: он просто отобрал у меня подушку и сдернул покрывало. — Еще рано! У меня каникулы! — заныл я. — Не требуй, чтобы после ночи жаркого секса я выскакивал из постели в семь утра! — Если ты способен так бурно жаловаться, значит, ты проснулся. Поторопись и, возможно, застанешь завтрак. — Двойной черный кофе, — я сел на постели, силясь продрать глаза. Конрад уже оделся. Не понимаю. Вчера он захотел меня два раза: сразу после ужина, а потом в три часа ночи. Такое впечатление, что он вместо воды пьет энергетики. Даже птицы еще спят в эту пору! — Мечтай! — ухмыльнулся он. — С тобой помечтаешь, как же… — недовольно пробормотал я, попрощавшись с надеждой доспать. Он рассмеялся и с лэптопом ушел в гостиную. Я умылся и оделся попроще: все равно меня выгонят на целый день, так что никакого костюма и галстука. Пуловер будет в самый раз. Кстати, давно не видел свой рюкзак. Возможно, он стал жертвой Фридриха во время одного из его «рейдов элегантности» по моим вещам. Немного скучаю по своему верному спутнику, но, честно говоря, сейчас он мне не особо нужен. Когда я вошел в столовую, Конрад уже завтракал и, уткнувшись в компьютер, проверял почту. Сбоку от него сидел Альберт, одетый, как и его кузен, в строгий костюм, и ел яичницу с беконом. Я бы жизнь отдал за содержимое его тарелки! Но, увы, — полностью запрещено. — Хорошо спалось, Гунтрам? — участливо спросил Альберт. С чего бы вдруг такая забота? — Очень хорошо, спасибо, — я сел за стол и чуть не взвыл от разочарования, когда дворецкий поставил передо мной чашку чая. Потянулся за круассаном, но передо мной незамедлительно появилась чашка с хлопьями и грейпфрут. Пришлось отложить эту сочащуюся маслом вкуснотищу и есть, что дали. — Не могу сказать то же самое про себя. Мне пришлось мучиться в одном из маленьких номеров. Ужасно. Конрад, ты мог бы приютить любимого кузена. — Ни за что! — отрезал Конрад. — Конрад рассказывал мне о вашей хозяйственности, Альберт, — хихикнул я. — Неужели он до сих пор жалуется на то, что было почти тридцать лет назад?! Пойми, кузен, горничная оказалось горячей штучкой, и после того, как она была так добра ко мне, у меня язык не поворачивался просить ее мыть посуду или стирать. Мы были так молоды. — Возможно, но Эйфелева башня из немытых тарелок — это отвратительно. У Гунтрама в квартире чисто, и кровать заправлена. — Какой смысл убирать постель, если все равно собираешься на ней покувыркаться? Не успел Конрад высказаться по этому поводу, как пришел Алексей, и они вдвоем заговорили по-русски. — Я тоже терпеть не могу, когда они так делают, — шепнул мне Альберт. — Где он выучил русский? — Частный учитель в детстве помимо преподавателей английского и немецкого. Полезно, когда имеешь дела с русскими. Итальянского он нахватался, когда мы ездили на каникулы в Турин. В то время еще было непонятно, какая сторона победит, — поделился со мной Альберт. — Поторапливайся, в восемь он тебя отсюда попросит. Конрад и Алексей закончили разговор. Похоже, Алексей получил новый инструктаж по поводу того, как ему обращаться с таким опасным парнем, как я. Я не собираюсь плеваться в Сикстинской капелле! — Гунтрам, можешь идти с Антоновым, — надменно бросил мне Конрад. Иногда он такая свинья! Я попрощался с обоими Линторффами, и мы с Алексеем ушли. — Отсюда до Ватикана пятьдесят минут ходьбы, — сказал он мне на улице. — Пройдемся, или ты хочешь на метро? — Подожди-ка! Неужели мне теперь позволено ездить в подземке?! — полушутя спросил я. — Только не говори мне, что ты — слабак, вроде Хайндрика. — А как отнесется босс к тому, что ты заставляешь меня ехать на общественном транспорте? — Я забочусь о тебе так, как считаю нужным; в общественном транспорте гораздо проще остаться незаметным. Жалко, что сейчас там уйма народу, час пик. — Тогда пойдем пешком. — Правильный выбор. Примерно в половине десятого мы были на месте, и Алексей буквально затолкал меня внутрь, словно ему не терпелось. Интересно, как ты пройдешь контроль с той штукой, которую всегда носишь с собой. Ничего, чисто. Странно, обычно телохранители Конрада всегда имеют при себе оружие. Я, как идиот, собрался стоять в длиннющей очереди, но Алексей подошел к охраннику и что-то ему сказал, после чего тот исчез и вернулся через пять минут с пожилым человеком, лет шестидесяти, похожим на школьного учителя. — Мистер Антонов? Я — профессор Балдесарри. Доктор Остерманн предупредил меня о вашем визите. — Спасибо, что встретили нас. Это — Гунтрам де Лиль. Он присоединится к нам. — Тогда начнем. Сюда, джентльмены. Мы пойдем за первой волной туристов. В два часа дня мы вышли из Музеев и Садов; последние мы видели только мельком. Я ужасно устал. Голова до сих пор кружилась после Сикстинской капеллы. Мы прошли вдоль большой стены, окружающей Ватикан, к улице, которая вела ко входу в Собор Святого Петра. Стояла безоблачная и жаркая погода. Резь в глазах от блестевшей на солнце брусчатки усугубляла мою усталость, но я старался скрыть это от Алексея и был ужасно рад, когда мы стали спускаться по улице, ведущей к проходу через контроль безопасности, перед большой площадью напротив церкви. Площадь была запружена людьми и изобиловала сувенирными магазинчиками; в воздухе пахло розовым деревом, из которого сделаны продававшиеся здесь чётки. — Гунтрам, постой. Тебе сейчас станет плохо, — сказал Алексей. — Нет, всё нормально, пойдем. — Уже обеденный час, жарко, и ты не пил ничего с самого утра. Мы поедим, а потом пойдем в Собор. Тебе не стоит бегать под палящим солнцем. Сейчас за тридцать. — Да, я бы поел. Пицца? — Не самый лучший выбор, но с другой стороны, ты уже давно не нюхал пиццы. — Я не ел пиццы с тех пор, как был в Венеции. Жан-Жак убил бы меня, попроси я ее приготовить. — Не убил бы. Больше доверяй ему. Алексей повернулся и зашагал в противоположном направлении. Я устремился за ним, предвкушая пиццу. Мы завернули в крохотный семейный ресторанчик, заполненный местными жителями. Наконец можно посидеть в обычном месте, а не в одном из этих пафосных заведений, куда мы обычно ходим с Конрадом. Десять к одному, что здесь тарелки круглой формы, нормальные порции, и не подают никаких муссов. — Так, теперь придется поработать тебе: ни слова не знаю по-итальянски. Хочу карпаччо и пиццу рустикану, — сказал Алексей, когда к нам подошла официантка. Я сделал все, что мог, с моим аргентинским итальянским. Она посмеялась, но принесла то, что мы заказывали. — Отлично, — сказал Алексей. — Не могу не согласиться. Кстати, о поварах. Как у тебя продвигается с Жан-Жаком? Когда ты уезжал, он замучил меня, готовя борщ почти каждый день, — спросил я, набрасываясь на свою пиццу. — Хорошо. Он согласился на постоянные отношения. Больше никакого кобелирования. — Я тебя умоляю, Алексей! Он тихий, как мышонок. Целый день проводит на кухне. Единственный раз, когда я слышал, как он кричит, это когда Фридрих не позволил ему приготовить очень странную рыбу. — Тем не менее, именно так я с ним и познакомился, — угрюмо сказал Алексей. — Не верю. Ты наверняка преувеличиваешь. — Когда я приехал сюда в 1996 году, я начинал, как обычный телохранитель — вроде Амундсена или Холгерсена. У герцога было заведено каждый вечер ужинать в Кёнигсхалле, и мне, соответственно, тоже приходилось сидеть вместе с другими телохранителями в помещении для персонала. Там я и познакомился с Жан-Жаком, шеф-поваром немецкой кухни. Сначала он просто болтал со мной о разных пустяках, потом стал приносить поесть. Слово за слово, ну ты знаешь, как это бывает, и в начале девяносто седьмого мы стали встречаться. — Мне казалось, ты говорил, что просил разрешения у Фердинанда… — Встречаться — в смысле, трахаться на кухне, — пояснил Алексей. Я покраснел. — Как-то раз, вечером, после смены (во время работы — никогда), мы занимались сам-знаешь-чем, и нас засек официальный бойфренд Жан-Жака. Хозяин Кёнигсхалле. Я и понятия не имел! Очень плохо для того, чья профессия — разведка. — Паршиво. Герцог сильно разозлился на тебя? — Сердился и чуть не вышвырнул вон. Сказал мне, что только идиоты гадят там, где едят. Другими словами, конечно. Жан-Жака уволили, но Фридрих сразу же предложил ему место шеф-повара в замке. Я уговорил его принять предложение, хотя он собирался вернуться во Францию. Герцогу очень нравилось, как Жан-Жак готовит, и он разглядел в этой ситуации возможность хорошо есть дома. До 2001 года я старался не давить на Жан-Жака, а потом попросил разрешение у Фердинанда — выговор от герцога трудно забыть. За это время у Жан-Жака было много приключений, и меня он рассматривал только как партнера по сексу. — Не знал. Это плохо для тебя. — Я много и напряженно работал — хотел предложить ему что-то большее, чем вечерний секс с горячим охранником. Если я стану советником, как Михаэль или как сейчас стал Горан, у меня будет определенная стабильность. Подвижки уже есть: по крайней мере, Жан-Жак перестал ходить по клубам. Если он идет туда, то со мной. — Я не ошибся. Ты очень похож на своего босса, — я рассмеялся, радуясь за Алексея. — А как твои дела? Не видел тебя с декабря. — Ну да, ты же путешествовал где-то там, — протянул я. — Просто навещал старых друзей, — ухмыльнулся он. — Выкладывай, Гунтрам, или мне прибегнуть к другим способам дознания? — Нет, спасибо. Лучше я сам, — рассмеялся я. — Всё идет хорошо. В основном. В начале года Конрад без объяснений исчез. Я не знал, где он. Потом мне рассказали про заваруху, устроенную этим парнем, Морозовым, с последствиями которой им пришлось разбираться. Сейчас, кажется, все хорошо. Но на горизонте возник другой ненормальный русский. Боюсь, как бы всё не повторилось… Ох, извини, не хотел тебя оскорбить. — Он и есть ненормальный. Не волнуйся, я не чувствую себя оскорбленным. — Его недавняя записка напугала меня, если честно. Я его боюсь. Из-за меня он может напасть на Конрада. Я никогда не хотел, чтобы это случилось, и не знаю, что делать, чтобы это остановить. Теоретически, мне надо бы поговорить с ним и сказать, чтобы он проваливал, но я слишком боюсь его. — Это все равно не помогло бы. Репин очень упрям, и если он интересуется тобой уже три года, так просто он не передумает. — И что мне делать? — Ничего. Оставь это герцогу. — Не могу. Я втянул его во всё это. — Нет, это Репин заварил кашу, — возразил Алексей. — Я уехал из России, в том числе, из-за него. Он из тех, кто любит всё контролировать, и его просто так не остановишь. Герцог разрешил мне кое-что тебе рассказать. Я приехал сюда, оставив службу — мне претило многое из того, чем приходилось заниматься. Мы стали хуже наемников — брались за любые грязные дела, чтобы заработать. Я видел много вещей, которые мне не нравились. Мне было двадцать шесть, когда я познакомился с Репиным в Курдистане. Сначала я решил, что он всего лишь обычный торговец оружием, один из тех, кто навещает генералов, чтобы купить у них что-нибудь. Мы стали общаться, потому что он был невероятно интересный и незаурядный человек, а потом сделались любовниками. Я вытаращил глаза. Три года вместе? — Это продолжалось до 1996 года, когда мне всё надоело, и я покинул страну. Наши отношения никогда не были чем-то серьезным, и о любви речь не шла. Для него я был игрушкой для секса, а я от него многое узнал об искусстве. Это стало огромным открытием для меня, бедного мальчишки из Питера, который ничего не знал, кроме службы в армии, а потом в КГБ. Он никогда не был груб или жесток, пока мы оставались вместе, хотя он — беспощадный человек, который мог запугать даже людей, прошедших Афганистан. Умный, холодный, немилосердный по отношению к врагам, он был великодушным любовником. Ну, по крайней мере, по отношению к тем, кто его, по его мнению, не предал и не разочаровал. Он позволил мне уйти и даже поговорил с Линторффом, чтобы тот меня взял к себе. Только поэтому со мной не разделались его подчиненные. Он контролирует там все, и его бизнес, основанный на проституции, торговле оружием и наркотиками, уже приобрел мировой размах. Аль Капоне — малыш в песочнице по сравнению с Репиным. — Ты говорил, что не знаешь его. — Я сказал, что он — загадка для российских правоохранительных органов, и это так. Я не предавал ни герцога, ни тебя. Линторфф знает все, что знаю я, и это даже больше, чем я сообщил своим властям. Он знает, откуда я пришел. Но герцог не хочет, чтобы об этом стало известно другим. Репин никогда не причинит тебе вреда — ты ему слишком нравишься. Он любил приударить за студентами или молодыми художниками в Москве, но они долго с ним не задерживались, потому что он не видел в них истинного таланта и разочаровывался. Думаю, мной он заинтересовался потому, что я был полным невеждой по части искусства, но хотел учиться. Я никогда не был единственным у него в постели, да и не хотел им быть. Если он узнает, что ты целый месяц не рисовал из-за него, он очень расстроится и выкинет что-нибудь невероятное, чтобы восстановить урон. — Он исчезнет с горизонта, если я перестану рисовать? — Нет. С него станется похитить тебя, чтобы объяснить, как прекрасно твое искусство, и что ты должен вернуться к рисованию. А если ты не подчинишься, он будет медленно пытать и убьет кого-нибудь, кого ты любишь. — А если ему не понравится очередная моя работа? Если я начну рисовать что-нибудь идиотское? Вроде грустных клоунов и роз? — Плохая идея. Тут возможны два варианта. Либо он опять убьет кого-нибудь, кто тебе дорог, либо он убьет тебя за то, что не оправдал его ожиданий. Я видел такое несколько раз. Но, честно говоря, я не думаю, что ты сможешь разочаровать его, даже если захочешь. Ты в точности тот тип художника, который он любит. Когда он прислал тебе альбом Сарджента, я понял, что у него это очень серьезно. Джон Сингер Сарджент — один из его любимых живописцев, и многие из твоих вещей похожи на его — барочностью, математическим элементом в построении образов, как, например, у Веласкеса, другого любимого Репиным художника, вдохновлявшего Сарджента. Я пытался объяснить это герцогу, но он меня не стал слушать, а это очень важно. — Репин ненормальный. Я не знаю, что делать, — в отчаянии сказал я. — Пойдет он против Конрада? — Не могу сказать. Я не знаю. Герцог помог Репину увеличить его легальное состояние. Они сотрудничали много лет. Но, с другой стороны, Репин улаживал некоторые дела герцога, поэтому не чувствует себя обязанным ему. У Линторффа есть много чего, что он может использовать против Репина, а у Репина нет. Ему было бы логичней не рыпаться. Но к несчастью, у нас, у русских, кровь горячей, чем у немцев. — Согласится он пойти на компромисс? Например, он получает все, что я рисую, и оставляет меня в покое. — Вряд ли. Но в этой ситуации есть один плюс — Репин хочет, чтобы ты сам пришел к нему. Добровольно. Хотя не знаю, сколько времени он будет ждать твоего решения. — Я не могу провести всю жизнь, прячась за спиной Конрада, — тихо сказал я. — Да, не можешь. Возвращайся к привычной жизни. Рисуй и учись, как раньше. Возможно, произойдет что-то, что изменит ситуацию, но сейчас мы все в тупике. Могу попробовать поговорить с ним, попытаться образумить, но не уверен, что это поможет. Давай, доедай. Ты похудел и выглядишь измученным. — Это из-за ночных упражнений, — устало сказал я. — Не знаю, смогу ли я забыть о нем. Я все время вспоминаю об этом, и мне делается страшно. — Это то, чего он добивается — чтобы ты все время о нем думал, хорошо или плохо. О нем, а не о герцоге. Не позволяй страхам управлять твоей жизнью. Попытайся стать прежним. Рисуй, ходи в университет, усложняй Хайндрику жизнь, а то он совсем разленился, — предложил мне Алексей, и я не удержался и улыбнулся в ответ. — Если ты говоришь, что бесполезно договариваться с ним или ждать, когда ему надоест, тогда мне лучше вернуться к нормальной жизни. — Вот теперь другое дело! Молодец! Я даже куплю тебе десерт и отведу в Собор. Еще тебе нужны солнечные очки, а то ты, как слепая моль на солнышке. — Как ты думаешь, будет очень плохо, если я украду несколько бумажных салфеток? У меня с собой только карандаш с очень мягким грифелем. — Лучше не надо. Официантка выглядит очень сурово. Мы расплатились, и я оставил салфетки в покое. Из собственного опыта знаю, как раздражает, когда приходится поправлять их в держателе. Мы пошли в Собор Святого Петра, и я сразу в него влюбился. Он удивительный. Снаружи он представляется вам чудовищно огромным, но когда вы оказываетесь внутри, он кажется маленьким и каким-то уютным что ли… И только когда вы долго идете по нему, вы понимаете, какой он большой. Особенно если в центре зала задрать голову и смотреть вверх, на бесконечно высокий свод. …Когда я увидел Пьету, я лишился дара речи. Встал как вкопанный, онемев от благоговения. Неужели это сделано из камня? Она выглядела нематериальной, легкой и живой. Можно было почувствовать, как ток крови в её теле, ее напряженная скорбь контрастируют с безжизненностью тела Христа. Я видел перед собой подлинную красоту. — Впечатляюще. Микеланджело было всего двадцать четыре года, когда он ее закончил. Человеку либо дано такое, либо нет, — сказал Алексей, останавливаясь рядом со мной. — Надо было украсть те салфетки, — пробормотал я, проклиная себя за то, что, как идиот, забыл взять с собой бумагу. На полу тут не порисуешь. — Гунтрам, мы в Храме! — он изобразил шок. Я недобро взглянул на него. — У меня с собой блокнот. Я знал, что ты не устоишь, парень, — рассмеялся Алексей, вынимая из кармана пиджака небольшой блокнот с твердой обложкой — в таких удобно рисовать стоя. — Ты знаешь меня лучше, чем я сам. Большое спасибо. — У меня много опыта в принудительном прекращении голодовки, — хихикнул он и отошел, чтобы сесть на одну из деревянных скамей. Оказалось, я слегка сдал в скорости и легкости, но после третьего или четвертого неудачного наброска былой темп вернулся. Не знаю, как долго я там простоял, но я сделал не меньше восьми скетчей скульптуры с разных ракурсов. Когда я сосредоточился на лице Девы, кто-то слегка толкнул меня в спину. — Извините, — сказал невысокий человек, одетый, как священник, с эмблемой Ордена Иезуитов на правом лацкане. — Простите за неловкость, но я не мог не попытаться взглянуть на ваши наброски. Ее давно никто не рисует. Меньше чем через секунду Алексей уже стоял рядом с незнакомцем, пристально глядя на него. Да ладно, это просто старый священник. — Прошу прощения. Я не знал, что это запрещено. — Не запрещено. Просто никто этого больше не делает, если только вы не приходите сюда вместе с классом из художественной школы. Никто больше не рисует прямо с натуры. Меня зовут Энрико Д'Аннунцио. Я работаю в здешней Сокровищнице. — Приятно познакомиться. Гунтрам де Лиль, — я пожал ему руку. Алексей так и стоял рядом, но священник не обращал на него внимания. — Можно взглянуть? Спасибо. — Он взял у меня блокнот и быстро перелистнул несколько первых страниц, остановившись на последней. — Первые вообще никуда не годятся — словно вы только пробуете материал, — но потом становится лучше, и в последних двух вам удалось уловить дух скульптуры. Где вы учитесь? — Я не учусь специально. Это просто увлечение, — пробормотал я. — В таком случае я подправлю первые, чтобы вы поняли, к чему должны стремиться. Карандаш, пожалуйста. Я послушно отдал свой карандаш, замолчав от растерянности. Теперь я знаю, где Фридрих набрался своих диктаторских замашек. — Эй, охранник, подержите это. — Алексею пихнули папку, которую до этого держал в руках священник, и иезуит принялся за второй скетч. — Здесь нужны долгие линии, не надо сомневаться. Сначала хорошенько разглядите объект, запомните его, а потом уж рисуйте. Не стоит пробовать на бумаге, чтобы найти подходящие линии — как это делают многие. Лучше вообще не смотрите на то, что рисуете, фокусируйтесь на изображении, пусть рука слушается вас, а не наоборот. Всем управляет ваша голова, а не рука. — Он работал очень быстро, и буквально через несколько секунд полностью переделал мое убожество. — Я не понимаю, почему первые такие плохие, а последние сделаны вполне прилично. — Я месяц не рисовал, — признался я. — Это неправильно. Рисование — как спорт. Нужно практиковаться каждый день. Вам стоит подумать о том, чтобы начать учиться. Если вы не хотите специализироваться в искусстве, всегда можно найти частного учителя. Пойдемте в мой кабинет, я дам вам список преподавателей. — Я живу в Цюрихе. — Тогда… дайте подумать… Там можно найти приемлемых преподавателей. Есть один, ужасный характер, но весьма хорош. Жаль, что он не берет учеников. — Мастер Остерманн? Я занимаюсь у него. — Тогда вы в хороших руках, но не показывайте ему первые наброски. Он их порвет и заставит съесть кусочки, — хихикнул священник. — Знаю… И мне опять придется рисовать что-нибудь идиотское, — вздохнул я. — А не вы ли написали картину с собаками? Остерман прислал мне каталог этого года. Если бы мы не были старыми друзьями, я бы решил, что он меня ненавидит. — Да, это моя, — я сглотнул. Пора услышать критику от настоящего эксперта, а не от леди за чашкой чая. — Хорошо. Обещающе. Сможете достичь большего, если будете усердней работать. Концепция хорошая, удачно использованы свет и пространство, но есть, куда расти. Не ленитесь, молодой человек. Надолго вы здесь? — До вечера субботы, — теперь Алексей убьет меня за то, что я выдал совершенно секретную информацию. — Жаль. Вот моя визитная карточка. Там адрес электронной почты. Присылайте мне фотографии ваших работ. Мне будет интересно следить за вашим прогрессом. Нам здесь всегда нужны хорошие художники. Доброго дня, — и он быстро ушел; я даже не успел попрощаться. Я спрятал визитку в папку. — Эй, охранник! Ты понял, что это было? — шутливо спросил я. — Ох уж эта современная молодежь! Скоро будешь называть меня Алёшей, — притворно обиделся он. — Вот погоди, я расскажу герцогу, что кардиналу, предположительно работающему в Сокровищнице Ватикана, понравилась твоя работа… и что ты большой лентяй по части рисования, — он коварно ухмыльнулся. Я с ужасом посмотрел на него. Видимо, придется вести себя как паинька остальную часть нашего путешествия, чтобы он не включал эту часть информации в свой отчет. Не хочу, чтобы меня цепями приковали к мольберту! — Визитку, пожалуйста, мы с Гораном ее проверим. Настала моя очередь обижаться, когда пришлось вернуть кусочек бумаги с Папской печатью. — Пойдем обратно в Сен Реджис? Мне уже хочется есть, и теоретически там должны подать «приветственный торт с чаем» — если верить отельной брошюре. — Неудивительно. Сейчас почти шесть. К счастью, я — человек, любящий медитацию, но в следующий раз, когда мне придется ходить с тобой по музеям, захвачу с собой подушку. Мы не спеша пошли обратно, по пути заглянув в Замок Святого Ангела, и пересекли реку. Мне понравилось, что вдоль Тибра так много больших деревьев, как и в городе. Вокруг было столько всего красивого, но уже хотелось домой. Потом Алексей захотел купить мне солнечные очки (уже темнеет, не заметил?), и мы зашли в какой-то пафосный магазин. — Доволен? В них я похож на профессионального киллера, — немного расстроено сказал я. — Ты? На киллера? Абсолютно нет. С этим рождаешься. Либо оно есть, либо нет, — хихикнул он. И, конечно же, пришлось идти смотреть на фонтан Треви. Я так устал, что не возражал бы, чтобы всех этих тритонов и сирен закатали в консервы, как какого-нибудь тунца. Алексей очень серьезно отнесся к приказу не возвращаться до восьми! — НЕТ! Я отказываюсь смотреть эту проклятую крипту из костей! — запротестовал я, когда Алексей предложил сходить в Церковь Капуцинов напротив площади Барберини. — К тому же, она наверняка уже закрыта в этот час. — ОК. Завтра. — Давай вернемся в отель. Послушай, я пойду в спальню и буду сидеть там тихо-тихо. Или побуду у тебя, чтобы никому не помешать, — заныл я, словно пятилетний, подпустив умоляющие ноты в голос. Он сжалился надо мной, и мы за десять минут добрались до нашего отеля. Мы вошли через отдельный вход, отведенный для королевского номера, и Алексей, прежде чем вызвать лифт, быстро переговорил с одним из секьюрити. У входа в комнаты номера стояло еще четыре телохранителя. Похоже, встреча еще не закончилась. Я молча прошел в спальню и закрыл дверь, оставив Алексея снаружи. Ему есть, с кем пообщаться. Я был полумертв. На самом деле. Я собирался принять душ перед ужином, поскольку на часах уже было больше восьми, но услышал осторожный стук в дверь. Это оказался Алексей. — Вечерний костюм, Гунтрам. Прости, парень. Еще не закончилось, — с сочувствием сказал он. Великолепно! Ужин и шоу! Я оставил блокнот на столе и пошел мыться и переодеваться. После душа я почувствовал себя немного лучше, но спина до сих пор болела. Наверное, я старею… Двадцать лет — это уже серьезно… Решено: вечером лягу спать, ни на что не отвлекаясь. Сев за стол, я стал бездумно рисовать все, что видел на площади Святого Петра. Телевизор включать не стал — слишком устал, чтобы вникать в итальянскую речь. В комнату вошел Конрад. Он пребывал в хорошем настроении — видимо, всё прошло неплохо. Конрад коротко поцеловал меня и стал рассматривать сегодняшние рисунки, но ничем особо не заинтересовался. Затем сходил в душ и сменил одежду. Я рисовал. — В девять к нам придет ужинать монсиньор Гандини. Принимать его — большая честь для нас. Еще будет Альберт, — сказал мне Конрад, выискивая в шкафу галстук. — Гандини, как юрист в Венеции? — Это его дядя. — Думаю, я никогда не видел столько священников, сколько сегодня. Полный набор ворон. Да, я не слежу за языком, когда устал. — Гунтрам! — рявкнул он на меня. Впрочем, довольно беззлобно. Неубедительно, Конрад. — Один из них даже захотел посмотреть мои рисунки. Он дал мне свою визитку, она у Алексея. Он работает в Сокровищнице Собора. Фамилия у него, как у итальянского поэта… Д'Аннунцио. Он знаком с Остерманном. — Не удивительно. Если это был Энрико Д'Аннунцио, то он — известный историк в области искусства Возрождения. Он что-нибудь сказал тебе? — Да. Остерманн — стоящий учитель. Я рисую хорошо, но могу гораздо лучше. Мне нужно не лениться и больше заниматься — потому что я ему сказал, что месяц не рисовал. Велел посылать ему фото своих работ; им нужны хорошие художники, — рассеянно сказал я, сосредоточившись на своем рисунке. Проклятье! Нужна точилка, а у меня нет. Может, в большой коробке с карандашами есть одна? — А, вот еще: в последних эскизах мне наконец удалось уловить дух вещи. — И этой вещью была?.. — Пьета, — ответил я, полностью захваченный прорисовкой колонн. Он глубоко вздохнул. — Ты безнадежен, Гунтрам. Специалист мирового масштаба говорит, что ты способен уловить дух шедевра, а ты упоминаешь об этом вскользь, словно о пустяке. — Я это все рассказываю, чтобы тебе не пришлось слушать ту же историю в исполнении Алексея. Экономлю твое время. Кстати, ты знаешь, что они с Репиным были хорошими друзьями? — Не меняй тему разговора. — Я сердито посмотрел на Конрада. — Да, знаю, — признался он. — И когда ты собирался мне это рассказать? Или ты вообще не собирался рассказывать? — Что бы там между ними ни произошло, это случилось почти десять лет назад, и все это было не больше, чем кувыркание в постели. Репин отправил Алексея ко мне, поскольку только так он мог оставить службу, и, думаю, потому что Репин хотел расстаться с ним по-дружески. Антонов абсолютно лоялен нам. — Почему ты так в этом уверен? Мне нравится Алексей, и он однажды спас мне жизнь, но Репин совершенно ненормальный. — Потому что Репин едва не убил Алексея, пытая его, чтобы выяснить источник утечки в своей организации. Алексей оказался невиновен, и Репин почувствовал что-то вроде раскаянья, поэтому отослал его ко мне, хотя все могло закончиться выстрелом в голову. Если ты считаешь, что Антонов способен предать нас, чтобы вернуть себе расположение Репина, ты ошибаешься. Он ненавидит его всеми фибрами своей души, потому что в процессе «расследования» была убита его семья. Никогда никому не рассказывай то, что я тебе сейчас сказал. Никто об этом не знает. Даже Фердинанд. Алексей — одно из моих лучших приобретений, и я не хочу, чтобы его карьера была разрушена из-за сплетен. — Я буду молчать, — шепотом пообещал я, чувствуя, что меня вот-вот стошнит. — Почему он мне ничего не сказал? — Потому что не хотел тебя пугать Репиным. Возможно, он еще и не хочет вспоминать. Ему потребовалось полгода, чтобы вернуться в строй. Он был скорее мертв, чем жив, когда я его получил. — Это ужасно! Они же были любовниками! — Гунтрам, не все люди похожи на тебя. Такие отношения — не гарантия верности. В действительности, любовник обычно и бывает тем человеком, который наносит тебе финальный удар. Алексей не имел никакого отношения к проблемам Репина, но тот не был на сто процентов уверен в этом. Репин окружен гораздо более зубастыми акулами, чем я. Любой признак слабости для них — сигнал к нападению, — задумчиво сказал он, глядя в никуда. Я почувствовал укол страха: в голове всплыло воспоминание о собрании, где мне рассказали про Репина, и о том, как холоден был голос Конрада, когда он сказал: «Хочу услышать твою версию, прежде чем принять решение»; возможно, поэтому Фердинанд был так расстроен в то утро, а Горан — мрачен. Конрад думал, что я — часть хитроумной схемы, направленной против него, и обдумывал необходимость моего устранения? Ведь Конрад и Репин не слишком отличаются друг от друга… — Почему ты взял его к себе? — тихо спросил я, хотя на самом деле я хотел узнать, почему Конрад оставил меня в живых. Его паранойе нет пределов, и я знаю, что когда он чувствует угрозу, его жестокость безгранична. — Алексея? Потому что все, за что берется, он делает прекрасно. У него есть доступ в такие места, куда нет ходу никому другому. Иногда я думаю, что если бы Алексей захотел, он смог бы уговорить Бен Ладена отдать ему в жены свою любимую дочь. Он — прирожденный дипломат и солдат. Потеря Репина — мое приобретение. — Алексей сказал, что Репин не исчезнет и не отступится от меня. Подаренная им книга объясняет, каким он меня видит, и что ему во мне нравится. — Возможно, это так, но, с другой стороны, существуют сотни книг о Сардженте, но Репин выбрал альбом с венецианскими пейзажами. Тем самым он говорит мне, что считает, что я украл тебя у него, и он хочет вернуть тебя. С этими словами Конрад подошел ко мне, наклонившись, сдернул меня со стула и крепко стиснул в объятьях. — Я никогда от тебя не откажусь. Ты — мой, — с пугающей серьезностью сказал он. ========== "17" ========== 25 июня Ужин прошел хорошо, монсеньор держался со мной очень приветливо. Он был более чем счастлив получить три чека от Конрада: один — по результатам аукциона (я подумал, что Гертруда после своего фиаско потеряла возможность использовать эти деньги в Фонде), второй зеркалил предыдущую сумму плюс 150 000 от Репина и третий с деньгами, ранее полученными от него же, с обязательным условием потратить их на церковный проект в Аргентине. — Боюсь, что в этом году банковским клеркам придется больше работать, — сказал Конрад к моему большому удивлению. Общая сумма была того же порядка, как мой образовательный фонд. Не то чтобы я был против. Я сто раз предпочту, чтобы он тратил свои деньги на что-то полезное, чем выбрасывал их на покупку люксовых часов. — Мой герцог, мы признательны за вашу щедрость, учитывая ваши предыдущие пожертвования. — Вам следует благодарить Гунтрама. Он так высоко поднял планку в этом году, что нам пришлось платить больше. Но мы это переживем, — рассмеялся Альберт. — Большое спасибо, молодой человек. Бог вознаградит ваши усилия. — Не стоит, монсеньор. Благодарность заслуживают те люди, которые заплатили деньги, — сказал я, чувствуя себя неловко, оказавшись в центре внимания. Это был мой единственный вклад в застольную беседу, потому что потом они заговорили о внутренней политике Ватикана. В двенадцать мы отправились спать, и я заснул, пока Конрад разглагольствовал о Сикстинской капелле. Об искусстве можно поговорить завтра. Суббота По идее, этот день должен был быть поспокойнее. Но только по идее. Я до сих пор переваривал вчерашнее и нервничал по поводу Конрада и Алексея. Они оба ходили на выставку Караваджо, но Антонов исчез в ту самую минуту, как мы вошли в Квиринал. — Где Алексей? — спросил я. — Он нам не нянька. Человек, как и мы, пришел посмотреть выставку. Ну и пусть смотрит, — слегка раздраженно ответил Конрад. Мы обошли выставочные залы, и экспозиция оказалась впечатляющей. Я был захвачен мастерством Караваджо. Этот человек действительно умел вдохнуть жизнь в свои творения — в отличие от меня. Мои работы топорны (и это я еще снисходителен к себе). Да, топорны и плоски. Он доходил до крайности, рисуя образы, он издевался над ними, но какой результат! Человек из Ватикана был прав: я более-менее нормально использую пространство и свет, но это несравнимо с Караваджо. Мне потребуются годы, а, может, и целая жизнь, чтобы хоть на йоту приблизится к его мастерству. Мы сидели в ресторанчике рядом с музеем. Я почти все время молчал, пока Конрад говорил о Римском форуме и Рынке Траяна. Внезапно он прервал рассказ: — Тебе скучно со мной? — Вовсе нет. Извини. Я отвлекся. — Всё думаешь о Репине? — рявкнул он. — Честно говоря, вчера, увидев, что ты снова рисуешь, я решил, что мы уже пережили эту проблему. — А? НЕТ! При чем здесь это? Я думаю, что мне никогда, даже отдаленно, не достичь уровня Караваджо. Тот человек был прав. Мне нужны годы практики, и даже тогда все, что я напишу, будет не больше, чем любительскими потугами зануды, который более-менее умеет рисовать. — Никто не требует, чтобы ты писал, как Караваджо или кто-то еще. Тебе нужно найти твой собственный стиль. — Мне? Стиль? Посмотри хорошенько, что я рисую. Собак, детей и женщин за чаепитием. Что дальше? Керамика и цветы? Лучше не отвечай, — сказал я сухо. — Я не считаю тебя скучным. У тебя чистый взгляд на мир. Жизнь Караваджо нельзя назвать примером чистоты, и конец его жизни был очень печален. Я не понимаю, откуда вдруг у тебя появилась идея, что художник должен жить в постоянной встряске. У тебя мирная натура. Не представляю тебя мотающимся по тавернам — ладно, в наше время по барам — затевающим драки и напивающимся до потери сознания. Может, ты хочешь поэкспериментировать с наркотиками, чтобы достичь «глубины восприятия»? Просто делай, что любишь, и если это нравится кому-нибудь — хорошо, а если нет, то это их проблема, а не твоя, — раздраженно сказал он. — Конрад, я рисую потому, что люблю это, и потому, что так я чувствую себя живым, а не оттого, что умею. — Может, ты станешь мне говорить, что Фра Анджелико был скучным? Или Иоганн Себастьян Бах? Он всю жизнь прожил со своей женой, имел несколько детей и не ввязывался в неприятности. Почему в наше время всё обязательно должно быть мрачным и депрессивным, чтобы считаться настоящим искусством? Что это, цинизм? Люди либо ведут себя, как эгоистичные дети с золотой кредитной карточкой в бумажнике, либо впадают в абсолютную депрессию, считая, что на свете не осталось ничего хорошего, и позволяют пустоте управлять своей жизнью. Все ищут развлечений и хотят быстрого эффекта, неважно, позитивного или негативного — это давно не имеет значения. Не общество, а стадо леммингов! — взорвался он. Я, как обычно, молчал. — Рисуй и ни о чем не думай. Просто рисуй. Это правда, что тебе нужно больше практиковаться, гораздо больше, но не по тем причинам, что ты думаешь. С техникой у тебя все в порядке. А отлыниваешь ты, потому что боишься увидеть что-то внутри себя, и не надо прикрываться Репиным, потому что мы оба знаем, что это ложь. Я не отрицаю, что какие-то подвижки есть, но ты даже не начал раздвигать свои границы. Переход от изображения собак к изображению женщин — определенно, прогресс, и это меньше, чем за шесть месяцев! Иногда ты бесишь своей… пассивностью. — Ты банкир, а не художественный критик. Не помню, чтобы я просил тебя делать из меня художника! Это была не моя идея — я свою жизнь представлял иначе! — горячо воскликнул я. — Конечно, нет. Ты скорее себе руки отрежешь, чем посмотришь в глаза своим страхам. Самопознание — неприятная вещь. Я знаю. Возможно, тебе стоит поработать пару месяцев в бухгалтерии, тогда ты поймешь, действительно ли такая работа тебе подходит. «Черт! Нет!» — подумал я. — Я даже не знаю, что мне делать с тем чистым холстом, дома, — сказал я, глядя ему в глаза. — Попробуй хотя бы раз в жизни не быть рациональным. Просто чувствуй и дай своим эмоциям (а не их обдуманному отражению) перейти на холст. С твоим виденьем мира все в порядке. — Какое у меня может быть виденье мира, если я живу в таком доме, как твой, и меня весь день пасут телохранители?! Даже если я найду модель, наверняка, это будет женщина, у которой денег в кошельке столько, сколько простой смертный не видел за всю свою жизнь. — Тогда скажи, почему такому человеку, как дед Долленберга, который пережил войну, потерял на ней все и был вынужден снова начинать с нуля, нравились твои рисунки даже когда он перестал узнавать родных? Почему они нравятся и такому человеку, как Репин, который видел и причинил несчастий людям больше, чем ты можешь себе представить? Гунтрам, возможно, ты еще не осознал этого, но красота выходит за рамки канонов, устанавливаемых обществом или временем. Она вечна и не имеет возраста. Возможно, мы всего лишь сосуды для более высоких истин и принципов. — Не знаю, — прошептал я, совершенно растерянный. — Не надо оглядываться на то, что сделано до тебя. Начни смотреть по сторонам. Делай наброски людей. То, что должно прийти, придет само, когда наступит срок. Верни мне того Гунтрама, который рисовал ручей и ивы на Торчелло и детей, читающих книгу. — Может быть, величайшая свобода приходит тогда, когда ты освобождаешься от всего и всех, — осторожно сказал я, тщательно подбирая слова. — Это не то, что ты на самом деле думаешь. — Точно. На самом деле я подумал «пусть все идет на х*», но ты не разрешаешь мне ругаться, — сладко сказал я. — Ругань в разумных пределах приемлема, — сказал он таким тоном, словно объявил одиннадцатую заповедь. Я улыбнулся. — Пойдем. У меня выходной, и я хочу посмотреть Римский форум, Рынок Траяна и Палатин. Всё за один раз?! А что мы будем делать завтра?! А-а-а, кажется, понимаю… ========== "18" ========== 14 июля 2003 года Последний месяц прошел совершенно непримечательно. Его можно описать двумя словами: чтение и рисование. Не очень-то веселые каникулы для двадцатилетнего парня, но я пока не способен на большее, да и делать тут особо нечего. Правда. Конрад рано утром уезжает в свой офис (клянусь, этот человек страдает, когда слышит слово «каникулы»), по дороге забрасывая меня к мастеру Остерманну в студию, и мне приходится сидеть там, пытаясь реабилитироваться после большого скандала, который он мне устроил, когда я вернулся из Рима. Я – лентяй (почему все так любят использовать это слово применительно ко мне?), и нет никаких оправданий тому, что я бездельничал после аукциона. Его не волнует. 2. Если нашелся один идиот, заплативший много денег за мои работы, найдется и второй (?) 3. Кто-нибудь должен поддерживать его в старости, поэтому отныне он – мой менеджер (????), и мы делим прибыль пополам (это не чересчур?). 4. Д'Аннунцио звонил ему и сказал, что я впустую растрачиваю свой талант. Ему следует быть со мной строже. 5. Искусство — это на десять процентов вдохновение, а на девяносто — труд, и он больше не будет тратить свое драгоценное время, пытаясь объяснить очевидные вещи строптивому (именно так!) сопляку вроде меня. 6. Сядь. Работай. Молчи. Хайндрику эта лекция показалась очень забавной, и он просто светился от удовольствия. Ну погоди, я скажу здешним дамам, что они могут использовать тебя, как модель. Ой, извини, краска капнула на твои драгоценные итальянские туфли. Когда стряхиваешь кисть, иногда летят брызги… Так что, пожалуйста, не стой слишком близко ко мне. — Дерьмо! Гунтрам! – слишком громко воскликнул он. Да ладно, это всего лишь ботинок. — Извини. — Это что, девчонка фон Кляйста?! Погоди, вот герцог увидит. Ты ходишь по краю пропасти, парень, — сказал он, как следует рассмотрев наброски, над которыми я работал на прошлой неделе дома. — Наконец-то вышло что-то путное, — ответил я, уже погрузившись в свой собственный мир. – У нее правильные черты лица, почти как у Мадонны — той, которая Дева, а не поп-звезда. — Но ведет она себя как поп-звезда, а не как Дева. Ты хоть понимаешь, что сильно рискуешь? — Я обещал не разговаривать с ней. На рисование запретов не было. У нее хорошее лицо. А что мне, по-твоему, делать? Рисовать тебя в форме моряка? Если Конраду не нравится, пусть притворится, что не заметил — как я поступаю в его случае. Сделаю ей светлые волосы. Подвинься вправо, ты загораживаешь свет. Он послушался и отошел, встревожено глядя на меня. Парень, это не твоя забота. Мне нравится ее изящная фигура и тонкие руки, и она будет хорошо смотреться, сидя за столом и подперев подбородок одной рукой. Сейчас я работаю над ее портретом. Не знаю, что потом с ним сделаю, но писать ее очень приятно. Но вряд ли я его где-нибудь повешу. Я начал еще два холста. Один — пейзаж окрестностей, который пойдет в мусор, потому что выглядит ужасно. Второй – натюрморт со стеклянной вазой и фруктами; я начал его, чтобы потренироваться писать прозрачные предметы. Тоже кандидат в мусорку. Я никогда не стану профессионалом, потому что не хочу писать то, что мне неинтересно и никак не трогает душу. Представьте: ко мне обратятся с заказом написать портрет, а я отвечу: «Извините, вас скучно рисовать». Мне нужно вырваться на свободу и начать смотреть по сторонам, иначе придется рисовать горничных, и Фридрих убьет меня за приставанье к персоналу. Не могу больше так. Взаперти. Время выйти наружу. Я не могу больше обходиться старыми набросками. Пора подготовить поле битвы. Думаю, пейзаж подойдет. Возможно, мне стоит добавить туда деревенских девушек… несколько уток и телят. 20 июля — Здравствуй, Maus. Хорошо провел день? – весело спросил Конрад, вернувшись с работы прошлым вечером. Он остановился на пороге моей студии. Хорошо, посмотрим, смогу ли я загнать добычу в силки. Я нарочно торопливо прикрыл мольберт тряпкой, подошел к Конраду и, встав на цыпочки, поцеловал его. Он пылко ответил, прижав меня к себе, и на какую-то долю секунды моя решимость пошатнулась. Я высвободился из его объятий и игриво улыбнулся. — Ты сегодня в хорошем настроении, котенок, — заметил он. — Да. Пойдем ужинать? — Через полчаса. Что делаешь? — Да так, ничего особенного. Почти закончил одну вещь. Ты был прав тогда, в Риме. — Будем следовать армейскому принципу: облажался – переведи стрелки на другого. Хайндрик, спасибо за неоценимый урок. — Я должен рисовать так, как считаю нужным, и если людям не нравится, это их проблема. Не моя, — я сладко улыбнулся. — Можно взглянуть? — Оно еще не закончено. Молодец, милый. Идешь прямо в расставленные сети. — Гунтрам, я просто посмотрю. Критиковать не буду. Любопытство сгубило кошку. И банкира. — Ладно. Но не жди ничего особенного. Это просто пейзаж окрестностей. Я работал над ним всю неделю, — сказал я, открывая картину. Знакомьтесь — мой Новый Стиль. Да здравствует китч! Две горы, одно озеро, сверкающее серебряной краской, три девушки, одетые как Хайди* (не переборщил ли я с аллюзией на три грации?), две утки из Аргентины (местные отказались позировать) и молодая рыжая тёлка, глядящая на зрителя… У нее такие задумчивые глаза! Я замер, в экстазе глядя на картину. Конрад взглянул на нее, в глазах мелькнул ужас, но он быстро справился с шоком. Быстро, но не достаточно быстро, притворщик. — Тебе нравится? Узнаешь озеро неподалеку? Оно выглядело таким мирным, что я не мог его не нарисовать. Это вещь отличается от всего, что я делал до этого, — гордо сказал я. — Отличается. Без сомненья, — пробормотал он, не отрывая глаз от картины. Да уж, эти розовые и красные деревья на заднем плане могут загипнотизировать кого угодно. Конрад медленно вздохнул и уставился в глаза коровы. — Ты был абсолютно прав. Мне надо освободиться от условностей и рисовать так, как я чувствую. В мире и так хватает уныния, зачем его умножать… Теперь Конрад посмотрел в глаза мне, пытаясь уловить тень неискренности. Я с честью выдержал его взгляд (школа Горана), улыбаясь, как идиот. — Обычно ты более осторожен со светом, — проговорил он. — Тебе не нравится? – я сделал жалобные глаза. — Думаю, я наконец нашел себя. Ой, кажется, я перегнул палку; надо срочно спасать ситуацию. — Может, ты и прав, и это уже чересчур. Я рисовал по памяти, поэтому все выглядит очень ярким. — Как стоваттная лампочка. Но, в принципе, общей идее соответствует. — Нет, ты прав. Зарисовки, сделанные наспех, из машины, и не могут быть хорошими, — я вздохнул. – Но с этим сумасшедшим русским на хвосте никуда не вырвешься. — Гунтрам, ты знаешь, что можешь ездить, куда хочешь. — Да, но это только хлопоты для Хайндрика и остальных. Лучше не надо. Сейчас или никогда. — Ты не можешь тут прятаться всю жизнь. Тебе нужно больше времени проводить вне дома и рисовать, как тогда, когда ты делал эскизы к картине с детьми. Бери с собой Хольгерсена и блокнот. — Да, хорошо бы. У меня почти не осталось заготовок; если начну работать на натуре, это мне поможет. Я не слишком люблю рисовать фрукты и цветы, — сказал я задумчиво. ОК, Конрад, хватит уже смотреть на эту тёлку. Она не испугается и не убежит! — Да, давай так и сделаем. Я пришлю к тебе Алексея, и ты скажешь ему, куда тебе хотелось бы отправиться, а он поговорит с Холгерсеном, — распорядился Конрад. Он клюнул меня в лоб и моментально исчез. Теперь я знаю, что тебе дарить на Рождество, если будешь плохо со мной обращаться. Всё-таки есть в этой корове что-то завораживающее. От нее трудно отвести глаза. — Боже! Гунтрам! Что это за ужас?! — шокировано воскликнул Алексей. — Языческая богиня, вселившаяся в корову. — Ты что, подрядился рисовать календарь для китайского ресторана? — В кризис хороша любая работа, — рассмеялся я. – Ты собираешься сказать Хайндрику, что бы он меня везде возил? — Конечно. Пора заставить его немного поработать, — сказал он с глубоким удовлетворением. – Что ты собираешься с ней делать? — Не знаю. Отправлю в мусорный бак. — Не смей. Отдай ее мне. — Алексей, я не хотел бы лишиться друга в твоем лице. — Ступай вниз. Герцог ждет тебя и налегает на коньяк. Мне тоже неплохо бы было выпить после созерцания такой красоты, — он засмеялся. Конрад нашелся в библиотеке. Я постучался и, услышав сухое «войдите», открыл дверь. Кажется, корова его расстроила, или он уже жалеет, что дал мне разрешение на свободное перемещение с телохранителем. Будь что будет, подумал я, садясь напротив: не стоит нарушать его личное пространство, которое он сейчас делил с практически пустым коньячным бокалом. — Иди сюда, котенок. Сядь рядом. Я не кусаюсь, — сказал он с фальшивой веселостью. Похоже, он настроен на ссору. Не умеет проигрывать. Я послушался и подсел к нему, позволив обнять меня. Он притянул меня к себе и стал целовать, ласково теребя волосы. Вздохнув, он прижал мою голову к своей груди. Совсем не то, чего я ожидал. Я прикрыл глаза от удовольствия. — Не нужно так ревновать, милый. Это было очень давно, и я с ней и словом не перемолвился в Париже. Все это в прошлом и никогда ничего не значило, — очень мягко сказал он. — Ммм? Есть, в чем признаваться, Конрад? – спросил я, чувствуя, как внутри закипает гнев. — Эта корова на переднем плане… Моя связь с той певичкой в Париже продолжалась всего одну ночь, но ты же знаешь американок. Немного секса, и она уже считает, что ты обязан на ней жениться или обеспечить пожизненное содержание. Мне казалось, ты понял и простил меня. Что за черт?! Опять эта Сексуальная Цыпочка? — С ее стороны тебе совершенно ничего не угрожает. Просто ненормальная женщина, которая не понимает слова «нет». Я даже не помню ее имени, — взволнованно проговорил он. Я недоумевал. С чего вдруг он про нее вспомнил? Натворил что-нибудь и прикрывается старой связью? Или он думает, что я что-то скрываю от него, и добивается признания такими «аккуратными методами»? Что-то не то с коньяком? Ну ладно, подыграем ему. — Конрад, ты хорошо себя чувствуешь? Я ничего не понимаю. — Та идиотская картина наверху. Корова очень похожа на нее, уже не говоря о том, что три женщины танцуют в точности, как в ее видео. Что означают утки и горы, я еще не понял. Должно быть, это что-то специфическое, аргентинское. — НЕЕЕЕТ. Никакого скрытого смысла там нет! – запротестовал я. — Гунтрам, не дурачь меня. Это совсем не похоже на твой обычный стиль. Ты меня за что-то наказываешь, — вид у него был такой несчастный и печальный, что у меня заныло сердце. Как я мог причинить ему боль? — Нет, нет, нет. Это просто дурацкая картина, которую я собирался выбросить. Я надеялся, что ты придешь от нее в ужас и позволишь мне ездить куда-нибудь еще, кроме студии Остерманна, — поспешно сказал я, беря его ладони в свои. – Я бы никогда не стал бы так грубо тыкать тебя лицом в твое прошлое. Я – полный идиот: раскололся меньше, чем за пять минут! — Чего-то такого я и ожидал, — бесстрастно сказал Конрад. Он отнял руки и принял свою обычную царственную позу. – В следующий раз говори мне прямо, чего ты хочешь. — Хорошо. Извини. Но ты бы сказал «нет» — не отрицай! – разочарованно проговорил я. Снова он меня переиграл. — Что опять, Гунтрам? — Я устал сидеть взаперти. Хочу выходить из дома. Самостоятельно, — уточнил я. — Тебе известно, что в данный момент это невозможно. Все, что я могу сделать – это позволить тебе гулять по городу с Холгерсеном или другими телохранителями. — Я не преступник, а чувствую себя, как заключенный! Невозможно прожить всю жизнь, прячась, только потому, что один ненормальный бандит любит искусство. Это сводит меня с ума! Я скоро начну перерисовывать картинки из интернета! — Рад, что ты наконец понял то, о чем я говорил тебе в Риме. Понадобился почти месяц, — сухо сказал он. — Ты сам говорил, что Репин опасен, — я расстроился оттого, что меня быстро вычислили и теперь высмеивают. — Да, но я продолжаю жить своей собственной жизнью… В конце лета отправлю тебя на две недели в Аргентину. В сельский дом. Тебе нужно отдохнуть, а я в августе буду много ездить, так что нет смысла тебе киснуть здесь. Ты можешь уехать, а я присоединюсь к тебе после пятнадцатого. Моника все организует. — Ты отпустишь меня в Аргентину? – спросил я, надеясь, что не ослышался. — Да. В августе. Только в поместье, Гунтрам. Без меня никаких забегов по городу. Холгерсен и его ребята поедут с тобой. Можешь пригласить своих друзей навестить тебя, если хочешь. В доме достаточно места. — Это… Я даже не знаю, что сказать. — Поезжай, хорошо проведи время и нарисуй что-нибудь получше этого ужаса наверху. — Я думал, что после моего последнего раза в Аргентине ты больше никогда меня туда не пустишь… — Зачем тогда, по-твоему, я подарил тебе дом? Меры предосторожности приняты, земля вокруг принадлежит мне. Так что там должно быть безопасно. В середине августа я приеду к тебе, и мы вместе проведем неделю в городе. Я бросился ему на шею и стал страстно целовать. Он тоже не остался равнодушным. — Пойдем в спальню, — пробормотал я, наслаждаясь тем, как он покусывает мою шею. Он ничего не ответил, продолжая кружить языком по коже. Мои стоны стали громче, а возбуждение – сильнее. Не прерывая поцелуев, он толкнул меня на диван. Я обвил руками его шею и потянул на себя, выгнув шею и подставляясь под его губы. Внезапно Конрад остановился и скомандовал: — В спальню! Он встал и дернул меня за руку. Мы, держась друг за друга, взобрались наверх и направились прямиком в спальню. У двери он отпустил меня и сел на край кровати, на ходу сорвав пиджак и сдернув галстук, сбросив туфли. — Погоди, вот Фридрих увидит, как ты обращаешься с одеждой, — лукаво усмехнулся я. — Иди сюда, котенок. Не тяни, — искушающе прошептал он, вытаскивая ремень и проворно расстегивая воротник. Я приблизился к кровати и встал рядом, вне пределов его досягаемости, ожидая инициативы от него. — Хочешь устроить шоу? – спросил он. — Бессовестный! – я изобразил возмущение, сняв куртку и отбросив ее в сторону. Завтра Фридрих будет кричать на обоих. Конрад схватил меня за руку и заставил встать между его раздвинутыми ногами. Его огромная ладонь отправилась в путешествие по моей спине, и я расслабился под его прикосновениями, прикрыл глаза, наслаждаясь разрядами электричества, бегущими по всему телу. Его пальцы занялись пуговицами моей рубашки. Затем Конрад ловко стянул её и стал целовать меня в живот, щекоча кожу невесомыми касаниями. Я положил руки ему на плечи и замурлыкал, как кот, когда он стал расстегивать мои брюки. Он медленно огладил мой член, и я почувствовал, что вот-вот сойду с ума от желания. Наклонился, чтобы поцеловать его, а он воспользовался моментом, уронив нас обоих на постель. Я выпутался из своих штанов и начал шарить в его. — Очень хочется, милый? – хихикнул он, но я продолжал свое занятие, даже не потрудившись ответить на его подначку. Я настолько растворился в ощущениях от его поцелуев, что даже не заметил, когда он успел перевернуть меня и навалиться сверху. Мы целовались еще увлеченнее, чем прежде; его рука скользила по моему члену все быстрей и быстрей. Я хотел продержаться подольше, но вскоре выплеснулся ему в ладонь. Я еще не отдышался, когда он вошел в меня и стал ритмично вбиваться. Обхватив его бедра ногами, я попытался поймать его ритм. Через некоторое время я почувствовал, что он кончает. Мы оба совершенно выдохлись. Устроил его голову на своей груди, я стал медленно поглаживать ее, пытаясь изгнать остатки напряжения, которое до сих пор чувствовалось в его плечах. До меня вдруг дошло, что все то, что произошло с нами в Аргентине в прошлый раз, может повториться. — Конрад? — Да, сейчас пойдем есть. — Я не об этом. Я о Буэнос-Айресе. — Только не говори мне, что ты боишься, — он поднял голову с моей груди и сел на край кровати. – Мы обо всём позаботились, и не должно быть никаких проблем. Просто держись подальше от сои. — Я думаю о том, что произошло между нами в прошлый раз. Не хочу повторения. Это было очень тяжело. — Гунтрам, с тех пор обстоятельства изменились. У тебя был тяжелый год, и тебе надо хоть немного побыть в родных местах, среди соотечественников. Пригласи своих школьных друзей, соседа. — В прошлый раз, пока я не сел в самолет, ты вел себя, как одержимый, — очень серьезно сказал я. В этот раз я не дам ему наворотить дел. — Поэтому я приеду к тебе через две-три недели. А до этого с тобой будет Холгерсен, — любезно объяснил он. Некоторые вещи никогда не меняются. Никогда. Недоверчивый псих! Примечания переводчика: Хайди – главная героиня повести швейцарской писательница Иоханны Спири (1880 г.). Видимо, в данном случае автор имел в виду швейцарский национальный женский костюм: юбка, корсаж, кофта с короткими (до локтя) или длинными рукавами и фартук плюс головной убор. ========== "19" ========== 3 августа, понедельник Уже пять дней, как я в Буэнос-Айресе, но не в городе, а в поместье. Так что в центре я пока не был. 29 июля мы с Хайндриком сели на самолет. Летели, конечно же, первым классом. Хайндрик был более чем доволен, он любит, когда вокруг него прыгают. Отращиваешь себе мягкое место? Погоди, Горан или Алексей узнают. Хайндрик большую часть времени смотрел номера «Jane's Navy International» и «Jane's Intelligence Review».# Понятия не имею, где он их взял. — Можно взглянуть? — Они для взрослых. Почитай “The Economist” или посмотри фильм, — рявкнул он со своего места напротив. — Удивлен, что ты умеешь читать. Мне просто хотелось убедиться, что там кроме картинок есть еще и текст, — подначил я его. — Думал, я всего лишь горячий блондин? Гунтрам, не цепляйся ко мне. У меня осталось всего двенадцать спокойных часов, потом мы приземлимся, и начнется кошмар. — Хайндрик, я не собираюсь никуда сбегать. Только схожу в пятницу на встречу с друзьями. Из фанклуба звездных войн, знаешь такой? — Забудь об этом. Ты едешь на асьенду и остаешься там. Такой мне был дан приказ. Наши уже там, — усмехнулся он. — И ты утверждаешь, что откажешься побывать на встрече фанатов Звездных войн?! — В жизни нельзя иметь все сразу, парень. Не знаешь, как вообще этот отель, “Плаза”, ничего, сносный? — Конечно же, знаю — я каждые выходные ходил туда пить чай, — очень серьезно сказал я. Он посмотрел на меня с надеждой. — Это один из самых дорогих отелей в Буэнос-Айресе! На площади сан Мартин, рядом с улицей Флорида, где вы все в прошлый раз бегали по магазинам. Откуда мне знать?! — раздраженно воскликнул я. Хайндрик иногда такой сноб! — Хорошо. Потому что другой отель не очень — слишком современный. И в этом нет вины Моники — ее предупредили всего за два дня. А как тебе «Альвеар»? — Ты теперь выполняешь работу Моники? Про него я тоже не в курсе. — Плохо. Придется ей сказать, что ты не знаешь. — Я, правда, не знаю. Я был в «Альвеаре» лет в пятнадцать на дне рождения сестры друга. Очень элегантный отель, во французском стиле. — Хорошо. Я скажу про него Монике. И если герцогу он не понравится, виноват будешь ты. Тот, где мы останавливались в прошлый раз, его раздражает. Он категорически не хочет там жить... и мы тоже не жаждем, если ты понимаешь, что я имею в виду. Сердитый герцог — это плохо для бизнеса. — Ты не знаешь, когда он приедет? — Без понятия. Мы получили приказ отвезти тебя в поместье и предоставить свободу... в разумных пределах, конечно. Проклятье! Опять мне дали шведа в няньки, а он не будет рисковать. Хорошо, если меня выпустят хотя бы в сад. — «Мы» — это кто? — Да ты их знаешь: Ларс Амундсен и Петер Янсон. Они уже на месте. Все проверяют. Мистер Павичевич не доверяет местным. Зашибись! Два сварливых шведа и вечно недовольный голландец, не считая аргентинцев. Мы прилетели очень рано, в семь утра, и застряли на таможенном контроле из-за нового (слишком нового) лэптопа Хайндрика. А вдруг мы его продадим и не заплатим налоги? Мне пришлось с самым лучшим местным произношением жаловаться, какие идиоты эти гринго: привозят сюда такие дорогие вещи. И объяснять, что в Европе люди меняют лэптопы чуть ли не каждые полгода. Я посоветовал им проверить Хайндрика, когда он будет выезжать из страны, и если девайса при нем не окажется, обложить его налогом. Они приняли меня за его переводчика и отпустили нас с миром. Снаружи нас ждал человек. Герман Майер, новый глава здешнего отделения. Он должен был отвезти нас в Канделарию на своей машине. Я поздоровался с ним, удивляясь, куда делся Ландау. — С мистером Ландау в июле произошел несчастный случай, когда он катался на лыжах на юге. Я назначен вместо него, сэр. Мы все были шокированы его смертью. — Не знал. Ужасно. Как это случилось? — Деталей я не знаю, но он на полной скорости врезался в столб. Тяжелая трасса и отвратительная погода. Он так и не вышел из комы, — мягко ответил Майер. Оставшуюся часть пути я молчал, уставившись за окно. Дом очень изменился. Во-первых, из розового он вернулся к первоначальному цвету — беж. Мартиниано, прежний управляющий, и его жена все еще были здесь, но большинство персонала в течение года предпочло уволиться или уйти на пенсию, очень неплохую. Внутренне убранство тоже поменяли. Оно стало строже; мебель заменили на более дорогую. Теперь здесь были настоящие вещи, а не их копии. Получилось аристократично и элегантно. Больше не рассчитано на неловких туристов, проливающих апельсиновый сок на дамасскую парчу. Настоящий колониальный стиль с мебелью красного дерева, хорошими коврами и отделочными тканями. По словам Марии, большинство людей уволили из-за бардака, учиненного рабочими, менявшими трубы, окна, проводку и тому подобное. Даже ее чудесную кухню переделали, и ей выдали руководство по правилам безопасности на кухне. Потом пришел новый "домоуправитель", который отвратительно с ними обращается. Он — бывший управляющий в пятизвездочном отеле, везде сует свой нос, установил правила ведения дома по очень жестким стандартам; новое постельное белье сделано из ужасного, плохо гладящегося, хлопка, наняты новые горничные (две) и дворецкие (еще двое), куплен новый, страшно дорогой фарфор. Домом иногда пользуются сотрудники герцога, работающие в центре города, для проведения деловых встреч (основные комнаты были зарезервированы для Конрада и меня, и посторонним туда ходу нет). Всё должно поддерживаться в идеальном состоянии, поскольку эти немцы гораздо строже, чем старый герр Долленберг когда-либо был. Охрану тоже ужесточили, в дом невозможно попасть, не договорившись заранее — как все привыкли в старые времена. К нашему приезду количество охранников и камер увеличили, и замучили всех бесконечными проверками. Большинство старых гостевых спален было превращено в кабинеты, студии или гостиные. Нанятый декоратор немилосердно обошелся с работой мисс Лусианы, и почти всё отправилось в мусорный контейнер или было роздано рабочим, словно ненужный хлам. И последней оскорбительной точкой стал найм новым управляющим повара, который приходит, когда в дом приезжают гости, и ее, Марию, на это время освобождают от обязанностей по приготовлению пищи. Единственной причиной, по которой они до сих пор остаются в Канделарии, это увеличение количества земли, которой управляет Мартиниано. Он очень доволен — целых 5 000 акров; много и по европейским стандартам, и по аргентинским. Так что это был далеко не косметический ремонт. Если такие изменения Конрад именует минимальными, то что же тогда в его представлении серьезные изменения? Важный вопрос: позвонить ему или нет? Кто знает, чем Конрад сейчас занят… или где он находится — он отвез меня в аэропорт и улетел куда-то на своем самолете. Может, мне следует позвонить Монике? Нет, лучше не надо. Отправлю-ка я ему СМС. «Можно тебе позвонить?» Почти сразу же пришел ответ: «Нет». Ну, по крайней мере, он теперь знает, что я хотел поговорить. Пойду, погуляю. У выхода я был остановлен Амундсеном, телохранителем-шведом. — Простите, сэр, мистер Холгерсен хотел бы вас на два слова, — вежливо сказал он. — Хорошо. Скажите ему, что я буду у озера. Ничего, Хайндрик, пройдешься — ты пока не достиг уровня Алексея или Горана. Вот они могут заставить меня побегать. Я взял пальто, поскольку солнце спряталось за облаками и стало очень холодно, и пошел к пруду (оно же озеро). Главный лебедь-самец до сих пор здесь. И всё так же вызывающе взирает на людей. Этого парня отсюда просто так не выгонишь. Он правит этим прудом аж с 1995 года. Я уселся на одну из новых металлических скамеек, очень удобных, с подушками, и стал смотреть по сторонам. — Ну вот, теперь еще и ты отдаешь мне приказы. Не слишком привыкай к этому. Я отвечаю за тебя, пока не приедет герцог, — сердито сказал мне Хайндрик. — Ох, извини, Хайндрик. Я погладил тебя против шерсти? Ты выглядишь запыхавшимся, — поддразнил я его. — Послушай, Гунтрам, я сейчас не в том настроении, чтобы выслушивать твои подначки. Я не понимаю ни слова из того, что говорят эти ненормальные туземцы, а местная охрана с трудом говорит по-английски и совершенно непрофессиональна. Кто нанял этих идиотов? Я точно пожалуюсь Горану. — Эй, стоп. Посиди со мной, расслабься. Мы на каникулах. Скоро будет барбекю — нормальная еда, не то что вся эта модная европейская стряпня, — хихикнул я. — Оно будет единственной хорошей вещью за весь день. Такое впечатление, что организацией охраны здесь занимались наши злейшие враги. Майеру придется попотеть, если он хочет выжить после того, как герцог узнает, какой тут творится бедлам. — Только что Мария жаловалась мне, что тут шагу свободно не ступишь, и везде охранники с оружием. — Потому что все неправильно устроено. Глупые запутанные правила. Неудачное расположение видеокамер. Сотни слепых пятен у датчиков движения. Охрана, которая не может собрать винтовку (которые, кстати, производятся здесь, в Аргентине) без инструкции. Амундсен и Хартик вообще не понимают, как таких могли взять на работу. — Прости. Понятия не имел, что у тебя столько проблем. Я могу чем-нибудь помочь? Ага, конечно… — Нет. Я поговорю с Гораном, и он примет решение. А тебе — инструкции: 1. Не покидай территорию — я имею в виду дом и сад до озера. Не уходи от дома дальше, чем на сто акров, пока я не дам тебе разрешения. 2. Мобильный телефон должен быть всегда с тобой. 3. Когда темно, ты сидишь в доме, Гунтрам. 4. Амундсен и Хартик сопровождают тебя каждый раз, когда захочешь выйти, — перечислял он. — Хайндрик! Это уж слишком! Мы в самой глуши! Или нас собираются атаковать соевые посевы? — Ради моего спокойствия, ладно? — улыбнулся он. — Герцог сказал бы: «Просто поверь и сделай, как я говорю». Звучит гораздо убедительней, — раздраженно сказал я. Что дальше? Он подоткнет мне одеяло и поцелует на ночь? О, нет, это вряд ли. Конрад убьет его. — Буду знать. А сейчас иди в дом. Мне надо поговорить с Гораном, — он потянул меня за руку, заставляя подняться. После обеда Амундсен взял меня на прогулку в компании Мопси (да, она тоже приехала с нами) и дал мне спокойно порисовать в саду до чая, а потом загнал нас обратно в дом. Хайндрик ждал меня в гостиной, за столом. Он едва не вскинул винтовку, когда пришла Мария налить мне мате. — Хайндрик, убери свою игрушку. Это всего лишь чай, — устало сказал я ему. Он неохотно подчинился. — Этот блондинчик еще тупее, чем остальные. Ему надо быть осторожнее, не то я подложу ему листья омбу* в чай, — сказала Мария по-испански, посылая Хайндрику недобрый взгляд. — Это относится и к остальным. — Мария, не ввязывайся в неприятности. Пусть делают, что хотят. Хайндрик не имел намерений тебя оскорбить. Он просто не знает наших традиций, — объяснил я ей по-испански. — Этот твой герцог ничем не лучше. Посмотри, как он все тут перевернул. Он разрушил мирную атмосферу этого места. Здесь никогда не водилось оружия. — Мария, у него много денег, и ему приходится быть осторожным. — Значит, его деньги добыты нечестным путем. Люди с чистой совестью не окружают себя головорезами с винтовками. Он не подходит тебе, Гунтрам. — Мария, не говори так. Ты только наживешь себе с ним неприятностей. Он очень добр ко мне. В прошлый раз, когда мы тут были, на нас напали, и я чуть не отправился на тот свет. — Ему надо было положить тебя в здешнюю больницу, а не увозить из страны. Мистер Долленберг рассказывал мне, что с тобой случилось. Это его вина, что ты так плохо себя чувствуешь. Ты был здоровым, энергичным ребенком, и посмотри, что с тобой стало. — Я не собираюсь с тобой спорить. Герцог всегда думает о моем благе, — сказал я, выведенный из себя ее бесцеремонностью. — Тебе с ним плохо. У него холодные глаза, глаза убийцы. Старый извращенец! — Мария, хватит! Ты видела его один раз в жизни, а уже так сурово осудила. Он теперь твой хозяин, — рявкнул я, теряя терпение. Меня уже не волновало, что она старше. Мария развернулась и, очень сердитая, вышла из комнаты. Замечательно! Теперь листья омбу точно окажутся в моем чае! — Что тебе наговорила эта ведьма? Почему ты так расстроился? — резко спросил Хайндрик. — Ничего, — отрезал я. Я тоже умею быть неприятным. Было у кого научиться. Остаток дня я провел за рисованием, сидя в гостиной вместе с Хайндриком, который что-то там делал на своем ноутбуке. Он сидел тихо, и единственным звуком, нарушающим тишину в комнате, был храп Мопси. Потом мы поужинали и разошлись по спальням. Мопси я взял к себе, потому что не было никого, кто бы велел мне отправить ее на кухню. Главная спальня напоминала номер в дорогом отеле — с небольшой гостиной, ванной и спальным пространством, занятым огромной кроватью в классическом стиле и французским камином. Все было отделано ценной древесиной и золотистой тканью. Интересно узнать имя декоратора. Очень хорошая работа. Я уже крепко спал, когда раздался звонок мобильного телефона. Пришлось ответить, потому что Мопси начала лаять, возмущаясь неурочной побудкой… в два часа ночи. — Здравствуй, милый. У тебя всё хорошо? — О, Конрад, это ты… Рад тебя слышать. Тихо, Мопси! Извини, — пробормотал я, пытаясь прогнать сон. — Не прошло и двух дней с нашего расставания, а собака уже заняла мое место в постели. Скажи ей, что наслаждаться осталось недолго, она скоро будет выселена. Сколько у вас там времени? — Она не в постели. В корзинке, рядом с камином. Ей не понравилось, что ее разбудили. Здесь уже ночь. — Извини. Я перезвоню тебе. — Нет, нет. Все нормально. Кто знает, когда снова удастся тебя поймать. Ты где сейчас? — На борту самолета в Лондон. Тебе понравился дом? — Фантастическая работа! Напоминает твой дом в Лондоне. Этот более сдержанный, но, в то же время, роскошный. Очень элегантный. Кто декоратор? — Не помню сейчас ее имени, но она уже переделывала одно поместье на севере, которое принадлежало какому-то из президентов в XIX веке. Рад, что тебе понравилось. Я просил, чтобы все было сделано как можно проще и выглядело, как лондонский дом. Помню, что тебе там понравилось. — Я влюбился в дом. Пусть он не в георгианском стиле, но тем не менее чувствуется классика, и в то же время интерьер удивительно подходит деревенскому поместью. Кирпичной кладки больше не видно. — Исчезла атмосфера отеля? Хорошо. На мой взгляд, это было чересчур. Думаю, мы увидимся с декоратором в Канделарии, а потом встретимся с ней в городе. Я хотел бы купить несколько аргентинских картин, и мне нужен ее совет, куда их повесить. — Полностью исчезла. Жаль, что старые слуги почти все ушли, а оставшиеся не очень довольны переменами. — Тебе известно, котенок, что у меня есть минимальные требования к персоналу. Если люди не соответствуют им, их приходится увольнять. Большинство из них перешло в другие места. — Знаю, но Хайндрик почему-то недоволен организацией охраны. Он, наверное, сейчас ездит по мозгам Горану. — Завтра все будет улажено, не беспокойся. Слушайся Хольгерсена. — Скучаю по тебе. Когда ты приедешь? — Я тоже. Точно не знаю. Пока все хорошо, но никогда не знаешь, как повернется. Постарайся хорошо отдохнуть там. — Ты такой милый. Люблю тебя. — Я тоже. Будь умницей и не терроризируй Хайндрика. В ближайшие дни у него будет много хлопот. Мне пора возвращаться к работе. Скоро увидимся. Признаться, я ожидал немного другого. Разве, обнаружив, что твой любовник сейчас лежит в постели, не принято вовлечь его в телефонный секс? Видимо, нет, если ты сейчас летишь в самолете в Лондон, чтобы успеть к открытию фондовых рынков. 16 августа Сейчас субботний вечер. Если бы я был нормальным, среднестатистическим парнем, я бы сейчас отправился развлекаться. Но, увы. По крайней мере, я не в деревне, а в одном из самых престижных мест Буэнос-Айреса. В отеле «Альвеар» — как девичья фамилия матери Федерико. Отель получил название от улицы, на которой находится. Странно, но Конрада совершенно не смущает то, что придется спать в комнате, где на постельных подушках вышито ее имя. Или он вообще не собирается ничем таким заниматься в этой конкретной постели. Лучше не спрашивать у него — вдруг мне не понравится ответ. Вчера, в пятницу, я как всегда рисовал в парке рядом с озером. После почти двух недель в деревне я уже умирал от скуки. Каждый день одно и то же: прогулки пешком и верхом, здоровый сон и зарисовки — пейзажей, животных, растений, людей, посевов, дома, курятника и прочая, и прочая. Да, я — городской мальчик. Мне нужно хоть что-нибудь делать и видеть каких-нибудь людей, кроме Хайндрика, его двух товарищей, управляющего, его жены и прислуги. В довершение ко всему Мария начала компанию против Конрада и его «извращенного внимания» ко мне. Она так достала меня этим, что мое терпение грозило вот-вот закончиться. Поэтому когда я увидел, что к нам с Ларсом приближается незнакомая высокая женщина, то очень удивился. Она помахала нам рукой. Ларс никак не отреагировал на ее появление и даже не принял свою «оборонительную позу», к которой обычно прибегал, когда Мария нарушала «безопасную дистанцию» (именно так!). — Ты случайно не Гунтрам? — вежливо спросила женщина. — Рада тебя видеть. Я — Малу Арриола де Блакье. Декоратор. — Здравствуйте. Очень приятно. Простите, что не узнал. Совершенно не ожидал вас увидеть. — Ну, это должно было стать сюрпризом. Ты не сильно изменился, Гунтрам. Помнишь меня? Я — тетя Коко Блакье. Вы вместе ходили в школу. Мы с тобой несколько раз встречались на его днях рождения. Теперь я ее вспомнил, но то ли с черными, то ли с каштановыми волосами. С женщинами никогда точно не знаешь. Одета она была неформально, но очень элегантно. Джинсы и твидовый пиджак под накидкой из альпаки и соответствующая шляпа. Не удивительно, что интерьеры дома выглядят элегантно и сдержанно. Насколько я помню, она замужем за аргентинским сахаропромышленником. — Еще раз прошу прощения за бестолковость. Да, я помню вас, Малу. Какую невероятную работу вы проделали в доме! Он изменился до неузнаваемости. Кстати, как поживает Коко? (Коко — это прозвище; Кориолано Козме Блакье, — да уж, ему еще меньше повезло с именем, чем мне). Давно его не видел. — Он передает наилучшие пожелания. Коко сейчас в юридической школе. Он просил тебе сказать, чтобы ты позвонил ему, когда будешь в Буэнос-Айресе, договоритесь куда-нибудь сходить выпить с одноклассниками. — Спасибо. Не хотите ли зайти в дом? Становится холодно. Впрочем, вы знаете это место лучше меня. — О да. Это была бесконечная работа. Ужасно, но я счастлива, что она закончена. Я бы хотела попросить у герцога разрешение опубликовать несколько фотографий в журнале. Как иллюстрацию того, что можно сделать, когда бюджет неограничен, а заказчик знает, чего хочет. Представляешь, я была в его доме в Кенсингтоне. Невероятно! За такой дом можно умереть. После того, как герцог купил Канделарию, он позвонил мне, где-то в ноябре, и попросил переделать интерьеры. Мой номер он узнал от Эрнесто, владельца строительной компании в Пуэрто-Мадеро, И ЛИЧНО ОБРАТИЛСЯ КО МНЕ, ПОСКОЛЬКУ ВИДЕЛ МОИ РАБОТЫ В КОРДОБЕ.* Пока мы шли к дому, она болтала без умолку, не давая мне вставить и слова, но меня это устраивало, потому что я понятия не имел, о чем с ней говорить. Когда мы вошли внутрь, она на секунду замолчала, и я смог спросить, не хочет ли она выпить кофе. — Кофе портит аппетит. Пожалуйста, колу-лайт. Как я уже сказала, я встретилась с герцогом в Лондоне в его офисе в феврале, и мы разговаривали всего полчаса. У этого человека сумасшедшее расписание. На его фоне Хорхе, моему мужу, грех жаловаться — он целый день болтается у себя в офисе или в клубе. Так вот, потом я съездила в лондонский дом герцога, вернулась сюда, взяла фотографии, поговорила с архитектором, отвечавшим за перестройку, и мы с ним договорились по поводу этой дурацкой кирпичной кладки — наследия восьмидесятых годов — потом я отправилась в Париж, чтобы купить ткани и показать герцогу предварительные эскизы. Они ему очень понравились, и он даже посоветовал мне съездить в Венецию, чтобы купить остальные материалы. Ты видел его венецианский дом? Он позволил мне остановиться там на неделю. Такая леди, как я, не должна жить в отелях, сказал он. Восхитительно! Висящие там картины Мери Кассат великолепны, да и остальная коллекция превосходна. Как Конрад, ведя войну с русскими и управляя собственным бизнесом, находит время вникать в качество драпировок, выше моего разумения. Я бы не смог. — Если бы я не была замужем, я бы на него запала, Гунтрам. Какая удача, что ты замужем, милочка. Я выдавил улыбку. — Он элегантный, образованный, хорошо выглядит; слегка старомоден, но это только придает ему шарма. Вообрази, он ни разу не позволил мне остановиться в Европе в отеле, только в Париже, но это был Георг V, потому что даме, путешествующей в одиночку, следует избегать таких мест. Это был очень интересный год. Думаю, муж ревнует меня к нему. Чем ты сейчас занимаешься? — Изучаю экономику в Цюрихе. Больше ничего, — ответил я, не зная, как понимать ее последнюю реплику. Она знает, что я — бойфренд Конрада? — Да, он говорил мне. Мне казалось, что ты еще рисуешь. — Иногда. Ничего выдающегося. Просто хобби. Когда же наконец подадут ланч? Мне захотелось сбежать. Она удивленно взглянула на меня: — Герцог очень хорошо отзывался о твоих работах, а он-то в этом разбирается, если вспомнить о его коллекции живописи. Я думала, он тебя спонсирует. Спонсирует? Возможно. Он собирает мою мазню и не жалуется, когда Остерман присылает ему ежемесячный счет (я больше чем уверен в этом, старик никогда не упустит ни цента). Дружеская поддержка — более удачное слово. — Он заботится о плате за обучение в университете. Я живу с ним. Вместе, — сказал я, понизив голос, чувствуя, как загорелись щеки. До нее наконец-то дошло положение вещей. Она кашлянула. Да, точно, дошло. — Ты не мог бы показать мне свои работы? Коко говорил, что в школе ты постоянно рисовал, — быстро сориентировалась Малу. Слава Богу, в этот момент в комнату вошел Хайндрик с видом застенчивого викинга. Он объявил, что мы должны поесть, а потом совершить экскурсию по дому. Я был слегка удивлен, но ничего не сказал. Мы вместе пообедали; Хайндрик затеял разговор об аргентинской истории. Он действительно кое-что знает об этом, и не только общеизвестные факты. Наверное, он всё-таки иногда читает книги. В три начался дождь. Мы вернулись в гостиную из сада, и Малу продолжила свою героическую сагу о переделке дома. Я отключился, когда она стала описывать венецианский бархат и жаловаться, что не смогла устоять и скупила почти весь магазин. Глянув в окно, я увидел, что перед домом остановились две большие черные машины. Хайндрик вскочил и убежал (счастливчик), а она продолжала свою историю. Я снова посмотрел во двор и к своему крайнему удивлению увидел Конрада, выходящего из машины вместе с Майером и телохранителями. Мне отчаянно захотелось скорее туда и броситься ему на шею — я был так счастлив наконец его увидеть! Господи, как же я скучал по нему все это время! Было слышно, как Хайндрик и остальной персонал приветствуют его у главного входа. Зная Карлоса, дворецкого и нового управляющего, можно догадаться, что он выстроил людей в линейку, чтобы они встречали герцога. Я попытался справиться с нетерпением, но тщетно. С улицы доносилось радостное повизгивание Мопси, увидевшей Конрада. — Кажется, герцог приехал, — прервал я ее невыносимую болтовню. — Да. Странно. Предполагалось, что мы увидимся за обедом. Дверь открылась, и появился Конрад, одетый в брюки в мелкий рубчик, рубашку, джерси и консервативный клетчатый пиджак. Под ногами у него путалась Мопси. Я встал, но не двинулся с места, хотя мне очень хотелось его обнять. Я послал ему широкую улыбку. Он подошел к нам и поцеловал Малу руку. — Миссис Блакье, простите за опоздание. Мы попали в блокаду, устроенную рабочими, и застряли там на три часа. — Рада видеть вас снова, герцог. Мы с Гунтрамом долго разговаривали, и я потеряла счет времени. Вы выехали на автостраду после одиннадцати? — Да, я задержался на встрече в нашем офисе в Пуэрто-Мадеро, и мы поехали по тому большому бульвару, что ведет к автостраде, но въезд оказался заблокирован демонстрантами. Все полосы. Не пропускали никого, даже машины скорой помощи. Полиция просто наблюдала и не реагировала на наши жалобы. Невероятно. — Сегодня пятница. Безработные протестуют у Министерства социального обеспечения. Они собираются там, где вам пришлось остановиться, в два идут к Министерству, а в пять всё заканчивается. — У них есть график? — пораженно спросил он. — Боюсь, что да, — мягко ответила она. — Здравствуй, Конрад, — тихо сказал я, протягивая ему руку, Конрад притянул меня к себе, приобнял и быстро, но ласково потрепал по щеке. — Здравствуй, Гунтрам, — ответил он, снова переключаясь на Малу. — Надеюсь, мадам, вы мне принесете удачу. С тех пор, как я приехал в Аргентину, я словно попал в иное измерение. Не возражаете, если чай подадут к четырем? В последний раз я ел в самолете в пять утра. — Конечно, нет. Похоже, у вас было много приключений сегодня. — Да, из разряда тех, о которых рассказывают потомкам, — фыркнул Конрад, садясь рядом со мной, напротив Малу. — Я прилетел из Нью-Йорка в шесть утра вместе с сотрудниками моего банка. Первая остановка — пограничный пункт. Он был закрыт. Открывается в полседьмого. Должно быть, наши все часы бежали, потому что открылся он в шесть сорок. Поскольку мы единственные стояли там, сотрудник решил проверить наши паспорта. Он не говорил по-английски, а с нами не было переводчика. Так что он пошел звать своего коллегу. Мне показалось это странным, ведь частные рейсы обычно обслуживают быстрее. Его рассказ был прерван появлением дворецкого с чайным подносом… с пирогом и сэндвичами. Кто-то действительно очень проголодался. Но, несмотря на это, Конрад подождал, пока Малу взяла чашку. — В семь десять вышла женщина, знавшая английский, но в это время стали подходить пассажиры с регулярного рейса. Она открыла свое окошко — очень медленно — и подозвала нас поближе. «Форма 452», — крикнула она мне. Я понятия не имел, что это такое, и поблизости не было никаких бланков для заполнения. «Простите, я не понимаю», — сказал я ей. «Чтобы въехать в эту страну, вы должны заполнить форму 452. В самолете должны были их раздавать». «Я прилетел частным рейсом», — ответил я, и она сделала недовольное лицо. Порылась в своих ящиках и достала оттуда бланки. Мы взяли по одному и заполнили. Помещение стало заполняться пассажирами с других рейсов, но она не торопилась. Она взяла мой паспорт, взглянула на заполненный бланк и порвала его, закатив глаза. «Полное имя должно быть, как в паспорте. Заполняйте заново. Это касается всех», — крикнула она в зал. Она откусила от своего сэндвича, а мы едва не покатились от смеха. Высшее достижение цивилизации — чиновник. Они бывают очень забавными. Я написал свое полное имя, Конрад Мария Ульрих фон Линторфф Заксн Лёвенштайн, и вернул ей бумажку. Она прочла и сказала: «Семь слов! Если вы это сократите, то сэкономите себе в жизни много времени». На этот раз мы не смогли сдержать смех. Малу хохотала чуть ли не до слёз. Конрад тоже рассмеялся, но не очень-то невесело. — Она стала читать форму дальше. «У вас есть деньги?» — спросила она меня. «Что, простите?» «Наличные, кредитная карта, медицинская страховка. Если вы собираетесь остаться здесь на неделю, вы должны показать мне минимум 1500 долларов наличными или на кредитной карте. И ваш ваучер из отеля». Малу закашлялась от смеха, а я попытался успокоиться. — Вот тут я едва сдержался. «Уверяю вас, у меня есть деньги, и я не ношу ваучер отеля с собой. Мне достаточно сказать свое имя. Все документы у тех, кто нас встречает». «Послушайте, нам тут нелегалы не нужны. Вы швейцарец?» «Да». «Покажите мне кредитную карту. Это обязательное требование». Мне пришлось достать бумажник и показать свою кредитку. За мной, между тем, уже выстроилась длинная очередь. «Хорошо. Вот здесь неправильно. Вы написали «банкир». Надо писать «банковский служащий». Не беспокойтесь, я исправлю». К счастью, потом она поставила штамп в паспорт и отпустила меня. Моим спутникам она задавала те же вопросы с минимальными отличиями, — вздохнул Конрад. — Ничего личного, — хихикнул я. — На этом все не закончилось. В восемь мы вышли из аэропорта, и нам пришлось ехать сразу в офис в Пуэрто-Мадеро, потому что встреча была назначена на 9.30. Мы едва не попали в пробку. К счастью, мне не нужно было переодеваться, и ещё осталось время для того, чтобы Майер ввел меня в курс дела. Это был деловой завтрак с местными банкирами, которые хотели присоединиться к нам. У них неплохие коммерческие предложения, но я хотел послушать представителей руководства банков. Один из них стал говорить то, что я уже читал, и меня это рассердило. Поскольку они хотят представлять нас в Латинской Америке, мне нужно было выяснить некоторые нюансы их финансового положения. Я всего лишь спросил, выполняют ли они требования Базеля-II_* И КАКОВЫ ПОКАЗАТЕЛИ ЛЕВЕРИДЖА_** для капитала первого и второго уровня. Самое простое. В этой части их документация содержала неясности, — Конрад глубоко вздохнул. — И вот что мне ответили: «Если вы хотите увеличить вашу долю прибыли, так и скажите». Я не поверил собственным ушам. Какая жалкая трата моего времени! После этого я сразу же завершил встречу. Они ушли. Одна из секретарш так нервничала, что опрокинула на меня полную чашку кофе. Пришлось ехать в отель переодеваться. — Это был один из таких дней, когда лучше оставаться в постели, — с сочувствием сказала Малу. — Дальше еще лучше. Я приехал в отель. Сменил костюм и вместе с Майером сел в машину. Тогда я еще верил, что приеду сюда к обеду, но мы попали в блокаду. Не могу поверить, что жалкая сотня людей перекрывает движение всем остальным. Неужели нет закона против этого? — Есть, но самое лучшее, что вы можете сделать — прочитать в утренней газете хронограмму движения демонстрантов и избегать соответствующих мест, — сказала Малу словно само собой разумеющееся. — Невероятно, — пробормотал Конрад. Кажется, аргентинские ценные бумаги только что упали еще на четверть. — Однако я не могу отрицать, что здешние люди — прирожденные предприниматели. В течение трех часов, пока мы стояли (обратно повернуть было невозможно), нам несколько раз предложили помыть ветровые стекла, купить поддельные часы и парфюмерию, несколько видов еды; к нам подходили нищие, а потом какие-то цирковые артисты устроили представление. Я пытался работать, но это оказалось невозможным из-за музыки и барабанов. В итоге один из наших местных телохранителей достиг соглашения с организационным комитетом демонстрантов, и я заплатил «революционный» налог. Они берут песо, доллары, евро и, видимо, скоро будут принимать к оплате кредитные карты, — с сухим смешком сказал Конрад. — Меня даже обозвали олигархом, как объяснил мне Майер. — Как торжественно тебя здесь встретили, — мягко сказал я, стараясь сдержать смех. Его немецкая душа, должно быть, в полном ужасе. Конрад, не стоит так жаловаться, потому что я со школы знаю несколько протестных лозунгов, и тебе бы не понравилось, если б ты их услышал. Многие начинаются со слова «олигарх», а затем перечисляются все ваши предки. Демонстранты из Давоса — милейшие люди по сравнению с местными бардами. — Да уж. Миссис Блакье, вы должны показать мне дом. То, что я успел увидеть, соответствует моим ожиданиям. — Я буду счастлива показать вам его. Это была очень вдохновляющая работа. Пойдемте? — Да, конечно, — Конрад поднялся со стула, поскольку она уже вскочила со своего. Бедный Конрад, ты потерял шанс съесть еще один сэндвич! Сегодня явно не лучший твой день. — Гунтрам, собери вещи. Мы уезжаем, как только закончим здесь. Я подавил желание разбить новый китайский сервиз об его голову. Почему нельзя было сказать мне заранее? Просто предупредить. Его невыносимая манера ставить перед фактом! Я мысленно досчитал до десяти… потом до двадцати и, стиснув зубы, ответил: — Да, конечно. Они отправились в тур по дому, а я ворвался в библиотеку, чтобы собрать свои бумаги. Там, за столом, сидели Хайндрик и Майер и, как нормальные люди, пили кофе, а не чай. — Простите. Я на минуточку. Заберу вещи. Герцог желает вернуться в Буэнос-Айрес. — Карлос, дворецкий, уже упаковал все твои вещи, кроме рисунков. Нет нужды торопиться. Посиди с нами, — беззаботно сказал Хайндрик. — Тяжелый день? — спросил я Майера, чтобы начать разговор. — Вы себе не представляете, насколько! И он еще не закончился. — На герцога в самом деле вылили чашку с кофе? — Это моя ошибка. Он спросил меня о несчастном случае с Ландау, я стал рассказывать подробности, и в этот момент пришла София, мой секретарь, с подносом и стала сервировать кофе, но у нее так тряслись руки, что она опрокинула чашку на рукав его пиджака и зарыдала. — Это случайность. Он не должен на нее сердиться. — София была подружкой Ландау, — объяснил мне Майер, а Хайндрик сочувственно вздохнул. — Герцог попытался успокоить ее, но она словно обезумела от горя. С ней случилась истерика. Не стоило говорить о Ландау при ней. Потом мы попали в блокаду, и я подумал, что потерял работу. Как только не оскорбляли нас эти левые! Хорошо, что герцог не понимает язык. Пожалуйста, не учите его испанскому. Нам пришлось их подкупить, иначе бы мы до сих пор стояли там. Сейчас мы едем в отель, и у герцога намечен ужин с утренними банкирами и конгрессменами. Надеюсь, что они исправят свои просчеты. Я проверил их предложения несколько раз, прежде чем представить их герцогу, и все шло хорошо, пока этот толстяк не надерзил ему. От владельца одного из крупнейших банков в Аргентине и любимца местных властей ожидаешь большей тактичности, а он оказался обыкновенным грубияном. Настоящий мужлан. — Если вас это утешит — герцог вообще презирает аргентинцев. Он не станет возлагать вину на вас, — мягко сказал я. — Нам всем это хорошо известно. Мы до сих пор здесь только потому, что герцог видит потенциал в сельскохозяйственной отрасли. Только поэтому. Каждый проект, связанный с недвижимостью, промышленностью, туризмом, представленный нами, отклонялся менее чем за двадцать четыре часа. А вот Бразилия ему очень нравится. Мы вскоре перенесем штаб-квартиру в Сан-Паулу. До несчастного случая с Ландау я отвечал за весь этот регион, и после этого несчастного случая мне пришлось перебраться сюда, чтобы подхватить дела. Моя семья до сих пор там, потому что настоящие деньги делаются в Бразилии. — Но их новый президент — левый, из рабочей партии, — сказал я ошарашено. — Да, но, несмотря на это, с семидесятых годов основные принципы бразильской политики не изменились. Бразильцы заработали уважение герцога: его, прежде всего, привлекает стабильность и прозрачность действий их правительства, а какая партия у власти — дело второе. Если хотите знать мое мнение о сегодняшней встрече, у аргентинцев нет шансов заключить с нами контракты. В испаноязычных странах нас, скорее всего, будут представлять уругвайцы, потому что они хорошо себя показали на презентации в Нью-Йорке. Хотя сумма капиталов у них меньше, чем у аргентинских банков, но зато они имеют представление об оффшорном банковском бизнесе. Корпоративная структура их холдингов напоминает швейцарскую. — Гунтрам, коровы не так привлекательны, как ты думаешь. Со временем надоедает есть одно лишь мясо, — непривычно серьезно сказал мне Хайндрик. Был ли в его словах другой, скрытый смысл? Кто знает… Может быть, Конрад устал от меня, и сейчас ищет удобный способ расстаться. Это объясняет, почему он отослал меня сюда на каникулы. Поднявшись, я стал складывать свои рисунки в папку. — Мне нужно собраться, господа. Увидимся позже. Кстати, всё сходится. Одноразовые любовники обычно получали подарки, подготовленные Моникой. Ну а если твоими услугами пользовались больше года, тогда прощальным подарком может стать дом. Это всего лишь вопрос цены, как любит говорить Конрад. Возможно, борьба с Репиным была только местью. Бизнес есть бизнес. Следующей неожиданностью для меня стало узнать, что я еду с Майером и Хайндриком, а Конрад — с Малу, «миссис Блакье», и с телохранителями. Один из них поведет ее машину, поскольку Конрад не может позволить леди сесть за руль в темноте. Он довезет ее до дома, а потом вернется в отель. Они договорились встретиться в понедельник, чтобы посетить арт-дилера. Я всю дорогу молчал, пытаясь угадать, что прячется в тени приближающейся ночи. Отель, как обычно, оказался очень впечатляющим. И, несомненно, «отвечал стандартам» Конрада. В номере имелся холл, гостиная, маленькая столовая (всего-то на восемь человек), большая спальня и гостевая спальня поменьше, с отдельными ванными. Нанятый дворецкий принялся распаковывать мою сумку в маленькой спальне. «Очень прозрачный намек», — подумал я и отправился в гостиную с сегодняшними набросками. Рисование всегда помогает мне отвлечься. Около девяти в комнату в спешке заглянул Конрад. Он быстро поцеловал меня в лоб, помчался в свою спальню и вернулся оттуда, одетый для вечернего приема. — Не жди меня. Я ужинаю с местными. Увидимся завтра, — сообщил он мне чуть ли не на бегу. Похоже, мне придется есть одному… Только не здесь. Я позвонил Хайндрику и спросил, могу ли куда-нибудь пойти. — Да, Гунтрам. Конечно. Когда рак на горе свистнет. Ты?! Один в ночном Буэнос-Айресе?! Видимо, тот удар по голове был сильнее, чем думали врачи. Я поужинаю с тобой в номере. Так что мы ели вдвоем. Хайндрик был не слишком доволен. Не волнуйся. Я лягу рано, так что ты сможешь пойти искать приключения, как делают все настоящие моряки. После ужина я отправился в постель и тотчас заснул. Поздно ночью кто-то не очень-то ласково меня растолкал. — Что ты здесь делаешь? Твое место не здесь, — раздраженно сказал Конрад. — Я думал, ты не хочешь видеть меня в своей постели; мои вещи принесли сюда, — устало ответил я. — Вечером ты ушел без меня, и, по словам Майера, ты рвешь все связи с Аргентиной. — Я должен спать один из-за ошибки прислуги? Две прошедшие недели мне очень плохо спалось без тебя, — расстроено сказал он, словно пятилетний ребенок, который остался без своей любимой игрушки. — Я тебе не плюшевый медвежонок! Если хочешь избавиться от меня, потому что стесняешься наших отношений, просто сделай это раз и навсегда. Он удивленно воззрился на меня: — Ты что, напился, пока меня не было? Ты несправедлив. Я всегда беру тебя с собой на приемы в Цюрихе, где присутствуют люди, мнение которых для меня имеет значение. Вчера же был идиотский прием с конгрессменами. Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя неловко, столкнувшись с этой сумасшедшей коровой Альвеар. Теперь я был ошарашен. Мать Фефо в одной комнате с Конрадом? Они же страстно ненавидят друг друга. — Что вы с ней делали? — крикнул я. — Ничего. Бизнес, ничего больше. Для очистки совести я предоставил им еще один шанс, но они его упустили. Снова. — Не понимаю. — Я уже почти пришел к решению по этому вопросу, но прежде мне хотелось узнать твое мнение. Ты очень огорчишься, если я в ближайшие три года полностью выйду из всех аргентинских проектов? Мне не хочется опять с тобой воевать по этому поводу, — серьезно сказал он. — С каких пор ты консультируешься со мной по вопросам бизнеса? Если хочешь сказать что-то другое, говори. — Ты же любишь терроризировать меня и жалеть тех, кого безжалостный банкир вроде меня сделал вдовами и сиротами, — бросил он, переводя ссору на новый уровень. Мои политические убеждения кажутся ему смешными? — Кажется, кое-кто сильно расстроился, услышав правду о своем бизнесе от людей, которым нечего терять… — Гунтрам, у тебя есть ровно три минуты, чтобы перебраться в мою постель, и лучше бы тебе это сделать, если не хочешь, чтобы я тащил тебя туда волоком Черт меня побери, если я пойду! Не собираюсь всё это терпеть! Я вскочил с кровати и пошел в гостиную, где он прикладывался к коньяку. — Иди в постель, Гунтрам, поговорим завтра, — сказал он, не глядя на меня. — В какую из них? — с вызовом спросил я. — Тебе было сказано, в какую. Вот кем ты меня на самом деле считаешь! Одним из твоих рабов. Я развернулся, пошел в главную спальню и залез под одеяло. Через несколько часов и через несколько бокалов коньяка Конрад вернулся в комнату и разделся, бросив одежду кучкой на полу. Он устроился на другой стороне кровати и повернулся ко мне спиной. Я сделал то же самое. Суббота, шестнадцатое Я проснулся, когда солнце уже ярко сияло над нашими головами. Конрад обвился вокруг меня. Я попытался высвободиться, но это оказалось невозможным. Его хватка стала еще более удушающей. Похоже, меня выбрали плюшевым медвежонком. — Конрад, пожалуйста, подвинься. — Он только захрапел в ответ. — Уже очень поздно, и я хочу встать, — настаивал я. Ноль реакции. Тогда я пихнул его локтем под ребра. Он подскочил, как на пружинах, и его правая рука молниеносно сжала мне горло, душа. Очень быстро он осознал, что это я, и отпустил мою шею. — Проклятье, Гунтрам! Что с тобой сегодня? — заорал он. — Ты всегда душишь своих партнеров по постели? Ты ненормальный! — я закашлялся, восстанавливая дыхание. — Как ты, котенок? Прости меня. Больше так не делай, пожалуйста, — смущенно и обеспокоенно сказал Конрад. Он попытался осмотреть мою шею, но я отпихнул его. — Пожалуйста, не сердись. Я не хотел. — Конечно, не хотел. У тебя всегда всё как-то само собой выходит. — Я думал, что напился, но ты до сих пор такой же злющий, как и вчера. Я летел к тебе, двенадцать часов. Терпел сначала семерых идиотов, потом сотню левых демонстрантов, потерял целое рабочее утро, и все это — для того, чтобы быть с тобой, но ты упорно ищешь ссоры с тех пор, как мы приехали в отель. Если тебе не понравился дом, так и скажи. — Дом прекрасен. Проблема — в тебе. — Только не заводи опять свои ревнивые инсинуации, — простонал он. — Мне показать свое расписание, чтобы ты поверил, что я ничего плохого не делал эти две недели? — Ради Бога, Конрад! Ты хочешь прекратить наши отношения, но у тебя не хватает смелости сказать мне это в лицо! — истерически воскликнул я. — ЧТО?! С чего ты это взял?! — Всё совершенно очевидно. Можно было бы понять и раньше. Я получил в подарок на Новый год прекрасный дом, и сейчас его обновили. Это фантастически щедрый прощальный подарок, — иронически сказал я. — Я переделал дом, потому что он выглядел, как дешевый отель для молодежи. Не думал же ты, что я буду спать в такой убогой обстановке. Ни за что! — И ты не собираешься расстаться со мной? — НЕТ! — Но почему тогда ты вчера спрашивал меня о том, чтобы свернуть бизнес в Аргентине? — Потому что не хочу с тобой ссориться! Я очень разочарован умонастроениями в этой стране и хочу закончить здесь дела, как только мы получим некоторую прибыль. Я намерен оставить только дом — твой дом — чтобы приезжать на каникулы. Ты уже жаловался от имени ленивого персонала, что они недовольны мною, когда на самом деле они ушли сами по себе. Мне стало стыдно за собственное поведение. Он не собирался бросать меня и великодушно отпустил меня сюда, а я затеял ссору. Я пристыжено опустил взгляд, не смея глянуть ему в глаза. Он взял мое лицо в ладони и заставил меня посмотреть на него. — У меня и в мыслях не было оскорбить тебя, не взяв с собой на этот ужин. Я просто хотел защитить тебя от неловких моментов, — он нежно поцеловал меня в губы. — Прости, Конрад. Я — полный идиот. Не знаю, почему мне это пришло в голову, — промямлил я. Ну, возможно, две недели постоянных разговоров о том, что я всего лишь игрушка старого извращенца, не прошли для меня даром. Мария очень упорная женщина, но я ему не скажу об этом. Это только прибавит ей проблем. — Такое впечатление, что здесь что-то не то в воде, или воздух отравлен, Maus. Почему каждый раз, когда ты попадаешь сюда, у тебя возникают какие-то бредовые идеи? В прошлом году, приехав в Буэнос-Айрес, ты нормально вел себя со мной неделю, а потом все непонятно почему изменилось, и мы едва не разрушили всё, что у нас было, — пожаловался он, усиливая у меня чувство вины. — Не знаю, — прошептал я, пряча лицо у него на груди и царапаясь о пуговицы его пижамы. Он крепче обнял меня. — Я начинаю верить, что тут что-то нечисто. Правда. Я бывал в проблемных местах, имел дело с неуступчивыми властями, но здесь творится что-то невообразимое. Словно всех охватило коллективное помешательство. Вчера всего пятьдесят человек несколько часов держали в заложниках сотни людей, и полиция беспокоилась лишь о том, чтобы не дай Бог кто-то из нас не побеспокоил бы нарушающих закон демонстрантов. Потом эта сенаторша вещала на публику, что ее сын ходил в школу с моим протеже, и вы двое — лучшие друзья и собираетесь встретиться. Я неверяще фыркнул. — Я не настолько сумасшедший, чтобы с ним встречаться, — отмел я эту идею. Это не может быть правдой. Она презирает меня с самого первого дня, и венецианская заваруха только усилила ее ненависть. Я вспоминаю о том, что она сделала, каждое утро — когда пью пригоршню разноцветных таблеток. — Пожалуйста, поедем домой, — умоляюще сказал я. — Гунтрам, всё не так уж плохо. Мы уедем дней через пять-шесть. Тебе еще надо встретиться со школьными друзьями. Многие из них писали тебе, и ты до сих пор обмениваешься с ними и-мейлами. А как же тот священник, которому ты помогал? Ты должен повидаться с ним. У тебя еще есть сосед, которому я благодарен за то, что он подкармливал тебя все эти годы, — перечислял Конрад. Он благодарен Жоржу? Ладно, такой возможностью нельзя не воспользоваться. — Ну же, Maus, — утешал он меня. — Ты забыл упомянуть фан-клуб Звездных войн. — Собираешься притащить домой очередную дрянь? Сходите туда с Хольгерсеном. Я засмеялся. Похоже, он до сих пор не признает ценность подлинного искусства. — Может, позавтракаем? — Почему ты не накидываешься на меня? Обычно он ведет себя не так. По идее, сейчас нам полагается страстно заняться любовью. — Потому что если мы начнем, мы не управимся до заката. Но вечером ты будешь моим, — он горячо поцеловал меня, его язык приласкал мои губы, просясь внутрь. Я игриво приоткрыл рот, впуская его. Он так увлекся поцелуем, что не заметил, что я заставил его лечь на постель. Я устроился сверху, не прерывая поцелуя. Вот теперь ты не сбежишь, Конрад. Ты сейчас там, где должен быть. Моя победа была недолгой. Он внезапно дернулся, и я потерял равновесие. Менее чем за секунду Конрад оказался сверху, припечатав меня своим телом и крепко прижав руки к матрасу. — Strolch! (Плут). Это у тебя не пройдет. Ну-ка вставай. Сейчас же, — сказал он полуигриво, полустрого. — Я не могу. Ты лежишь на мне, — сказал я, собрав остатки достоинства. Он издал сухой смешок и, снова пробормотав «Strolch» , отпустил меня. Забудь про это слово, оно мне не нравится. Он отправился в душ, а я посмотрел на часы. 12:30! Мы так долго спали? Я вылез из постели и воспользовался другой ванной комнатой. Одевшись, я попросил дворецкого накрыть нам завтрак (извини, Конрад, никаких атак на нашу говядину до вечера) и пошел в столовую, обнаружив там Конрада, читающего Argentinisches Tageblatt,* мелкую местную газету на немецком языке. — Где ты ее взял? — спросил я, садясь на свое обычное место справа от него. — Кстати, она не так уж и плоха. Я хотел понять, как некоторые из нас выживают здесь, сохранив при этом психическое здоровье, — ответил он, не поднимая глаз от газеты. Он читал статью о местных социальных организациях и кооперативах, учрежденных после того, как новое правительство экспроприировало закрытые и заброшенные фабрики, чтобы передать их бывшим рабочим коллективам. Не самая подходящая новость для утреннего чтения банкира. — У тебя вообще когда-нибудь бывают каникулы? В это время пришел дворецкий с двумя официантами, и они стали накрывать на стол, расставляя еду. — Недавно я отклонил приглашение встретиться с лидерами партии большинства. Nur Kaffee bitte.** Конрад, они здесь говорят только по-английски или по-испански, собирался сказать я ему. — Jawohl, mein Herzog.*** Великолепно. Он не только нашел здесь немецкую газету, но и немецкоговорящего дворецкого! И ты еще смеешь на нас жаловаться! Я услышал, как он распорядился, чтобы мои вещи перенесли в его спальню. — Я взял на себя смелость позвонить твоей бывшей учительнице, Аннелизе. Она согласилась встретиться с нами в пять часов и попить чай. Здесь. В будни у нее работа. В половине четвертого у меня встреча с Майером. А ты можешь погулять с Хольгерсеном и вернуться где-нибудь в четыре. Я так и знал! У него были тайные причины сбежать из постели! Я-то думал, что он хочет поиграть в туриста вместе со мной. Ну ладно, мы посмотрим вечером, захочу ли я вообще с тобой играть! Я сладко ему улыбнулся и вздохнул. Конрад посмотрел на меня с подозрением. — Если хочешь, — добавил он. — Замечательно. Я пойду с Хайндриком гулять, если тебе так удобнее. — Очень хорошо. Это будет очень нудная встреча. Нам придется свернуть некоторые инвестиционные проекты. Майер хочет как можно скорее вернуться в Сан-Паулу. — Всё уже решено? — удивленно спросил я. Он же только полчаса назад спрашивал мое мнение. — Да. Здесь небезопасно. Я установлю трехлетний срок для продажи сельхозугодий. Коровы и соя — это не мой стиль. Я предпочитаю финансы и промышленность. — А что с Долленбергом? Ты его уволишь? — Нет. Он лоялен нам и разобрался с тем, почему его жена работала на Репина. Он либо останется на своем месте в Лондоне, либо поедет в Сан-Паулу с Майером. — Конрад, нельзя его винить за то, что случилось с Репиным! Он же даже отказался продавать ему мои рисунки! — Я и не виню. Именно поэтому он до сих пор с нами, — ответил Конрад, занявшись маленькими шатобрианами, которые поставил перед ним дворецкий. — Я попросил Майера присоединиться к нам. Я оставил тебя всего на двадцать минут, и ты уже организовал мой день, назначил деловую встречу, нашел немецко-аргентинскую газету, велел перенести мои вещи к себе, изменил мой заказ, и, скорее всего, успел сделать еще что-то, о чем я скоро узнаю. Я решил заняться своим чаем и сэндвичем с лососиной. Через несколько минут пришел Майер в неформальной одежде, с лэптопом и портфелем, набитым бумагами, который он положил на стул, и вежливо нас поприветствовал. Они с Конрадом заговорили по-немецки, и мне приходилось прилагать усилия, чтобы понимать их быструю речь. В конце концов я сдался. Появился Хайндрик, но за стол не сел, а встал у дверей. Я извинился и ушел с ним. У него с собой был путеводитель по Буэнос-Айресу. — Раз уж мне приходится тебя выгуливать, то лучше заранее знать, где. — Хайндрик, я прожил в этом городе пятнадцать лет. Поверь мне, я знаю, на какой автобус садиться. — Автобус? — он вылупился в ответ, словно у меня отросли рога. — Или метро. — Мечтай, — ухмыльнулся он. — Это будет машина. Маленький Мерседес, — сообщил он мне с очень довольным выражением лица. — Это очень опасно, Хайндрик. Ты знаешь, здешние воришки сразу же нацелятся на тебя, если увидят хорошую машину, — сказал я невинно. — Немного спорта — это даже хорошо, — фыркнул он. — Мерседес вокруг города или пешая прогулка по Реколете на полтора часа. Выбирай. — Прогулка, и я хотел бы зайти в книжный магазин, купить несколько книг на испанском. Ты потом можешь донести их до отеля, — радостно предложил я. — Гунтрам, я офицер шведского королевского флота, а не чертов раб. Ты сам носишь свои вещи. Если ты можешь гулять пешком, значит, и вещи донесешь, — сурово сказал он, угрожающе возвышаясь надо мной посередине холла отеля. Наши местные карманники должны подумать дважды, прежде чем с ним связываться. — Это была шутка, Хайндрик. Извини, если оскорбил, — смиренно сказал я. — То-то же. Здесь рядом торговый центр. Можем пойти за книгами туда. — Мне бы хотелось сходить туда, где я раньше работал. Там очень большой магазин, и он принадлежит герцогу. — Знаю. Ладно. Мы пойдем по Кальяо Авеню до Санта-Фе. — Ты учил наизусть карту? — Нет. Только путь к тем местам, куда ты мог захотеть пойти. Я вдумчиво подхожу к своей работе. Мы пошли по проспекту с элегантными магазинами, засаженному большими деревьями, и на меня нахлынула ностальгия. Я скучал по всему этому. Разноцветные автобусы, черные с желтым такси, сумасшедшие водители, экспрессивно выражающие свое недовольство субботней пробкой. Как ни странно, гуляя со мной, Хайндрик расслабился; он не бежал, как обычно, даже разглядывал витрины и заинтересованно посматривал на девушек… и девушки тоже кидали на него любопытные взгляды. Да, викинги тут обречены на успех из-за своей экзотической внешности. Я заметил одну очень симпатичную девушку, двадцати с чем-то лет, которая улыбнулась мягко и смущенно, в точности как это делают аргентинки, когда они заинтересованы. — Осторожней, Хайндрик, а то не успеешь оглянуться, как будешь представлен ее матери, а через месяц — священнику. — Мои холостяцкие деньки сочтены с тех пор, как я приехал в эту страну. Я чувствую. Все здешние женщины такие? — Какие? Они симпатичные, это да. Местная легенда объясняет это смешением разных европейских типов, но ты еще не видел колумбиек! Они красивы и сексуальны. Будь здесь осторожней. Та, на которую ты смотришь прямо сейчас, из хорошей семьи, и ты будешь не первым иностранцем, который попал в тюрьму за приставание. Видишь ли, девушки здесь показывают много, но делают мало, пока не убедятся, что у тебя серьезные намерения. На дискотеку они одеваются, как европейки, которые ищут ночных приключений, но если ты тронешь их или скажешь что-нибудь неуместное, тебе конец. — Спасибо, что предупредил. Возможно, одна из них произведет на свет следующее поколение Хольгерсенов. — Он был так серьезен, что я не удержался от смеха. — Тут даже есть церковь, где служат на шведском. Изначально она была построена для моряков, — размышлял он вслух. Ну ты даешь, парень! Уже думаешь о том, как подцепить девушку в церкви?! На ней же придется жениться. — Ты здесь спокойнее, чем в Канделарии. Хотя все должно быть наоборот. Опасность здесь, а не там, — решил я сменить тему, прежде чем он попросит меня взять у девушки номер ее телефона. — Здесь легче работать. Там у меня было больше хлопот. — Почему? Там никого нет, кроме персонала. — Слишком много нарочно оставленных дыр в системе безопасности. Плохой персонал. Много жучков. Я рад, что мы оттуда уехали. Кстати, твоя собака на пути в Цюрих вместе с Хартиком. — Жучков? — Подслушивающих устройств. Сейчас от них все очищено. Неудивительно, что герцог не захотел там оставаться, как планировал ранее. Кто-то ухитрился побывать там до нас. Даже в твоей спальне была видеокамера, Гунтрам. Любительская работа. Мы демонтировали ее в первый же вечер. — Думаешь, это Репин? — мне показалось, что меня сейчас вырвет прямо посреди улицы. — Нет, для него слишком неуклюже. Больше похоже на попытки местных шантажировать миллиардера. Весь персонал, кроме дворецкого, должен быть сменен. — Даже Мария и Мартиниано? А почему не дворецкий? Он новенький. — Он был выбран Майером и проверен Гораном. Он надежен. Остальные уволены с понедельника. Я говорю тебе, чтобы это не стало для тебя неожиданностью, и ты не начал ругаться с герцогом. Это было моё решение, подтвержденное Гораном и одобренное герцогом. Можешь теперь поорать на меня за то, что я делаю свою работу. — И куда им теперь идти? Они же старые. — На пенсию. Не волнуйся за них. У нас все под контролем. Мы молча дошли до книжного магазина, и я был удивлен, что там почти ничего не изменилось. Все было так, как я помнил, книжные полки там же, где и раньше, только ресторан стал более качественным, а официанты — квалифицированнее, чем были мы. Я пошел выбирать литературу на испанском, а Хайндрик решил уделить внимание симпатичной брюнетке, которая с обожанием смотрела на него из секции «Путешествия. Европа». — Зови, если понадобится помощь, — хихикнул я. — Сам справлюсь, — бросил он мне и отправился на охоту. Удачи! Она тебе потребуется. Я был поглощен перелистыванием станиц книжки по новейшей истории, где говорилось о кризисе 2001 года и недавно образовавшихся социальных группах, когда кто-то потянул меня за куртку. — Не могу поверить! Гути! Я думал, ты в Европе. — Хуаньо? Привет! Бывший школьный знакомый. Мы учились в одном классе, но он жил дома, а не в интернате. — Когда ты приехал? Невероятно тебя тут встретить. Где ты пропадал? — протараторил он. — Я живу в Цюрихе и учусь на экономическом. К нам незаметно подошел Хайндрик, но не стал вмешиваться. — Ага, я слышал. А я изучаю гражданское строительство. Пережил первый курс. Второй тоже будет тяжелый. Ты должен повидаться с другими ребятами. Мы встречаемся по субботам, пьем пиво, если, конечно, подружки отпускают. Ты знаешь, что Хуан Мартин женится в декабре? — Нет, откуда? Я тут всего несколько дней. — Дай мне номер своего мобильника. Ты же не позвонишь, если я дам тебе свой. Где ты остановился? У Федерико? Я побледнел. — Нет, нет. В отеле. Я достал карандаш из кармана куртки (Фридрих убил бы меня, если б увидел) и записал номер. — Спасибо. Странно, что в отеле. Федерико всегда очень хорошо отзывается о тебе. Он сейчас работает в Конгрессе и учится в Юридической Школе. После аварии он стал таким респектабельным и серьезным парнем. Ты бы его вообще не узнал. — Рад за него, — сухо сказал я. — Позвони мне, и посмотрим. — Увидимся. Пока. — Твой друг? — спросил Хайндрик. — Да, школьный. Хуан Хосе Браун — как аргентинский адмирал. Очень близкий друг Федерико Мартиарены Альвеара, того, из Венеции. Хочет, чтобы мы встретились. Нужна еще информация? — Иногда ты бываешь настоящим засранцем, — пожаловался Хайндрик. — Зачем тебе знать, если я всё равно не собираюсь туда идти? Ты, правда, думаешь, что я хочу увидеть всех своих бывших школьных знакомых? У меня никогда не было с ними близких отношений, и я не собираюсь начинать их через скайп. — Иметь приятелей — не такая уж плохая идея. Ты слишком зависишь от герцога. Я не говорю, что ты не смог бы жить самостоятельно, потому что ты вполне способен позаботиться о себе сам, но твоя жизнь вращается вокруг него. Ты не предугадаешь, когда он переменится к тебе. — Хайндрик, что за проблема у тебя с герцогом и со мной? Вчера ты практически намекнул, что он собирается меня бросить, — сказал я, начиная злиться. — Я такого не говорил. Просто имей в виду, что он — богатый человек, который считает тебя своей собственностью и поступает соответственно. Твой единственный друг в Цюрихе — датчанин, семья которого обязана герцогу своими задницами. Долленберги сейчас в немилости, и я удивлюсь, если ты их когда-нибудь еще увидишь. Мы? Никоим образом. Женщины в рисовальном классе? Они делают так, как им говорят мужья, и ты знаешь, чью сторону они примут. Я только хочу сказать, Гунтрам, что тебе могут понадобиться друзья, если отношения между вами испортятся. Он одержим, когда дело касается тебя. Разреши дать тебе совет: всегда имей готовый план отступления. Всё хорошее рано или поздно кончается. — Еще что-нибудь хочешь сказать? Обычно все вы велите мне подчиняться и не приставать. — Гунтрам, ты — хороший парень. Только зеленый еще. Маленькая рыбка в пруду с акулами. Из всех причин быть с герцогом ты выбрал худшую — ты влюбился. А он постепенно соорудил сеть вокруг, чтобы держать тебя в изоляции. Меня беспокоит, что с тобой будет, если ему надоест или если тебе захочется от него уйти. Не позволяй ему стать центром твоей жизни. Пойдем — тебе надо вернуться в отель к половине пятого, чтобы успеть на встречу в пять. Ты уже заплатил за книги? — Еще нет, — выдавил я. Во рту сделалось сухо. Я на автопилоте пошел к кассе. Девушка-кассирша стала считать покупки, и я ждал. Спокойный внешне, но весь на нервах внутри. — Всего будет 186 песо, сэр, — вежливо сказала она, и я, идиот, вдруг вспомнил, что у меня с собой только швейцарские франки и евро! — Заплати кредиткой, — устало подсказал мне Хайндрик. — Теперь ты понимаешь, что я имел в виду? Теоретически не предполагается, что ты можешь быть где-то вне Швейцарии или ходить без одного из нас, — ухмыльнулся он. Я дал кассирше свою кредитную карту и французское удостоверение личности. Это ее устроило. Я расписался на чеке, и мы пошли обратно в отель. Хайндрик отдал мне второй пакет. Мы прошли в молчании с полкилометра. Движение на дорогах к этому часу стало меньше. — Что мне делать? — спросил я Хайндрика. — Может, найти работу? — Гунтрам, я не хочу присматривать за тобой в Макдональдсе. Мои костюмы будут испорчены жирными пятнами, не говоря уж о моей репутации. — Ты прав. Мы слишком разные. Я никогда не буду таким, как он. — Почему бы тебе не продавать свои рисунки? Многие из женщин в студии были бы не прочь купить. А Остерманн будет только счастлив урвать лишний франк. — Я их не продаю. Они не достаточно для этого хороши. — Гунтрам, даже до этой идиотской заварухи с русским находились желающие купить твои работы. Ты что, собираешься складывать их в кучку до самой смерти или выбрасывать в мусорный бак? Начни продавать, заведи отдельный счет в банке. Пусть у тебя будет что-то лично твоё. — Не знаю… Герцог взбесится и начнет орать, что его компании надежнее или что я ему не доверяю. — Скажи ему, что хочешь понимать, сколько заработал продажей своих картин, поэтому держишь эти деньги отдельно. — Это может сработать, но я не знаю, что дальше. — Сначала продай что-нибудь, а потом уже беспокойся о бухгалтерии. — Да, ты прав. Остерманну придется попотеть, прежде чем он получит свои денежки. — Гунтрам, не говори герцогу, что это я придумал. Он плохо реагирует, когда кто-нибудь вмешивается в ваши отношения. Я могу потерять работу. — Он вышвырнет тебя вон, — согласился я. — И предаст меня забвению, — полусерьезно продолжил он. — Твой прах развеют над озером. — Нет… Он предпочитает выпотрошить жертву, — сказал он так мрачно, что я не мог не рассмеяться. Я не заметил, как мы подошли к отелю. Наверху, в нашем номере, обстановка была не такой легкой. Конрад, Майер и молодая женщина, София Вероен, расположились за обеденным столом, превратив его в мини офис. Множество бумаг, три лэптопа, пустые кофейные чашки. Хайндрик предусмотрительно исчез, как только проводил меня до двери номера. Я поздоровался с ними, и меня представили секретарю. — Гунтрам, не мог бы ты извиниться за меня перед своими друзьями? Я бы хотел покончить с этим сегодня — мисс Вероен была настолько любезна, что согласилась прийти поработать в субботу. Я присоединюсь к вам примерно через час. Начинайте без меня, — сказал Конрад и снова углубился в свою работу, больше не обращая на меня внимания. Кажется, я получил приказ. Я сходил надеть проклятый галстук и серый твидовый пиджак. Пришлось поторопиться, чтобы успеть в ресторан к пяти. Я бегом бросился к двери, но они были настолько поглощены своим занятием, что даже не заметили моего ухода. К счастью, я успел до Аннелизы. Я решил подождать ее в лобби-баре. Она была пунктуальной, как всегда, ее сопровождал ее муж, Лукас, но они пришли без детей (которые уехали в школьный лагерь). Я извинился за Конрада, и мы отправились в ресторан. Аннелиза не утратила своей живости. Она работала переводчиком на компанию Конрада и в школе. После возвращения из Цюриха она обучала испанскому здешний немецкий персонал, но с февраля обучение было приостановлено, и она стала переводить документы. Мы поговорили о моей учебе, здоровье, их детях, музыкальной карьере ее мужа — пианиста (много предложений, но совсем нет денег платить за работу). Конрад пришел часом позже, извинился и стал очень мило беседовать с ними: о музыке с ее мужем, расспросил Аннелизу о детях. Потом они заговорили о социо-политической ситуации в Аргентине, и о том, как сейчас все более-менее нормализуется. В семь мы были вежливо выпровожены метрдотелем. Конрад предложил сходить куда-нибудь выпить, но Лукасу пора было идти на работу, играть в дорогом ресторане; его смена начиналась в восемь. Аннелиза пригласила меня на обед к ним домой в следующий вторник, так как Конрад будет занят весь день у себя в офисе. Когда они ушли, я вместе с Конрадом вернулся в номер, надеясь, что мы наконец сможем побыть вдвоем. Он сел за компьютер и стал проверять почту. С громким щелчком захлопнув крышку лэптопа, я набросился на него с поцелуями. Я прилип к его рту, как утопающий, наслаждаясь его вкусом, запахом и ощущениями такого знакомого тела, по которому я так соскучился. Он разорвал поцелуй и посмотрел на меня. Я задыхался от желания. — В спальню, — прорычал он. Вот теперь ты дело говоришь, Конрад. Тебе понадобилось для этого двадцать девять часов. Мы занимались любовью, как животные. Стремительно и необузданно. Даже не сняв одежды. Мы отчаянно нуждались друг в друге, мы были безрассудны. Кончив, я упал замертво и сразу заснул — так я устал. Думаю, он укрыл меня, потому что когда я проснулся от прикосновения его прохладных пальцев, я был завернут в покрывало, и на мне до сих пор была рубашка. — Мне нужно уйти вечером, Maus, — шепнул он мне на ухо. Нежно и соблазнительно. — Но ты же на каникулах! Когда мы проведем с тобой вместе больше, чем десять минут?! — Я обещаю: завтра и в понедельник мы будем вместе, — он ласково поцеловал меня в губы, и я растаял. — Пожалуйста, не сердись на меня. Мне нужно это сделать. Почему бы тебе не спуститься в ресторан и не поужинать с Амундсеном? Кажется, тут неплохо кормят. Или ты можешь попросить его сходить с тобой куда-нибудь еще, куда хочешь. — Хорошо, — вздохнул я. От одного шведа к другому. Но я бы не прочь зайти в одну знакомую пиццерию, она не такая пафосная. А Ларс не из тех парней, кто будет жаловаться, что пришлось сидеть в компании простых работяг. — Когда ты вернешься? — Поздно, Maus, — сказал он виновато. — Куда ты идешь? — На ужин с политиками и банкирами. — Снова? Я думал, они тебе уже надоели. — Я вывожу бизнес из этой страны, но появился шанс, что президент начнет частичные выплаты по ценным бумагам, по которым ранее был объявлен дефолт, и они ищут кого-нибудь, кто может им поспособствовать в этом. — Прости, Конрад, но просить тебя об этом — все равно что запустить лисицу в курятник, как сказал бы Горан. — Существует много способов заработать уважение, Maus, — он пожал плечами. Ну теперь хоть понятно, почему мать Фефо с ним вчера была так любезна. — Будь осторожен. Боюсь, как бы они не предали тебя. Им нельзя доверять, — тихо сказал я. — Знаю. Я буду вовлечен лишь косвенно, потому что не заинтересован во всем этом. Только наведу мосты. Ни единого цента из моих банков или фондов они не получат, — сказал он очень серьезно, при этом так пристально глядя мне в глаза, что я невольно вздрогнул. Заметив это, он улыбнулся, пытаясь меня успокоить. Наклонился и крепко поцеловал. Я обнял его за шею и вернул поцелуй. — Я так скучал по тебе, котенок. — Я тоже скучал по тебе, любимый, — выдохнул я ему в рот и, покраснев, улыбнулся. — Ты — прелесть. Увидимся позже. Не слишком доставай Амундсена. Я еще с полчасика полежал в постели. Было почти десять, когда я наконец был готов выйти в люди, но я слишком устал, чтобы идти в пиццерию. Честно говоря, обслуживание в номерах — интересная идея, надо попробовать. Так или иначе, субботний вечер — мой! Никаких директоров и банкиров, не надо идти на скучный прием. Если бы Конрад немного помягче занимался любовью, я бы обязательно куда-нибудь отправился, но он сегодня вел себя, как распаленный зверь. Приходится признать: у меня все болит, и я слишком устал. Может быть, я смогу уговорить его сходить со мной туда в какой-нибудь из дней. У нас впереди еще целая неделя. Да, конечно. Когда рак на горе свистнет. Я позвонил Ларсу и сказал, что собираюсь съесть что-нибудь в ресторане отеля. — Это вряд ли, — сказал он. — Там полно народа. Закажи что-нибудь, мы вместе поужинаем здесь, а потом сходим выпить в лобби-бар. Все прошло по плану, и вот теперь я сижу и пишу на лэптопе, а Ларс исчез куда-то с горячей блондинкой (мне пришлось пообещать, что я отправлюсь спать, как только допишу, и, как хороший мальчик, никуда не буду выходить из отеля). Мне принесли безалкогольный коктейль. Дерьмо! Какой садист его придумал?! На вкус он приятный, но это далеко не то же самое. Это проклятый фруктовый сок! — Здравствуй, Гунтрам. Рад снова тебя видеть. Примечание автора омбу — сильное слабительное Примечание переводчика JANE'S NAVY INTERNATIONAL И JANE'S INTELLIGENCE REVIEW — ЖУРНАЛЫ БРИТАНСКОГО ИЗДАТЕЛЬСТВА JANE INFORMATION GROUP, СПЕЦИАЛИЗИРУЮЩЕГОСЯ НА ВОЕННОЙ И ТРАНСПОРТНОЙ ТЕМАТИКЕ. JANE — ФАМИЛИЯ ПЕРВОГО ИЗДАТЕЛЯ. ** Пуэрто-Мадеро — престижный прибрежный район Буэнос-Айреса. *** В Аргентине тоже есть город Кордоба. **** Ба́зель II — документ Базельского комитета по банковскому надзору «Международная конвергенция измерения капитала и стандартов капитала: новые подходы», содержащий методические рекомендации в области банковского регулирования. * Показатель левериджа — показатель соотношения заемного и собственного капитала организации (упрощенно). Argentinisches Tageblatt — «Аргентинский Ежедневник» (нем.) ** Nur Kaffee bitte — Только кофе, пожалуйста (нем.) *** Jawohl, mein Herzog — Слушаюсь, мой герцог. (нем.) ========== "20" ========== — Здравствуй, Федерико, — холодно проговорил я, оправившись от шока. Совершенно не ожидал его здесь увидеть. Он возник передо мной, словно ничего и не было. — Мать сказала, что ты здесь. В этом отеле. Я хочу поговорить с тобой. Наедине. Не хочешь пойти куда-нибудь выпить кофе? — Нет, спасибо. Спокойной ночи, — я встал и захлопнул лэптоп. Он схватил меня за руку. Мягко схватил — не то что мои нежные телохранители. — Гунтрам, прошу тебя, останься. Мы должны поговорить. Ради старой дружбы, — взмолился он. — Ради старой дружбы ты мог бы избавить меня от обвинений в перевозке наркотиков. В Венеции ты почти разрушил мою жизнь. — Я был настоящим мудаком, и мне не хватит целой жизни, чтобы извиниться перед тобой. Я никогда не хотел, чтобы Линторфф заполучил тебя. — Линторфф спас твою задницу. Жаль только, что твоя мать считает иначе, и мне пришлось прочувствовать это на себе. — Пожалуйста, Гунтрам! Давай сядем и поговорим. Мне многое надо тебе рассказать, и я не уверен, смогу ли когда-нибудь снова собраться с духом. Я засомневался, стоит ли мне соглашаться, но в лобби отеля достаточно безопасно. Снова усевшись, я указал Федерико на место рядом с собой. К нему подошел официант узнать, не желает ли он что-нибудь заказать. — Виски. А тебе, Гунтрам? — Мерло, пожалуйста. Официант вернулся и поставил перед нами бокалы. Мы с Федерико пристально смотрели друг на друга. Оценивали. Изучали. Я молчал. Это он пришел ко мне. Значит, он и должен начинать. — Я приношу глубочайшие извинения за всё то, что случилось в прошлом марте. Вступив в прямую конфронтацию с Линторффом и организовав всё это, мать поступила по-идиотски. Теперь ей известно, что он не имел никакого отношения к наркотикам, как она прежде считала. Деньги — да, это его рук дело. — Хорошо. Я передам Конраду твои извинения, — сказал я, собираясь уйти. — Подожди. Нам надо прояснить, что произошло тогда в Венеции. Пожалуйста, выслушай меня. Наши жизни в опасности. Есть человек, о котором я должен тебе рассказать. Именно он стоит за всем этим. Я подавил острое желание заорать: «Да знаю я уже, идиот!» — Слушаю. Он сделал долгий глоток виски. — Мне тяжело об этом говорить… После того как мы с тобой закончили школу, я со своей компанией мотался по разным тусовкам, и однажды на дискотеке познакомился с одним человеком. Он был намного старше нас и очень богат. Везде появлялся со своими людьми, и вокруг него всегда вилось множество симпатичных девочек. Мы стали бывать на одних и тех же тусовках. Он — из России, приехал в Аргентину покупать недвижимость на юге. Коллекционирует предметы искусства и владеет кучей компаний. Его фамилия Обломов. Как-то раз он увидел один из твоих набросков и заявил мне, что хочет с тобой встретиться, но я отказался вас знакомить, потому что он мне не нравился, и я считал, что ты не гей. Он несколько раз предлагал мне деньги за то, чтобы я договорился с тобой об ужине у него в Кавана-билдинг.* В последний раз — двести пятьдесят тысяч долларов. — Почему ты не дал ему мой номер? Я бы продал ему несколько рисунков, и этим бы все закончилось. В прошлом году он купил несколько моих работ при посредничестве Долленбергов; они говорили мне потом, что пытались найти меня через тебя. Мне тогда очень бы не помешали деньги. — Гунтрам, это не такой ужин, где едят, а потом уходят домой! Это еда, а потом секс, и он не стал бы спрашивать, хочешь ты или нет. Да он помешался на тебе: называл «мой ангел» и настаивал, чтобы я вас свел. У него были твои фотографии и видео! Каждый раз, когда он приезжал сюда, он ходил в книжный магазин посмотреть на тебя, пока ты работаешь! Клянусь, я познакомился с теми девицами в Париже только ради секса. Когда я с ними приехал в Венецию, Обломов был уже там, поджидал тебя. Он страшно разозлился, узнав, что ты с Линторффом; оказывается, они знакомы. Обломов во что бы то ни стало хотел отобрать тебя у него. Он пригрозил мне тюрьмой — у нас был с собой кокаин, но не пять килограмм, как считала полиция, и не те три, которые они нашли. Всего 350 грамм. Не больше. Обломов поставил мне ультиматум: или я отдаю тебя ему, или поплачусь жизнью. Я не мог этого сделать. Поэтому специально поссорился с тобой в тот день — в надежде, что ты уедешь из Венеции или останешься с Линторффом, который выглядел, как человек, который способен тебя защитить. — Не проще ли было сказать мне правду? — Ты поверил бы мне, скажи я, что на тебя запал русский миллионер? — Нет. Почему ты нас не представил друг другу? Он бы разочаровался во мне быстрее, чем ты думаешь. — Я не хотел тебя потерять. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Глубоко вздохнув, я медленно отпил вина, пытаясь успокоиться. Снова посмотрел ему в глаза, а он — в мои. — Гунтрам, я влюблен в тебя с первого дня нашего знакомства. Ты никогда ничего не замечал, и я запрятал свои чувства подальше. Мне было тошно от одной мысли, что этот русский или Линторфф прикоснутся к тебе. И посмотри, что вышло: ты теперь — любимая игрушка этого немца и ненавидишь меня, — почти неслышно сказал Федерико, слезы то ли гнева, то ли бессильной досады навернулись на его глаза. — Я и не подозревал о твоих чувствах. Ты был мне как брат. Только как брат. Мне очень больно слышать всё это, ты не представляешь, как больно… — медленно проговорил я. В груди словно снова открылась старая рана. Если бы у него хватило смелости признаться мне, наши жизни могли бы сложиться по-другому. — Когда я услышал от Долленберга о том, что на тебя напали и жестоко избили, мне захотелось умереть. А прежде придушить свою мать за то, что она сделала. Потом пришло заслуженное наказание. Жаль, что я не погиб тогда. — Я не верю, что Конрад имеет отношение к твоей аварии. — Не имеет. Это Обломов. Он поставил мне в вину то, что устроила моя мать, пытаясь отомстить Линторффу. Линторфф же поступил иначе: обесценил наши активы, устроив новый виток девальвации песо, и разобрался с парнями, которые напали на тебя. Все отвернулись от моей матери, когда он аннулировал все сделки, заключенные в ту неделю. Многие боятся его после того, что случилось с теми парнями. Это было жутко! Он — не лучше Обломова, только действует тоньше. — Имя этого человека не Обломов. Его зовут Константин Репин, он главный русский мафиози. Обломов — всего лишь один из его людей. Репин сам представился мне в Цюрихе в мае. Он больше не побеспокоит тебя, ведь теперь ты бесполезен для него. Сейчас он конфликтует напрямую с Конрадом, — с горечью сказал я. — Гунтрам, давай свалим отсюда, и пусть они поубивают друг друга! Какое нам до этого дело! — Свалим куда? — фыркнул я. — Даже если б я смог сбежать при нынешнем состоянии здоровья, Конрад всё равно бы нашел нас и уничтожил бы тебя. Или это сделал бы Репин. Но самое главное заключается в том, что я не хочу никуда сбегать, и меньше всего — с тобой. Я люблю Конрада, а он любит меня. Можешь так и передать Репину. Прощай. Примечание переводчика Здание Кавана – это многоквартирный небоскреб, расположенный в богатом квартале Буэнос- Айреса. Официально открытый 3 января 1936 года, он стал первым небоскребом аргентинской столицы. ========== "21" ========== 17 августа Как я обнаружил этим утром, Конрад уехал. В Монтевидео. (1) Вернется в понедельник днем. Вот тебе и воскресенье вдвоем… День заканчивается, и я — полная развалина. Как будто мало мне было волнений от разговора с этим засранцем, так еще и Конрад не вернулся со своего ужина (?). Покрутившись в постели, я заснул и проснулся только утром. Его сторона постели была нетронутой. Может, он ушел в другую спальню? Я встал и пошел посмотреть, нет ли его там. В гостиной, вытянув ноги, на диване с деловитым видом сидел Хайндрик в темном костюме и читал отчеты. Профессионал! — Ты знаешь, где герцог? — спросил я его. — Я отвез его утром в аэропорт, очень рано, в шесть часов. Он полетел в Монтевидео на встречу. Завтра в обед вернется. Сказал, чтобы я взял тебя погулять, куда захочешь. Но сначала позавтракай, а я сменю вчерашний костюм. — Ты что, вообще не ложился? — Нет. Прием закончился в четыре утра, и герцог решил успеть на проклятый самолет. Он улетел с Майером, Горовицом и этой горячей девочкой, Вероен. Нам всем пришлось побегать. Тебе же предлагается остаться в отеле и навестить одного из своих друзей. Блакье. Он устраивает вечеринку-барбекю, как сказала герцогу та дама-декоратор, и ты приглашен. Мы должны быть там к часу. Услышав это, я застонал. Не хочу туда идти! Я позавтракал внизу, потому что суетящийся дворецкий действовал мне на нервы. Позже ко мне присоединился Хайндрик. Бедный парень действительно выглядел очень усталым. Он ведь остался со мной один — Ларс и остальные телохранители улетели с Конрадом. Мне было его жалко, и я решил не доставать его и послушно пойти на проклятую вечеринку, чтобы он мог немного расслабиться. Дом, куда мы собирались, находится в Сан-Исидро, рядом с речным оврагом. Дом — не совсем подходящее слово. Скорее, особняк в северо-французском стиле с десятью акрами садов, выходящих на маленький частный пляж у реки. Я раз или два был там на дне рождения Коко. Эти сады невероятно красивы, и, пожалуй, ради них я мог бы пойти на жертву и потерпеть нетактичные расспросы одноклассников о моей личной жизни и сексуальных предпочтениях, а они (расспросы) обязательно будут, поскольку, я уверен, они уже всё знают. — Хайндрик, ты в состоянии вести машину до Сан-Исидро? Выглядишь, словно вот-вот заснешь. — Я не сяду за руль. Возьмем шофера. Тебе будет полезно пообщаться с другими людьми. Помнишь, что я тебе говорил? — Да. Ладно, поедем. Надень что-нибудь попроще. Они решат, что ты коммивояжер. — Очень смешно. К двенадцати он был готов к выходу и выглядел, как молодой человек из высшего общества. Иногда я думаю, что его барские замашки имеют под собой основание. Мы сели в машину и чуть не поругались, когда я обнаружил, что у него с собой оружие. Его любимый Глок. — Хайндрик, нам не понадобится убивать коров для барбекю. Все сделают до нас. — Никогда не знаешь, чем закончится день. Позволь мне делать свою работу, ладно? — Зачем тебе автоматический пистолет на вечеринке? — Зачем ты сунул в карман пальто карандаш и блокнот? Я скривился и отвернулся, уставившись в окно. Мы приехали вовремя, но дом уже был полон народу. В основном людьми среднего возраста. В отдалении я заметил Малу, разговаривающую с гостями, и решил подойти поздороваться. — Здравствуй, Гунтрам. О, ты привел своего шведского друга. Боюсь, тебе придется напомнить мне его фамилию, — сказала она, представив меня своим гостям. — Лейтенант Хайндрик Хольгерсен Валленберг, к вашим услугам, мадам. — Валленберг — это как у владельцев нефтяной компании? — спросил один из мужчин, надменно взглянув на него. — Компания принадлежит моему деду, — коротко ответил Хайндрик, заставив окружающих разинуть рты. ЧТО? Хайндрик родился с серебряной ложкой во рту? В его случае, скорее, с платиновой. Теперь я понял, почему иногда он так себя ведет. Но почему он возится со мной, когда мог бы заниматься чем-нибудь поинтереснее? Надо будет потом у него спросить. Я поинтересовался у Малу, где Коко, и она отослала меня в другую часть сада, где «общается молодежь». А бедный Хайндрик попал в ее цепкие ручки, и ему пришлось слушать, как хороши были фиорды во время круиза, в который она ездила в 1998 году, и так далее, и тому подобное… В молодежной зоне наблюдалась повышенная концентрация Истинно Верующих в Polo Ralph Lauren. Попадались и адепты Lacoste, но их было явно меньше. Я собрался с духом. Давай же, Гунтрам! Тебе приходилось сидеть за одним столом с банкирами и представителями старой европейской аристократии, а тут всего лишь твои ровесники. Только Коко, Хуан Хосе, Почоло, еще один парень, которого я не помню, и четыре хорошенькие девушки. — Привет, Гути, ты получил мое сообщение! Иногда все-таки включаешь телефон? — крикнул Коко, помахав мне рукой. — Привет, Коко. Спасибо за приглашение. — Не за что. Тетя Малу только и говорит, что о доме герцога. Кстати, выглядишь гораздо лучше. Извини, что затащил тебя на барбекю в честь дня рождения моего отца, но другой возможности повидаться не было. Меня познакомили с девушками, его кузинами, которые с интересом стали расспрашивать меня о жизни в Цюрихе, о тамошней моде (???), катаюсь ли я на горных лыжах (ага, конечно, с больным сердцем), видел ли я там каких-нибудь богачей или знаменитостей (в общем-то нет, я же живу не в Гштате или Церматте. Один раз ездил в Давос, но там не было горячих парней). Ребят больше интересовала моя учеба в университете, футбольные команды (Швейцария же знаменита своим футболом!!!), часы (вот этот вопрос по делу) и шоколад. Наконец они добрались до щепетильной темы, о которой обычно все хотят знать, но никто не решается спросить. Девушки немного похихикали и решили вернуться в дом, поскольку в саду становилось слишком холодно. — Тетя сказала мне, что ты живешь с этим человеком. Это правда? — прямо спросил Коко. — Да, я живу с Конрадом фон Линторффом. Он — мой бойфренд, — решительно сказал я. Лучше, чтобы они уяснили, как обстоят дела, раз и навсегда. Конрад бы разозлился, если б услышал, что его назвали бойфрендом. Он называет меня консортом (?) или компаньоном. Повисло тяжелое молчание, словно они переваривали информацию. — Ты выглядишь не так, — пробормотал Хуан Хосе. — А как я должен выглядеть? — спросил я его, глядя прямо в глаза. Он смутился и отвел взгляд. — Да, я живу в другой стране с мужчиной старше себя, и я его люблю. Тебя что-то смущает? — Нет, нет, я другое имел в виду, — поспешно ответил Хуан Хосе. — Я давно тебя знаю, и ты выглядишь теперь совсем не так, как тот Гунтрам, которого мы все знали. Раньше ты все время смущался и мало говорил, а сейчас ты ведешь себя уверенно, с достоинством. — Моя тетка удивилась, что ты смог так долго с ней разговаривать, и что ты ухитрился поставить ее на место, когда она начала пускать слюни на Линторффа. Я имею в виду, ты живешь со страшно богатым человеком, а мы все считали тебя глупеньким. Настоящим лузером, — добавил Коко. — Я встретил его в Венеции, и мы влюбились друг в друга. Что тут такого? — Ну и как оно? — спросил незнакомый мне парень. — Прости? — Такая разница в возрасте. По словам моей матери, он годится тебе в отцы. Теперь я вспомнил: он — сын Малу. — Нормально. Я ее не чувствую. — У вас это серьезно? — Надеюсь. — Но про девушек ты не забываешь? Понимаешь, о чем я, — спросил Коко. — Нет, это было бы обманом! Я его слишком люблю, чтобы изменять. — Ты был в Женеве? Я слышал, что там за полцены можно купить отличные часы. Те, что на тебе, очень недурны. Вот и все вопросы. Возможно, Корина была права. Я учился в школе, где самая большая концентрация идиотов во всей Аргентине. К двум часам сады наполнились людьми, и у меня наконец получилось избавиться от одноклассников и их кузин. Неподалеку я заметил бедного Хайндрика, пойманного двумя дамами лет тридцати — не каждый день встретишь внука шведского нефтяного магната, молодого и неженатого. Разболелась голова. Наверное, переволновался, защищая свои отношения с Конрадом. Я решил убраться подальше от толпы, осаждающей буфет, и пошел по направлению к большим ивам, растущим на берегу речного оврага. Там имелись удобные скамейки. Хотелось побыть в одиночестве, даже несмотря на холод. Я снял перчатки, пониже натянул рукава свитера и достал из кармана пальто блокнот с карандашом. Неподалеку от меня по веткам скакала маленькая ржаво-красная птичка. Hornero. (2) Давно я их не видел. Эта, должно быть, ищет свежую глину для постройки гнезда. Я принялся рисовать его и деревья вокруг. Через некоторое время я почувствовал, что кто-то сел на скамью рядом со мной, но я был слишком увлечен, чтобы реагировать. — Главные соперники Линторффа за твое внимание — вовсе не люди, а карандаши! — засмеялся кто-то рядом, заставив мою кровь заледенеть. — Здравствуй, Гунтрам. Мы снова встретились — как я и обещал. Это был Константин Иванович Репин. Я неверяще уставился на него. — Я получил твое сообщение, ангел, — сказал он, мягко улыбаясь и пристально глядя мне в глаза. Я хотел было уйти, но он оказался быстрее и успел схватить меня за руку даже прежде, чем я встал. — Шшш, ангел. Не бойся. Я никогда не сделаю тебе ничего плохого. Ты же не хочешь, чтобы мои люди позаботились о твоем телохранителе? Похоже, Линторфф много тебе обо мне рассказывал. — Пожалуйста, отпустите мою руку. Нам не о чем разговаривать, — я попытался вырваться, но он еще сильней стиснул мне левое запястье. Завтра там будут синяки. Я прекратил попытки сбежать, и он отпустил меня. — Ты всегда был очень стеснительным. Позволь мне посмотреть, что ты рисовал, — он вытащил блокнот из моих ослабевших рук. Я замер, глядя на него, как идиот, пока он листал страницы. Как он тут оказался? На другом конце света? — Они гораздо лучше, чем прежние. Более раскрепощенные. — Прошу вас, мистер Репин, позвольте мне уйти. Возьмите себе рисунки, если хотите. — Почему ты стал так бояться меня? До этого тебя не особо пугало мое восхищение твоими работами. — Ситуация изменилась. — Это из-за моего бизнеса, ангел? — Не называйте меня так. — А как тогда? — Никак. Простите, если мое поведение ввело вас в заблуждение, но я никогда не был заинтересован в вашей привязанности. У меня серьезные отношения с другим человеком. Мне не нравится то, как вы проявляете свое внимание, и мне не нравится, что вы, похоже, шпионите за мной. Проклятье! Я только что велел русскому бандиту отваливать. В ответ он рассмеялся. — Ты до сих пор должен мне ужин, ангел. Давай поужинаем сегодня вечером у меня и во всем разберемся без вмешательства Линторффа. — Я ни за что не поеду к вам! — крикнул я. — Как вы вообще сюда попали?! — Я один из лучших клиентов и инвесторов Блакье. Естественно, меня позвали на его день рождения. То, что их сын пригласил тебя — дополнительный бонус. Избавиться от Линторффа было непросто. В девять вечера нормально? Я пришлю за тобой машину. — Нет! — Либо ты приходишь (можешь взять с собой своего телохранителя) — и я клянусь, что ничего тебе не сделаю, либо я сам приду к тебе, и, поверь, ничто не помешает мне тебя забрать, — заявил он, так неистово глядя на меня, что мне стало нехорошо. — Я всего лишь хочу поговорить с тобой, ангел. И всё. — Я не хочу идти. Алексей рассказал мне, кто вы. — Неужели ты думаешь, что я сделаю тебе что-нибудь плохое после того, как почти три года искал, как к тебе лучше подобраться? Считаешь, я настолько примитивен, что один ужин и изнасилование утолят мое желание? Нет. Я хочу, чтобы ты был со мной по собственной воле, и я хочу видеть искреннюю любовь в твоих глазах, когда ты смотришь на меня. Хочу все то, что Линторфф украл у меня. — Неужели вы думаете, что я добровольно пойду к такому человеку, как вы? — Сегодня вечером в девять. Будь готов. Скажи Линторффу, пусть еще раз обдумает мое предложение. — Если вы хотите поговорить, приходите ко мне. В ресторан нашего отеля, и мой телохранитель будет присутствовать, — твердо сказал я. Он с минуту размышлял. — Ладно. Но чтобы не было Линторффа. Не желаю, чтобы он все испортил. — Я ему сообщу о нашей встрече. Он — мой компаньон, и я не собираюсь его обманывать. — Как пожелаешь. Будет интересно проверить, кого он любит больше: тебя или свои банки. Из Нью-Йорка сюда лететь одиннадцать часов, — очень довольно сказал он. — Не пытайся за это время сбежать из страны. Ты не доберешься даже до аэропорта, а твои люди будут убиты. Он поднялся со скамьи и ушел. Я бросился в противоположном направлении, высматривая Хайндрика. Он с кем-то разговаривал, я извинился и отвел его в сторону, в уединенное место. — Тревога, Хайндрик. Репин здесь. — Знаю. Вокруг полно русских. Но не бойся, они тебе ничего не сделают — слишком много народу. — Если бы… Репин просто взял и приказал мне ужинать с ним сегодня вечером, а если я откажусь, ты будешь мертв. — Эти русские — само очарование, — фыркнул Хайндрик. — Ты уже позвонил герцогу? — Еще нет. Что он делает в Нью-Йорке? Ты говорил о Монтевидео. — Он здесь, а не в Нью-Йорке. (3) Идиот Репин купился. С проблемой в Нью-Йорке разобрался Горан, в своей излюбленной манере. Позвони герцогу и спроси, что тебе делать. Я достал телефон и набрал номер Конрада. Хайндрик был совершенно спокоен, а я на грани нервного срыва. После двух звонков я услышал обычное: «Минуту». Отлично! Он занят, а я его отрываю. — Здравствуй, котенок. Прости, что не смог вчера с тобой попрощаться, — весело сказал он. Его бодрый тон показался мне сейчас неуместным. — Конрад, на том приеме, куда ты меня отправил, был Репин. Он хочет встретиться со мной в ресторане отеля сегодня вечером, потому что считает, будто ты в Нью-Йорке. Он сказал, что убьет Хайндрика, если я попытаюсь поехать в аэропорт. — Ясно. Не волнуйся. Оставайся пока у Блакье, а Хайндрик организует вылет в Монтевидео из маленького аэропорта в центре города. Завтра в полдень мы с тобой вместе улетим в Цюрих. — Я не хочу рисковать жизнью Хайндрика! — Больше доверяй ему. Он вполне способен справиться с ситуацией. Не дергайся и позволь Хайндрику делать его работу. А сейчас передай ему трубку, котенок. Увидимся вечером. Раздраженный и сердитый, я со словами «босс хочет тебя» сунул телефон Хайндрику. Тот отошел в сторону, говоря по-немецки. Эти двое и Репин совершенно ненормальные! Я стал ходить взад-вперед, пытаясь успокоиться. — Все улажено. Мы уйдем отсюда в пять и поедем по направлению к отелю. По пути остановимся у «Хорхе Ньюбери» (4) и сядем на самолет в Монтевидео в 18.35. К сожалению, там нет бизнес класса. Придется лететь с вонючей толпой. Мучение. — Ты ненормальный? Репин убьет тебя. Он так сказал. Кроме того, у меня с собой нет паспорта. — Твой паспорт у меня, и твой лэптоп, плюс немного одежды в маленькой сумке. Их захватил шофер. Это будет похоже на романтический побег со мной, Гунтрам, так что держись поближе ко мне и делай все, что я скажу. Повеселимся! — Ты, и правда, того! Собираешься дурачить русскую мафию? — Подумай сам, парень, не могу же я упустить такую возможность утереть нос Алексею на следующие двадцать лет! — Ты совершенно свихнулся, Хайндрик, — я уже почти сдался. — Где твой авантюризм, Гунтрам? Это будет здорово. Сейчас пройдись туда-сюда, но ни с кем не прощайся. Веди себя естественно. Это было ужасно — специально заводить малосодержательные разговоры с моими бывшими одноклассниками. Я немного успокоился, обнаружив, что Репина нигде не видно. Возможно, он со своими друзьями уже покинул дом. Без пяти пять ко мне подошел Хайндрик и сказал, что ему нужно со мной поговорить. Мы быстро направились к входной двери, и сразу же подъехала наша машина. Хайндрик затолкал меня внутрь мерседеса. Наш водитель нарушил все дорожные правила, какие только есть в этой стране, и даже больше. Хайндрик и бровью не повел. А меня чуть не стошнило. Пятидесятиминутная дорога заняла у нас двадцать пять минут. Водитель остановился у пассажирского входа аэропорта, и Хайндрик буквально выпихнул меня из машины. Я едва успел схватить сумку с лэптопом. Он стремительно направился (я почти бежал за ним) к справочному столу авиакомпании, чтобы забрать наши билеты. Девушка за стойкой сказала, что произошла ошибка, и я чуть не умер на месте. На этот рейс у нее остался только бизнес класс, и цена довольно высока. Хайндрик чуть не прыгал от счастья. Нас не проверяли, поскольку у нас с собой был только лэптоп и маленькая сумка. Я чуть не убил Хайндрика, когда ему вдруг понадобилось на жалких четверть часа сходить в VIP-зал. Пришлось наорать на него, и он согласился идти сразу к нашему выходу на посадку… с одной остановкой в дьюти фри — ему захотелось посмотреть на конную упряжь. — Что? Да ты представляешь, сколько это стоит в Копенгагене?! Моя младшая сестра хочет такое для своей кобылы. Расслабься. Приключение закончилось. В самолете он стал жаловаться стюардессе, что шампанское — местное, и у них нет ни Дом Периньон, ни даже Моет Шандон. К счастью, летели мы всего сорок пять минут. Мое облегчение, когда мы приземлились в аэропорту Карраско в Монтевидео, было так заметно, что Хайндрик сказал: — Не знал, что ты боишься летать. Мы вышли из самолета в здание аэропорта, и я направился к выходу, Хайндрик за мной. В этот момент у него зазвонил телефон. Он коротко переговорил по мобильнику и бросил мне: — Изменение планов. Мы летим в Цюрих сегодня вечером. — Конрад сказал, что мы собираемся в город, — запротестовал я. — Нет. Шофер довезет нас к самолету, и мы вылетим в одиннадцать вечера. У герцога еще не закончились встречи. До самолета мы добрались без осложнений, но Конрада нигде не было видно. Я подавил разочарование и, устроившись на одном из диванов, открыл лэптоп. Хайндрик последовал моему примеру, но сначала заказал Мари, стюардессе, кофе и чай. Он выпил свою чашку и ушел в носовую часть салона. Я размышлял, кого мне хотелось бы прибить первым. Репина — этого ненормального сталкера с кучей денег, или безответственного Конрада за то, что отправил меня на этот идиотский прием, скорее всего, зная, что там будет Репин, потому что Конрад не в Нью-Йорке, как все думают, и у него был готов «план побега» на случай, если объявится Репин? Последним, но не менее виновным, был Хайндрик. Что произошло в Нью-Йорке? Почему Репин решил, что этого достаточно, чтобы Конрад оторвал от стула свою царственную задницу и помчался в Штаты? Что имел в виду Хайндрик, когда сказал, что Горан уладил дело в своей излюбленной манере? Он же знает о финансах еще меньше моего. Зазвонил мой телефон. Я выудил его из кармана и, не посмотрев на экран, рявкнул: — Конрад, если ты думаешь, что мне было ужасно весело бегать от русских за самолетами, тогда… — я проглотил множество просившихся на язык испанских, немецких и английских слов, — тогда ты очень ошибаешься! — Похоже, не я один недоволен Линторффом сегодня вечером. Рад, что ты благополучно добрался в Уругвай, ангел. Я побледнел, душа ушла в пятки. — Мистер Репин, вы угрожали убийством моего телохранителя. — Зови меня Константином. Не могу отрицать, что Линторфф до сих пор не растерял хватки, но я считал его способным на большее, чем дурачить меня, как ребенка. Я надеялся, что мы сможем разрешить проблему мирно, но он объявил мне войну. Не мог бы ты передать ему, что я беру свое предложение обратно, мой ангел? — мягко сказал он, но от его тона у меня тряслись поджилки. — Мистер Репин… Константин, пожалуйста. Вам нет необходимости конфликтовать друг с другом. Думаю, мы могли бы просто поговорить обо всем этом. — Я не сержусь на тебя, ангел, и принимаю твое предложение поговорить, но в следующий раз, когда мы увидимся, я уже не буду так снисходителен к тебе. Мне нужно разогнать туман, который напустил Линторфф у тебя перед глазами. Кстати, мне прислать твой блокнот в Цюрих? — мягко спросил он. — Нет. Оставьте у себя, — ответил я, надеясь, что предложение мира его успокоило. — Это очень щедро. Спасибо тебе. Когда ты работаешь угольным карандашом, выходит легко и изящно. Чем-то напоминает Бронзино. — Бронзино был одной из причин, по которым я приехал в Европу. В то время во Флоренции проходила его выставка. Я учился рисовать, копируя его картины с репродукций в книге из школьной библиотеки. Гораздо позже я начал копировать других, всегда при этом используя уголь или мелки — их легче достать. К карандашам я перешел позже, когда мне было одиннадцать-двенадцать лет. В четырнадцать появилась акварель и темпера. Но хранить яйца (5) в частной школе довольно затруднительно — другие студенты используют их для коктейлей. В итоге я отказался от использования оригинальной техники приготовления темперы и стал брать готовые краски, которые больше похожи на гуашь, — взахлеб тараторил я. Гунтрам, ты не только идиот, но и сумасшедший. Он же маньяк, а ты ему рассказываешь историю своего «артистического становления». Дерьмо. Мой язык действует совершенно отдельно от мозгов. — Каких художников тебе нравилось копировать? — Первым был Бронзино, а потом Перуджино, Альбертинелли и кое-что Рафаэля, но не много. Мне хотелось достичь их изобразительной точности, больше ничего. Позже я открыл для себя готику с Джотто, Дадди, Каваллини, Чимабуэ, Джентиле да Фабриано и Фра Анджелико. Меня привлекала мягкая красота лиц и сбалансированность. Как использовать свет, я начал понимать, когда мне было пятнадцать или шестнадцать, не раньше, с фламандскими художниками. Я мог его имитировать, но я не знал, как воспроизвести его самому. У Вазари и Микеланджело я полюбил их геометрическое совершенство. В финале был Леонардо да Винчи. Но им можно только восхищаться, а не копировать. Он слишком велик для меня. — Ты никогда не брал уроков рисования? — Только те, что были в школьной программе. Я скопировал сотни картин, прежде чем начать рисовать с натуры. Может, поэтому-то у меня и нет стиля, и рисую я то, что мне нравится. Очень непрофессионально. Когда я приехал в Европу, самым большим впечатлением для меня стало увидеть подлинники этих картин. Они дышат жизнью, и ни одна фотография не может этого передать. — Я не ошибся, когда сказал, что у тебя классическая техника. Ты учился у классиков, а потом стал рисовать сам. — Моими первыми покупателями были дети из трущоб — я делал им карточки. Я должен поблагодарить вас за деньги, которые вы заплатили за мои картины маслом с выставки. Они были отправлены в Аргентину. Если честно, они столько не стоят. Вы дали слишком много, даже для благотворительности. — Я получаю огромное удовольствие, глядя на них. Они сейчас в Москве. Почему ты сейчас пишешь маслом, хотя темпера больше соответствует твоему стилю? — Не знаю. Просто пробую. Остерманн велел мне писать маслом, чтобы я научился сначала думать, прежде чем что-нибудь делать; и, работая маслом, проще скорректировать ошибки, чем когда пишешь темперой или акварелью. Полагаю, он хочет, чтобы я рисовал то, что чувствую, и в процессе не задумывался бы о технике, зная, что все можно исправить. Он сказал, что я слишком много думаю и сдерживаю себя, — объяснял я ему. Когда наш разговор превратился в приятельский? — Гунтрам, с кем ты там болтаешь? — крикнул Хайндрик. — С одним знакомым с приема Блакье. Почти правда. Не хочется долго объяснять ему, почему я беседую с Репиным уже десять минут. — Закругляйся, потому что герцог уже здесь, — приказал он мне и побежал к хозяину вилять хвостом. — Так что, Гунтрам, со мной не так уж сложно разговаривать, да? — спросил Репин, когда я снова вернулся к телефону. — Да, но больше я не смогу. До свиданья. — Если мое присутствие тебя беспокоит, я мог бы тебе звонить. — Это плохая идея. Я должен идти. Простите. — Только чтобы поговорить. Возможно, нам с Линторффом не обязательно ссориться из-за тебя. Я не обещаю, что мы мирно разбежимся по своим углам, но я мог бы попробовать, — искушал меня Репин. Могут ли эти двое перестать воевать? Стоило хотя бы попытаться. — Хорошо, но не зовите меня ангелом. Звучит жутковато. Как-то чересчур. Пока, — я отключился, услышав, что идет Конрад. Неужели я только что согласился на новый разговор с мафиозным боссом, который совсем недавно угрожал начать войну с моим любимым человеком? Это уже не просто идиотизм. Это полное сумасшествие. Вот я дебил! Конрад убьет меня, если узнает. Я вдруг осознал, что в первый раз сам так много рассказывал о себе. Обычно я только слушаю, как другие оценивают меня. Непривычно. — Здравствуй, Maus, — поприветствовал меня Конрад, быстро и ласково целуя в губы. Я смущенно вернул поцелуй. — Привет, ты вернулся, — я улыбнулся, чувствуя легкий укол вины, хотя для этого не было никаких причин. Это был просто дружеский разговор! «Ага, он всего лишь хочет поболтать с тобой, — усмехнулся мой внутренний голос. — В следующий раз вы обсудите палитру Джотто. Очнись, он — враг Конрада! Братец, ты попал!» — Мы скоро взлетаем, — сказал Конрад. — Я рад вернуться домой. Мне хватило приключений на целый год. — Мы летим на неделю в Лондон. Надеюсь, в этот раз мы сможем вместе погулять по городу. — Но там живет Репин! Я не хочу с ним встречаться! — Твой большой план состоит в том, чтобы любой ценой избегать Лондон? В самом деле, Гунтрам, тебе надо научиться контролировать свои страхи и не позволять им управлять своей жизнью! — раздраженно проговорил Конрад. — Кстати, Репин передал тебе сообщение: ты должен еще раз обдумать его предложение. Можешь объяснить, что он имел в виду? — Это его слова? — Более-менее. Точно помню, он сказал слово «предложение» и «обдумать его». Ты мне не ответил. — Один незначительный вопрос между мной и ним. — Вопрос, из-за которого я оказался втянут в вашу личную вражду. — Котенок, это касается только меня и его. Он хочет кое-что, что мне дорого, предлагая в обмен то, что может принести выгоду моим партнерам. В любом случае, договариваться с ним о чем-либо нелогично. Он — преступник. Как я могу верить его слову? Как только он получит тебя, он снова нападет на меня, но уже по какой-нибудь другой причине. Мы должны решить этот вопрос сами. — Может быть, мне стоит поговорить с ним в нейтральной обстановке? Возможно, мы достигнем взаимопонимания, — предложил я. — Я уже представляю себе, как это будет. Ты пойдешь и скажешь ему прямо в лицо, что ты любишь меня, и он сразу исчезнет. Великолепная идея. И что я сразу не подумал об этом? Возможно, Алексей посоветует тебе, как лучше вести переговоры с Репиным, пока тот будет пытать тебя за то, что ты не хочешь ему подчиниться, — саркастически сказал Конрад. Вообще-то я только что это сделал, и Константин не разозлился и не взорвался. Рассмеялся мне в лицо — это да. Он вел себя вполне цивилизованно и вежливо, слушая, как я рассказываю о себе, и не читал мне лекций о том, что я должен делать, а что нет. О чем я думаю?! Он — убийца! Они по определению не могут быть вежливы и добры! У меня чуть сердечный приступ не случился, когда он прислал мне книгу. Нет, я точно ненормальный! Другого объяснения нет. — Репин абсолютно уверен, что ты уехал в Нью-Йорк. Почему? Что-то случилось? — спросил я. — Так и планировалось: я специально прилетел из Буэнос-Айреса коммерческим рейсом в Монтевидео, чтобы здесь пересесть на наш самолет. А случилось вот что: один из наших сотрудников в США, против которого имеются более чем очевидные свидетельства его педофилии (6), решил заключить сделку с Федеральной прокуратурой, предоставив им список наших американских партнеров, уклоняющихся от уплаты налогов. Если бы эта сделка состоялась, это стало бы катастрофой. Сейчас ситуация под контролем. Я уверен, что это Репин передал в прокуратуру видеозапись посещения этим человеком его борделей. В таких местах, с детьми, можно заработать очень большие деньги. Меня затошнило. — Гунтрам, просто держись подальше от Репина, и всё уладится: ему либо со временем надоест преследовать тебя, либо потери от вражды со мной станут слишком большими, чтобы продолжать игру. Дай мне время. Примечания переводчика: (1) Монтевидео – столица Уругвая. (2) Hornero (исп.) = Рыжий печник, небольшая певчая птица из отряда воробьиных, обитающая в Южной Америке. (3) Монтевидео находится недалеко от Буэнос-Айреса, всего в трехстах километрах. (4) «Хорхе Ньюбери» - аэропорт в Буэнос-Айресе для внутренних авиалиний. (5) Яйца используются при приготовлении темперных красок, как связующий элемент. (6) Переводчик написал «педофилия» вслед за автором, хотя, конечно, здесь имеется в виду преступление против половой неприкосновенности ребенка, а не сексуальная ориентация. ========== "22" ========== 29 августа Мы все еще в Лондоне. Нет, я не жалуюсь. Мне очень нравится этот город. Конрад взял несколько свободных дней после нью-йоркских неприятностей (не знаю, чем все закончилось, но он доволен, и активам его партнеров, а также Священной Швейцарской Банковской Тайне больше не угрожает внимание Федеральной прокуратуры США). Мы побывали в Национальной галерее, у продавцов предметов искусства (все — его поставщики, разумеется), один раз ходили в Ковент-Гарден, гуляли по городу (к большой досаде Хайндрика, но швед не жаловался, а стоически терпел). Все, как было запланировано, только не в Буэнос-Айресе, а в Лондоне. Поскольку погода стояла хорошая (просто слегка дождливая), я полюбил рисовать в парке рядом с домом (в компании Хайндрика, разумеется), снова вернувшись к рашкулю* (Фридрих убьет меня, когда увидит пятна на одном из пиджаков) и пробуя странные карандаши, которые я нашел в одном из лондонских магазинов. Графитинт. Это вроде графита, но если их намочить, они становятся похожи на акварель, но более плотного качества. Я также придумал «дипломатическое решение» для темперы. Готовая яичная эмульсия. Вариант не самый лучший, но зато мне не придется испытать гнев Жан-Жака, когда он обнаружит у себя в холодильнике банку со смесью яичного желтка, скипидара и масла. Кое-кто мне больше не звонил, чему я безмерно рад. Честно говоря, не знаю, как среагировал бы. Конрад прав. Репин коварен, а зло приходит в разных обличьях. Он может выглядеть приятным и цивилизованным человеком, но при этом не гнушается зарабатывать деньги на детской проституции. Даже не знаю, кто хуже: тот, кто этим непосредственно занимается, или тот, кто его покрывает. Обоих нужно бросить в кипящее масло. НЕТ. Я не должен никогда больше с ним говорить. Это мне не по зубам. И если я снова вернулся к старым материалам, то это потому, что я с ними чувствую себя более уверенно, и нет смысла покупать тюбики с маслом, если у меня дома есть масляные краски прекрасного качества. И это не связано с предложением Репина вернуться к темпере… это все только ради детей. Дерьмо! Снова дети! Я всё не мог избавиться от образа тайской девочки, которую некоторое время назад видел в документальном фильме. Проклятье, он купил мою картину с читающими детьми! Возможно, их портрет теперь украшает один из его «клубов»! При этой мысли меня чуть не вырвало. Пятое сентября Конрад снова уехал по делам. Наши каникулы затянулись надольше, чем ожидалось. Почти три недели вместе, и он не уходил в офис более, чем на три-четыре часа, и почти не запирался в кабинете. Я уже начал привыкать к хорошему, а зря… К сожалению, пора вспомнить о реальной жизни, а она говорит, что мне необходимо вернуться в Цюрих к двенадцатому числу, чтобы подготовиться к учебе и к скандалу, который закатит Остерманн, когда поймет, что я не касался тюбика с маслом с августа месяца. Карандаши, графитинт, рашкуль, темпера, несколько акварелей. Он не посмеет сказать, что я не работал: шесть блокнотов с эскизами по восемьдесят листов 9_12, плюс еще два форматом 5_7 (один потерян, жаль) и пять с рашкулем по тридцать два листа, а также акварели. Из-за меня амазонские джунгли лишились нескольких деревьев. Так что с количеством все нормально, насчет качества — не уверен. Седьмое сентября Это был хороший день. До девяти часов вечера. Я провел его, рисуя в парке, с Ларсом, который предусмотрительно захватил с собою книжку. Так что никаких проблем. По дороге домой я купил новый блокнот для эскизов. Поужинал в одиночестве и рано отправился в постель, а Мопси — в свою корзину. Она знает, что ей придется выселяться из спальни в ту же минуту, как вернется Конрад. Я лег и открыл книгу о классической мифологии в искусстве Ренессанса, которую купил здесь, в Лондоне. Завибрировал мобильник, и хороший день закончился. Почему я никогда не смотрю, кто звонит?! — Алло? — Добрый вечер, Гунтрам. О Боже, это был он. Я сглотнул и сел на кровати, отбросив книгу в сторону. — Мистер Репин, нам не стоит разговаривать. До свидания. — Видал я и прежде темпераментных художников, но ты — первый случай раздвоения личности, — хихикнул Репин, позабавленный моим ответом. — Пожалуйста, не звоните мне больше, сэр, — твердо сказал я. — По крайней мере, у тебя хорошие манеры. Обычно они кричат и швыряют вещи. Очень вульгарно. — Я не хочу иметь ничего общего с человеком, который поощряет эксплуатацию детей, — я нажал отбой и отключил телефон. Завтра поговорю с Гораном. Идти сначала к Конраду не имеет смысла. Восьмое сентября До пяти вечера все шло нормально. После обеда мы с Ларсом пошли в Голландский парк, и я погрузился в рисование деревьев, забыв обо всем, что не было деревьями или бумагой. — Здравствуй, ангел. Пора наконец нам с тобой поговорить. Я застыл, никак не ожидая его здесь увидеть. Да еще с пятью громилами, выглядевшими более угрожающе, чем любой из секьюрити Конрада. Двое крепко держали Ларса, а трое взяли в кольцо меня. Не то чтобы я мог убежать — я сидел на траве с блокнотом, лежащим на скрещенных ногах, и разбросанными вокруг карандашами. Собравшись с духом, я поднял голову и взглянул на Репина, стоявшего против солнца. Он протянул руку, словно хотел помочь мне встать. — Бери свои вещи, и пойдем, — скомандовал он, пристально глядя мне в глаза. Я собрал карандаши в коробочки и взял блокнот. Медленно я сложил все это в рюкзак, который брал с собой, когда хотел порисовать на природе. Репин снова протянул руку, и я вопросительно посмотрел на Ларса. Он коротко кивнул, и я взял руку Репина. Не помню, когда последний раз мне было так страшно. Один из его телохранителей забрал у меня рюкзак. Я не стал спорить — сейчас это не самая большая проблема. — Мой дом на той стороне улицы. Илчестер Плейс. — Дерьмо, это ж всего в трехстах метрах от дома Конрада! — Мы вместе выпьем чаю, и когда закончим, я верну тебя в дом Линторффа. — Я попятился от него, но трое охранников преградили мне путь. — Мои люди позаботятся о твоем спутнике, пока мы обсудим наши разногласия. На этот раз я не буду снисходительным к тебе, как раньше. А сейчас шевелись, если хочешь, чтобы твоего телохранителя вернули одним куском. Я снова взглянул на Ларса, но он на меня не смотрел. — Хорошо, идем, — сказал я. Мы дошли до его дома слишком быстро. Репин жил в особняке, похожем на дом Конрада, но менее впечатляющем — один из тех коттеджей из красного кирпича, которые построены напротив парка. Его окружал большой сад, огромные деревья нависали над домом. Пожалуй, этот сад будет побольше нашего. Один из его людей открыл для нас ворота, и мы вошли в красивый и очень тихий сад, а потом в холл в классическом стиле. — Предпочитаешь пить чай в гостиной или в саду? — предупредительно спросил Репин. Я был ошарашен. Как он может быть таким вежливым после того, как почти тащил меня за собой — хотя и не больно? А он может быть и грубым — у меня неделю не сходили синяки на запястье после того, как он схватил меня за руку на приеме у Блакье. — В саду, если это вас не затруднит. Возможно, там я хотя бы буду избавлен от удушающей атмосферы его дома. — Ничуть, — ответил он и сделал по-русски несколько распоряжений дворецкому. Вот сейчас он попросит подсыпать мне яду. — Сюда, пожалуйста, — сказал он, и мы пошли к двери, потом по коридору и оказались на заднем дворе, где стоял стол, уже накрытый для чаепития; дворецкий колдовал с самоваром, а горничная расставляла блюда с пирожными. — Садись, пожалуйста, — сказал он, и я послушался, не желая его сердить. Хотя я ничего не сказал, горничная подала мне чашку с одним кусочком сахара и без молока, в точности как я обычно пью. Это напрягало и пугало. Репину она вместо сахара положила ложку меда. Затем слуги, поклонившись, исчезли. — Это так сложно — сидеть в саду и пить со мной чай? Он не отравлен, — мягко сказал Репин; куда делась резкость, с какой он говорил со мной до этого... Возможно, он хотел сохранить лицо перед своими подчиненными, после того, как его кинули в Буэнос-Айресе. — Где мой телохранитель? — Пьет чай с моими ребятами. Я сдержу свое слово, и твоего охранника вернут в целости и сохранности — не так, как поступил Линторфф с тем человеком, который оставил в твоем шкафчике мой подарок. — Я не понимаю, — сказал я, белея, как лист бумаги. — Просто неулаженный вопрос — иногда у нас с Линторффом случаются разногласия. Тебе понравилась книга, Гунтрам? — Я ее не читал. Все, что было в пакете, я отдал Конраду. — Либо у тебя раздвоение личности, либо недавно что-то случилось. Меньше чем месяц назад ты разрешил звонить тебе и вполне по-дружески со мной разговаривал. Можешь мне объяснить этот феномен? — Я не заинтересован ни в каком общении с вами, сэр. — Константин, — резко поправил он меня. — Почему так? — Мне неприятен ваш бизнес. Герцог рассказал, что один из его людей посещал ваш публичный дом в Нью-Йорке. Педофил. Как вы можете так обращаться с детьми и при этом спокойно спать по ночам — вне моего разумения. Это отвратительно. — Ах, Линторфф до сих пор огорчается из-за дела Голденберга? — к моему величайшему ужасу ухмыльнулся он. — Да, его трейдер частенько наведывался в одно из заведений моего партнера. Признаю, это я передал фотографии и видеозаписи в Федеральную прокуратуру, чтобы отплатить за то, что случилось с моим человеком в Цюрихе. К тому, что этот парень решил пойти на сделку с прокурором, я отношения не имею. Думаю, Линторфф уладил дело, поскольку Голденберга больше никто не видел. Павичевич очень хорошо знает свою работу. Я тоже не одобряю такого рода бизнес (и это заведение мне не принадлежит), но спрос рождает предложение, и я не могу заставить своих партнеров сменить сферу деятельности. Зато теперь одним трейдером и одним педофилом на этом свете стало меньше. — То есть вы добровольно признаете, что знали об этом и ничего не сделали? Это еще отвратительней. — В таком случае Линторфф виноват не меньше, чем я, потому что он давно знал о наклонностях своего сотрудника, но тот зарабатывал фантастические прибыли для одного из хедж-фондов Линторффа. Поэтому Линторфф не предпринимал ничего до тех пор, пока перед его драгоценными партнерами не встала угроза разбирательства со Службой внутренних доходов.** Гунтрам, каждого, кто работает на Линторффа, проверили дважды или трижды. Ты бы удивился, узнав, что считается нормой в финансовом мире. Линторфф рассказал тебе лишь пятую часть того, что на самом деле знает. Мне стало нехорошо. Действительно ли Конрад обо всем знал и ничего не делал? Репин только что прозрачно намекнул, что Конрад убил двух человек. Одного — за то, что вскрыл мой университетский шкафчик, второго — за попытку сдать его партнеров властям. Я отпил чая. — Ты о его бизнесе знаешь далеко не всё. Орден держится в тени, он менее заметен, чем моя организация — у них было достаточно времени, чтобы дистанцироваться от криминальной деятельности; большинство их сделок легальны. За несколько веков существования так или иначе зарабатываешь определенный авторитет. Кроме свержения правительств, организации встрясок на товарных и финансовых рынках, а также помощи людям вроде меня в структурировании их состояний, Орден невозможно уличить в чем-нибудь неблаговидном — вроде проституции или незаконном наркообороте. Но не думай, что Орден или Грифона не воспринимают всерьез. Перейти им дорогу — самоубийство. Кстати, где этот человек, Фортинжере? Я слышал, он пытался возражать Линторффу, и с Пасхи его никто больше не видел. Даже семья не особо старается найти его. Я с ужасом уставился на него, не веря собственным ушам. Это невозможно. Банки Конрада базируются в Швейцарии. Их тщательно проверяют каждый год. Компании, которыми он владеет, это промышленные предприятия с давней историей; его хедж-фонды работают на лучших рынках. Он сотрудничает с правительствами, и далеко не самых маленьких стран. — Не помню, где я прочитал это: "Величайший трюк дьявола состоял в том, чтобы убедить мир, будто его не существует", — мягко сказал Репин. — Какая ирония. Мы с Конрадом соперничаем из-за вопроса, который вообще не имеет отношения к нашим империям. До этого у нас были серьезные деловые отношения, основанные на взаимном уважении. — Я не верю вам, — со сбившимся дыханием прошептал я, пытаясь взять себя в руки. — Мир — гораздо более мрачное место, чем ты думаешь, Гунтрам. Может, поэтому я и люблю твои картины. Они полны жизни и света. В определенном смысле мы с Линторффом сейчас находимся в тупиковой ситуации. У меня есть достаточно возможностей уничтожить некоторых его людей и доход, который они ему приносят. Увы, он, со своей стороны, способен уничтожить меня при помощи информации, которой располагает. Но в этом случае, вот жалость, последствия ударят и по нему, поскольку именно он ответственен за легализацию большей части моих доходов. Линторфф сосредоточил больше власти в своих руках, чем я когда-нибудь буду иметь, но ему приходится ежегодно отчитываться перед Орденом, тогда как я абсолютно и безраздельно властвую над своими активами. Мой единственный шанс побороться с ним — это если его сместят с высшего поста в Ордене, но даже и тогда его личного состояния хватит для того, чтобы отомстить. — Конрад — достойный человек. Не мафиози, — пробормотал я, пытаясь понять, что он сказал мне. — Я и не отрицаю, что Линторфф обладает определенным благородством. Он всегда держит слово. Я уважаю его. Надеюсь, теперь ты понимаешь, в какое положение нас обоих поставил. — Я?! Я всего лишь приехал в Венецию на каникулы, а потом вдруг оказался в самом центре полицейского расследования, плюс несколько албанцев собирались убить меня или продать вам в качестве постельного раба!!! — заорал я, теряя терпение. — Сейчас я понимаю, что это был не самый лучший способ сблизиться с тобой. Мне следовало бы сделать, как Линторфф. Он оказался гораздо умнее меня. Видишь ли, я уже несколько раз пытался подступиться к тебе, но ты никогда не замечал меня или не верил, что я могу заинтересоваться тобой. — Я никогда не видел вас до аукциона и не знал, что вы хотите купить мои проклятые рисунки! — с негодованием возразил я. Он рассмеялся в ответ: — Гунтрам, мы уже два раза встречались до этого и даже разговаривали. Обидно, что ты даже не помнишь этого. Первый раз — на дне рождения матери Федерико Мартиарены в марте 2001 года. Я заговорил с тобой по-французски, но ты сбежал. Ты так нервничал, смотрел в пол из-за того что к тебе подошел взрослый. Единственное, что ты сказал, когда я спросил, как тебя зовут, это «Я никогда не был в России. Извините». Во второй раз — в один дождливый вечер рядом с университетом — я предложил подвезти тебя, а ты едва не треснул меня по голове своим учебником. Я еще раз убедился, что ты с другой планеты. Обычный человек на твоем месте хотя бы взглянул на меня, услышав, что я — миллионер. — Я совершенно вас не помню. В любом случае, это дурацкий способ познакомиться. — Дурацкий?! На вечеринке, устраиваемой матерью лучшего друга? Предлагая подвезти юношу, стоящего в одиннадцать вечера на пустой улице, насквозь мокрого и кашляющего так, словно у него последняя стадия чахотки? — Так только шлюх снимают на улице! Может, для вас это и нормально! — Я сказал тебе свое имя и имя Альвеара, чтобы ты не сомневался, но ты так сердился, что тебя по ошибке приняли за одну из уличных проституток, что не слышал меня. Ты еще и некудышный официант. Никогда не приходишь, когда тебя зовут, и посылаешь вместо себя идиотку-девчонку. — Веронике нужно было получить как можно больше чаевых. Одинокие мужчины всегда дают больше, чем женщины. Мы договорились, что в таких случаях столики обслуживает она, — пробормотал я. Теперь я вспомнил его: высокий иностранец, который приходил несколько раз и всегда оставлял внушительные чаевые. — Потом в Париже я хотел поговорить с тобой о том, что происходило тогда в Аргентине. Но ты всегда был занят, на полной скорости гоняя по городу, доводя моих людей, которые пытались тебя перехватить, до помешательства. Как меня это бесило! На девушек ты не смотрел и рано шел спать, чтобы на следующее утро продолжить свою беготню. Я сделался посмешищем для моего персонала. Вел себя, как ненормальный тинэйджер или жалкий старик, пытаясь привлечь твое внимание. В сорок-то лет! Поэтому в Венеции я решил добиться своего несмотря ни на что. — Возможно, всё это должно было заставить вас задуматься о том, что я никогда не заинтересуюсь вами. — Ты просто не замечал меня. Потом объявился Линторфф и украл тебя у меня. Во всем виноват тот мальчишка. Он должен был привести тебя ко мне, а вместо этого подтолкнул к нему! — Федерико — хороший друг, он знал, кто вы такой. И вы подставили его с наркотиками. — Он взял двести пятьдесят тысяч долларов наличными за то, чтобы привезти тебя в Европу, — обозленно бросил Репин. Я потерял дар речи. Федерико говорил, что старался оттолкнуть меня от себя, чтобы тем самым уберечь от Репина. — Вы в самом деле думаете, что похитив и изнасиловав меня, заставите в себя влюбиться? Это ваш план? Трахать, а потом заставлять рисовать? Или одурманить наркотиками, чтобы я перестал отличать черное от белого? — Первый раз за много лет я потерял терпение. Я чувствовал отчаяние и злость, когда Линторфф украл тебя меньше, чем за пять минут. Я посвятил тебе почти целый год! — Он ничего не крал, потому что я никогда не был вашим или его. Я — свободный человек, — мягко сказал я. Я мог понять его гнев и досаду, но не оправдать его действия. — Константин Иванович, даже если бы мы познакомились обычным образом и влюбились друг в друга, я никогда не смог бы принять ваш образ жизни. Ваше благополучие построено на несчастьях других людей. Я видел, как наркотики, которые вы распространяете, лишают бедняков шансов выбраться из трущоб. Десятилетние дети продаются извращенцам за дозу. Наркотики приносят с собой жестокость и деградацию. Я уже не говорю о других ваших делах. — Я взял его за руку. — Мне очень жаль, что я огорчил вас. Давайте все это прекратим. Сейчас. — Невероятно. Ты спокойно живешь с Линторффом, который вдвое хуже меня, но отказываешь мне из-за того, что не весь мой бизнес легален. Я бы никогда не стал делать тебя частью своей организации, как это сделал Линторфф. Ты оставался бы непричастным к моим делам. — Я не имею отношения ни к какой организации! У Конрада нет нелегального бизнеса! — крикнул я ему. — Будучи консортом Гриффона, ты не имеешь отношения к Ордену? Надо же! Являясь главной причиной скрытой войны между Конрадом и мной, ты ни при чем? Возможно, ты и не нажимаешь на спусковой крючок, но у тебя есть тот, кто сделает это за тебя, — он усмехнулся. — Может быть, такая линия защиты сработает перед судом, но не перед твоей совестью. Скажи Линторффу, чтобы он еще раз подумал о моем предложении, и тогда, возможно, мы сможем решить этот вопрос мирно, без кровавой бойни. — И ваше предложение — это… — Он позволит тебе жить со мной шесть месяцев. Разумеется, я внесу залог. Иначе — война, как это было с Морозовым, — твердо сказал он. Он ненормальный. Нет, оба они ненормальные. Я глубоко вздохнул: — Правильно ли я понял: Конрад разрешает вам насиловать меня полгода, потому что я никогда добровольно не позволю вам до меня дотронуться, а вы не начнете отстреливать невинных людей? — Гунтрам, я никогда не причиню тебе боли и не буду тебя принуждать. Я всего лишь хочу получить возможность узнать тебя лучше. То, что он делает с тобой, это неестественно и омерзительно, — с искреннем отвращением проговорил он, отпивая чай, словно хотел избавиться от неприятного привкуса во рту. — Он делает то же самое, что хотите делать со мной вы. Алексей говорил мне, что вы не будете просто сидеть и смотреть, как я рисую, — хмыкнул я. Лицемер! Он тяжело вздохнул и переключил внимание на свой чай. — По крайней мере, общаться со мной ты не откажешься? — спросил он через несколько минут. — Откажусь! Я здесь только потому, что вы угрожали моему телохранителю! — Сейчас он, скорее всего, пьет водку с моими ребятами. Нет смысла ссориться из-за него. Вообще этот конфликт абсурден. Никто ничего не выиграет, только потеряет. Между Орденом и моими людьми раньше никогда не было проблем. Вот почему я отослал Алексея к Конраду. У того парня, который охранял тебя сегодня, дружеские отношения с Иваном Ивановичем. Конрад знает об этом, и ему прекрасно известно, что я не сделаю тебе ничего плохого. Проблема в том, что по некоторым причинам ты очень боишься меня, и у тебя чуть ли не приступ случился, когда ты нашел мой подарок. — Как же мне прикажите относиться к главе русской мафии? Человеку, который следит за мной? К тому, кто убил целую семью из-за того, что потерял контракт? К тому, кто собирался меня похитить? К тому, кто почти убил моего лучшего друга? — неверяще спросил я. — К тому, кто испробовал почти все, чтобы узнать тебя. К тому, кто не критикует твое искусство и тебя самого. К тому, кто влюблен в тебя последние три года. Ты слишком бурно реагируешь на меня, и это вина Линторффа — он настроил тебя против меня. Я никогда не лгал о своей деятельности и не отрицал ее, как это делает Линторфф. Спроси Линторффа о его бизнесе, и посмотрим, что он ответит. — Он не любит, когда я интересуюсь его делами. Просто поймите: я люблю его. Не вас. Пожалуйста, не начинайте войну из-за ерунды. Я уверен, что вы найдете кого-то лучше меня. На свете сотни художников. А я даже не художник, а так... — сказал я, огорченный его упрямством. — Гунтрам, то, что случилось, выходит за рамки наших с тобой отношений. Линторфф поставил меня в нелепое положение уже два раза за год. Вот это по-взрослому! Только трахнув меня, можно восстановить свою репутацию и вернуть себе место в высшем преступном сообществе. У меня заболела голова. — Уже поздно. Я бы хотел пойти домой. — Да, разумеется. Поговори с Линторффом о моем предложении. Ты мог бы остаться до начала семестра и жить в доме Линторффа, если здесь ты чувствуешь себя неуютно. Я провожу тебя. Амундсен, должно быть, уже ушел и жалуется Павичевичу. Что за хрень?! Всё, хватит, я иду домой. Я поднялся со стула, он тоже встал со своего. Не дав мне времени среагировать, он сказал: — Ты и понятия не имеешь, как ты красив. Прошу, дай мне шанс завоевать твою любовь. Я молчал, чувствуя жалость. Несмотря на то, что он выглядел опасным (нет, он был опасным), я чувствовал себя ответственным за то, что он настолько увлекся мною. Я никогда не хотел играть его чувствами. Если б не его сомнительный бизнес, он мог бы заполучить кого угодно. У него приятная наружность, он сильный, умный, воспитанный и мужественный. Не такой эффектный, как Конрад, но далеко не урод. Его неуместное увлечение мною было в какой-то степени трогательным. — Если ты не хочешь приходить сюда или чтобы я навещал тебя, тогда разреши звонить тебе. Один раз в неделю. — Конрад убьет меня. Он очень ревнив и никогда не поверит, что мы с вами всего лишь обсуждаем искусство Возрождения, — тихо возразил я, но уже не так уверенно, как прежде. Проклятье, он — плохой человек! Гунтрам, ты полный идиот! Скажи «нет»! — Он, как и я, не хочет конфронтации. Позволь мне поговорить с ним, и он разрешит. — Нет, он убьет меня при одном упоминании вашего имени. Может быть, он так и сделает, когда обнаружит, что я здесь. Я должен идти. Я прекрасно помнил его приступ ревности в Венеции… и как он может наказать, если попытаться уйти от него, как той ночью в Буэнос-Айресе; это было давно, но еще свежо в моей памяти. Репин взял мое лицо в ладони и заглянул в глаза. Я слишком удивился, чтобы оттолкнуть его, потому что никто, кроме Конрада, давно не прикасался ко мне, не считая телохранителей, которые дергают меня за руки, когда хотят, чтобы я двигался. — Он когда-нибудь был с тобой жесток, маленький? — В начале он иногда бывал груб. Когда я в прошлый раз приезжал в Буэнос-Айрес, я попытался уйти от него из-за этого, но он вернул меня меньше чем за две недели. Я даже не хочу вспоминать, как он тогда меня наказал. Но после того, как я попал в больницу, он не тронул меня и пальцем. Он добр и заботлив с тех пор, как я понял, как должен вести себя, — смущенно признался я, поражаясь, с какой стати всё это ему рассказываю. Он закрыл глаза, словно пытался не взорваться от того, что услышал. Потом открыл их и взглянул на меня с болью и сочувствием. — Я понятия не имел, Гунтрам. Ты не можешь к нему вернуться. Если он так несдержан, боюсь, ты можешь серьезно пострадать. — Я люблю его, а он любит меня. Он мне ничего не сделает, — не очень убедительно возразил я. — В твои двадцать лет у тебя почти нет друзей. Ты постоянно окружен его людьми. Нигде не бываешь, кроме его офиса, университета или студии Остерманна. Никто из моих ребят никогда не видел тебя в кино, в торговом центре или в кафе. Мне следовало бы раньше обратить на это внимание, — сказал он и погладил меня по щеке. — Именно благодаря вам я не могу разговаривать с людьми. Каждый раз боюсь, что они наняты вами, — пожаловался я. — Ты останешься со мной в этом доме. Не возражай. Ничего не хочу слышать! Линторфф может прийти и забрать тебя, если хочет. Мы еще поговорим об этом. Попроси своего дворецкого прислать нужные вещи, — скомандовал он. — Я хочу домой сейчас! — разозлено крикнул я, бросаясь к двери. И обнаружил у себя на пути огромного человека, которому хватило одного движения, чтобы вернуть меня на место. — Константин Иванович, позвольте мне уйти, и Конрад не будет вам мстить. Вы же сами сказали, что не хотите вражды! — Нет, тогда Линторфф отыграется на тебе. Выяснив, что ты говорил со мной и скрыл это от него, он может решить, что ты его предал — а я видел, как он поступает с предателями. Не хочу рисковать. Пусть приходит сюда — ему придется иметь дело со мной, а мне есть, что ему противопоставить. Иван Иванович покажет тебе твою комнату. Репин ушел, оставив меня с великаном, который был еще массивнее, чем Алексей. Он пристально рассматривал меня, а я застыл, чувствуя себя слабаком. — Пойдем, мальчик. Я покажу тебе комнату, — его акцент был заметнее, чем у Алексея или Константина. — Позвони своему телохранителю и скажи, что из вещей тебе понадобится. Давай же. Русские обожают командовать, не важно, откуда они. В точности как Алексей, но тот хотя бы говорил «пожалуйста». Я выудил мобильник из недр куртки, глубоко вздохнул и быстро набрал номер Хайндрика. Звонить Конраду не имело смысла. Лучше пусть Хайндрик на меня накричит. И вообще, не один я виноват, что оказался здесь. — Гунтрам, ты опаздываешь. Тебе полагалось вернуться домой к семи. Дай мне Ларса. — Не могу. Его со мной нет. Я у мистера Репина дома, — лучше быть повежливей, пока этот монстр стоит у меня над душой. — ЧТО?! Ты пьян?! — из-за его оглушительного вопля мне пришлось убрать телефон от уха. Русский сочувственно поднял бровь и тихо присвистнул. — Мне ничего не оставалось делать — мистер Репин настаивал. Я не знаю, где Ларс сейчас. Не видел его с тех пор, как пришел сюда. Репин хочет, чтобы я остался с ним и просит прислать мои вещи. Он сказал, что поговорит с герцогом. Мне нужны лекарства, ну ты знаешь… Передай ему, что позже я попытаюсь ему позвонить. — Ничего не предпринимай. Оставь это нам. Я поговорю с его Светлостью. Ни при каких обстоятельствах не зли Репина, понял меня? От этого зависит твоя жизнь. Ты в порядке? — Да, он вежлив и пока что ведет себя цивилизованно. Великан подошел ко мне и отобрал телефон. Я хотел запротестовать, но он махнул рукой, чтобы я молчал. — Это Обломов. Пришлите его лекарства, одежду на неделю, лэптоп и книгу, если он умеет читать… В справочнике посмотришь, — он отключился и положил мой мобильник себе в карман. — Получишь назад, когда босс разрешит. Не создавай нам проблем, или пожалеешь об этом. Идем. Наверх, — рявкнул он. Как вообще Лусиана Долленберг могла принять его за коллекционера и миллионера? Я бросил на него презрительный взгляд и со всем достоинством, какое мог собрать, пошел в дом. Рашкуль — угольный карандаш Служба внутренних доходов (англ. Internal Revenue Service, IRS) = налоговая служба. ========== "23" ========== Уже поздно, но заснуть никак не удается. Я зафиксировал сегодняшние события на лэптопе и вскоре был отправлен в свою предполагаемую спальню. Лэптоп-то у меня есть, а вот интернета нет. Впрочем, не могу пожаловаться на условия моей тюрьмы: мне досталась просторная комната с выходящими в сад окнами из пуленепробиваемого стекла, большой кроватью, покрытой темно-красным дамастом*, письменным столом с двумя стульями, французским мраморным камином, мраморной ванной комнатой. А еще там висели картины. Пастель, изображающая обнаженную женщину, должно быть, авторства кого-то из последователей Ренуара. Да наверняка — никто в здравом уме не повесит Ренуара в гостевой комнате. Еще там был прелестный Писсарро и невероятная копия печального серо-голубого пейзажа Моне. Скорее всего, это превосходного качества копии, хотя выглядели они почти как настоящие. Таким вещам место в музее. На камине расположилась коллекция фигурок животных: вороны, свиньи, лошади, лягушки и быка. — Это, в основном, бовенит, а глаза сделаны из рубинов. Ворона выточена из обсидиана. Все они из мастерской Фаберже, изготовлены где-то в районе 1900 года, — глубокий голос Обломова напугал меня, я не заметил, когда он успел войти. За ним следовал дворецкий, который нес чемодан и сумку с моим лэптопом. — Распакуй свои вещи и проверь, все ли есть, что нужно. Ужин в девять. И надень костюм, мальчик. Мистер Репин очень щепетилен в вопросах этикета, и с него уже хватит помойных кошек, называющих себя художниками. Почему все, увидев меня, непременно приходят к выводу, что я не знаком с правилами поведения в обществе? Я действительно сейчас немного растерян, особенно учитывая стрессовую ситуацию, но это не значит, что я не знаю, как себя вести. Что-что, а это в школе в нас вбили намертво. Ты можешь быть полным идиотом, но всегда должен твердо знать, о чем говорить, что надеть и когда заткнуться. Я никак не мог выбросить из головы обвинения, выдвинутые Репиным против Конрада. Что-то похожее говорил тот ненормальный журналист, но Репин был конкретнее. Почему он иногда называет Конрада по имени? Они когда-то были друзьям? Разве не говорил мне Алексей, что благодаря Конраду легальное состояние Репина увеличилось? Отмывка денег? Правда ли он приказал устранить репинского человека? Доказательств у меня нет — лишь слова бандита. Фортинжере. Ковёр. Нет, не может быть. Там присутствовало человек пятьдесят, все — из респектабельных компаний и банков! По неким причинам я был отослан из дома на всю ночь, хотя раньше Конрад никогда бы не позволил мне ночевать одному в отеле. В предыдущем году их встреча тоже затянулась допоздна, но я оставался дома. Пятно на ковре было слишком большим для одного разбитого бокала, понадобилось бы четыре-пять бутылок. Винные пятна красные или бордовые, и их можно свести специальным средством. В ресторане нам постоянно приходилось это делать. Высохшая кровь — другое дело, ее никогда не отчистишь до конца, и люминольная проба** все равно даст положительный результат. Нет. Это безумие. Кто в здравом уме станет убивать в присутствии пятидесяти свидетелей?! Фортинжере всего лишь выразил недовольство в мой адрес, он не заслужил такого наказания. Конрад говорил мне, что и раньше имел дело с оппозицией в Ордене. Нет. Отсутствием поддержки, так он сказал. Это не то же самое, что прямая оппозиция. А Лёвенштайн говорил, что собравшиеся возмущались «мягкостью» Конрада по отношению к Морозову. Я отправился в ванную умыться и приготовиться к ужину. Опоздать — верный способ разозлить Репина. Я оперся руками о раковину, чувствуя огромную усталость. Конрад не может быть таким, как Репин. Он заботливый и ласковый, иногда даже чересчур. Как-то раз он сказал, что так ведет себя только со мной, со всем же остальным миром он жесток и беспощаден. Со мной он «опускает свои щиты». Похоже, это — правда, если вспомнить, как все бегают в банке, стоит лишь ему поднять бровь, и как он обошелся с Фердинандом из-за дурацкой шутки Мари Амели. Банкиры в его присутствии держатся с уважением и долей страха, хотя они и не его служащие. У некоторых из них почти столько же денег, как у него. Вернувшись в спальню, я открыл чемодан и на автопилоте стал раскладывать вещи. Выбрал костюм из гранита***, белую рубашку и голубой галстук, оделся и без пяти девять был готов. Как мне сейчас не хватает Конрада! Дверь оказалась не заперта. Да, Гунтрам, ты даже можешь отсюда выйти. Очередная уловка, чтобы внушить мне ложное чувство безопасности. Я прошел по коридору к лестнице и столкнулся с Обломовым. Он придирчиво осмотрел меня. Мудак! — Идем, — рявкнул он. Он отвел меня в гостиную и оставил одного. В гостиной я обнаружил впечатляющую коллекцию импрессионистов. Коллекция Конрада подобрана по-другому. Там можно найти ошеломительные полотна, написанные начиная с XIV века и далее, большинство на религиозные темы, фантастического качества. Есть и импрессионисты, но не в «жилой зоне». «Современные» вещи находятся в банке или разбросаны по другим его домам. Личную студию Конрада украшает маленький Рембрандт и Гирландайо. Ничего послевоенного. Если Конрад и покупает что-нибудь современное, то только для вложения денег. Последнее, что он купил, это Юдифь Кранаха в Нью-Йорке почти за миллион… и Брейгеля Младшего более чем за два… плюс четыре рисунка Тьеполо, которые теперь висят в его венецианском доме; назад, на родину, можно так сказать.**** Девятнадцатый век и далее Конрад не признает. Коллекция Репина — другая. Более живая и современная. У него даже есть две работы Пикассо — Конрад никогда бы не повесил его в своем доме; к сожалению, он держит Пикассо в хранилище. В коридоре я заметил Макса Эрнста, Миро и Кандинского. Еще рисунок пастелью, похожий на Дега или Ренуара. Чудесный лес. Невероятно, как художник смог добиться впечатления грандиозности леса — на полотне почти не видно мазков, эффект достигнут мастерским использованием теней. — Это Дега. Я приобрел его в декабре. Нравится? — Очень красиво. Он подразумевает больше, чем изображает. Так просто и в то же самое время сложно. Как он это делает?! — с восторгом сказал я, забыв, с кем разговариваю. — Искусство — не отображение реальности, а ее переосмысление. — Ваша коллекция великолепна, Константин Иванович. — Спасибо. Хочешь посмотреть остальное, или пойдем ужинать? — Как вам будет угодно, сэр. Пусть сам выбирает. Это его дом, и правило номер один, когда имеешь дело с такими людьми, как он и Конрад, всегда признавать, кто здесь альфа. — Ты — мой гость, — сказал он, и я еле сдержался, чтобы не наорать на него или не дать ему в глаз за издевательство. Мне пришлось досчитать до десяти, прежде чем я смог спокойно ответить: — Тогда ужинать. Неужели он думает, что я отправлюсь с ним в экскурсионный тур по дому? И почему его так развеселил мой ответ? Его столовая была… эклектичной. Современной. Я узнал стиль Лусианы, но только тут чувствовалось, что потрачены большие деньги. Элементы старины сочетались с современной расстановкой. Совсем не как у Конрада, где если гостиная в стиле барокко, то и все вещи в ней того же периода, я даже думаю, что и из одного места… как в музее. Репин показал мне, где я должен сесть — напротив него; сам же он не стал садиться во главе стола. Мы ели молча, пока я не отказался от вина. — Поверь мне, туда ничего не добавлено. — Я не пью. Алкоголь плохо сочетается с лекарствами и повышает давление. — Почему ты пьешь так много таблеток? Странный вопрос. — У меня дважды останавливалось сердце во время комы, вызванной травмой головы, а позже состояние ухудшилось из-за недоразумения с лекарствами, и в результате развилась стабильная стенокардия. Доктор считает, что у меня и до этого было больное сердце, но это оставалось незамеченным до тех пор, пока меня не прооперировали. Никто и не подозревал, что у девятнадцатилетнего может быть слабое сердце. Мне следует избегать стрессовых ситуаций. — Недоразумение с лекарствами? — Кое-кто хотел пошутить, подмешав матамфетамин в мой напиток, и случилось это меньше чем через три месяца после первого сердечного приступа. Немного, но мне надолго прописали постельный режим. — Что случилось в Буэнос-Айресе? Между тобой и Линторффом? Ты сказал, что хотел уйти от него. — Ничего, — я ковырял еду в тарелке. — Скажи мне. — Я не хочу об этом вспоминать. Пожалуйста. Вы и так уже слишком много знаете. — Почему ты хотел уйти от него? — с угрожающим нажимом настаивал он. — Нервничал из-за обстановки. Я не привык к такой жизни, какую он ведет; все эти важные люди вокруг напрягали меня. Я скучал по дому, боялся нового, меня пугала его одержимость. Он подавлял меня… и я чувствовал себя в ловушке. Конрад — суровый человек и не приемлет никаких хитростей и игры. Ты всегда должен помнить свое место, — объяснял я, не сознавая, что делаю, пока последние слова не сорвались у меня с языка. — Когда он впервые жестоко обошелся с тобой? — спросил Репин, на этот раз спокойно. — В Венеции. Он ударил меня, когда решил, что Федерико — мой любовник. Заявил, что я — шлюха и охочусь за его деньгами. Сейчас-то я могу его понять. Из-за его богатства людям всегда что-нибудь от него надо. Еще я получил несколько пощечин за недостойное поведение и неуважение. Но это было давно. Уже больше года назад. — Что произошло в Буэнос-Айресе? — Я… я опасался его жестокого характера и скачков настроения. В Аргентине мне стало казаться, что это была не любовь, а увлечение. Я начал бояться, что он убьет меня, если я сделаю что-нибудь неправильно, потому что он очень остро реагирует на любой вызов. За день или два до моего предполагаемого возвращения в Цюрих я решил порвать с ним, но он приехал за мной. Он купил мою квартиру и книжный магазин, где я работал, и выкинул меня и из дома, и с работы. Угрожал, что навредит людям, которые мне не безразличны. — Этого достаточно, чтобы испугаться. У тебя чуть не случилась истерика, когда я сказал, что ты останешься здесь, и это не из-за меня, а по милости Линторффа. Он насиловал тебя? — буднично спросил он. Я в ужасе вскинул на него глаза, вспомнив ту давнюю ночь, потом быстро отвернулся, чтобы скрыть боль, стыд и страх. — Понятно. Стандартная процедура. Я был прав, оставив тебя здесь. Прекрати играть с едой и ешь. — Ваш человек сказал, что я здесь на целую неделю, — сказал я, механически отправляя кусок в рот, хотя пища сейчас вызывала у меня отвращение. — Приблизительно. Мы с Линторффом должны договориться по поводу тебя. — Я не предмет мебели, который по своей прихоти двигают туда-сюда! — невольно вырвалось у меня. Вот дурак! Зачем я его злю?! — Я не могу закрыть глаза на то, как он с тобой обращается. Распускать руки неприемлемо. Бить тебя — все равно, что бить ребенка. Вот сам посмотри: я велел тебе есть, и ты безропотно подчинился. Нормальный парень твоего возраста огрызнулся бы на меня или посоветовал не лезть не в свое дело. Репин — поборник морали и нравственности? Должно быть, я попал в другое измерение. — Вы тоже далеко не образец любви и всепрощения, — сказал я, стиснув зубы. — Считаешь, я аморален? Мне прекрасно известно, кто я, но жестоко обращаться со своим любовником — это отвратительно, особенно с таким, как ты. Линторфф держит тебя взаперти, грубо обращается, а ты всё твердишь, что любишь его? Никогда не видел столь терпеливого человека. Это чудо, что ты до сих пор рисуешь. — Не смейте так говорить о нем! Да, у нас были проблемы в начале. Но все изменилось. Он любящий, заботливый и великодушный, он терпит мои болезни, поддерживает меня, несмотря на то, что мои картины — это хлам. — Почему же тогда ты так боишься, что он узнает о нашем телефонном разговоре? Ты ведь не сказал ему, что я звонил и ты разрешил мне звонить еще. — Потому что я предаю его, разговаривая с его худшим врагом. Я — полный идиот! — Но ведь любовь прощает всё, разве нет? Я не ответил на насмешку. С меня хватит его игр. Теперь я понимаю, почему Конрад так ненавидит людей, играющих чувствами других. Повисла тишина, я тоскливо ковырял мясо на тарелке. Через некоторое время пришел этот громила, Обломов, с телефоном в руке и что-то по-русски сказал Репину. — Прости. Дела, — коротко извинился он и оставил меня… с Обломовым. Монстр уселся за стол и стал меня изучать. Хочется ему — пожалуйста, пусть смотрит. — Ты, небось, и понятия не имеешь, в каком мы оказались дерьме? — Я? Чем я виноват, что ваш босс ведет себя, как маленький ребенок, которому не дали конфету. Это он украл меня, чтобы настоять на своем. Монстр хмыкнул: — Да уж. Не помню, чтобы Линторфф так бушевал с тех пор, как его пытались сместить в восемьдесят восьмом или восемьдесят девятом. Боссу повезет, если он уцелеет. А всё из-за тебя. — Вы действительно думаете, что я как-то поощрял его? Я ему уже два раза сказал, что не интересуюсь им и люблю герцога. Но он не услышал. — Босс что-нибудь придумает. Как там Алексей Григорьевич? Давно его не видел. Это завуалированная угроза или забота? Нееет. Угроза. — У него все отлично. Хорошая работа и счастливая личная жизнь. — Рад слышать. Умный и преданный мальчик, жаль, что о его семье нельзя сказать того же. С ним было приятно общаться. И боссу он по-настоящему нравился. Алексей был нормальным парнем — не то что эти идиоты-художники, которых босс трахал до него. Он сейчас тебя не охраняет? — Охранял, когда я болел. Он спас мне жизнь. — Боссу будет приятно это услышать. Я очень уважаю Алексея. Плохо, что его дядя предал нас. Алеша всегда был хорошим парнем. — Таким хорошим, что вы его запытали чуть ли не до смерти. — В нашем бизнесе такое случается. Босс попытался уладить это дело и отослал его к Линторффу. Я рад, что он доволен работой и счастлив. У него сейчас есть бойфренд? — Да. Алексей делает карьеру — хочет, чтобы у него было, что предложить своему другу. Он по-настоящему в него влюблен. — Везучий ублюдок. Он пытался уговорить босса отказаться от тебя, но безуспешно. Алексей очень хорошо отзывался о тебе, и это много значит. Ты ему нравишься. То, что мистер Репин решил вдруг удерживать тебя здесь, неожиданно и может иметь плохие последствия. Тут вернулся Репин. Он что-то сказал Обломову по-русски, и они оба рассмеялись. — Линторфф зол, но хочет договориться. Мы встретимся через пять дней. Почему не раньше, Конрад? Дерьмо! Я хочу домой! — Договориться? — переспросил я. — О чём? — Об условиях твоего возвращения. Но если он за это время что-нибудь выкинет, всё отменяется, и ты остаешься у меня. Иван Иванович, разве Гунтрам не стоит хлопот? — Не знаю. Я девушек люблю. Впрочем, не считая Алеши, за долгое время этот парень — самый приличный из тех, кто у нас перебывал. И картины у него хорошие. Я недавно продал одну и заработал на этом. — Простите? Вы приобрели одну из моих работ? — Ты мог бы продать ее мне, — проворчал Репин. — Хотел проверить, так ли они хороши, как вы говорите, босс. Я заплатил той женщине 3000, а сбыл за 4700. — У вас была моя картина, и вам удалось ее продать? И даже получить прибыль? — озадаченно спросил я. — С тобой не поделюсь, — быстро ответил Обломов, а Репин рассмеялся. — Я купил ее в Буэнос-Айресе, когда мы с боссом были там. Мне предложила ее женщина-декоратор: группа балерин, очень красивые девушки, такие воздушные. Ребята смеялись надо мной целый год — что я так много заплатил. Мне это осточертело. Так что передо мной стоял выбор: либо продать, либо застрелить кого-нибудь. Дворецкий принес десерт на троих. — Можно, я позвоню Конраду, Константин Иванович? Он, наверное, с ума сходит. Просто скажу ему, что со мной все в порядке. Пожалуйста! — Нет. Ему придется поверить мне на слово. Ты доволен комнатой? — Да, спасибо. Мистер Репин, удерживая меня здесь, вы ничего не добьетесь. Вы только еще больше разозлите герцога. То, что происходило между нами, это только наше с ним дело. — Нет, если он убьет тебя во время одной из своих вспышек ярости или отдаст тебя своим псам, как шлюху. Это наказание за повторную измену. Первое оскорбление наказывается изнасилованием. Так у них в Ордене принято, — бесстрастно сказал Репин, до смерти напугав меня — последними словами Конрада в ту памятную ночь были: «в следующий раз я отдам тебя на развлечение своим людям». — Не понимаю, чего вы добиваетесь. Конрад не отступится, и я не уступлю. И даже если Конрад примет ваше предложение, неужели вы думаете, что я захочу провести с вами шесть месяцев? Это безумие. — По крайней мере, теперь есть кто-то, кто скажет вам правду в лицо, босс. Славно, — хихикнул Обломов, а Репин взял мою руку и поцеловал. Я отдернул ее, вызвав смех у Обломова. — Удачи вам, босс. Он — дикий зверек. Только святые и дети говорят правду. Десятое сентября Два дня прошло, осталось три до того, как эти двое начнут свои «переговоры». Что тут можно обсуждать? Явно не деньги — оба богаты, дай Бог каждому. Власть? Нет. Я ничего собой не представляю. Любовь? Вряд ли. Конрад любит меня, а Репин затеял все это потому, что считает, будто мой немец оскорбил и обокрал его. Задетая гордость — вот основная причина. Мне временами хочется придушить Репина с его умоляющими глазами. Запустить бы книгой в его тупую голову! Заняться что ли ему нечем? Он же владеет несколькими компаниями. Сталь, нефть и транспорт, если я не ошибаюсь. Так нет же! «У меня есть люди, которые этим занимаются. Это не мой профиль. Я учился на инженера-химика в Московском университете». Нет. Он сидит рядом и смотрит, «как я рисую». Карандашом, идиот! Хочет увидеть «творческий процесс». Я в такие моменты чувствую себя Рембрандтом и мог бы легко воссоздать «Урок анатомии доктора Тульпа» — угадайте, кто стал бы главным персонажем моей картины?**** Очень трудно сконцентрироваться, когда он постоянно торчит здесь, не говоря уже о том, что он курит этот дурацкий русский табак. Не понимаю, как Алексею может нравиться эта дрянь. Я отказываюсь с ним разговаривать. Говорит он. Ни за что не дам ему втянуть меня в еще один разговор. Ведь всё, что я скажу, будет использовано против меня. Поэтому лучше его игнорировать. И это работало, пока я не увлекся копированием одной из картин Моне, а он в этот момент решил меня поцеловать. Ему это удалось, а я покраснел от гнева. Недолго думая я ударил его в живот и чуть не сломал себе костяшки пальцев. Такое впечатление, что он носит бронежилет в собственном доме. Они с Обломовым рассмеялись, найдя мою реакцию ужасно забавной. — В следующий раз будь внимательней, не то я затащу тебя в постель. Ступай на кухню, возьми немного льда приложить. Я отправился на кухню и попросил льда под насмешливыми взглядами репинских головорезов, которые едва сдерживали смех, глядя на меня. Обернув кисть пакетом со льдом, я хотел уйти, но один из горилл блокировал выход, перекрыв рукой дверной проем. Остальные сразу же перестали хихикать, и один из них что-то крикнул по-русски. Горилла ухмыльнулся и невнятно проговорил что-то вроде «хошь поиграть, милашка?» — Дайте мне пройти. — Большие голубые глаза, полные губы, смазливое личико. Линторфф — жестокое чудовище, но нельзя не признать, что у него хороший вкус. Я с удовольствием трахну тебя, красавчик, — соблазняюще прошептал он и попытался прикоснуться к моему лицу. Я уронил пакет со льдом и оттолкнул его, но он воспользовался моментом, схватил мои запястья и пригвоздил к стене. — Любишь пожестче? Я тоже. Он навалился на меня, припечатывая к стене, я в панике стал извиваться и попытался его отпихнуть. Горилла принялся облизывать мне шею и целовать, точнее, кусать. Я отчаянно вырывался, но он был очень силен и тяжелый, словно каменный. — Один хороший трах, и ты станешь послушной сучкой. Боссу давно надо было это сделать. Я зажмурился от отвращения — он начал вылизывать мне лицо. Его приятели не спешили его останавливать. Внезапно давящее на меня тело кто-то резко отпихнул. Я открыл глаза и увидел, как Репин избивает его. Яростно, умело, до крови, при этом не издав ни звука. Обломов вытолкал меня с кухни и потащил наверх, в мою комнату. — Ты в порядке? — спросил он. — Нет… то есть да. Вы должны остановить его. Он же убьет этого парня! — крикнул я. — Как мы решаем наши проблемы, не твое дело. Он тебе ничего не повредил? — Нет, все нормально. — Это всё твоя вина. Ребята нервничают из-за того, что ты здесь, а Грифон жаждет крови. Они-то думали, что босс трахнет тебя, и этим все закончится. Нет, сиди здесь. Никуда не ходи. Мне надо кое-что уладить. Я потерянно сидел на постели, чувствуя себя опустошенным и всхлипывая. Потом зарыдал в полный голос. Я боялся Репина, я чувствовал отчаяние, зная теперь, чем на самом деле занимается Конрад, я понимал, что обратного пути нет, и отныне и навсегда я — игрушка для них обоих, и не будет никакого просвета в том ужасе, в котором я обречен жить. — Шшш, не плачь, ангел. Мои люди теперь поняли, что ты для меня особенный. Никто из них больше никогда не побеспокоит тебя. Пожалуйста, не плачь. Константин утешал меня, мягко гладя по волосам. Я почувствовал, как он наклоняется и обнимает меня. Без намека на секс. Как испуганного ребенка. Я приподнялся и прижался к нему, всё ещё продолжая плакать. — Я не буду ни о чем договариваться с Линторффом. Просто верну тебя ему. Не могу видеть, как ты страдаешь из-за меня. Я слишком тебя люблю. В его голосе слышалась неподдельная боль. Я высвободился из его рук и взглянул на него покрасневшими глазами, силясь понять, что он сейчас мне сказал. — Ангел, если я буду держать тебя тут против воли, я уничтожу все хорошее в тебе. Я не могу. Я должен отпустить тебя и надеяться, что однажды ты вернешься ко мне. Прошу, не плачь. — Я могу идти домой? — Да. И тут я совершил самый идиотский поступок в своей жизни: обнял его за шею и благодарно поцеловал в лоб. Он поцеловал меня в ответ. В губы. Я растерялся и позволил ему продолжать. Сначала он целовал бережно, мягко, почти целомудренно, испытывая меня, его язык ласкал мою нижнюю губу, в то время как рука обвилась вокруг талии и притянула меня ближе. Я не протестовал. Слегка приоткрыл рот, чтобы вздохнуть, и его язык немедленно скользнул в рот, пробуя меня на вкус. Я закрыл глаза и отдался приятным ощущениям. Он стал вторым человеком в моей жизни, кто целовал меня так интимно, и мне сделалось любопытно, как это будет. Его поцелуй не был властным или неистовым, как у Конрада. Этот был осторожный, благоговейный поцелуй, словно он спрашивал разрешения продолжать. Поцелуй от равного. От любовника, который хочет понять, чего хочется тебе. Я поцеловал его в ответ. На этот раз глубоко. Он увлек меня на постель и расположился надо мной. Я подался навстречу его мужскому естеству, мои руки бродили по его спине. Не прерывая поцелуя и позволяя моему языку исследовать его рот, ощущая слабый мятный привкус его сигарет, он обхватил руками мои ягодицы. Наши бедра терлись друг об друга, вставшие члены встретились. Даже не сняв одежды, он стал ритмично двигаться, а я выгнулся, подставляя шею под его губы. Мы толкались навстречу друг другу, пока оба не кончили. Он простонал мне в ухо. На меня сошло умиротворение. Снимать напряжение сексом — старейшая человеческая привычка. Это не было как с Конрадом. Вообще. Секс с Конрадом — что-то невероятное. Но и с Репиным тоже неплохо. Я чувствовал, что то, что произошло — самое правильное, что мы сейчас могли сделать. Он нежно целовал мои прикрытые веки, а я устало гладил его по щеке, не желая открывать глаза. Мне хотелось оттянуть тот момент, когда придется посмотреть правде в лицо — я изменил Конраду с его злейшим врагом. — Ты такой сладкий, мой ангел, — благоговейно проговорил он, и волна стыда накрыла меня. Он подвинулся и лег рядом. — Что я наделал… — мне снова захотелось заплакать. — Шшш. Мы вдвоем это сделали. Мне не следовало бы пользоваться твоей слабостью, но я ничего не мог с собой поделать. Я слишком люблю тебя, чтобы упустить такую возможность, — прошептал он, глядя мне в глаза. — Но ты принадлежишь другому. Теперь я это знаю, — печально добавил он. — Прости. Я не хотел сделать тебе больно. — Линторфф был у тебя первым? — Да. А ты — вторым, — тихо сказал я, краснея. Чисто технически, это не было полноценным сексуальным актом, но, с другой стороны, мы не руки друг другу пожали. Господи, что же мне делать с Конрадом? Он убьет меня и будет прав. Я закрыл лицо ладонями. — Гунтрам, мы ничего не делали, просто целовались. Для тебя это ничего не значило. Ты механически реагировал на мои прикосновения. С твоей стороны это были просто дружеские поцелуи. Можешь остаться здесь, если хочешь или если боишься его. Я не брошу тебя в беде. — Нет! Я должен вернуться к нему, и если он меня накажет, то будет прав. — Он не имеет никакого права бить тебя или как-либо еще причинять боль, — убежденно сказал Константин. — Я сдержу слово. Я верну тебя ему через три дня, но если ты захочешь остаться, я приму тебя и буду о тебе заботиться. — Я не могу остаться. Я не могу жить с тобой, зная, что ты делаешь, даже если ты — не такой человек, как я думал. Но как я буду смотреть Конраду в лицо, зная то, что я теперь знаю? Он такой же, как ты, — в отчаянии пробормотал я. — Хочешь, я помогу тебе от него уйти? Я устрою твое исчезновение. Спрячу там, где он никогда не найдет, — предложил он, снова обняв меня. Возможно ли начать все заново? Без Конрада? Нет. Я не смогу от него уйти. Я люблю его, несмотря на все дерьмо, в котором оказался по его милости. Своим уходом я убью его. — Спасибо, но нет. Это очень великодушно, но я не могу тебя и дальше подвергать опасности, — прошептал я. — Я лишь хочу, чтобы ты был счастлив. Даже без меня — если так надо. Он разбил мне сердце. Бедняга влюблен в меня, а я не могу ответить тем же. В лучшем случае у нас может быть дружба, но она не принесет ему ничего хорошего. — Я не могу принять твое предложение. Я уже и так сделал всё, чтобы обидеть Конрада на всю оставшуюся жизнь. — Надеюсь, Линторфф понимает, какое сокровище ему досталось, — сказал Константин, прижимая мою голову к своей груди. Мы еще долго лежали, обнявшись. Примечания переводчика: Дамаст — узорчатая шелковая или полотняная ткань ** Люминольная проба — люминол применяется для определения признаков крови в пятнах большой давности (до 10 лет), побывавших в неблагоприятных условиях (солнце, дождь, снег). Стирка, глажение горячим утюгом, химчистка на люминольную пробу влияют незначительно. *** Гранит — ткань с шероховатой поверхностью **** Тьеполо родился и работал в Венеции * «Урок анатомии доктора Тульпа» — картина Рембрандта, в центре которой изображен препарируемый врачом труп мужчины. ========== "24" ========== 13 сентября Завтра я отправлюсь домой, если, конечно, Конрад захочет меня там видеть. Меня гложет чувство вины. Неважно, что говорит Константин, я знаю, что согрешил с ним. Это моя вина. Я не остановил его, и измена полностью на моей совести. Я должен все рассказать и иметь дело с последствиями своей ошибки. Последние три дня были странными. Очень. После случившегося между нами мы оба страшно смущались. Я пытался скрыть своё смущение, притворяясь, что погрузился в рисование, а Константин — прячась в своем кабинете. Он незаметно подкрадывался ко мне в самый неожиданный момент. Несколько раз я чуть не подпрыгивал до потолка, когда обнаруживал, что Константин стоит у меня за спиной и смотрит на меня так, словно не может поверить, что я существую. — Почему тебе понравился мой первый рисунок? — спросил я его однажды за ужином. — В тот день мы с Иваном Ивановичем пришли в агентство недвижимости; я не хотел быть узнанным, и поэтому он изображал моего босса. Пожалуй, не стоит часто повторять этот опыт — ему может понравиться, — хихикнул Константин. — Так вот. Ивану Ивановичу надоело рассматривать фотографии домов, он встал из-за стола и стал прохаживаться по помещению, а я продолжал изучать папки. Он забрел в соседний офис и увидел там пейзаж, выполненный карандашом и чернилами, очень пронзительный. Да, именно пронзительный, другого слова не подберешь. Мне стало любопытно, я пошел за ним, и мне тоже очень понравилась картина своей безмятежной красотой. Не спросив меня, Иван Иванович захотел купить ее, но женщина отказалась продавать, потому что пейзаж принадлежал ее мужу. Иван Иванович предложил ей десять тысяч долларов, но это не помогло. Она пообещала, что спросит своего мужа или узнает, нет ли у тебя еще чего-нибудь на продажу. Она сказала нам, что ты только что окончил школу, и я продумал, что для новичка это настоящее везение — написать что-то настолько хорошее всего лишь в пятнадцать лет. Затем я решил, что она нас дурачит — этих идиотов новых русских. Спустя несколько дней она позвонила и сообщила, что ее муж не желает продавать картину. Теперь и Ивана Ивановича разобрало любопытство, ему захотелось увидеть место, которое там нарисовано. Он предложил мне купить дом, который они выставили на продажу. Иван Иванович буквально силой затащил меня туда — мне не хотелось терять целый рабочий день из-за нескольких рисунков какого-то сопляка; я не верил, что пятнадцатилетний мальчик может нарисовать такое. — Думаю, ты преувеличиваешь. Это всего лишь пейзаж. — Дай мне договорить. Мы поехали туда, Ивану Ивановичу приглянулся дом, и он захотел его купить для себя. Долленберги нашли еще несколько твоих рисунков и сложили их в папку в хронологическом порядке. Обломову понравилось несколько работ, и он предложил купить две или три: балерин, о которых он говорил, пейзаж и группу детей. Мне пришлось ждать, пока он закончит выбирать, потому что я все еще изображал его подчиненного, — проворчал Константин, и я засмеялся. Почему-то я не мог представить Конрада и Фердинанда в подобной ситуации. — Когда я взял папку в руки, я замер от удивления. Нет, это была не случайная удача новичка. Все они были хороши и выглядели так, словно их рисовал кто-то с академическим образованием за спиной, но никак не подросток. Я спросил, не шутят ли они, потому что это работы маститого художника, а не начинающего. Я захохотал. — Извини. Продолжай, пожалуйста. — В итоге я сказал Обломову купить остальное за пять тысяч долларов. Велел ему разузнать о тебе побольше. Всё, что говорили Долленберги, оказалось правдой. Тебе на самом деле было восемнадцать, и ты работал официантом. Когда я увидел фотографию в отчете, я влюбился. Ты оказался не только физически привлекательным, но и вызывал уважение. Я всегда предпочитал женщинам мужчин, и у меня богатый опыт по этой части, но с тобой я словно заново увидел окружающий мир. После недели чтения отчетов я, наконец, решился пойти и посмотреть, реален ли ты. Я провел целое утро, наблюдая за тобой. Во плоти ты оказался еще лучше, чем на снимке. Даже если б ты не был тем художником, который мне так нравится, сам по себе ты заслуживал внимания. — Я густо покраснел. — Похоже, ты не сильно напрягался на работе, или это было очень неторопливое утро, но я заметил, как ты что-то нарисовал на бумажной салфетке, а потом выбросил в мусорный контейнер. Я достал ее оттуда, и да — это был тот же авторский почерк, что и на рисунках Долленбергов. В этот момент я решил, что ты должен быть моим, невзирая на цену и последствия. На следующий день я снова пришел в ваш ресторан, но ты даже не заметил меня. Я оставил хорошие чаевые этой сумасшедшей девице, надеясь, что она похвастается тебе, и в следующий раз ты подойдешь ко мне сам. Ресторанный бизнес явно не твое призвание. Ты паршивый официант. Быть вежливым с клиентами это еще не все, надо еще и выполнять их заказы. Поскольку такая тактика с тобой не работала и мне надо было возвращаться к свои делам, я распорядился, чтобы изучили твое окружение. Друзей, учебу, работу. Должен же быть какой-то способ добраться до тебя. Узнав о тебе всё, я стал обрабатывать Альвеаров. В результате мы с тобой встретились на том проклятом приеме. И снова — ничего. Позже, в октябре, я попытался подобрать тебя на улице. Безрезультатно. Тогда-то я и предложил деньги Мартиарене Альвеару, чтобы он привез тебя в Европу. Надавил на Долленбергов, чтобы они продали мне что-нибудь еще или познакомили нас, но они не имели ни малейшего представления, где ты можешь находиться. Я был страшно разочарован! — Я и понятия не имел. Честно говоря, я не обращал на тебя внимания, — пробормотал я, чувствуя себя виноватым. — Это часть твоей натуры. Как ты, настолько «не от мира сего», ухитряешься создавать такие прекрасные и глубокие вещи? Это необъяснимо. Я готов был убить Линторффа за то, что ты так легко ему достался. Обломов заявил, что ты — шлюшка, недостойная моего внимания, и я некоторое время пытался убедить себя в этом. Месяц. Потом я выяснил, что Линторфф собирается устроить в Буэнос-Айресе оперативную базу, и подкупил его человека, Ландау, чтобы тот обратил внимание Линторффа на поместье Долленбергов. Я надеялся, что они снова начнут с тобой общаться, и у меня появится шанс добраться до тебя. Линторфф окружил тебя плотной сетью охраны. Ты всегда был либо с ним, либо в его доме в Цюрихе. Никогда один. Это сработало, и мне удалось приобрести несколько твоих работ, но все мои усилия приблизиться к тебе оказались бесплодны. — Где-то под Рождество Лусиана сказала мне, что ты хочешь встретиться, но Конрад не позволил. Он сказал, что Обломов — фикция, что в России среди богатейших людей нет человека с такой фамилией, что, скорее всего, это кто-то другой, и он должен представиться под своим настоящим именем, если хочет познакомиться со мной. И сделать это письменно, по всем правилам. Конрад иногда бывает таким старомодным. — Линторфф не знает Обломова?! Лицемер! Они знакомы друг с другом больше десяти лет. Именно Обломов уговорил Линторффа взять на работу Алексея! — Это дело с Морозовым по-настоящему напугало меня. — Морозов собирался уничтожить меня. Конрад, к его чести, не стал ему помогать; он держал слово, данное мне. Они схлестнулись. Линторфф как бульдог: если цапнул, то ни за что не разожмет челюстей. Дело приняло новый оборот, когда Линторфф обнаружил мятеж на собственной территории. Он возложил на меня ответственность за случившееся. Пришлось устранить Морозова, чтобы примириться с Линторффом. Я долгое время ошеломленно молчал. Конрад не только знал Репина, но между ними даже существовало «джентльменское соглашение», касающееся их бизнеса. Своего рода пакт о ненападении. Это гораздо серьезней, чем отмывание денег и советы по инвестированию. — Гунтрам, обещай мне, что ты обратишься ко мне, если он станет плохо с тобой обращаться. Если мы не можем быть любовниками, давай будем друзьями. — Я хотел бы, но это плохая идея. Ничего хорошего из этого не выйдет, и ты можешь пострадать. Наши пути должны разойтись. — Не беспокойся об этом, я как-нибудь переживу. Буду рад увидеть твои новые работы и время от времени говорить с тобой. И всё. — Было бы хорошо иметь друга, — неуверенно признал я. — Но вы двое — враги. — Я теперь понимаю, что не могу рассчитывать на романтические отношения с тобой. По этому вопросу у меня больше нет претензий к Линторффу. Если он хочет мира, мы сможем договориться. 14 сентября Конрад уехал. Разъяренный. Он прав, но мне тогда тоже следует на него злиться. Он лгал мне почти два года. Если все дело в доверии, то нам обоим есть, за что ненавидеть друг друга. В полдень я увидел из окна гостиной знакомый силуэт большого мерседеса-лимузина и черный седан. Я бросил рисование и бросился к окну. Сердце подпрыгнуло от счастья — я снова увижу его! Из второй машины выскочил человек и открыл Конраду дверь. Это действительно был он. Впечатляющий, как всегда, и как всегда, с бесстрастным выражением лица. За ним из мерседеса появился Горан. — Гунтрам, ступай наверх с Иваном Ивановичем. Линторфф взял с собой Павичевича. Недобрый знак, — мягко скомандовал Константин. — Иди же. Что бы ни случилось между нами, это наше дело. Не твое. Я слегка его приобнял и поцеловал в щеку, ничего не сказав. Верю, что он найдет кого-то, кто будет его любить. Он отпустил меня, чтобы я был счастлив. Далеко не каждый бы сделал так. Тремя часами позже пришел дворецкий и сказал мне спускаться. Конрад и Константин с суровыми лицами стояли в фойе, не глядя друг на друга. — Пойдем, Гунтрам. Мы едем домой. Сейчас же, — отрывисто бросил мне Конрад. Было заметно, что он едва сдерживается. Очень напуганный, я несмело подошел к нему. — Линторфф! Помни, что я тебе сказал. Одно лишнее слово, и я начну действовать. — Странно, но Конрад заставил себя успокоиться и всего лишь взглянул на Константина с настоящей ненавистью в глазах. — До свиданья, Гунтрам. Было приятно видеть тебя здесь, — Репин протянул мне руку. — До свидания, мистер Репин, — я коротко пожал её. — Я пришлю твои рисунки в Цюрих. — Не надо. Оставьте их себе, сэр. — Спасибо. Я повернулся к Конраду. Не сказав ни слова, он быстро пошел к выходу. Мне пришлось бежать за ним. Один из его людей открыл дверь мерседеса, и Конрад сел в салон. Я едва успел залезть внутрь до того, как взревел мотор, и сел рядом с Гораном, который казался еще мрачнее обычного. — Здравствуй, Гунтрам. Приятно снова видеть тебя, — сказал Горан. Конрад бросил на него убийственный взгляд, но тот и бровью не повел. — Здравствуй, Горан. Мне тоже приятно тебя видеть, — тихо проговорил я. Я заметил, что мы едем не к дому, а по направлению к шоссе. Хотел спросить, куда мы направляемся, но сердитое лицо Конрада кого угодно заставило бы почувствовать себя маленьким. От его вида немедленно хотелось съежиться и исчезнуть, спрятавшись в щели между сидениями. — Ты в порядке? — пытливо поинтересовался Горан. Да, он — первый, кто спросил об этом, потому что Конрад даже не поздоровался со мной. Я посмотрел на Горана и увидел искреннюю заботу в его глазах. — Да. Репин держит слово, — прошептал я. — Хорошо. — Куда мы едем? — Домой. В Цюрих. Или ты уже забыл, где живешь? — рявкнул на меня Конрад. Оставшуюся часть дороги до аэропорта я не открывал рта. «Dassault» уже был готов к отлету. Не дожидаясь, когда водитель откроет ему дверь, Конрад вышел из лимузина и пошагал прямо к трапу самолета. Я нерешительно замер у машины. Горан мягко тронул меня за локоть. — Что случилось? Почему он такой злющий? — Злющий? Сейчас он ласковый, как котенок. Видел бы ты его на прошлой неделе! — усмехнулся Горан. — Что же касается твоего первого вопроса, то я не знаю. Репин выпроводил меня вон. Все эти три часа они провели там один на один. — Репин чего-то потребовал от герцога? То, что Константин отпустил меня, вовсе не значит, что он отказался от компенсации. Какой же я идиот! — Не знаю. Пойдем. Он ждет. Внутри салона самолета атмосфера была не лучше. Конрад восседал на своем обычном месте, читая бумаги, и не потрудился даже поднять голову, когда я сел напротив него. Горан ушел в дальний конец самолета и устроился там. Я ждал от Конрада первого шага. Я ждал. Мы взлетели. Стюардесса принесла кофе и минеральную воду и исчезла. Я подождал еще сорок минут, но ничего не случилось. Ладно, засранец, если ты думаешь, что можешь молча меня бойкотировать, как Фердинанда, уверяю тебя, это не тот случай. Да, я поцеловал парня. Это было неправильно, и мне по-настоящему жаль, но ты-то заставил меня верить, что ты — законопослушный гражданин. — Я тоже рад тебя видеть, Конрад. — Мне нужно работать, — прорычал он в ответ. — Просто скажи мне: вы договорились? Мне не нравится находиться в центре вашей личной войны. Это плохо для всех нас. — Война между нами — не твоего ума дело. Это моя привилегия — решать, начинать ее или нет. — Он достойный человек — да, достойный, хотя и босс мафии, — который имел несчастье влюбиться не в того человека. Он понял это и отпустил меня. — Первый раз в жизни слышу, что Репин — хороший человек, — саркастически отозвался Конрад, взглянув на меня с презрением, словно на деревенского дурачка. — В точности такой же, как ты, — сладко ответил я. Конрад привстал с сидения и влепил мне увесистую пощечину. Довольно болезненную. Горан тотчас вскочил со своего места с явным намерением его убить. Я поднял руку и потрогал пострадавшую щеку: — Учитывая то, что ты сделал с Ландау и Фортинжере, я должен быть счастлив, что так легко отделался. — Конрад взглянул на меня, и я заметил промелькнувший в них страх. Очень быстро промелькнувший. — Да, Константин рассказал мне о вашей совместной деятельности в прошлом, настоящем и, кто знает, в будущем… — Он уже «Константин»? — саркастический тон сочился угрозой. — Да. И прежде чем твои повитухи доложат тебе, хочу сообщить, что поцеловал его три дня назад. В губы. В результате он убедился, что неинтересен мне. Тут Конрад бросился на меня и ударил в солнечное сплетение. Я скрючился, пытаясь утихомирить боль и восстановить дыхание. Горан рванулся между нами и врезал ему в лицо. Оба злобно заорали друг на друга по-русски. — Вы, что, хотите его убить?! Это не его вина! Он спас ваш Дом, остановив конфликт! — кричал Горан, явно готовый драться дальше. — Что бы у них там ни случилось, это их дело. Нам всем надоела эта бойня, мой герцог. Конрад ударил его по лицу: — Имей уважение к своему Грифону! Горан сник. Он склонил голову в знак подчинения, как средневековый вассал. — Я подчиняюсь и следую за своим Грифоном, — смиренно сказал он, падая на колени. Я, открыв рот, смотрел на них. Невероятно! Конрад протянул Горану правую руку, и тот поцеловал ее, словно королю или Папе Римскому. — Моя жизнь принадлежит ему. Конрад отнял руку, поправил пиджак и, глядя на меня, сел обратно. Горан ушел, наверно, к стюардессе. — Думаю, в любом французе есть немного от шлюхи, — прокомментировал Конрад презрительно. Это ранило меня больше, чем любой из его ударов. — Прочь с моих глаз. Я ушел на место Горана и просидел там до конца полета, глядя в иллюминатор и размышляя, не сделал ли вторую величайшую ошибку в своей жизни, отказавшись от предложения Константина. Я понял нечто другое. Я больше не боялся Конрада. Константин излечил меня от этого, открыв мне глаза на то, что за человек на самом деле Конрад, и на их игры. Неопределенность, так долго пугавшая меня, ушла, оставив после себя лишь печаль. По прилету Конрад царственным жестом отослал Горана. Мы ехали домой в глухом молчании, не глядя друг на друга. Было почти семь вечера, когда впереди показался Замок. Я отсутствовал дома всего месяц, но, казалось, что с моего отъезда прошла целая жизнь. Похоже, визиты в Аргентину ничем хорошим для меня не кончаются. Фридрих ждал нас у входа, и я обрадовался, увидев его. Мне захотелось подбежать к нему и обнять, забыв о проклятом этикете, который так любит Конрад. Я встал перед Фридрихом и слабо ему улыбнулся. Старик немедленно перевел взгляд на Конрада, который сделался еще мрачнее. Да и мне было не так уж весело узнать, что ты — убийца. — Во сколько Его Светлость желает ужинать? — нарушив тяжелую тишину, спросил Фридрих, когда мы вошли в дом. — Я возвращаюсь в Цюрих. Поем там, — угрюмо ответил Конрад. Он развернулся и оставил нас вдвоем. В окно я увидел, как он подошел и что-то сказал ни о чем не подозревающему бедняге-водителю. Не дожидаясь, пока ему откроют дверь, Конрад сел в машину; она рванула с места и вскоре скрылась из виду. — Могу я проведать Мопси? Наверное, она скучала по мне… — прошептал я, чувствуя себя еще паршивей, чем до этого. — Конечно, Гунтрам. Она на кухне. Я принесу ее в твою спальню. Комната Конрада была точно такой, как перед отъездом, заметил я, снимая куртку и туфли. Я слишком устал, чтобы беспокоиться о формальностях. В моей студии кто-то сложил в стопку все скетчи и рисунки за последний месяц. Я сел за стол и стал просматривать большие акварели, сделанные в Канделарии. В основном, пейзажи и несколько зарисовок работающих людей и играющих детей. Был там и портрет молодой женщины с ребенком, которые с любовью смотрели друг на друга. Надо будет потом сделать его в масле. На поверхности акварели я заметил несколько клякс, словно кто-то стряхивал над ней мокрую кисть. Нет. Это были слезы. Конрада — он единственный имел доступ к моим вещам. Я почувствовал болезненный укол вины, снова захотелось плакать, но я удержался, услышав в коридоре легкую быструю рысь Мопси. Она заскреблась в дверь. Я открыл, чуть не споткнувшись об нее, прыгающую и царапающую когтями мои брюки. Я наклонился погладить ее: она-то была счастлива снова видеть меня. За ней пришел Фридрих с подносом и принес чай с тостами. — Ты, должно быть, голоден. Мне сказали, что никто из вас сегодня не обедал. — Спасибо, Фридрих. — Что случилось? — Честно, я не знаю. Они с Репиным заперлись в библиотеке на три часа. Репин отказался от всех претензий на меня и сказал, что он не будет начинать войну с Конрадом, но я не уверен, правда ли это. — Это, определенно, хорошие новости. Почему герцог так сердит? — В самолете я сказал ему, что поцеловал Репина. Он взорвался от ярости. Павичевич не дал ему меня избить. До сих пор не знаю, зачем я это сделал. Один из людей Репина приставал ко мне на кухне, Репин застал это и стал жестоко избивать его. Обломов меня увел оттуда. Он сказал, что всё это — моя вина, и что я развязал бойню между Орденом (тут Фридрих вздрогнул) и организацией Репина. Я уже знаю об Ордене, Репин всё мне рассказал. Я начал рыдать, как ненормальный. Он пришел и сказал, что вернет меня Конраду, потому что он не хочет заставлять меня страдать. Сказал, что слишком любит, и лучше будет жить без меня, чем мучить. Я обнял его и поцеловал в знак благодарности. Он поцеловал меня в ответ, на этот раз по-настоящему, и я позволил ему. После он сказал, что мы никогда не будем больше, чем друзьями, — он понял сейчас, что я люблю Конрада. — Понятно. Герцог, конечно, имел право рассердиться, но это не повод поднимать на тебя руку. — Он сказал, что во мне, как в каждом французе, есть что-то от шлюхи, — горько добавил я. — Репин что-то наговорил ему? Что герцог сказал, когда увидел тебя? — Только «пойдем, Гунтрам», очень сурово. А Репин сказал ему что-то вроде «одно лишнее слово, и я начну действовать». Вы понимаете, что он имел в виду? — У Репина есть что-то очень серьезное против герцога, и он использует это, если сочтет необходимым. Ужин будет готов через полчаса, а потом ложись спать. Ты, должно быть, устал. Не забудь про лекарства. — Репин хочет, чтобы мы стали друзьями. Что мне делать? — Герцог очень волновался, когда Репин забрал тебя. Думаю, он проиграл в голове все возможные сценарии развития событий. Мы не знали, что Репин с тобой сделает. Полиция нашла тело Амундсена в озере под Эдинбургом. Они — мафия, а Репин — хладнокровный убийца. — Он сказал мне, что отослал Ларса домой!!! Он сказал, что они друзья с Обломовым! — Теперь ты знаешь, что для них значит слово «друг». Будь осторожнее с Репиным. Он отступил на два шага назад, но он не отказался от тебя совсем. Будь оно так, Репин отпустил бы тебя сразу, не домогался бы дружбы и не угрожал бы герцогу. Репин очень умен, и более изворотлив, чем когда-либо был герцог. Таким способом Репин всего лишь пытался завоевать твое доверие и привязанность. ========== "25" ========== 25 сентября Конрад до сих пор не вернулся, не звонит и не отвечает на СМС. Он игнорирует меня. Несколько дней назад начался семестр в университете. Хайндрик остался моим телохранителем, хотя необходимость в этом отпала. Мы больше не воюем с Репиным. Думаю, Константин прав: Хайндрик сейчас работает тюремщиком — он вынужден следить за тем, чтобы я ни на дюйм не двигался с отведенного мне в этом мире места, потому что на самом деле мне уже больше ничего не угрожает. Я принес в студию большинство летних работ, и мои соученицы немедленно столпились вокруг, желая на них посмотреть. Мастеру Остерманну пришлось их шугануть, чтобы самому оценить мою работу. Жена Ван Бреды сразу же возжелала купить одну из акварелей, а за ней — и остальные женщины. Они, как дети, стали в шутку спорить между собой и подняли страшный гвалт. — Леди, нельзя же так! — обругал их Остерманн. — Пожалуйста, тише, мы не на распродаже в Блумингдейл. — Женщины весело рассмеялись. — Если Гунтрам согласен, я могу отобрать несколько его работ. Хороших, а не тех, на которые он извел бумагу в попытке убедить меня, что прилежно работал. — Смех стал громче, а я покраснел. — Мы можем устроить аукцион, только для студентов студии, скажем, на следующей неделе. Близится зима, и мне надо пополнить свои запасы орешков, — пошутил он. Я был вынужден согласиться на эту безумную затею, поскольку женщинам в студии она пришлась по душе. Остерманн выбрал около полутора десятков акварелей и рисунков графитинтом и рассердился, когда я не захотел отдать ему картину с женщиной и ребенком, мотивировав тем, что она испорчена кляксами. На самом деле по каким-то необъяснимым причинам я был убежден, что она должна принадлежать Конраду. Вчера состоялась их вечеринка-аукцион. Я в это время сидел в своем углу и рисовал, потому что их шумная болтовня действовала на нервы. Остерманну не стоило давать им шампанское вместо чая. — Вот, Гунтрам. Не так уж и плохо, — Остерманн отвлек меня от работы над портретом Мари Амели, в этот момент я был занят ее волосами. — Она тоже недурна, но лучше удели внимание столу. Ощущение грубости древесины еще не достигнуто. Ты можешь лучше, — сказал он, протягивая пухлый конверт. Я открыл его и увидел деньги. — Что это? — Твоя часть выручки. Я беру только наличные. 22 452 франка. Та, что с коровой, реально угарная. Не подозревал, что в тебе такое есть. Почти десять тысяч франков. Пойдем, а то твой человек сейчас заснет стоя. — Эта корова должны была отправиться в мусор! — шокировано воскликнул я. Разве она не осталась у Алексея? — Ты ненормальный? Я бы сам ее купил, если бы сегодня не выполнял функции аукционера. Она стала приятным сюрпризом — обычно ты так серьезен… Восхитительное уродство! Я положил конверт с деньгами в рюкзак, не зная, что с ними делать дальше. Может быть, стоит последовать совету Хайндрика — открыть собственный счет. В каком-нибудь банке, не имеющем отношения к империи Линторффов. Я должен с ним поговорить. Сейчас девять вечера. Может быть, где-то там, где он находится, у него сейчас свободное время, если только он не на деловом ужине или встрече с партерами. Это было бы логично, разве нет? Я изменил ему, и мы можем считать сезон неверности официально открытым. Достав мобильник, я в сотый раз написал: «Можно с тобой поговорить?» У него заняло полчаса ответить мне. «НЕТ». Вот и пообщались… Не знаю, какого лешего я тут делаю! Прошло уже десять дней, как мы вернулись в Цюрих. Если он хочет расстаться, и у него не хватает смелости сказать это мне в глаза, мог бы передать через Монику. Возможно, мне надо взять дело в свои руки. В Буэнос-Айрес я вернуться не могу. Мне больше нечего там делать. Можно уехать куда-нибудь в Европу или в Штаты… Я мог бы найти работу и начать все заново. Мне почти двадцать два, и я привык трудиться. Вряд ли это будет так уж сложно. Совершенно ясно, что он не простит меня. Телефон зазвонил, и я ринулся отвечать, не поглядев на экран. — Конрад? — Не совсем то, что я ожидал услышать, но нужно привыкать. — Извини, Константин. Я ждал его звонка. — Хотел узнать, как ты поживаешь. Все хорошо? — Константин, нам не стоит разговаривать. А суть такова, что Конрад полностью игнорирует меня из-за того, что я тебя поцеловал. Прости. Почему я всегда вываливаю этому человеку всю правду и болтаю с ним, как со старым приятелем? — Ты рассказал ему? Гунтрам, искренность — это то, чего все ждут от отношений, но избегают любой ценой. Честно говоря, это был глупый поступок, милый. — Было бы хуже, если б Конрад узнал об этом от кого-либо другого. Он очень сердит. Разгневан. Не разговаривает со мной. Не думаю, что он когда-нибудь простит меня. На этот раз я все испортил окончательно. — Если тебе нужно куда-нибудь уехать, чтобы подумать, можешь пожить в одном из моих домов. Просто скажи мне, и кто-нибудь тебя заберет. — Это еще хуже. Нет, спасибо. Мы должны разобраться сами. Если ты вмешаешься, он обозлится на тебя. — Скорее всего, но я сталкивался с его гневом и раньше, переживу. Береги себя и не стесняйся, звони, если ситуация обострится. — Хорошо. Спасибо тебе. До свиданья. — До скорого, Гунтрам. Я буду звонить снова — я беспокоюсь о тебе. Я снова проверил телефон, но пропущенных звонков не было. «НЕТ» на самом деле означало «нет». Первое октября Он не звонит мне и не подает никаких признаков жизни. С меня довольно. Я пытался отвлечься с помощью учебы и рисования, но это бесполезно. Я схожу с ума. Ни одного сообщения — ни через Монику, ни через Фердинанда, ни через Фридриха. Ничего. Nothing. Nichts. Nada. Дважды звонил Константин, и мы разговаривали, главным образом, о моем рисовании и о грядущем аукционе Кристи. Он нашел забавным распродажу, устроенную Остерманном в студии, и фурор, который произвел пейзаж с коровой. Константин сказал, что Конрад чуть не лопнул от злости, увидев портрет читающих детей в его библиотеке. «Собаки» висят в офисе Константина в Санкт-Петербурге, а «Женщины» — в Москве. После разговора с ним я воспрянул духом. Так дальше не может продолжаться. Завтра я уезжаю. Если Конрад не решается расстаться, я избавлю его от этой проблемы. Сначала я поеду в Женеву, а оттуда куда-нибудь туда, куда можно уехать на поезде. Я еще не знаю. Может, во Францию, потому что мне нужно оформить новый паспорт. Мой старый лежит в сейфе, от которого я не знаю кода, а Конрад мне его не скажет. Я смогу относительно легко получить новый, если обращусь в полицейский участок и заявлю, что потерял старый. Я снова попытался позвонить ему, но не получил даже «НЕТ» в ответ. У меня достаточно денег, вырученных на аукционе, чтобы продержаться несколько месяцев, пока я не найду работу. Около двадцати тысяч долларов наличными. Лучше бы, конечно, оставить ему письмо или написать и-мейл. Нет, лучше и-мейл, потому что письмо может затеряться и Конрад будет волноваться. Я усмехнулся собственному идиотизму. Волноваться? Конрад? Он даже не берет трубку, засранец! Я — сумасшедший. В любом случае, и-мейл лучше. Дорогой Конрад Гунтрам, ты — Идиот. Да, с заглавной буквы! Не стоит писать «дорогой», когда собираешься кого-то послать лесом. Просто напиши записку… и не нужно много слов, потому что он, скорее всего, даже не дочитает ее до конца. Мне жаль, что у нас с тобой ничего не вышло. Я никогда не хотел причинить тебе боль своими действиями. И лучшее, что я могу сейчас сделать для нас, это уехать. Ты никогда не простишь меня, и даже если б простил, я бы не смог жить с тобой, зная то, что знаю сейчас. Ты видеть меня не можешь, и это твой дом. Поэтому логично мне отсюда уехать. Если потребуется моя подпись, чтобы закрыть счета, пожалуйста, попроси Монику связаться со мной, и я дам ей адрес, куда прислать бумаги. Все остальные документы лежат у тебя на столе. Прощай. Гунтрам Это нужно было сделать. Я пошлю письмо из университета перед тем, как сбежать от Хайндрика. Посмотрим, кто лучше: он, со своей военно-морской подготовкой, или я с опытом удирания от учителей и полицейских в трущобах. Я собрал в стопку бумаги из университета и банка, купчую на дом и кредитные карты. Не знаю, почему я положил туда же портрет матери и ребенка. Взял рюкзак, в котором обычно носил рисовальные принадлежности, и сложил туда лэптоп, деньги, семейный фотоальбом, лекарства на месяц, смену белья и две рубашки. Мне больше ничего не нужно, и честно говоря, сшитый на заказ пиджак от Генри Пула слишком бросается в глаза, если ты живешь в хостелах. Третье октября Я все еще не разучился. Два года изнеженной жизни не успели лишить меня способности ускользать от представителей власти… ну ладно, в данном случае от Хайндрика и его ребят. Вчера утром я как обычно отправился в университет в сопровождении Хайндрика. Пошел на первую лекцию, а в девять тридцать четыре стоял уже перед входом в университет, дожидаясь девяти тридцати восьми — времени, когда автобус, идущий на железнодорожный вокзал, отходит от остановки. Пришлось пробежаться, но я успел запрыгнуть в него. Я купил билет до Женевы и уже сидел в поезде, когда мой телефон яростно зазвонил. Я принял звонок. — Блять, ты где?! — заорал мне в ухо милейший Хайндрик. — В поезде. — Я вижу, ты, идиот! Поднимай свою задницу, выходи на следующей станции и жди нас там. Если герцог не прибьет тебя, я сделаю это сам, мелкий уёбок! — Я почему-то считал, что у офицеров шведского Королевского флота манеры гораздо лучше. Не расстраивайся, я пришлю тебе открытку, — я нажал отбой. Дааа, Хайндрик, похоже, в бешенстве. Пусть отсосет! Значит, придется распрощаться с GPS-телефоном. В Женеве. Я переписал номера Константина, Горана и Фердинанда и выключил его. В Женеве я купил билет до Авиньона. С Парижем связано слишком много воспоминаний, а Авиньон выглядит подходящим местом, чтобы отдышаться перед тем, как двинуться дальше. Возможно, в Испанию или на север Франции. Я посмотрел на табло отправления и увидел, что через тринадцать минут с платформы номер шесть отходит поезд в Мюнхен. Бедный мой телефон, возможно, ты успеешь застать Октоберфест. Я снова включил его и увидел двенадцать пропущенных звонков. Пока я быстро шел туда (это пальто ужасно жаркое), я проверил, от кого были звонки. Семь от Хайндрика — должно быть, у него есть много чего мне сказать, два от Горана — плохо; он, наверное, очень сердится; скорее всего, Конрад обвинит его, и это плохо, потому что Горан — нормальный парень, — два от Фердинанда и один от Конрада. Вау, я впечатлен. Он знает, как набирать номер. На одну долю секунды я задумался о том, чтобы ответить на его звонок: все-таки ограничиться при расставании с любовником одним и-мейлом после почти двух лет совместной жизни не очень-то вежливо. Но что мы можем сказать друг другу? Он проклянет меня в пяти поколениях и велит мне возвращаться домой. Но для чего? Чтобы сидеть и ждать, когда он меня простит? Ждать, когда он побьет меня за чудовищную измену? Нет уж, пусть катится в ад. Телефон снова зазвонил. Помяни черта… Конрад. — Всё лежит на твоем столе, — сухо сказал я в трубку, заходя в вагон. — Гунтрам, возвращайся домой. Нам о многом надо поговорить, котенок. Ты все понял неправильно, — мягко попросил он. Котенок?! Ну, у этого котенка есть когти, и сейчас он скорее похож на дикого кота. — Время разговоров прошло. Я устал получать дверью по лицу. Прощай! — Гунтрам, это небезопасно. У тебя слабое сердце! Скажи мне, где ты, и я пришлю кого-нибудь за тобой, — голос его звучал как будто умоляюще. Я усмехнулся собственной мысли. У него? Умоляюще? Да никогда! — Я опаздываю на поезд, — сказал я и отключился. Переключив телефон в бесшумный режим, я засунул его в карман одного из кресел и вышел из вагона. До отхода поезда в Авиньон оставался еще час. Я пошел в Макдональдс. Ехать почти три часа, а цены у TGV* просто убийственные. Пока я ел, вспомнил одну маленькую деталь этой истории. Угрозы Константина. Наверно, мне следует сделать Ордену последнее одолжение. Да. Я не хочу иметь на своей совести войну между Орденом и русской мафией. Надо позвонить Репину, как только доем. Я нашел платный телефон и набрал его номер. Кто-то почти сразу же ответил по-русски. — Это Гунтрам де Лиль. Могу я поговорить с мистером Репиным? — Здравствуй, Гунтрам, — сказал Константин. — Какой приятный сюрприз! — Здравствуй. У тебя найдется минутка поговорить? — Для тебя — всегда. Все в порядке? — И да, и нет. Я ушел от Конрада по собственному желанию. С меня хватит. Хочу, чтобы ты знал, что не было никакого насилия с его стороны. Просто всё закончилось. Не вини его. — Линторфф позволил тебе уйти? — недоверчиво спросил Константин. — Я просто сел на поезд и уехал в Женеву. Через двадцать минут пересяду на следующий. — Зря. Это опасно. Он найдет тебя, если ты останешься в Европе. Скажи мне, где находишься, и я пришлю кого-нибудь за тобой, чтобы отвезти в безопасное место, где ты сможешь спокойно решить, что хочешь дальше делать. — Спасибо, но нет. Я должен справиться сам. До свиданья, Константин, — я отключил телефон и пошел на этот раз на свою платформу. Уже стемнело, когда поезд прибыл в Авиньон. Я сел на автобус, идущий в центр города, и он высадил меня у стены.** Я прошелся по окрестностям, подыскивая место, где можно остановиться. Наконец мне попался маленький отель, где за ночь брали 35 евро. Дама-администратор внимательно оглядела меня. Похоже, женщины действительно разбираются в одежде лучше, чем мы, потому что она несколько раз спросила, точно ли я хочу остановиться у них, а не в «Гранд Отеле» на соседней улице. Я заплатил за три ночи. Отель оказался неплохим. Маленьким и спартанским, но чистым. Я слишком устал, чтобы искать что-нибудь другое. Кровать скрипела при малейшем движении, кран над раковиной протекал, но мне было все равно. Я хотел спать, спать и спать. Встал я очень поздно, где-то около двенадцати. Кажется, я устал сильнее, чем думал. Сегодня пятница, и надо поторопиться, если я хочу успеть подать заявление на новый паспорт. Одевшись, я отправился в полицейский участок. Я объяснил молоденькой симпатичной сотруднице полиции, что живу в Цюрихе (у меня с собой был вид на жительство в Швейцарии) и потерял паспорт во время каникул во Франции. Она сказала, что мне без проблем выдадут новый, но он будет готов только в среду или даже в четверг, потому что придет по почте из Парижа. Пока я заполнял бланки, она расспрашивала меня о Цюрихе и как там живется. То ли она со мной флиртовала, то ли просто старалась быть любезной, не знаю. Мои мысли были далеко отсюда. На экскурсию в Замок идти уже не имело смысла, так что я отправился гулять по городу и заодно купил маленький блокнот для эскизов. У меня с собой был графитинт. Я съел сэндвич и сделал несколько зарисовок Замка снаружи. Смеркалось, стало холоднее. Пришлось возвращаться в отель. Пожилая леди за стойкой спросила меня, собираюсь ли я ужинать в отеле, потому что у них только луковый суп и ris de veau á la financiere.*** С моей стороны возражений не последовало. Почему бы и нет… Я спросил ее, могу ли остаться в гостиной, так как свет там ярче, чем в номере, и она была не против. Я детальнее проработал один из видов замка, используя только коричневый цвет. — Красиво и похоже на оригинал. Ужин накрыт, — сказала она через некоторое время. Столовая служила в то же время и баром отеля, в это время пустовавшим. Несколько маленьких столов были сдвинуты вместе, образуя один большой. Словно в сороковые. В отеле кормили один раз в день, ресторана не было вообще. За столом сидело четверо мужчин. Двое коммивояжёров (Неужели они до сих пор существуют? Похоже на то), водитель грузовика и банковский менеджер, объезжающий мелкие компании. Обычные люди. Все франкоговорящие. Одному из них показалось очень забавным, что несмотря на грамматические ошибки, произношение у меня хорошее. Я подумал, что это от отца. Беседа, ведущаяся за столом, успокаивала. Обычные темы: жены, дети, как ухитриться растянуть деньги до двадцать восьмого. Ничего похожего на разговоры, которые я привык слышать за столом у Конрада и его гостей. Все это я написал, сидя в своей комнате, и, наверное, скоро лягу спать. Я сейчас чувствую себя спокойнее, чем в последнее время, но мне ужасно тоскливо. Я вдруг понял, что никогда больше не увижу его, понял, как сильно мне будет не хватать его рук. Но больше ничего не будет. Я все испортил. Запутавшийся и потерянный, я доверился Репину, и это стало ошибкой. Я хотел бы все исправить, но это невозможно. Придется жить, вечно помня о своей ошибке. Жить без Конрада. Я до сих пор не мог до конца понять то, что Репин рассказал мне о Конраде. Подсознательно я не хочу ему верить. Это не может быть правдой. Конрад — хороший человек. У него тяжелый характер, но со мной он вел себя иначе. Жестокий, да. Но в последнее время для меня он был самым добрым человеком на свете. Я сделал ему очень больно, но и он мне тоже — умолчанием. С другой стороны, как я это себе представляю? Что он должен был говорить? «Я провел встречу с моим персоналом, а потом с наркобароном, который хочет инвестировать в наши компании» или «Увы, Ландау оказался вражеским агентом, и его пришлось упокоить». Было, было много признаков, но я их игнорировал. Старый лис Лёвенштайн преподнес информацию так, что действия Ордена выглядели легальными, и я купился, потому что хотел обмануться. Потому что люблю Конрада, и мысль о том, что он не совершенен, непереносима для меня. Всё, иду спать. Больше ничего не сделаешь. Все закончилось. Седьмое октября Я все еще в Авиньоне, жду документы. Они должны прибыть завтра. Потом думаю поехать в Тулузу или Бордо. Это большие города, и найти там работу не будет проблемой. Я всеми силами стараюсь забыть Конрада, но это невозможно. Пробовал рисовать здания, но ничего не вышло. Механически вожу карандашом по листу, а перед глазами всплывает его лицо. Вчера я поймал себя на том, что набрасываю контуры его лица. Вот дерьмо! Потом я стал копировать проклятого грифона с готического дворца. Чуть не прыгнул на шею мужчине, очень похожему на Конрада. Гунтрам, ты когда-нибудь видел его в джинсах, сникерсах и флуоресцирующем топе для пробежек?! Мне нужно взять себя в руки. Примечания переводчика: TGV — французская сеть скоростных поездов. ** Крепостная стена, окружающая исторический центр Авиньона. *** Зобная железа теленка под соусом бешамель. ========== "26" ========== 17 октября Вести дневник — плохая привычка. Теперь я это знаю. Не стоило хранить свою дурацкую писанину, но она всегда помогала мне справляться со стрессами. Два года назад я был безвестным официантом, учившимся в заштатном университете, и мечтал изменить к лучшему жизнь других людей. Но все полетело в тартарары в ту минуту, когда я приехал в Европу. Как прав был отец, когда увез меня отсюда. Это место, несмотря на внешний лоск и гламур, приносит одни несчастья. Я снова в Цюрихе. Не по своей воле. Живу с Конрадом. Тем утром, девятого октября, я получил новый паспорт и собирался сесть на поезд в Париж. С вещами я шел на автобусную остановку, когда мой путь преградил не кто иной, как Горан. Я окаменел, сердце застучало, словно отбойный молоток. — Спокойно, Гунтрам. Это всего лишь я. Ты меня знаешь. Я не сделаю тебе ничего плохого, — мягко сказал он, как хищник подкрадываясь ко мне. — Иди сюда, братец. Ты должен вернуться домой. Здесь небезопасно, — продолжал говорить он, опуская руку в карман своего пальто. Его движение напугало меня, я развернулся, чтобы удрать, но двое темноволосых мужчин перекрыли мне путь. — Расслабься, парень, не усложняй ситуацию, — сказал мне один из них. Я лихорадочно высматривал, как бы сбежать от них, но у меня за спиной стоял Горан. — Гунтрам, не усложняй жизнь себе и нам. Ты можешь пойти с нами добровольно и избавить всех нас от лишних проблем. Герцог хочет тебя видеть. Он беспокоится о тебе, — успокаивающе сказал он. — Нет, я не вернусь к нему! — закричал я, поворачиваясь к нему лицом. — Тогда придется по-другому, — удрученно сказал он своим громилам. Прежде чем я успел понять, что означали его слова, я почувствовал, как один из монстров прижал к моему лицу резко пахнущую тряпку. Я попытался вырваться, но перед глазами замельтешили черные мушки. Горан успел подхватить меня, прежде чем я рухнул на землю. Некоторое время спустя я очнулся, и думаю, что я находился на борту самолета, потому что кресла выглядели очень похоже, но это был не самолет Конрада. Рядом со мной сразу же материализовался Горан и ласково сказал: — Не сейчас, братец. Поспи еще немного. Мы скоро будем дома. В руку что-то кольнуло, мир закружился, и мне пришлось закрыть глаза, чтобы не стошнило. В следующий раз я разлепил глаза с трудом. Все тело болело, хотя я лежал на чем-то очень мягком и был завернут в одеяло. Во рту стоял резкий металлический привкус, и очень хотелось пить — словно я несколько дней шел через пустыню. Приоткрыв глаза, я понял, что лежу в постели Конрада, одетый в собственную пижаму. Я отбросил одеяло и попытался встать, но меня еще мотало. Пришлось ухватиться за столбик кровати, чтобы не упасть. Шатаясь, я побрел в ванную. Попив воды, я почувствовал себя лучше и стал искать, во что бы обуться. Мои тапки стояли там же, где и всегда. Дверь неожиданно оказалась не заперта. Я вышел в коридор и увидел, что в студии Конрада горит свет. Глубоко вздохнув, я постучался. — Войдите, — послышался глубокий голос Конрада. Я вошел в комнату, хватаясь за стену. Взглянув на Конрада, я к своему полнейшему ужасу обнаружил, что он просматривает содержимое моего лэптопа. Мой дневник. Он читал его, совершенно не стесняясь. Я зажмурился; слезы подступили к глазам. Теперь он знал всё. Никто еще так меня не унижал! — Ступай в постель. Здесь слишком прохладно для тебя, — сказал он, даже не взглянув на меня. Я стоял неподвижно и в ужасе смотрел на него. Он — одержимое чудовище, как и говорил Константин. Захотелось умереть. — Ты не голоден? — Я отрицательно помотал головой. — Иди, ложись. Тебе нужно отдыхать. — Ты прочитал мой дневник, — пробормотал я. — Да, дважды. Мне нужно было понять, что творилось у тебя в голове последние месяцы, что ты делал, и насколько Репин вовлек тебя в свои козни. И чтение дневника — самый легкий и безболезненный способ узнать все это. Иди в кровать. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы спорить, — сказал он, бросив на меня пустой взгляд. Тот, который говорит тебе, что лучше подчиниться. И я подчинился. Побрел обратно по коридору, в спальню и в постель. Я чувствовал усталость, кружилась голова, но заснуть не удавалось. Через некоторое время пришел Конрад. Яростно сдернул пиджак и галстук, отбросил их на стул. Я смотрел на него, и он долго смотрел на меня в ответ; было заметно, как гнев плещется в его глазах, становясь все очевиднее. — Ты читал мой дневник, — повторил я, больше не выдерживая напряжения. Конрад звучно положил свои часы на столик и приблизился к кровати. Я вздрогнул. Он подался вперед и отвесил мне пощечину, вложив в нее еще больше силы, чем тогда, в самолете. Я упал на кровать и начал всхлипывать. — Ты не только поцеловал этого ублюдка, ты несколько раз с ним разговаривал! — заорал он. — Я не убью тебя только потому, что ты дважды отказал ему, хотя это означало бы твою свободу. И потому, что ты действительно любишь меня. На этот счет ты никогда не лгал мне. Всё, мы помирились. Он закончил раздеваться, надел пижаму и лег в постель. Я скорчился на максимальном расстоянии от него, но он поймал меня за талию и дернул к себе, вцепившись железной хваткой. Я попытался вывернуться, но он предупреждающе стиснул меня, и я затих. — Разве ты не скучаешь по моим рукам? Это последнее, что ты написал в своем дневнике. Успокойся и спи. Поговорим завтра, — понизив голос, приказал он. Я замер, пытаясь справиться с растущим ужасом внутри. Следующим утром спящий Конрад все еще сжимал меня в руках. Я попробовал хотя бы на дюйм освободиться от его удушающих объятий и в результате разбудил его. Он отпустил меня, я повернулся и увидел, что он подпер голову рукой и следит за мной, словно хищник. Я отвел глаза. — Умойся и оденься. Встретимся в гостиной, — коротко сказал он. На секунду я подумал о том, чтобы проигнорировать его, но я знал, что это бессмысленно. Он всегда берет вверх надо мной. Через полчаса я вышел к нему в малую гостиную, где уже был накрыт завтрак. Он что-то читал, на этот раз на своем компьютере. Я, как идиот, замер у двери. Вошел Фридрих и мягко улыбнулся мне. — Доброе утро, мистер де Лиль. Вам лучше? — Да, спасибо, Фридрих, — шокировано ответил я, втайне радуясь, что хоть кто-то здесь добр ко мне. — Сядь, Гунтрам. Не стой столбом. Этот добрым не был. Дворецкий подал кофе и чай, я получил тарелку Bauernfrühstück*, с меньшим количеством бекона, чем полагается. — Ты вчера весь день ничего не ел, — шепнул мне на ухо Фридрих. Когда старик вышел из комнаты, я сразу почувствовал себя потерянным и одиноким. Я медленно принялся за еду — аппетита не было, но я боялся еще больше разозлить Конрада. Мне уже было хорошо известно, что он способен сделать с человеком, который ему не подчинился. Даже русские бандиты думают дважды, прежде чем «перебегать ему дорогу». Я, опустив голову, ел, чувствуя, как он сверлит дырку в моем черепе, попивая черный кофе. — Сбегать было чрезвычайно опасно и глупо. Ты на самом деле думаешь, что можешь скрыться от меня? Наивный мальчишка. Я могу найти тебя, где бы ты ни прятался. Это только вопрос времени. — Ты больше мною не интересовался. Я просто избавил тебя от хлопот, — защищаясь, сказал я. — Я все еще «интересуюсь» тобой. Ты — Консорт Грифона, как тебе известно. Твое место рядом со мной. Какие бы трения между нами ни возникали, они должны решаться приватно. Это было первым правилом, которое я установил для тебя. Ты же нарушил его, дав Репину затянуть себя в свою паутину. Одного этого достаточно для сурового наказания. Я не разговаривал с тобой несколько недель, потому что мне требовалось время, чтобы успокоиться перед тем, как решить, какое наказание для тебя будет подходящим. Побег был верхом глупости. Твои действия могли истолковать, как предательство, и это стало бы смертным приговором тебе, и если бы я не привел его в исполнение, то это сделали бы ассоциаты. Никто не уходит из Ордена. Ты принадлежишь ему и мне. Я ценю то, что ты, дабы избежать эскалации конфликта, защищал меня перед Репиным. Я в ужасе смотрел на него. Смертный приговор? — Твое счастье, что ты так любишь всё записывать. Иначе наше расследование не прошло бы для тебя безболезненно. Честно говоря, никто из расследовавших не мог поверить в твою версию, потому что в такую наивность трудно поверить. Но проверка компьютера показала, что все записи в дневнике сделаны именно в те даты, которые на них стоят. На настоящий момент другие ассоциаты не знают, что тебя не было шесть дней. Официальная версия будет такова: ты навещал старых друзей на юге Франции, путешествуя, как студент. Расследование? Мне стало плохо. — Так значит, Репин сказал о тебе правду… — Да. В основном. Я — Грифон, и меня готовили к этому с семи лет. Вся моя жизнь посвящена семье и Ордену, который мы возродили в XVII веке. Я — то, что я есть, и меня не изменить. Я всегда держал тебя в стороне от моих дел, потому что тебя не воспитывали для того, чтобы стать одним из нас. Тебе нечего с нами делать, твоя роль в том, чтобы быть моим личным компаньоном, и потому за твои действия отвечаю я. Теперь ты — часть моего дома и моей семьи. И пока ты следуешь моим командам, тебе позволено жить и заниматься своей артистической карьерой. — Что?! Это безумие! Я и не подозревал, что ты за чудовище! — Князь цу Лёвенштайн объяснил тебе, чего от тебя ждут, и ты согласился. Тебя проинформировали о наших действиях в России, и ты принял их. Ты дал ему слово поддерживать меня и помогать растить моих детей. Ты должен держать обещания. — Зачем я тебе нужен? Я не хочу оставаться с тобой! Я тебе изменил. — Поцелуи и разговоры с Репиным — это серьезное оскорбление, но этого мало, чтобы говорить о неверности. Было много смягчающих обстоятельств — не ты все это инициировал, ты находился в стрессовой ситуации и купился на спектакль с охранником. Репин сделался в твоих глазах человеком, который спас тебя от изнасилования, одного из твоих величайших страхов, если я не ошибаюсь. Также ты ничего не сказал ему о моей деятельности и постоянно заявлял ему, что любишь меня. — Я не лгал, когда говорил, что люблю тебя, — тоскливо проговорил я. — Сейчас я в этом уверен и поэтому-то и даю тебе еще один шанс, если ты захочешь им воспользоваться. Имей в виду, что вне этих стен для тебя жизни нет. — Я не понимаю тебя, — сказал я с отчаянием. — Ты так убеждал меня, что любишь или, по крайней мере, хочешь, но только что угрожал, что убьешь меня, если я не буду делать то, что ты хочешь. — Добро пожаловать во взрослый мир, где любовь — это не сбор ромашек на лугу под щебетание птиц, — сухо усмехнулся Конрад. — У тебя есть возможность жить со мной и исполнить все свои мечты. И ты хочешь отказаться от этого только потому, что осудил меня по морали среднего класса. Мы — правители, и потому мы стоим над законами, обязательными для обычных людей. Моя ответственность основана на том, что все мои решения предварительно тщательно взвешиваются. Ты назвал бы Карла Великого, Оттона, Барбароссу или Клавдия убийцами? Нет. Они были вождями. Когда я был избран Грифоном, на меня легла огромная ответственность. Даже этот титул не принадлежит мне. Он принадлежит моей семье и моим детям. Я не преступник, как Репин. Я не эксплуатирую детей и женщин и не продаю наркотики или оружие. — Нет. Это делают твои партнеры, а ты и твои ассоциаты получаете от этого прибыль. — Ты и в самом деле думаешь, что если бы Орден исчез с лица земли, все проблемы бы закончились? Не стало бы наркотиков, криминала, проституции? Боюсь, что нет. Мы способны контролировать преступность, и много раз мне приходилось останавливать этих людей, когда они выходили за рамки. Они боятся и слушаются нас. Где мы, там относительно безопасно — по сравнению с остальным миром. Посмотри на Россию или на Америку, где правят такие, как Репин. Мы способствовали восстановлению Европы. Мои компании много раз рисковали, чтобы сохранить людям работу, давали взаймы деньги тем предприятиям, которые по законам свободного рынка должны были бы разориться и прекратить существование. Знаешь ли ты, сколько денег мы инвестировали в Восточную Германию и в Центральную Европу? Советы оставили их в руинах. — Ты не правитель, просто делец, у которого денег и возможностей больше, чем у других. Никто тебя не выбирал. Конрад засмеялся. — Мы выбираем людей, за которых ты потом счастливо голосуешь, Гунтрам. Если бы я был простым дельцом, все было бы иначе. Например, если бы я интересовался только прибылью, мир наводнили бы сотни новых синтетических наркотиков. Молодежь любит их, их дешево производить, и дилеры были бы более чем счастливы получать огромные прибыли. Но нет, я не позволяю этому случиться. Существуют пределы того, что они могут делать. — Ты так говоришь, словно это повод для гордости, — усмехнулся я. Это замечание ему не понравилось, и он метнул в меня гневный взгляд. — Альберт и Фердинанд были правы. Нам следовало все тебе объяснить сразу после того, как я решил оставить тебя себе. К несчастью, твое слабое здоровье не позволило нам это сделать. Сейчас, когда ты все знаешь, ты должен принять решение. Либо ты остаешься со мной и соглашаешься занять свое место и выполнять обязанности, либо тебя устранят. Я обещаю, что твой уход будет безболезненным, насколько это возможно. — Ты — чудовище. Как я вообще мог любить тебя… — прошептал я. — Я даю тебе двадцать четыре часа для того, чтобы принять решение. В пятницу состоится юбилей свадьбы Лёвенштайнов, и мы оба приглашены. Либо ты придешь туда, либо… — сказал Конрад с пустым выражением лица. — Гунтрам, от тебя не требуется принимать участие в наших делах. Я никогда и не ждал этого. Ты поставил меня в очень трудное положение. Я люблю тебя всей душой, и ты больше чем когда-либо нужен мне рядом, но твоя эскапада и постоянные контакты с нашим врагом навесили на тебя ярлык предателя. Репин сознательно приговорил тебя, рассказав о наших делах. Мы не можем позволить тебе уйти. То, что он сделал, это очевидный выпад против меня. Ему прекрасно известно, что будет означать для меня твоя смерть. — Как ты это сделаешь? — подтолкнуло меня спросить болезненное любопытство. — Сильный седатив и яд. Я сделаю это сам, потому что никто не имеет права коснуться тебя. Через несколько месяцев я последую за тобой. Нужно сначала привести в порядок дела. Я не могу жить без тебя и не хочу этого делать. Конрад говорил серьезно, таким я его еще не видел. Он потянулся и взял мою руку, поднес ее к губам и поцеловал. — Жизнь без тебя — это не жизнь. Когда Репин забрал тебя, я погрузился в отчаяние. Эти шесть дней без тебя стали настоящим адом — не зная, увижу ли я тебя когда-нибудь снова, я постоянно думал, что он может с тобой сделать, представлял себе, что он убивает тебя. Мне была ненавистна мысль о том, что это он нашел слово, идеально описывающее тебя: ангел. Ты — свет в моей темноте. Бог послал мне тебя, не иначе. Ты — единственное хорошее, что у меня когда-либо было. — Почему ты не можешь просто отпустить меня? Я никогда ничего не скажу. Я тоже не хочу тебя ранить. Просто не смогу. — Я не могу позволить тебе уйти. Твое существование будет жалким, а смерть — ужасной. Орден станет тебя преследовать, и я не смогу тебя защитить, потому что буду мертв к тому времени. Мы с тобой связаны. Подумай о всех тех чудесных вещах, которые мы могли бы вместе делать, подумай о детях, которых мы хотим, — он взял мое лицо в ладони. — Ты можешь дать миру очень много, и не только своим искусством. Через несколько лет ты займешь место Гертруды в фонде, и с нашими ресурсами ты сможешь изменить жизнь людей к лучшему. Не разрушай все. — Не уверен, смогу ли я любить тебя после того, что узнал, — пробормотал я, чувствуя сильное искушение сдаться. — Я не изменился, Гунтрам. Я тот же самый человек. Возможно, тебе нужно время, чтобы узнать меня заново. — Проблема не в том, какой ты человек, а в том, что ты делаешь. В твоих убеждениях, — мною все больше и больше овладевала нерешительность. — Лёвенштайн говорил тебе, что ты сыграешь большую роль в воспитании следующего Грифона. Возможно, ты сможешь сделать нас лучше. Я не могу обещать тебе ничего — только мою бесконечную любовь. — Я не знаю, что делать. Если я останусь, я со всем соглашусь и стану причиной войны с Репиным. Не хочу ни того, ни другого. Я уехал, потому что думал, что ты ненавидишь меня, и еще потому что Репин угрожал тебе. — Забудь о Репине. Он — только моя забота. Ты еще любишь меня? — отчаянно спросил он, его глаза были полны грусти, как у ребенка, боящегося быть отвергнутым. — Да, — без колебаний ответил я. — Останься со мной. Пожалуйста. Я кивнул и приподнялся со стула, чтобы опуститься перед ним, положить голову ему на колени в поисках защиты и утешения. Он поспешно сказал: — Нет, нет, тебе не нужно этого делать, ты мой консорт! — и потянул меня вверх, усаживая себе на колени. Я положил голову ему на плечо и обвил руками шею. Его руки с яростной силой обхватили мою талию, он прижал меня к себе, почти душа, и повернулся так, что его губы накрыли мои. Он терзал мой рот, я пытался отвечать на его страсть. Недостаток воздуха заставил нас оторваться друг от друга, я рвано дышал. Глядя на это, он улыбнулся, мягко и ласково, с обожанием во взгляде. Я потянулся к нему. Он поцеловал меня снова, на этот раз коротко. — Клянусь, что посвящу свою жизнь тому, чтобы сделать тебя счастливым, Гунтрам. Я не знал, что на это ответить, и просто кивнул. — Я буду любить и уважать тебя. — Никто не должен становиться между нами, — твердо сказал он. — Никто. Я выучил этот урок. Только ты и я. — Сейчас — да. Но когда здесь появятся дети, все изменится. Они всегда будут в центре внимания, и тут ничего не поделаешь, — нервно хихикнул он к моему глубокому удивлению. Мы провели остаток утра вместе. Сидели в библиотеке, он читал свои бумаги, каждые пять минут проверяя, здесь ли я еще, а я притворялся, что читаю книгу. Он даже позволил Мопси находиться в той же комнате, что и мы — она спала рядом со мной на диване, свернувшись клубочком. Мы пообедали, и он сообщил, что завтра мы идем на пятидесятилетний юбилей свадьбы Лёвенштайнов, поскольку Конрад — его родственник. Я должен держаться непринужденно и придерживаться истории о том, что был во Франции с друзьями из Аргентины. Детали моей охраны сегодня Конрад обсудит с Гораном — я вздрогнул, вспомнив роль серба в моем похищении и как он хладнокровно все это проделал. «Павичевич хорошо знает свою работу», — сказал мне как-то Репин. Да, теперь я получил доказательство этому. Как он нашел меня? Они с Хайндриком, должно быть, очень сердиты на меня. В три в библиотеку пришел Горан. Конрад позволил ему сказать все самому. Горан не стал тратить время на упреки или ругань, и я был за это благодарен. Мне с лихвой хватило утреннего разговора с Конрадом. — Не сообщать нам о своем точном местонахождении с твоей стороны было серьезным нарушением наших правил безопасности. Отныне мы будем более внимательно относиться к тебе. Команда Хайндрика освобождается от этой задачи. Ты переходишь под мою прямую ответственность. Я, разумеется, не буду опекать тебя лично, поскольку у меня есть много других обязанностей. Этим займутся двое моих лучших людей, и они будут отчитываться мне лично. — Что случилось с Хайндриком? — спросил я. Я никогда не хотел, чтобы он и его люди потеряли работу. Меня снова накрыло чувство вины. — Он переведен в другое отделение. Смерть Амундсена наглядно продемонстрировала его некомпетентность, не говоря уже о том, что он позволил себя обмануть нетренированному мальчишке вроде тебя, — строго сказал Горан. — Горан, ты несправедлив к нему. Амундсен — дело рук Репина. Не Хайндрика. Тебя там не было. Он с самого начала собирался убить Ларса в отместку за то, что случилось с его человеком, который подбросил мне в университете книгу. Хайндрик рисковал своей жизнью ради меня в Буэнос-Айресе. И я больше знаю о том, как удирать от властей, чем ты воображаешь. — Он выпустил тебя на улицу только с одним телохранителем. Это безответственно и грубо нарушает наш внутренний регламент. Он заявил, что Амундсен написал, что тем утром людей Обломова не было в Лондоне. Очевидно, что Репин не любит оставлять дела незавершенными. Это станет хорошим уроком для наших ребят. Мы имеем дело с подонками, Гунтрам. Холгерсен всё ещё с нами. А теперь объясни свои последние слова. — Когда я работал в трущобах, я познакомился с нашим местным наркобароном. Он был параноиком, но я ему нравился, и он рассказывал мне о своем бизнесе и как избегать полиции, — с Гораном лучше быть искренним. — Жаль, что он не объяснил тебе, что не следует использовать свое настоящее имя перед полицией. Ты выдал себя, когда обратился в участок за новым паспортом. Все остальное было сделано чисто, — расстроено проворчал Горан, отчего я еще больше испугался. У них есть доступ к базам данных полиции? Это же закрытые сведения, только для властей. — Твоими телохранителями отныне будут Милан Михайлович и Ратко Брегович. Ты познакомился с ними в Авиньоне. — Мне стало сильно не по себе. Они не охранники, а опытные ассасины! — Ты будешь жить как прежде, ходить в университет и к Остерманну — правила остаются прежними. Демарш Репина в Лондоне был дерзким, но эффективным, и мы не можем допустить повторения. Поэтому твои телефонные разговоры с людьми не из внутреннего круга будут прослушиваться и записываться, и, возможно, твои личные файлы будут проверяться. Герцог еще не принял решения на этот счет. Я побледнел. — Нет, Горан. Сейчас в этом нет необходимости, — мягко вмешался Конрад. — Так что ты предупрежден. Любой разговор с кем-либо, кроме герцога, мистера фон Кляйста, доктора Делера и меня, будет прослушан, и если обнаружится что-то подозрительное, мне будут докладывать. Я лихорадочно пытался сообразить, возможно ли это, или он блефует. В их распоряжении есть такие технологии? Разве не требуется сначала получить разрешение суда на прослушивание? Да, Гунтрам. Конечно же, они спросят у судьи его мнение. Идиот!!! Есть ли смысл протестовать? — Вы не имеете права это делать, Горан, — сердито буркнул я. — Это для твоей же безопасности. Во внутреннем круге тебя уже почти считают предателем. Твою лояльность придется доказывать заново. Чтобы прикрыть твою глупость, Его светлости пришлось пережить много неприятностей. В следующий раз, когда захочешь что-нибудь такое устроить, сначала спроси у профессионалов, — невозмутимо отвечал Горан. — Гунтрам, Горан прав, — в разговор снова вступил Конрад. — Это делается для твоей безопасности. Ты слишком доверчив, все проблемы возникли из-за того, что ты поверил наветам Репина. Я молчал. Что тут скажешь? У меня отняли право на личное, и я должен подчиняться им, иначе получу пулю в голову. Нет, цианид в чай. — Так вот. Все это должно остаться между нами, мистером фон Кляйстом и доктором Делером. Холгерсен и Хартик будут держать рты на замке, поскольку не хотят дальнейших проблем и довольны новыми возможностями, которые они получили. По официальной версии тебя на неделю пригласили друзья на юг Франции. Это ясно? — Сколько? — Прости? — Сколько друзей я там встретил? — устало спросил я. — Двоих. Не усложняй все — ты можешь сам придумать подробности. У тебя это получится лучше, чем у нас. Старайся по-возможности придерживаться правды. — Хорошо. Горан, в самом деле, я умею врать. Я обманываю себя и других людей всю свою жизнь. — Михайловичу и Бреговичу можно доверять. Мы с ними братья по оружию, если ты понимаешь, что это значит. Мы вместе были в Краине** во время войны. Делай то, что они тебе скажут. Люди Репина их боятся, как и меня. Они предпочтут ослушаться русского, чем связываться с Миланом и Ратко. — Репин сказал, что ты хорошо знаешь свое дело, — пробормотал я. Я как-то гуглил информацию о Краине, это одно из тех мест, где сербы пытались свести счеты с хорватами (ладно, со всеми мусульманами). Самые масштабные зачистки с обеих сторон во всей войне, и самый большой черный рынок из всех. Эта территория всегда была конфликтной. «Граница»*** против Оттоманской империи. Несколько фанатичных сербов сдерживали одну из самых больших армий в мировой истории за последние века. Почти как Талибан. — Милан и Ратко приступят к своим обязанностям в понедельник. Вопросы есть? — Нет. Спасибо, — ответил я. «Спасибо» выскочило автоматически. Теперь это настоящая тюрьма. От этих двоих мне не сбежать никогда. Конрад говорит, будто всё делается ради моей безопасности, но на самом деле это его наказание за предательство. Он больше никогда не будет мне доверять. — Гунтрам, ступай наверх. Ты выглядишь усталым. Нам с Гораном надо поговорить, — голос Конрада вырвал меня из мрачного оцепенения. Я послушно встал, собираясь уйти. Горан тоже поднялся и протянул мне правую руку. Это его способ попросить прощения за то, что он сделал, или просто скрепление сделки рукопожатием? Не знаю. Я пожал ему руку, потому что, в конце концов, он всего лишь следовал приказам Конрада или других. Учитывая его прошлое, не сомневаюсь, что Горан мог бы растереть меня в порошок, а потом сказать, что я пытался от них улизнуть, но он обращался со мной мягко и даже защищал от своего босса. — Мы все идем на те или иные жертвы ради того, чтобы поддерживать порядок, братец. Делай свою часть, а мы будем делать свою. — Я буду подчиняться командам твоих людей. Он просто кивнул, подтверждая, что понял, и отпустил мою руку. Я покинул библиотеку, оставив их строить свои изощренные планы. Остаток дня я провел в своей студии в компании Мопси. Кажется, она почувствовала, что что-то происходит, потому что, не слезая, сидела у меня на коленях, тихо поскуливая. Я был потрясен и не знал, что делать. Я согласился жить на условиях Конрада, и он уверен, что я буду им следовать. Я чувствовал себя пустой ракушкой. Плакать было бессмысленно. Плачем ничего не изменишь, и слезы не помогут мне сбежать. Обращаться к Репину — плохая идея. Самоубийственная. Осторожный стук в дверь заставил меня подпрыгнуть. Мопси немедленно оказалась у двери и стала в нее скрестись. Я обругал ее и сказал «войдите». Какой смысл теперь стучаться… Мне не оставили личного пространства. Обо всем, что я скажу, напишу, увижу или прочитаю, немедленно будет доложено выше. Я теперь предатель. Фридрих принес поднос с чаем и печеньем. Есть мне не хотелось, желания разговаривать ни с кем не было, но, с другой стороны, я устал от одиночества. Любой бы устал. — Пожалуйста, Фридрих, не уходи. Побудь со мной немножко, — попросил я, когда он повернул к двери. — Вижу, ты уже поговорил с герцогом. — Я кивнул, снова не в состоянии говорить. Он вздохнул, садясь напротив меня. — Ты сейчас в тяжелом положении. Я ни на минуту не верю, что ты мог хотеть сделать ему больно или предать его. Тебе следовало бы поговорить со мной гораздо раньше. Ни один человек не знает Его Светлость лучше, чем я. Ему очень трудно говорить обо всем, что он знает или чувствует. Эпизод с Репиным пошатнул его уверенность, как ничто до этого. Даже проблемы с его бывшим любовником. (Последнее слово Фридрих произнес с глубоким отвращением). Этот русский — преступник наихудшего сорта. Он хорошо образован и чрезвычайно изощрен. Его действия непредсказуемы. Твое похищение стало для герцога совершенной неожиданностью. Он никак не ожидал от Репина такого хода. Твои поцелуи с Репиным разбудили много призраков из прошлого герцога. Думаю, он уехал, чтобы попытаться прогнать их самому. Он винил себя за твои действия. Прочитав твой дневник, он понял, как ты его любишь, и это окончательно лишило его самообладания. — Вы тоже читали его? — Нет, только герцог. Он винил себя, потому что понимал, что это он поставил тебя в такое уязвимое положение. Ты был абсолютно неосведомленным, и этот паук просветил тебя наиболее шокирующим образом, а потом организовал маленький спектакль, чтобы добиться расположения. В течение месяца, пока герцог отсутствовал, он каждый день звонил мне, чтобы узнать, как ты. — Почему он не отвечал на мои звонки? — Он не мог. Стыдился того, что случилось в самолете, того, что не сдержал обещания защищать тебя; того, что не рассказал тебе об Ордене заранее. — Как вы сами можете оставаться здесь, зная всё это? Вы его воспитывали. Он говорит, что вы ему как отец. — Если сравнить Конрада с предшественниками, то я проделал хорошую работу. Он прибегает к насилию только в крайних случаях и по серьезным поводам. Ты несправедлив, если судишь его по меркам обычного человека. Он не выбирал свое место под солнцем. Он унаследовал его, и делает все возможное, чтобы сделать мир лучше для следующих поколений. За пределами этих стен он не может себе позволить роскошь быть мягкосердечным. Жизнь Конрада никогда не была легкой. Во-первых, мать никогда не любила его, потому что он превосходил своего старшего брата. Конрад делал все, что может сделать ребенок, чтобы понравится родителям, но получалось так, что он затмевал своего брата. Карл Мария рос милым созданием, но по уму отставал от Конрада. Он был слаб и не подходил для того, чтобы стать следующим Грифоном. Отец решил передать титул Грифона Конраду после того, как тому исполнилось шесть лет, потому что к этому времени уже был виден склад его характера. Герцогиня возненавидела младшего сына за это. Конрад обожал своего брата и после его смерти за целый год не произнес ни слова. Он стал еще прилежней заниматься и молчал, пока его родители воевали друг с другом. В результате герцог, отец Конрада, развелся с герцогиней, чтобы не наносить своему теперь уже единственному сыну еще больший вред — герцогиня обвиняла собственного сына в смерти старшего брата. — Он же был всего лишь ребенком! Конрад говорил мне, что его мать сделала жизнь его отца адом на земле и обвиняла его в смерти брата. — Никогда не упоминай при нем герцогиню, Гунтрам. Герцог материально поддерживает ее и ее образ жизни только потому, что она была консортом предыдущего Грифона, и его отец так и не отобрал у нее этот титул. Потом Конрад влюбился в того человека, и его постоянная неверность оставила глубокую рану в душе Конрада. — Но Конраду было известно, что тот женат и имеет ребенка! — Не в этом дело. Жена была из нашего круга, и Конрад очень уважал ее. Дело во множестве любовников того человека. Поэтому хотя Конрад и понимал, что не может тебя винить, но его воспоминания о том горьком времени спровоцировали жесткую реакцию. Он уехал, боясь навредить тебе. Когда ты сбежал, ты навлек на себя страшную опасность. Что, если б Репин добрался до тебя? Это была идеальная ситуация для него, чтобы поймать тебя. Что, если бы остальные ассоциаты подумали бы, что ты предал нас, и взяли бы дело в свои руки? А если ты действительно оказался бы предателем, как тот, другой? Эта мысль убивала герцога больше, чем твой поцелуй с этим подонком. — Фридрих, клянусь, я никогда сознательно не делал ничего, чтобы навредить Конраду. В тот момент с Репиным я не вполне отдавал отчет в том, что делаю, и потом сам признался Конраду, чтобы он не узнал об этом от кого-нибудь еще. Я принял его наказание и не сомневался, что заслужил, но Конрад стал меня игнорировать. Я решил, что он ненавидит и презирает меня и хочет расстаться, а Репин потерял ко мне интерес. Я никогда не обращался к нему за помощью. Репин сказал, что я несу ответственность за множество смертей с обеих сторон. — Все, что случилось, дело рук Репина, а не твоих. В любом случае, теперь тебе придется доказывать свою лояльность Ордену. Князю цу Лёвенштайну и остальным советникам, фон Кляйсту, который больше остальных озлоблен на тебя. Он искал доказательства того, что ты предал Конрада, твоих связей с Репиным, но он не нашел ничего. К счастью, герцог убедил фон Кляйста остановиться, прежде чем тот взял дело в свои руки. Единственные, кто был на твоей стороне, это Павичевич и я. — Что мне теперь делать? — Ничего. Живи, как раньше. Тебе нечего бояться. Конрад верит в твою невиновность и любовь. Не форсируй события. Делай так, как он скажет, потому что он знает их всех лучше, чем ты. — Я никогда не хотел ссориться с Фердинандом. Я его очень уважаю. — Фердинанд взбесился, решив, что мы все перешли на другую сторону, что мы заодно с этим человеком. Когда он поймет, что здесь нечего бояться, он станет прежним. Ты спас жизнь его дочери, не прося ничего взамен. — Я не знаю, смогу ли так жить. У меня отобрали всё. — Ты гораздо сильнее, чем думаешь. Для любого из нас нет возврата. Что-то уходит, а что-то приходит… Сделай это для него, Гунтрам. Он нуждается в тебе сейчас больше, чем когда-либо раньше. Я кивнул в знак согласия, но что еще сказать, придумать не мог. Я запутался, было страшно и непонятно, что дальше. — Герцог придет к восьми на ужин. Будь готов. Когда Конрад вернулся, я уже ждал его в малой столовой. Мы ужинали, пытаясь не обращать внимания на оглушительную тишину. Я не чувствовал вкуса еды, слишком занятый тем, чтобы мое горе и сожаления не прорвались наружу. Где-то в середине ужина его рука потянулась к моей, и он погладил ее перед тем, как слегка сжать. Я взглянул в его глаза, он смущенно улыбнулся и еле слышно сказал: — Я рад, что ты снова здесь. Прием у Лёвенштайнов стал настоящим испытанием для моих нервов. В машине Конрад сообщил мне, что там будет и Михаэль, как жених Моники. Она — родственница со стороны княгини: третья дочь ее сестры, которая когда-то вышла замуж за ван дер Лейдена, богатого промышленника из Голландии. Фердинанд не придет, чтобы не попадаться на глаза Гертруде, которая, будучи из Линторффов, приходилась князю родственницей по прямой линии. Придется изучить их генеалогическое древо. Они все родственники! Это было мероприятие, куда следовало одеваться формально, и мне пришлось надеть смокинг. Я так нервничал, что завязывание галстука-бабочки заняло у меня почти пятнадцать минут. Вилла Лёвенштайнов находилась за городом, в Рюшликоне. Княгиня, как обычно, держалась со мной приветливо, как и Моника, и большинство гостей. Конрад не отходил от меня, пока кто-то из присутствующих не захотел поговорить с ним в приватной обстановке, и я остался один. Волки в обличье Михаэля, Юргена цу Лёвенштайна и старого князя окружили меня. После положенного вежливого обмена приветствиями Михаэль приступил к делу. — Как там юг Франции? — Прекрасно. Я был под Авиньоном. Очень красивое место. — Целых семь дней? Должно быть, страшная тоска, — сказал Юрген тем специфическим тоном, который люди используют, когда не верят ни одному твоему слову. — Я ездил к друзьям из Аргентины, они остановились в кемпинге рядом с городом. Они позвонили мне, и я сразу сорвался к ним. Это не было запланировано. К сожалению, из-за здоровья мне пришлось жить не вместе с ними, а в маленьком отеле. Мы побывали в Авиньоне, а потом четыре дня путешествовали по Провансу. — Я заметил шок, промелькнувший на их лицах: кемпинг — бррррр. — Потом они уехали то ли в Париж, то ли в Брюссель, а я остался еще на два дня, чтобы порисовать с натуры. — В середине семестра? — Признаюсь, я манкировал своими обязанностями, мой князь. После целой недели русского гостеприимства мне требовалось расслабиться, но с понедельника я снова начну ходить на лекции, — мягко ответил я. — Что там произошло? — проскрипел Михаэль, действуя мне на нервы. Без Горана на твоей стороне ты растерял свое обаяние, и Юрген цу Лёвенштайн — котенок по сравнению с сербом и его ребятами. — Ничего, заслуживающего вашего внимания. Я уже проинформировал Грифона, и он принял мои объяснения. Учитывая мои ограниченные возможности, я сделал все возможное, чтобы справиться с ситуацией, и выиграл для вас время, чтобы вы могли продолжать делать то, что герцог вам приказал, — сказал я холодно и надменно, словно разговаривал со слугой. — Думаешь, это правда? — Не знаю, о чем вы. Герцог разговаривал с Репиным с глазу на глаз три часа. Я только могу сказать вам, что он «отказался от своих притязаний по этому вопросу; теперь всё зависит от Линторффа». — Русский был искренен с тобой? — Хотелось бы верить, но как однажды сказал Уинстон Черчилль, мы можем забыть про Россию, но Россия про нас не забудет. — Нам надо благодарить Бога, что ты любишь рисовать, а не выбрал поприще юриста, дитя, — хихикнул князь, позабавленный нашим разговором. — Кто были те друзья? — Вы ставите под сомнения мои слова, мой князь? — рыкнул я. Прямая атака — самое лучшее. — Нет, конечно, нет. Просто я полагал, что ты учился в хорошей школе, и удивился, что это за родители, которые отпустили детей в такое место, — сказал он, слегка шокированный моей реакцией. Выходит, злить Консорта Грифона небезопасно? Буду знать. — Это такая традиция. Родители оплачивают билет и дальше предоставляют детей самим себе. Вроде как посвящение во взрослую жизнь. В конечном итоге, когда аргентинцы приезжают в Европу, они стараются остаться здесь на подольше, как я, например, — я засмеялся, остальные тоже, но не очень-то радостно. — Но это были друзья не из школы, а из университета. Экономисты. У нас там почти две тысячи студентов на вводном курсе на одной только этой специальности. К сожалению, у нас общие лекции со студентами других факультетов, так что в нашем здании учится около пяти тысяч человек. Там все не так хорошо организовано, как в Швейцарии. — В Аргентине сейчас нет вузов? — Теоретически есть. Они возобновили работу в августе, но публичные бесплатны, к тому же, если ты там пропустишь семестр, ничего не случится. Ты можешь восстановиться на следующий год, и, возможно, именно поэтому шестьдесят процентов аргентинских студентов учатся дольше, чем необходимо. Я увидел на лицах окружающих ужас от такой бесцельной траты времени. — Поездка в Европу для них — одно из самых больших приключений. Они могут оставаться здесь без визы на сорок пять дней. Среди свободомыслящих студентов распространено другое развлечение — проехаться по Латинской Америке, повторяя путь Че Гевары, описанный в его дневнике.**** Сейчас на их лицах было написано настоящее отвращение. Настало время для контрольного выстрела. — Я и сам подумывал о том, чтобы поехать в Боливию и Перу южным* летом. Мачу Пикчу, должно быть, незабываемое зрелище, а туземные общины радушно принимают людей, желающих приобщиться к их образу жизни и проникнуться их учениями. Теперь-то я полностью приковал их внимание к себе. На меня взирали, открыв рот, со смесью отвращения и ужаса. — Возможно, еще в Венесуэлу; Президент Чавес построил там бесклассовое общество, воплотив в жизнь мечту Боливара о будущем Латинской Америки, — задумчиво протянул я. — Конраду следует поговорить с тобой о политике в этом регионе, дитя, — заметил старший Лёвенштайн, которого передернуло при упоминании Чавеса. — Я так понимаю, он собирается уходить из Аргентины. Это так? — Я не знаю, мой князь. Он не позволяет мне совать нос в свои дела, — мягко ответил я. — Отец, ты слышал историю об аэропорте Буэнос-Айреса? Это совершенно бесподобно! — услышал я голос Юргена и понял, что прошел тест. Примечания переводчика: *Bauernfrühstück — «завтрак по-крестьянски» (жареный картофель с луком и беконом, залитый яйцом). **Республика Сербская Краина (1991 — 1995 г.г.) — бывшее непризнанное сербское государство на территории Республики Хорватии. *** Земли сербских общин в Хорватии, приграничных с Боснией и Герцеговиной известны под названием Война Краина (Военная граница). По этой территории когда-то пролегала граница между Австро-Венгрией и Османской (Оттоманской) империей. Исторически сербов родом из Хорватии называли «граничары», что в переводе буквально означает «пограничники». **** Скорее всего, имеется в виду «Дневник мотоциклиста». * То есть летом в Южном полушарии. ========== "27" ========== 15 декабря В этом семестре учеба почти закончилась. Остался всего один тест, а потом до февраля никаких учебников. В последнее время я пишу мало. Фактически ничего. Боюсь, что Конрад снова всё читает. Достаточно и того, что мои телефонные звонки прослушивают, а передвижения проверяют. Чтобы компенсировать потерянные недели, пришлось усиленно заниматься. Мне помогал Петер. Некоторые вещи ему приходилось объяснять по нескольку раз (мои мысли большую часть времени где-то витают), но он не жаловался… Конрад всё так же заботлив, но я держусь отстраненно от всех и всего. Механически реагирую на любые раздражители. «Прочти эти главы к завтрашнему дню» — и я читаю без жалоб и возражений. «Поцелуй меня» — и я целую, чувствуя при этом полнейшее оцепенение, похожее на то, какое было у меня сразу после смерти отца. «Будь готов к девяти» — и я готов, блестящий, словно куколка на свадебном торте. Конрад, конечно, замечает мое состояние, но ничего не говорит. Только смотрит виноватыми глазами. После четвертой попытки доставить мне удовольствие во время секса он сдался. Просто мне сейчас вообще ничего не надо. Когда хочется Конраду, я уступаю ему, но не больше — я так устал. Я не возражаю, когда он пытается разрядить обстановку. На мой день рождения мы на выходные ездили в его дом на Французской Ривьере. Поместье почти свисает со скалы над морем поразительной синевы. Но я остался равнодушным к этой красоте. Конрад предложил сходить в казино, я сказал: «Да, сходи, почему нет. А я не силен в математике». Он подарил мне прелестную картину Фернандо Фадера, немецко-аргентинского импрессиониста, которого я всегда обожал. Конечно, я был благодарен Конраду за подарок, но глядя на любимого прежде художника, я не чувствовал ничего. В день моего рождения он пытался устроить романтический ужин, но я, увидев свечи, спросил: «У нас отключили электричество?» Нельзя сказать, что я его больше не люблю. Нет, всё ещё люблю. Просто не могу не думать о том, что теперь знаю. Каждый раз, когда он говорит «завтра я лечу в…», я вздрагиваю, гадая, что сулит его поездка тем беднягам, к которым он едет. В мой университетский шкафчик снова подбросили записку от Репина. «Я могу тебе помочь. К.» Я вручил ее Милану, когда он забирал меня из университета. — Молодец. Мы знали, что она там лежит. Горан будет доволен, что ты отдал ее нам. Дальше все было как обычно. Я пообедал в банке с Гораном и его людьми, потом отправился заниматься в библиотеку, чтобы убить время до того момента, когда будет пора ехать к Остерманну. О записке больше никто не упоминал. Я, как могу, пытаюсь избегать Конрада и остальных. Свободным я чувствую себя, только когда рисую. Никому нет хода сюда. Это только моё. Я практически перестал обращать внимание на критику Остерманна. Рисую, как нравится мне. В ноябре я закончил портрет Мари Амели и сразу получил несколько предложений о покупке от своих соучениц, но вместо этого отдал картину Гертруде фон Кляйст. Она совершенно не ожидала получить портрет дочери и долго благодарила меня. Конрад разозлился и устроил мне скандал тем же вечером. — Я обещал не разговаривать с дочерью. Про мать ты ничего не говорил, — сказал я в свое оправдание и больше не обращал на него внимание. Может, отчасти поэтому я и подарил Конраду на день рождения ту картину. Была ли это с моей стороны попытка с ним помириться, не знаю. Я просто почувствовал, что так будет правильно. Я взял свою аргентинскую акварель с индейскими матерью и ребенком, которая так нравилась Конраду, и написал ее маслом. От оригинала осталось не очень много, это да. Только лица и позы, остальное я изменил. Добавил фон с деревьями. Остерман назвал картину Мадонной и сказал, что она одновременно и классическая, и провокационная. И что он должен послать ее фото в Рим Д'Анунцио. Пусть делает, что хочет. Мне все равно. Сейчас я работаю над двумя аргентинскими пейзажами и, возможно, сделаю что-нибудь на основе старых набросков. Может быть, натюрморт. Стол (видел тут один симпатичный), на нем цветочная ваза с лилиями и орхидеями и серебряный кофейник, в котором отражается комната. Наверное, добавлю что-нибудь вроде кашемирового шарфа или шелка и нарезанный лимон. Не знаю. Просто Остерманн напомнил про грядущий в мае «очистительный» аукцион. Что ж, на этот раз он не сможет пожаловаться, что я захламляю его студию — я уже избавился от ненужного. А особого вдохновения в последнее время я не чувствую. Конраду очень понравился мой подарок, и он даже продемонстрировал его некоторым своим гостям на приеме в честь дня рождения. Присутствовало человек тридцать. Я попросил Фридриха посадить меня на ужине рядом с Моникой ван дер Лейден, подальше от именинника. После консультации с Конрадом мое желание было исполнено, и я оказался между Моникой и молоденькой девушкой из знатной семьи. Поскольку это был его день рождения, я подумал, что Конрад ночью захочет заняться любовью. Я сделал хорошую мину при плохой игре, и у нас был секс. Всё прошло не так уж и плохо. Он получил свою разрядку, и это главное. Остальное неважно. Мы до сих пор спим в одной постели, и каждый раз он целует меня и порывается обнять, но в его руках я чувствую себя мертвым. Да, технически я живой труп. Делай Грифона счастливым или умри. Возможно, ему скоро это надоест, и все закончится. Было бы хорошо. 23 декабря, Вена Честно говоря, я бы лучше остался дома, но нет. У Конрада тут несколько встреч… после третьего января, и он решил приехать пораньше, провести праздники наедине со мной и с Фридрихом, который чрезвычайно счастлив вернуться на родину. Старик исчез в ту самую минуту, как самолет приземлился в Вене. У него номер в нашем же отеле, но я не видел его со вчерашнего дня. Мои оценки за семестр не особо впечатляющие, но я всё сдал. 4,7 из 6 возможных. Я не жалуюсь. Это совсем неплохо, учитывая обстоятельства. Единственное, что я хочу сейчас — это спать, и, к счастью, в нашем сьюте две спальни. 26 декабря Это было странное Рождество. Поскольку я прежде никогда не видел рождественских рынков, утром двадцать четвертого Фридрих взял меня с собой. Очень забавно было смотреть на деревянные декорации и людей, занятых покупками. Вена — как Париж, только с австрийцами. Повсюду музыка и фантастически красивые здания. Похоже, Фридрих тоже скучает по своей родине — он, как ребенок, всюду бегал и совал свой нос. В полдень мы пообедали, а в три часа дня пошли в “Kaffee”. Официанты сразу же понимали, что он австриец, и говорили с ним на их диалекте (не понимаю ни единого слова). После прогулки мы вернулись в наш «Гранд Отель», величественно возвышающийся на Рингштрассе. Я спросил Фридриха, почему герцог не поселился в «Захере»*. Это было бы самым логичным выбором. — Нет, что ты! «Захер» был построен для отпрысков знати, чтобы приводить туда хористок и певиц из Оперы. Это неподходящее для тебя место! — Фридрих, Габсбургов низложили аж в 1919 году! — засмеялся я. — «Захер» до сих пор используется по назначению, Его Светлость может это подтвердить, — чопорно ответил старик. Я с большим трудом проглотил смешок. В фойе отеля мы разошлись, поскольку Фридриха перехватил Милан, и они вместе удалились, оставив меня одного. Это стало самой приятной неожиданностью за последнее время — не чувствовать телохранителя у себя за спиной. Хотя Милан и Ратко всегда сдержаны и вежливы, но очень тяжело все время знать, что они рядом, следят за тобой, чтобы «защитить». Несмотря на их меньшие, чем у Хайндрика и его ребят, размеры, мрачно молчащие сербы с их пронизывающими взглядами смотрятся более устрашающе. Горан по сравнению с ними довольно разговорчивый парень. Чуть ли не хихикая, я вошел в лифт, и лишь серьезные взгляды других пассажиров заставили меня успокоиться. Совершенно неуместное поведение! У входа в номер стоял Хайндрик. Я застыл на полушаге. — Здравствуй, Гунтрам, — сказал он. — Рад снова тебя видеть. — Ты вернулся? Я так сожалею о том, что случилось. Никогда не думал, что у тебя из-за этого будут проблемы. — А я никуда и не уходил. Я теперь работаю непосредственно для Его Светлости вместо Михайловича. Это не такая расслабуха, как охранять тебя, но все равно хорошо. — Рад слышать. Горан был так зол на нас с тобой. — На тебя? Никогда. Он до сих пор впечатлен, что ты смог прятаться от нас целую неделю. Потом в дело вмешался доктор Делер, и Горан получил информацию, где искать. Ты можешь быть довольно изворотливым, парень. А я-то думал, что ты — дурачок… Можешь войти. Встреча закончилась, — вполне дружелюбно сказал он. Стал таким душкой? Не думаю. Он всегда орал на меня, если я делал шаг в сторону или не слушался его. Хайндрик открыл дверь, и я вошел, почти ожидая предательского удара в спину. Конрад сидел у камина, читая книгу. Странно, обычно он всегда с документами. — Здравствуй, Maus. Как вы с Фридрихом провели день? — Спасибо, хорошо. Он очень энергичный турист, — мне снова пришлось подавить идиотскую улыбку при воспоминании о том, как Фридрих высокомерно отозвался о «Захере». — Он местный, а не турист. Фридрих знает каждый уголок этого города. Кажется, ты сегодня в хорошем настроении, Maus. — И его историю тоже, — я попытался взять себя в руки и не лыбиться. — Фридрих заявил, что «Захер» годится только для хористок из Оперы. — Конечно, — как нечто само собой разумеющееся ответил Конрад. Это стало последней каплей — тут уж я не мог больше терпеть и начал смеяться. Плюхнувшись на первый попавшийся стул, я согнулся от хохота. Конрад озадаченно смотрел на меня. — Давно я не видел, как ты смеешься, Maus, — сказал он, когда я наконец успокоился. — Думал, что никогда уже больше этого не услышу, — тихо проговорил он, скорее сам себе, чем мне. — Просто Фридрих такой забавный, — ответил я. Возможно, он прав. Не помню, когда я смеялся в последний раз. Вежливые улыбки на приемах не в счет. — Никогда не держал Фридриха за комедианта. Что такого он сказал? — спросил Конрад, глядя мне в глаза. Я отвернулся, не выдержав его взгляда, и мне сразу стало не до смеха. — Ничего важного, — пожал я плечами. — Гунтрам, я не знаю, что мне с тобой делать, — удрученно признался Конрад. — Я перепробовал все, что только можно, чтобы ты стал прежним, но этого оказалось недостаточно. Ты рядом со мной, но ты не со мной. Ты спишь в той же постели, но ты никогда не прикасаешься ко мне. Мои прикосновения ты едва выносишь, и мне всё время кажется, что ты стискиваешь зубы, чтобы перетерпеть. Не представляешь, как мне не хватает того, что было у нас прежде, как я скучаю по тебе! — Тот Гунтрам мертв, и ты это знаешь. Ты убил его своими угрозами и своими поступками. — Я никогда не угрожал тебе, лишь объяснил последствия твоих действий. — О да, ты никогда не угрожал мне, Конрад. «Оставайся со мной или будешь убит. Твои телефонные звонки регистрируются. Тебя будут охранять два киллера». Конрад, ты без зазрения совести прочитал мои личные файлы! Я такого себе никогда не позволял! И ты еще хочешь, чтобы я был счастлив с тобой?! — горячо воскликнул я. — Мне пришлось это сделать. Послушай, Гунтрам, мои люди скоро снова начнут тебе доверять; Фердинанд уже поверил, Михаэль еще колеблется. Лёвенштайн ничего не имеет против тебя, и до некоторой степени он даже благодарен за время, которое ты выиграл для нас. Михайлович и Брегович сейчас — неизбежное неудобство: Горан хочет держать репинских людей как можно дальше. Ты скоро привыкнешь к ним и поймешь, что они не так уж и плохи. — Великолепно, теперь мне можно идти в постель с Фердинандом и князем, — горько ответил я. У Конрада хватило совести вздрогнуть от моего предположения, и выглядел он слегка потрясенным. — Гунтрам, я был искренен, когда сказал, что мы помирились. Я понял, что ты оказался в очень непростой ситуации, и простил тебя. Ты можешь сделать для меня тоже самое: понять и простить? Думаешь, мне хотелось лишать тебя последней свободы? Вторгаться в твое личное? Но это был единственный способ все узнать, который я видел в тот момент, — его голос звучал почти умоляюще. — Ты мог бы просто спросить и поверить мне! Но нет, тебе понадобились доказательства, что я не трахался напропалую с Репиным и не продал ему секреты твоего драгоценного Ордена! Как бы я смог это сделать?! Я ничего не знаю о твоих предприятиях, тем более о твоих ассоциатах! Не держи меня за идиота! Титул Грифона здесь не при чем. Это все твои чертовы паранойя и ревность! Я для тебя всего лишь одна из твоих вещей! — Ты прекрасно знаешь, что это не так! — повысил голос Конрад. — Я люблю тебя больше жизни! Я фыркнул: — Ты любишь меня так сильно, что лгал целых два года! — Я всего лишь придерживал часть информации. Сейчас она раскрылась. — Да, небольшую часть — то, что ты глава мафии. — Я не глава мафии! — оскорбленно взревел он. — Ну да, конечно, ты возглавляешь Caritas Internationalis,** — ухмыльнулся я. — Сейчас ты ударишь меня, и я паду ниц, вымаливая твое прощение. Не этого ли ты хотел всё это время? Разозленный, он кинулся ко мне и отвесил пощечину. Вскочив со стула, я с силой толкнул Конрада и, не осознавая, что делаю, врезал ему по лицу, разбив нижнюю губу. Я в ужасе замер и уставился на него, завороженный видом маленькой струйки крови, сочащейся из уголка его рта. Конрад прыгнул вперед и, легко опрокинув меня, навис сверху. Без всяких усилий зафиксировав мои запястья, он принялся яростно меня целовать, как уже очень давно не целовал. Я заизвивался под ним и попытался пнуть, но его тело было гораздо тяжелее моего, и я не смог сдвинуться ни на дюйм. Он не обратил внимания на сопротивление и продолжал терзать мой рот — и то, как он это делал, почему-то вдруг очень пронзительно напомнило мне наш первый поцелуй. Возможно, из-за металлического привкуса его крови. Не знаю. Я поцеловал его в ответ. Жадно, словно в первый раз. Когда он понял, что я реагирую на его поцелуи, он отпустил меня, и я обнял его за шею, прижимая к себе. Я прикрыл глаза, опьяненный забытым ощущением его запаха, нежных прикосновений его языка во рту, мягкости его губ на моих губах. Мы все целовались и целовались. Я — сумасшедший. Нет другого объяснения. Любовь — это безумие. В конце концов я отпустил его, и он сел на пол рядом со мной. Я приподнялся и положил голову ему на плечо, все еще задыхаясь от переполнявших меня чувств. — Я никогда не хотел этой должности, Гунтрам. Меня тоже поймали в ловушку. Так давай же попытаемся выжить, сделав для этого всё возможное, — печально прошептал Конрад. Подняв руку, он погладил меня по голове. — Я хотел быть историком, но семья настояла, чтобы я занял место отца. — Конрад тяжело вздохнул и пробормотал: — Мне нужна твоя любовь, пожалуйста, прости меня. — Тебе нужен лед, приложить к губе, — мягко сказал я, беря его руку и целуя ее. — Горан ни за что не поверит, что это я. Извини. Я так разозлился на тебя, что не понимал, что делаю. — Конрад посмотрел на меня, и я в первый раз за несколько месяцев смущенно улыбнулся: — Думаю, мы оба должны простить и больше доверять друг другу. Он притянул меня к груди, и я пробормотал: — Начнем всё заново, Конрад? — Да, любимый. Его поцелуй на этот раз был нежным и осторожным. Я заметил, что губа стала хуже. — Конрад, использовать лед — это не признак слабости… Горан заставит меня носить маску, как у Ганнибала Лектера. Он и так уже думает, что я ради спортивного интереса кусаю людей. — Он до сих пор впечатлен тем, что ты исчез из-под самого носа Хайндрика и смог так долго скрываться. Холгерсен был одним из моих лучших телохранителей за все годы, — признался Конрад. — Михаэль не верит, что у тебя нет военной подготовки. — У меня?! Он еще ненормальней, чем я думал. В случае драки у меня нет ни шанса против любого из вас. Если сейчас я смог достать тебя ударом, то только потому, что ты этого не ожидал. Навыки Рэмбо я приобрел, работая официантом в книжном магазине, и в университете. Скажи ему, чтобы меня еще раз полностью проверили! Вдруг они найдут коробку карандашей, которую я посеял в школе, — раздраженно ответил я, удивляясь идиотизму Михаэля. Конрад поцеловал меня в висок: — Ты не должен сердиться на Делера за то, что он делает свою работу. Дай ему время переварить ситуацию. — Попрошу у Хайндрика льда, — сказал я, высвобождаясь из его объятий. Швед посмотрел на меня с подозрением. Да, в номере есть лед, но для шампанского, и его некуда положить. — Ты выглядишь нормально, — задумчиво протянул он. — Это не для меня. Сходи за льдом. Давай же! — рявкнул я, теряя терпение, и захлопнул дверь у него перед носом. — А ты у нас боевой, Maus, — полусерьезно заметил Конрад. — Я? Моего боевого духа хватает не больше, чем на два часа. — Однако ты несколько раз отшил самого страшного бандита в мире, — сказал он с оттенком гордости. — Конрад, давай не будем снова затевать ссору, потому что мы оба знаем, что дальше я скажу, что он — человек, который имел несчастье влюбиться не в того, а ты ответишь мне, что он хладнокровный киллер, который вывешивает людей из окон собственных домов. — Хорошо. Больше никаких ссор, Гунтрам. Мне вполне достаточно для одного вечера, — сказал он, потрогав опухшую губу. Лед уже вряд ли заметно поможет. — Не будь девчонкой! Ты получал и похуже от Горана и кто знает от кого еще. В дверь постучали. На этот раз пришел Милан. С ледяным пакетиком. У них там собрание что ли? Я буркнул: «Спасибо». Он спросил, все ли в порядке. «Конечно. Это не для меня!» — рассердился я и с силой шваркнул дверью. Конрад тем временем в ванной смыл кровь с подбородка. Как следует разглядев на его лице результат своих трудов, я почувствовал себя очень плохо. Он взял у меня пакетик и прижал к пострадавшей губе. — Может, тебе прилечь на немного? Выглядит ужасно, — виновато предложил я. — Ничего страшного, Гунтрам. Бывало и хуже. Не беспокойся, — он сел на прежнее место. Я устроился рядом, взял его за другую руку и держал, пока лед не растаял. — Думаю, нам нужно выйти в город, — сказал Конрад. — Я скоро захочу есть. — Конрад, даже если лицо больше не опухает, у тебя всё равно рана на губе. Может, лучше заказать еду в номер? — Я хотел бы прогуляться по городу, хотя бы до Святого Стефана.*** Прошли годы с тех пор, как я был там в Рождество. — Хорошо, давай сходим. Надеюсь, Горан не пристрелит меня за нападение на Грифона… Болит? — Гунтрам, я в порядке. Бери пальто и пойдем. За дверью нас поджидал Горан. Да уж, Милан и Хайндрик не умеют хранить тайны дольше, чем десять минут. Он ничего не сказал нам, мы ему тоже. Только предложил сходить с нами, но Конрад отпустил его и остальных до утра двадцать седьмого, когда они поедут в Линц. Он только оставит рядом «обычных секьюрити». Понятия не имею, что это означало. Мы пошли вдвоем (во всяком случае, я так думаю) по Кертнерштрассе к Кафедральному Собору. Там до сих пор стояло несколько продавцов с рождественскими елями, но не так много, как утром. Удивительно, но немцы и австрийцы предпочитают украшать свои елки не заранее, а двадцать четвертого, иногда даже вечером. — Конрад, разве вам не полагается сегодня встречаться в Нотр-Даме? — Нет, всё изменилось. В этом году мы едем в Линц. Там спокойнее. В Париже от журналистов житья нет. У меня есть дом прямо у Дуная, очень симпатичное место. Хочешь поехать с нами или останешься здесь с Алексеем Антоновым? — Знаешь, что-то не хочется ехать только за тем, чтобы перед собранием меня попросили на выход. Можно, я поеду в Зальцбург? Давно хотел там побывать, — спросил я, не очень-то веря, что меня снова передадут на попечение Алексея. — Думаю, это можно устроить. Я уеду двадцать седьмого и вернусь двадцать девятого. С тобой останется Антонов. Мне нужны люди Горана. — Алексей снова будет моим телохранителем? — с надеждой спросил я. — Только неделю или меньше. У него есть, чем заняться, но я не хочу брать его в Линц. Это будет контрпродуктивно для него, — пробормотал Конрад. — Он останется с тобой до Сильвестра.**** Не доводи его, хорошо? Я хотел спросить, почему присутствие Алексея в Линце так нежелательно, но решил, что не стоит. — Ты хочешь сходить в Собор? — спросил я, меняя тему разговора. — Если ты не против. Я хочу отдать дань уважения Богоматери. В Соборе Конрад подошел к маленькому алтарю со статуей Девы Марии в византийском стиле. Он зажег свечу, а я остановился в отдалении, чтобы не мешать ему. Три раза перекрестившись, он встал коленями на специальную скамеечку и неподвижно молился почти сорок минут, полностью отрешившись от окружающего мира. Мне никогда до конца не понять его… Как он может делать то, что он делает, и при этом быть таким набожным? Я тоже опустился на колени и молился Деве об избавлении нас обоих от всего этого кошмара. Он коснулся моего плеча, дав знак, что пора уходить. Церковь наполнилась людьми, пришедшими на позднюю мессу. Конрад не хотел оставаться на службу; я поднялся и пошел за ним на выход. Людей на улицах стало существенно меньше, так как было уже начало десятого вечера и похолодало. Я удивился, когда Конрад предложил зайти поесть в небольшое заведение, не отличавшееся особой элегантностью. Это было на него не похоже. — Я обычно ходил сюда с Фридрихом, когда был маленьким. Тут хорошо. Ужин был простой, но добротный. Мы, погрузившись в смущенное молчание, сосредоточились на еде. — Хочешь «Захер» на десерт? — спросил Конрад. — А это прилично? — полушутя спросил я, кусая губу, чтобы не рассмеяться. Он сделал вид, что глубоко задумался. — Да, думаю, что прилично. Ты — со мной, и мы пойдем в кафе, а не внутрь отеля, — объявил он наконец. — Конрад, эти горячие девочки из Оперы давно уже лежат в могилах! — засмеялся я. — Некоторые вещи никогда не меняются. Чего не скажешь о других, — мрачно ответил он. Рождество Что можно подарить человеку с семью миллиардами в активе? Новую картину, похожую на ту, которая не досталась ему на прошлогоднем аукционе. В этот раз я изобразил на ней двух детей, играющих с большой собакой, которых видел в парке, когда мы были в Англии. Мальчика, девочку и огромную мохнатую зверюгу. На этот раз я поместил их в детскую. Не спрашивайте, почему. — Это необыкновенно. Я не знаю, что сказать, Гунтрам. — Можешь вставить ее в раму. Счастливого Рождества. — У меня тоже кое-что есть для тебя, но лучше будет, если я сначала тебе кое-что покажу. Давай выйдем на улицу. Мы спустились вниз, и Конрад направился куда-то так быстро, что мне пришлось почти бежать за ним. Что странно — он взял с собой кожаную папку с бумагами. Вскоре мы оказались в Шиллер-парке неподалеку от отеля. Конрад сел на скамейку, хотя утро выдалось холодным. Было довольно рано, большинство людей, в отличие от нас, еще завтракало у себя дома. Я устроился рядом с ним, и он вручил мне папку. — Открой. Внутри лежало несколько темных, мутных фотографий, на которых трудно было что-либо различить. Ультразвуковые снимки. — Это Клаус Мария и Карл Мария. Они пока не очень фотогеничны. Не любят прессу, как и я, — мягко сказал Конрад. Я чуть не задохнулся, когда понял, что темные пятна это дети. — Гунтрам, можешь снова дышать. Закружилась голова. Хорошо, что я в это время сидел. Я снова взглянул на изображения, не веря своим глазам. — У меня была такая же реакция, когда я увидел их первый раз. Осушил почти полную бутылку «Наполеона» — в отеле не было ничего другого, — он стиснул мою руку. — Это мальчики. Они родятся в начале апреля. Ты в порядке, Maus? В порядке?! Я в шоке, идиот! Я сделал глубокий вздох и снова уставился на фотографии. — Гунтрам, я же говорил тебе, что это произойдет в апреле-мае следующего года. — Ты никогда больше об этом не упоминал, и я решил, что ты передумал, — пробормотал я, чувствуя, как сильно стучит сердце. — Мы договорились об этом почти год назад. Не моя вина, что потом всё усложнилось — дети к тому времени уже были зачаты. Ты не рад? — испуганно спросил он. — Я не знаю, что сказать, Конрад. Если бы дела обстояли иначе, я был бы счастлив, но я не могу забыть, в каком мире им придется жить. — Поэтому-то я и не хотел говорить с тобой об этом в отеле. Не доверяю тамошней охране. Здесь безопасней, — он помолчал, глубоко вздохнул. — Недавно я принял решение, что Клаус и Карл не будут Грифонами. — Но это же традиция вашей семьи! Ты вчера сам сказал, что не можешь отказаться. — Я не могу оставить свой пост, но зато могу избрать себе преемника, и он не будет одним из моих детей. Орден сильно изменился с тех пор, как я вступил в должность. Мы сейчас богаче, чем когда бы то прежде, и нами овладела алчность. Дальше последует упадок. Я понял это в последние месяцы, понаблюдав за действиями некоторых ассоциатов, и из твоей дневниковой записи о разговоре с Лёвенштайном. От наших первоначальных принципов не осталось ничего. Предполагается, что мы должны поддерживать Церковь и защищать ее от опасностей, в частности, от масонства. После нашего поражения в Тридцатилетней войне некоторые из нас решили хранить нашу веру и верность Церкви в тайне, дабы не запачкать ее имя, если бы мы были раскрыты. Я сделал огромную ошибку, увеличив наше общее состояние до небывалых высот, и теперь единственная вещь, которая имеет для них значение, это как достичь еще большей власти и мощи. Никого уже не заботят такие понятия, как преданность и честь. Они слушаются меня, потому что я способен заработать для них еще больше денег и держу весь Орден в кулаке. Они не моргнув глазом отдали бы тебя Репину, если бы это сулило им дополнительный доход. Не хочу, чтобы жизнь моих детей была испорчена, как моя собственная. Я никогда не знал, что такое подлинное счастье, пока не встретил тебя. Сорок четыре года я жил для них, не для себя. И чем они отплатили? Давят на меня, чтобы я принял Репина в Орден! — Что?! Он же ваш враг! — Репин — мой враг, а не Ордена. Он подкатил к нескольким ассоциатам и предложил полный доступ на рынки России и Центральной Азии в обмен на полное членство. Он хочет стать полноправным членом и, кто знает, может быть, даже захочет, чтобы его дети наследовали членство в Ордене. — Дети? Он говорил, что не любит женщин! — И что? У него четверо в России. Женат на одной и той же женщине уже двадцать лет. Ольга Федоровна либо обладает ангельским терпением, либо получает достойную компенсацию за беспокойство, — проворчал Конрад. — Они хотят, чтобы я принял его в этом году в Линце, и я это сделаю. Моего личного состояния больше чем достаточно, чтобы сохранить влияние. Даже мои предки не обладали такой мощью, как я сейчас, хотя и были богаты и могущественны. Я оставлю себе банки, часть промышленных предприятий и хедж фонды. Остальное будет передано Ордену. Если Репин станет членом, это будет заботой Альберта, не моей. Так как мои интересы вступили в противоречие с благом Ордена, я передам место ему. Его старший сын уже назван будущим Грифоном несколько лет тому назад. — А если ваши ассоциаты начнут с тобой воевать? — Им хватит ума этого не делать. Любой шаг против меня и моей семьи самоубийственен для них. Если я пойду на дно, они пойдут туда со мной. Гунтрам, никто, даже Фердинанд, не знает о моем решении и планах касательно встречи в Линце. Это должно стать для них сюрпризом. Пусть на это уйдут годы, но я клянусь тебе, что наши дети не унаследуют проклятую работу. — Репин в Ордене — это очень опасно, Конрад. Он разрушит все, что ты создал. Что если он пойдет против твоих людей, Фердинанда или Горана? — Не пойдет. Он понимает последствия. — Да, он понимает последствия, и при этом он похитил меня вопреки всякой логике. — Это был наглый выпад. Неожиданный и неприятный, но дай мне время. Я избавлюсь от Репина и преподам Ордену урок. — Ты обещаешь, что дети не будут частью Ордена? — Нет больше никакого Ордена, Гунтрам. Теперь я это вижу. Я клянусь, что наши дети не будут иметь ничего общего с этой гнилой организацией, и молю Богоматерь, чтобы она даровала мне волю и силы исполнить клятвы. Я быстро поцеловал его в губы, совершенно не беспокоясь, увидит ли это кто-нибудь или нет. — Дай мне руку, Maus. Я не могу жениться на тебе, но я хочу, чтобы у тебя было это кольцо как знак моей верности и любви, — сказал Конрад, доставая коробочку из кармана своего пальто. Внутри лежала очень старая на вид золотая печатка — инталия* Грифона, вырезанная из темно-красного сердолика. — Это подлинная печать моей семьи. На ней изображен грифон и древо жизни. Сделана при Сасанидах **, но мотивы шумерские. К нам она попала в XIII веке. Это подарок от Папы Иннокентия IV за нашу службу в Тевтонском ордене. Ты должен передать ее старшему сыну, когда он женится, — он взял мою руку и надел кольцо на безымянный палец. — За новое начало, любимый. Примечания переводчика: Захер — одноименные отель, кафé и знаменитый венский торт (шоколадный, с абрикосовой прослойкой, похож на нашу «Прагу»). Отель находится в центре Вены за зданием Венской государственной оперы. Основан в 1876 году кондитером Эдуардом Захером. ** «Caritas Internationalis» — международная конфедерация национальных католических благотворительных организаций, действующих в 198 странах и регионах мира. Цель организации — практическая реализация христианами-католиками социального служения, гуманитарной помощи и человеческого развития. (Википедия) *** Собор Святого Стефана в Вене — католический собор, национальный символ Австрии и символ города Вены. **** День Святого Сильвестра в католических странах отмечается 31 декабря. * Инталия — украшение, выполненное в технике углублённого рельефа на драгоценных или полудрагоценных камнях или на стекле. Техника инталия часто применяется для изготовления печатей, оттиск с которых выглядит выпуклым. Поэтому многие кольца-печатки выполнялись в технике инталия. ** Сасаниды — династия персидских правителей, правивших в Сасанидской империи с 224 по 651 годы. ========== "28" ========== 10 января 2004 года Против всех ожиданий Конрад всё ещё Грифон. Альберт категорически не захотел брать его обязанности на себя, а остальные не стали настаивать на приеме Репина в Орден. Испугались, что это всего лишь уловка, чтобы выявить предателей. Участь, постигшая Фортинжере, еще свежа в их памяти. Было объявлено, что следующим Грифоном станет старший сын Альберта, Армин, для того чтобы к моменту смерти Конрада его преемник не был слишком юным. Разница более чем в двадцать пять лет между поколениями слишком опасна. Армин примерно моего возраста, ему двадцать, и он будет работать непосредственно под началом Конрада и жить с нами. Я просто счастлив! Еще один Линторфф над душой! Бедняге Армину ближайшие двадцать лет придется принимать дела. Дети Конрада, если они родятся, будут исключены из линии правопреемников и унаследуют только личное состояние Конрада и его титул. Так что Линторффы все еще у власти, изменена только «линия». Армин неплохой парень. Очень серьезный, чем разительно отличается от своего отца. Наверное, таким был Конрад в юности... Армин — старший из пяти братьев и сестер. Думаю, забота о таком количестве бешеных детишек заставляет повзрослеть раньше времени. Он высокий и худой, у него темные волосы и зеленые глаза. И если я правильно интерпретировал все эти взгляды девушек на него и его — на девушек, когда мы вместе ходили в кафе в Цюрихе, Армин пользуется успехом у женского пола. Не знаю, как это было устроено, но мы с ним теперь учимся вместе в университете. Он переехал в Замок четыре дня назад, и его поселили в той комнате, где останавливался Хуан, когда гостил у нас. Армин не пробыл у нас и суток, как Конрад забрал его с собой в банк, и парень сидел там, пока «дядя» не решил, что пора домой. Армин — «новый раб» Михаэля, и это, по словам Конрада, «должно закалить его перед тем, как он начнет по-настоящему работать под моим руководством». Бедняга. Ему объявили, что он не только должен терпеть меня (что, как он сказал, не проблема, потому что «ты нормальный парень»), но и делить со мной телохранителей: Милан и Радко теперь отвечают за нас обоих. Идея Горана. Он не хочет рисковать ни консортом Грифона, ни его преемником. Мы с Фридрихом сейчас занимаемся отделкой детской комнаты. Проклятье, я так нервничаю — совершенно не представляю, что делать. Я не готов к роли родителя! Никак не могу придумать, какого цвета должна быть их детская. Решение за мной, потому что я художник. Ага, толку с того… Итак, она будет коричневой с беж. Да чего же оригинально! Конрад решил нанять декоратора, а стены оставить пустыми, чтобы я смог на них чего-нибудь нарисовать. Да, конечно! Я теперь еще и спец по настенной живописи. 24 января Пока особо не о чем рассказывать. Я все еще на каникулах, каждый день рисую у Остерманна и дома серию акварелей по мотивам детских сказок. Их вставят в рамки и на всякий случай повесят повыше. Армин всё ещё здесь, пытается выдержать Михаэля — тот бывает очень неприятен в роли босса. Похоже, все эти истории о морских офицерах, проверяющих состояние палубы в белых перчатках — правда. Армина гоняют взад-вперед по банку в поисках несуществующих данных (а потом еще и отчитывают за невежество и глупость), ему приходится читать и запоминать отчеты или просто слушать их разглагольствования. Фердинанд не лучше Михаэля, и обращается с Армином, как с куском дерьма, посылает за кофе и газетами, а один раз поручил выгулять его собаку. Конрад тоже вносит свой вклад, заставляя работать с ним и с Гораном четыре раза в неделю. По крайней мере, в субботу вечером Армина оставляют в покое, и он тотчас исчезает. Он предложил однажды мне пойти с ним, но я замерз, и мне хотелось остаться дома, не говоря уже о зверском лице, которое сделал Конрад, когда услышал предложение Армина. Должно быть, парень ждет не дождется, когда начнется учеба. Хотя бы до пяти вечера они его не будут трогать. Думаю, я ни разу не слышал, чтобы Армин звал Конрада «дядей» — только «герцог», «Его Светлость» или «Грифон». Ему не позволено заговаривать первому (он должен ждать, пока его не спросят; я и то имею право говорить по своей инициативе на их встречах), пить, курить и бездельничать. Он обязан всегда подчиняться старшим. Хуже, чем в армии! — Гунтрам, я не представляю, как ты выносишь герцога, — сказал он мне однажды. Должно пройти еще пять лет, прежде чем Армин получит возможность присутствовать на их встречах, и тогда, возможно, он начет выполнять какие-то обязанности в Ордене. — Ты, правда, хочешь всего этого? — спросил я его. — Хочу. Всю жизнь хотел. Если все сложится хорошо, я стану Грифоном. Это того стоит. Два дня спустя он получил пощечину от Конрада за неуважительный тон. У него пошла кровь носом. Армин склонил голову и пробормотал извинение. Его выставили из комнаты. — Ты и с детьми так же будешь обращаться?! — разозленно закричал я. — Нет. Их не будут готовить в грифоны, но уясни сейчас, что я не потерплю от них неуважения или бунтарских мыслей. — Ты ударил собственного племянника! Ему всего двадцать! — И что? Тебе тоже двадцать, и тебе еще не так доставалось. Думаешь, люди, с которыми ему предстоит иметь дело в будущем, станут заботиться о его комфорте? Он должен научиться быть сильным и стойким. Пощечина это ерунда по сравнению с тем, что может сделать с ним Репин. 16 февраля Две недели назад начался очередной семестр в университете. Мы с Питером и Армином теперь все время вместе — и на лекциях, и после, когда занимаемся в библиотеке банка. Правда, в банке Армин все больше бегает, исполняя приказы (капризы) Михаэля. Несколько раз видел в университете Мари Амели, но она не делала попыток со мной заговорить, впрочем, как и я. Мне не нужны новые проблемы, я еще со старыми не до конца разобрался. 27 марта Через несколько дней должны родиться дети. Я в предвкушении, хотя и знаю, что их не привезут сюда, пока им не исполнится две недели. Слишком малы для перелетов. К их прибытию все готово — от постельного белья до одежды. В первое время с ними будут заниматься три опытные няни. Я поначалу расстроился из-за того, что Конрад уже решил отдать их на попечение посторонних людей, но мой проклятый доктор запретил мне ухаживать за детьми. С сердцем стало лучше, но дети могут быть очень утомительными, и у меня вообще нет опыта. Я буду помогать, когда захочется, но бессонные ночи достанутся профессионалам. Конрад очень счастлив, что скоро у него появятся дети. Он уже выбрал им имена. Клаус Мария для старшего и Карл Мария для младшего — в честь его погибшего брата. Конрад уже даже решил, в какой детский сад они будут ходить! Но вместе с тем он испытывает опасения. Думаете, он нервничает от того, что скоро станет отцом? Нееет, если бы! Он боится лишиться моего внимания. «Младенцы обычно очень забавные, они полностью завладеют тобой», — пробормотал он как-то раз после «приятного времени», проведенного вдвоем. Похоже, что у меня тут будет три малыша, а не два. 29 марта Дети родились! На две недели раньше, чем ожидалось. Конрад сегодня утром улетел в Штаты, чтобы забрать их, дооформить документы и привезти малышей сюда, если их здоровье позволит. Меня оставили дома. «Предстоит слишком много встреч и хлопот». Он взял с собой двух нянь, а третья осталась здесь, чтобы проследить, чтобы все было готово. Конрад пообещал прислать фотографии (это поручено сделать няням — Мари и Ульрике). В этом году собрание Ордена перенесено на май, но пасхальный обед для служащих все равно состоится. «Я не могу отменить праздничный обед — его очень ждут дети. Не пускай кроликов в дом, Гунтрам». Перевод: мне придется дирижировать всей этой кутерьмой при помощи Альберта фон Линторффа, представляющего семью, и Фердинанда, представляющего банк. Проклятье! Армин сказал мне, что у него появилась подружка, студентка с первого курса банковского дела и финансов. Тоже из хорошей семьи. Имя ее он называть не захотел, а я не стал выпытывать. Они видятся каждые выходные, когда Конрад и компания оставляют его в покое. Каштановые волосы, прекрасные голубые глаза… и настоящая тигрица в постели. В точности, как он любит. Пожалуйста, не надо подробностей! Мы не братья! Армин заявил, что я не знаю, что теряю… Ну да. У меня в постели есть свой собственный ревнивый тигр. Я знаю этот тип, парень. 13 апреля Конрад убьет меня, когда вернется. Хорошо бы он сделал это после того, как я посмотрю на малышей. Никогда еще не видел таких маленьких и очаровательных детей, и они будут здесь уже через два дня. Вообще-то я не виноват. Это всё Армин, да еще ведьма постаралась! 11 апреля, на Пасху, Армин дезертировал, презрев свой долг будущего Грифона. Да, требовалось принять 250 человек гостей и с каждым поздороваться с самым приятным выражением лица. К счастью, всё прошло хорошо, и Фердинанд с Альбертом не дали мне сорвать мероприятие. Большую часть времени я разговаривал с директорами и их женами, демонстрируя им фотографии детей на своем мобильнике. Они замечательные и очень фотогеничны, что бы там ни говорил их отец! Моника без ума от Клауса и Карла. «Жаль, что я уже завязала с этим, а то непременно завела бы себе еще одного», — сказала она, заставив Михаэля ужасно нервничать. Армин не пришел ночевать, и его отец был в ярости. Я никогда не видел Альберта таким. Очень похоже на вспышки гнева у Конрада. Альберт решил остаться у нас ночевать, а утром убить сына. Забравшись в постель, я набрал его номер. — Армин, твой отец убьет тебя. Я уже не говорю о том, что сделает герцог, когда узнает, что тебя здесь не было, — торопливо сказал я, когда он принял звонок. — Не по телефону, Гунтрам. Встретимся завтра в кафе рядом с университетом. Мне нужно с тобой поговорить. Ты — единственный, кто может нам помочь. — Помочь? Дерьмо! Армин, что ты там натворил? — Завтра ровно в десять. Да, это у них в крови — командовать людьми. Я сказал Милану, чтобы он не особо расслаблялся, потому что завтра нам ехать в Цюрих. Почему я должен все время терпеть Милана за спиной, а Армин — нет? Это несправедливо. Мой мобильник снова зазвонил. Конрад. Да блин!!! — Здравствуй, милый, как поживаешь? — Здравствуй, Конрад. Я в порядке. Как малыши? — Как всегда — едят да спят. Они пока больше ничего не умеют. Клаус — парень с характером, Карл поспокойнее. Скоро сам на них посмотришь. Няни прислали тебе фотографии? — Да, спасибо. Они такие милые. Все женщины здесь от них без ума. Когда Клаус с Карлом вырастут, проблем с невестами у них не будет. — Сегодня все прошло нормально? — спросил он буднично, но я уловил нечто тревожное в его тоне. — Да. Все остались довольны, и твоя мебель не пострадала от кроликов. Так что дети могут заняться этим сами, — хихикнул я. — Альберт остался ночевать. Он слишком устал, чтобы возвращаться на машине в отель. — Ладно, только держи его подальше от моего винного погреба… Все хорошо, Гунтрам? У тебя какой-то странный голос. Он всё знает! Как он это делает, понятия не имею. — Просто я устал за день. Очень много людей. Ты знаешь, что я этого не люблю, — осторожно сказал я. — Когда ты прилетишь? Ужасно хочется посмотреть на малышей! — Самолет приземлится в девять утра. Примерно к одиннадцати будем дома. Я возьму выходные до конца недели, — сдержанно сказал Конрад. Он знает или что-то подозревает и когда вернется, усиленно начнет выяснять, что тут случилось. Ему стоило бы стать директором школы, а не банкиром. В понедельник очень несчастный Милан привез меня к кафе. Это должен был быть его неофициальный свободный день, и бедняга собирался пробездельничать целый день. Я еле удрал от Альберта, он подозревает, что у меня с его сыном какие-то мутные дела. Вчера вечером мне был учинен допрос по всей форме, как в испанской инквизиции, только без пыток. Вообще-то, я ничего не знаю о том, как проводит свободное время Армин! Я только сказал, что у него есть девушка из университета, которую я не знаю. Он никогда мне ничего не говорил — ну, ничего такого, что можно сказать отцу (обсуждение проблем с позой 69 в стоячем положении — не в счет). Я сбежал от Альберта через кухню под удивленными взглядами посудомоек. Фридрих вечером будет ругаться. Милан уже ждал меня около машины и глядел с подозрением. — Ты случайно не знаешь, где юный Линторфф? — Я собираюсь встретиться с ним в кафе. Возможно, он вернется с нами. Ему двадцать один год! — ага, а мне будет двадцать два в октябре. Почему у меня ощущение déjá vu? Я не готовился в надсмотрщики! Надеюсь, Армин облажался не по-крупному. — Павичевич и Альберт фон Линторфф будут с ним разбираться. Держись в стороне от его дел, Гунтрам. В последнее время ты вел себя безупречно, не испорти всё, — предупредил меня Милан. Кафе практически пустовало, и я выбрал столик у окна. Светило солнышко. Я заказал кофе. Сейчас не помешает выпить чашечку. Мне следовало бы начать сразу с виски. У моего столика под руку с Армином стояла Мари Амели фон Кляйст в более элегантной версии — теперь она была брюнеткой, а не платиновой блондинкой, как раньше. Я по привычке поднялся. — Привет, Гунтрам. Познакомься с моей невестой. Мари Амели, — сказал Армин, а она улыбнулась. — Мы с мисс фон Кляйст знаем друг друга, — сухо сказал я. Б*ТЬ! — Гути, не будь таким формальным. Армин — мой бойфренд, — сказала она своим фирменным соблазнительным тоном. — Гунтрам, я знаю ее годы, она мне как кузина, и мы хотим пожениться. Ты должен поговорить с герцогом. — Ни за что! Когда твой отец услышит новости, он взорвется, и мне вовсе не хочется при этом присутствовать. С меня уже достаточно этой суки! Да, это было грубо, но, согласитесь, можно понять, почему я нервничаю в ее присутствии. Конрад точно убьет меня за это. — Не смей так говорить о моей будущей жене, пидор! — рявкнул Армин. — Ты, что, не знаешь, что ее от нас выгнали, мудак?— заорал я в ответ, привлекая внимание посетителей. — С ней запрещено разговаривать всем, кроме членов ее семьи, — добавил я, понизив голос. — Она беременна от меня. Мне пришлось сесть. — Идиот! — буркнул я. — Герцог никогда не позволит тебе на ней жениться, а тем более стать Грифоном. — Вот поэтому ты нам нужен, Гунтрам. Ты — единственный человек, который может заставить его изменить свое мнение. Этот ребенок — благословение для нас, и мы хотим его оставить. Я никогда не желала тебе зла, и в том, что случилось, нет моей вины. Петер подмешал ту дрянь в напиток, когда меня там не было, — умоляюще сказала Мари Амели. — Я не хочу растить ребенка одна! Ее большие голубые глаза затуманились от слез. — Мари, ты никогда не говорила, что у тебя проблемы с герцогом, — только что фон Кляйст лишил тебя наследства, потому что он не биологический отец, — шокировано проговорил Армин. — Да, герцог ненавидит ее всей душой. Видишь ли, она однажды пыталась меня убить. Случайно, конечно, но это не меняет сути — не стоит давать амфитамины человеку с больным сердцем! Это твой ребенок? — Да, и я исполню свой долг перед ней, — торжественно проговорил Армин. — Я скажу твоему отцу, и он решит, что делать. Нет, я скажу Фердинанду, что он скоро станет дедом. — Гунтрам, не надо! Они убьют моего малыша! — Мари Амели почти плакала. — Они — католики и не тронут ребенка. Не знаю, чем я тебе так не угодил — я всегда хорошо к тебе относился, но я больше не желаю, чтобы ты втягивала меня в свои махинации. Приятно оставаться. Бросив деньги на конторку бара, я сломя голову выскочил из проклятого кафе. Милан ждал меня у машины. — Едем в банк. — Там сегодня никого нет. Праздник. — Тогда домой к фон Кляйсту. Мне стало нехорошо, сильно затошнило. Пришлось ослабить воротничок, чтобы легче дышалось. Сердцебиение участилось. Это плохой знак. Называется стабильная стенокардия. Я выудил из кармана блистер с таблетками и проглотил одну. — Горан медленно и мучительно убьет меня, если с тобой что-нибудь случится. Тебе к доктору не надо? — Нет, мне надо к фон Кляйсту. Я в порядке, Милан. — Что случилось? Что-то не похоже на простую встречу с юным Линторффом. — Я не могу тебе сказать, и обещай мне, что ничего не скажешь Горану, пока я не поговорю с фон Кляйстом или с Альбертом фон Линторффом. Это их дело. Милан нехотя согласился, все еще недоверчиво глядя на меня. Сесилия, новая жена/подружка Фердинанда, была шокирована, когда увидела меня, но впустила в дом, дала стакан воды и сходила за Фердинандом. Он, как ураган, ворвался в гостиную. — Что-то не так, Гунтрам? Ты очень бледен. — Здравствуйте, Фердинанд. Не знаю, как это сказать, поэтому скажу как есть: ваша дочь очень скоро сделает вас дедушкой. — У меня нет дочери, — жестко сказал он, прожигая меня взглядом. Меня не впечатлило его заявление. Теперь это твоя проблема. — Отец ребенка — следующий Грифон. Фердинанд посерел и вынужден был сесть на стул. — Альберт ничего не знает, но нужно ему сказать до того, как герцог все выяснит сам, — сказал я. — Но как это вышло? — Как у всех, полагаю, — я пожал плечами и получил от Фердинанда убийственный взгляд. — Аааа, как они сошлись? Не знаю. Армин ничего мне не рассказывал. Только, что они встречаются последний месяц или больше. Он думал, что я уговорю Конрада позволить им пожениться и родить ребенка. Мари Амели боится, что Конрад что-нибудь сделает с ребенком. — Ребенка никто не тронет. Он — Линторфф. Хорошо, Гунтрам. Ты правильно сделал, что сказал мне. Я сейчас поговорю с Альбертом, и мы решим, что сказать Конраду. Ты должен обо всем молчать. Понятно, мальчик? — Я не хочу оказаться меж двух огней, и не собираюсь заступаться ни за Мари Амели, ни за Армина. Конрад разозлится, если я опять его не послушаюсь. Я и так хожу по краю пропасти — спасибо всем вам. — Не хочешь вмешиваться? В прошлый раз ты не испугался и помог ей. На кону стоит жизнь ребенка! — неприязненно сказал он. Для того, кто отказался от своей дочери, ты слишком бурно реагируешь на мой отказ. Ну да, Гунтрам стал эгоистичней… — Держи рот на замке. Не порти Конраду завтрашний день — он счастлив, что привезет детей домой. Хорошего дня. — Хорошего дня, Фердинанд. Когда вы в следующий раз захотите втянуть меня в темные делишки своей дочери, предупредите заранее. Я был уже на улице, когда мой мобильник зазвонил снова. Горан. Милан любит посплетничать, это точно. — Что это было? — отрывисто спросил он. — Ничего. Просто разговор с Фердинандом. — Это плохая женщина. Милан сказал, что тебе пришлось принять таблетку. — Я принимаю сотни таблеток в день! Хватит! Я не сделал ничего плохого. Мне нужно поговорить с Фридрихом. Он благоразумный, он не продаст и не использует меня, как Альберт или Фердинанд. Существует ли этот ребенок на самом деле, кто знает… По каким-то причинам они хотят от меня избавиться, и послать доброго наивного идиота Гунтрама к Конраду просить за эту суку — верный способ добиться того, чтобы Конрад убил меня во время одной из своих вспышек. Но почему? Фридрих согласился, что это действительно попытка Фердинанда и Альберта замять дело и найти козла отпущения. Я должен оставаться в стороне и поговорить с герцогом как можно скорее. Чем дольше я откладываю разговор, тем хуже. Почему любое радостное событие (как например завтрашний приезд детей) обязательно омрачается проблемами с этим грёбаным Орденом?! 14 апреля, вечер Вчера я подрался с Армином. Он решил осчастливить меня своим мнением о моей трусости — я малодушно не захотел рисковать своей шеей, чтобы спасти чужие. Он ворвался в мою студию без приглашения и начал обзываться. Баба и пидор (второй раз). Это уж слишком. Я прикрикнул на него, велев убираться, пока я сам не вышвырнул его. — Ну что, тряпка? Побежишь звать на помощь моего дядю? Пидор! Третий раз. Ну всё, с меня хватит! Я метнулся к нему и ударил. Думаю, что он был застигнут врасплох. Я подождал, пока он придет в себя, и тут уж мы сцепились всерьез, на полу. Горан ничему не научил этого слабака, потому что он быстро оказался подо мной, и я, взбешенный, несколько раз врезал ему по лицу. Прибежавший Фридрих попытался растащить нас, но безуспешно. Ему пришлось позвать Милана. Милан тоже получил удар. Я не хотел, правда. Я немедленно извинился, но серб восхитился тем, что я, оказывается, умею драться, «как нормальный мужик. Посмотри, как ты уделал сопляка». Фридрих побежал за льдом для разбитого носа Армина. Я отделался маленькой ссадиной на губе и все еще жаждал надрать мудаку задницу. — Похоже, я больше тебе не нужен, парень. Только не говори герцогу, а то я останусь без работы! — восхищенно хихикнул Милан. — Где ты научился так драться? — В трущобах. Некоторым тамошним родителям для того, чтобы они отправили ребенка в школу, приходится демонстрировать силу, — рявкнул я. — Меня достало, что вы все считаете меня слабаком! — А ты и есть слабак! И трус! — Заткнись нахрен, или я покажу тебе, что умею делать с ржавой бритвой! — Уймись, Линторфф. Или хочешь еще получить? Гунтрам доказал тебе, что способен исполнить угрозы, — перебил Армина Милан, и дернув его за руку, буквально вышвырнул из комнаты. — Давно мечтал это сказать, — довольно улыбнулся он. — Чем сопляк заслужил такую трепку? — Это наше с ним дело, — отрезал я. — Его Светлость очень расстроится, когда увидит нос Армина фон Линторффа. Он практически сломан, и синяки не сойдут несколько дней. Ты действительно знаешь, как обращаться с ножом, или хочешь, чтобы я тебя научил? — Я знаю достаточно, но не собираюсь начинать резать людей! Ни с кем из вас у меня нет ни малейшего шанса! Это была удача новичка, а идиот Армин не ожидал получить отпор. Я сам все объясню Его Светлости, Милан. — Хорошо. Ты тоже возьми льда. Утром четырнадцатого прибыли Конрад и его малыши (наши), и я едва не свернул себе шею, слетев вниз по лестнице. Суровый взгляд Фердинанда заставил меня остановиться и отдышаться. (Он очень расстроен вчерашним инцидентом. Считает, что я мог бы вести себя умней, а не драться с Армином.) Конрад вышел из лимузина, за ним две няни с автолюльками в руках. Я едва не сорвался с места на глазах всего персонала, чтобы бежать к детям, но вспомнил, что мне полагается сначала поздороваться с их отцом. — С возвращением, Конрад, — вежливо сказал я и мягко улыбнулся. Взгляд его сделался подозрительным, когда он заметил, что у меня рассечена губа. — Здравствуй, Гунтрам. Иди, познакомься с Клаусом Марией и Карлом Марией. Они до сих пор спали и показались мне самыми прекрасными малышами, каких я только видел в жизни — пока еще по-младенчески сморщенные, надежно укутанные в это холодное утро. — Думаю, детей надо отнести в их комнату, — сказал Конрад. — Когда они проснутся, рассмотришь их получше. Может, даже попытаешь счастья с бутылочкой. Им нужно отдохнуть после полета. Обе няни чуть ли ни бегом бросились выполнять его приказ. Я был разочарован из-за того, что не удалось поцеловать малышей, но у меня хватило ума не устраивать сцену. Фридрих формально поприветствовал Конрада, и они пошли прямиком в библиотеку. — Где Strolch?* — как бы между прочим спросил Конрад. — Юный Линторфф уехал со своим отцом. Они вернутся во второй половине дня, чтобы познакомиться с принцами, — чопорно объявил Фридрих. — Спасибо, Фридрих. Обед в 12.30. Проследи, чтобы у нянь было все, что нужно. Дворецкий ушел, бесшумно закрыв за собой дверь. Я сглотнул. Нужно все рассказать, как есть, иначе будет хуже. — Поди сюда, Maus, ты сегодня очень скован. Не хочешь меня поцеловать? Если, конечно, разбитая губа не помешает… — Конечно, не помешает. Я просто вчера ударился об дверь, — сказал я, целуя его, и постарался не вздрогнуть от боли, когда наши губы соприкоснулись. Ни к чему Армину еще бОльшие неприятности. — И эту дверь зовут?.. — спросил он, усаживаясь за письменный стол. Так, переходим к стадии допроса. — Ничего особенного не случилось. Все закончилось. Но есть кое-что, что я должен тебе сказать до того, как ты узнаешь сам. — Горан проинформировал меня о вашей драке и ее результатах. Ты полон сюрпризов, Гунтрам, — сказал тем холодным и вежливым тоном, который означал, что ты в полном дерьме. — Я не хотел его так сильно избивать. Просто я разозлился, а он паршиво тренирован, если не смог дать мне сдачи. — Хватит! Из-за чего вы подрались? Я глубоко вздохнул. — Мари Амели фон Кляйст беременна, и, похоже, что отец ребенка — Армин. Они хотели, чтобы я помог им, но я отказался. Армин обозвал меня трусом и пидором, и я вышел из себя. Я побил его вчера вечером. Извинюсь, как только его увижу, — быстро проговорил я, по-настоящему напуганный тем, как потемнели его глаза. — Что ты должен был сделать? — Уговорить тебя позволить Армину на ней жениться. Ради ребенка. Она думает, что ребенка убьют, и я тоже этого не хочу. Фердинанд разозлился, что я отказался помочь, но Фридрих велел мне не вмешиваться. — Помочь? Как обычно, Фридрих здесь — единственный разумный человек. Иди. Увидимся за обедом. — Армин не знал о том, что ты ее наказал. Он был шокирован, когда я ему сказал. — Уходи. Сейчас же! — рявкнул он. Да, тут уже ничего больше не сделать. Пойду-ка я лучше в детскую посмотреть на малышей. В детской уже полностью закончили отделку в мягких коричневых и бежевых тонах. В спальню принесли несколько плюшевых игрушек, выглядевших, как живые. Для игрушек отведены специальные шкафчики. Детям приготовили отдельные кроватки и пеленальные столики. Старая, с большими окнами с видом на двор и вишневое дерево, детская, в которой будут жить малыши, находится на втором этаже. В первое время будет использоваться только спальня и игровая. Есть еще и третья комната, пока пустая, где они будут заниматься. Для нянь отведена одна спальня рядом с детской и личные комнаты в зоне персонала. Моя студия с другой стороны коридора, и я могу ходить к детям так часто, как пожелаю. В детской хлопотала Лизетта. Разбирала одежду и что-то готовила. — Мистер де Лиль, — вежливо поприветствовала она меня. — Можно сейчас посмотреть на детей? — Да, они сейчас спят, но скоро проголодаются, и тогда вы можете помочь мне. Обычно первым начинает плакать Клаус, старший, но вскоре к нему присоединяется Карл. Я подошел к кроваткам и стал рассматривать «старшего», Клауса Марию. Он еще спал, но уже хмурился во сне — видимо, начинал ощущать голод. А, может, понимал, что вокруг все изменилось. Другой, Карл Мария, спал крепче, личико было более расслабленным. Я шагнул ближе, деревянная половица скрипнула, и Клаус решил, что спать уже хватит, и оглушительно завопил. Ничего себе! Хуан Игнасио — тихоня по сравнению с Клаусом, которому, между прочим, всего пятнадцать дней от роду! — Подержите немного его на руках, пока я приготовлю бутылочку. У него ноль терпения. Хорошо бы Карл еще поспал. Ага, я даже знаю, от кого это у него. Я взял Клауса из кроватки, бережно поддерживая головку, и стал успокаивать, прижав к груди. — Привет, малыш. Скоро получишь кое-что вкусное, — сказал я, впрочем, не надеясь, что он умолкнет. Еда есть еда. Он прекратил плакать и уставился на меня. Разве такие маленькие умеют фокусировать взгляд? — Невероятно. Он замолчал. Еще никому это не удавалось. Только если при помощи бутылочки или соски, — удивилась Лизетта. — У него сильный характер. Маленький чертенок, сэр. А вот Карл, напротив, очень милый и мирный. — Он всего лишь младенец! У них не бывает характеров! — сказал я, глядя в глаза малышу, который уютно устроился у меня на руках, готовый еще немного поспать. Лизетта вручила мне бутылочку и предложила сесть на диван и покормить его. — Когда проснется Карл, я о нем позабочусь, сэр, — сказала она, а я дал Клаусу бутылочку. Странно, но он не закрыл глаза, как это делают все младенцы, а продолжал смотреть на меня. Когда его брат мягко загукал и я повернул голову на звук, Клаус недовольно поморщился, в точности как делает Конрад, когда он немного расстроен чем-то, но не может пожаловаться. Я покачал его, и он успокоился. Да, это передается по наследству. Клаус был не очень доволен, когда пришлось возвращаться к Лизетте — мне хотелось посмотреть и на Карла. Младший сосредоточенно сосал свою пустышку и на один короткий момент посмотрел мне прямо в глаза, а потом сразу утратил ко мне интерес. Я поносил его по комнате, пока няня меняла пеленки Клаусу, и положил обратно в колыбель. Она немедленно вручила мне вторую бутылочку, и я повторил ритуал кормления с Карлом. От этого занятия меня отвлекло легкое покашливание у двери. Фридрих. — Время обеда. Герцог ждет вас. О, нет! Он ненавидит ждать. Я вернул малыша няне, поправил галстук, помыл руки и пошел в столовую. Конрад уже был там. Недовольный. Я коротко извинился и сел справа от него. Фридрих подал суп. — Я был в детской. У тебя красивые дети, Конрад. Ты должен гордиться ими. — У нас, Гунтрам. У нас, — проворчал он. — Да, у нас. Извини. Клаус симпатичный и сильно похож на тебя. Карл тоже очень милый. Представляешь, он ждал, пока Клаус закончит есть, прежде чем начал просить бутылочку. Как они могут так отличаться друг от друга по характеру? — Разные доноры. Все дети не похожи друг на друга, даже близнецы. Клаус с норовом, ты еще убедишься в этом. — Да, кричит он громко, но когда я поднял его на руки, он успокоился. Может, он просто хотел внимания. Можно я возьму их сегодня в сад? — Ты не должен спрашивать у меня разрешение. Они и твои тоже. Бери, но проследи, чтобы их тепло одели. На самом деле, будет неплохо, если ты с детьми погуляешь где-нибудь до четырех. Им нужен свежий воздух, а мне — побеседовать с Фердинандом и Альбертом, — сухо сказал он. — Как скажешь, Конрад. Спасибо, — пробормотал я, опустив глаза. — Maus, на тебя я вообще не сержусь. Это между мной и ними, — сказал он уже мягче. — Только не делайте ничего с ребенком, пожалуйста. Он разозленно посмотрел на меня. — У меня есть свои принципы! Разумеется, я не трону малыша, но знай: если этот идиот хочет на ней жениться, он исключается из линии правопреемства! Эта змея всегда мечтала заполучить Грифона. В первый раз — меня, когда ей было шестнадцать, но безуспешно. Потом она нацелилась на Карла цу Лёвенштайна, который упоминался, как возможный преемник, а сейчас она поймала этого маленького имбецила, Армина! Она никогда не будет Консортом и не даст жизнь будущему Грифону — если мое мнение по этому вопросу хоть что-нибудь значит! Я изумленно уставился на него. Мари Амели чего-то от него хотела?! Обручальное кольцо — вот чего она хотела! Дерьмо! Я — полный идиот. Это был не несчастный случай. Это была месть в лучших традициях Линторффов. Примечание переводчика Strolch (нем.) — плут, бродяга. ========== "29" ========== Как и предполагалось, в четыре приехал Альберт, чуть ли не таща за собой своего сына, плюс Гертруда с Фердинандом, которые отказывались друг с другом говорить. Я быстренько слинял с малышами и с одной из нянь, Ульрикой. Малыши проснулись в хорошем настроении. По словам Ульрики, сейчас их надо было утомить, чтобы они потом поели и благополучно проспали с восьми до часу или двух. Идея состояла в том, чтобы научить их различать время суток и не есть много по ночам. Мы прошлись по лесу, потом долго сидели, держа их на руках. Клаус все время хотел быть у меня, тогда как Карлу было все равно, кто его держит. — Жаль, что вас не было с нами в Нью-Йорке, мистер де Лиль. Вы существенно облегчили бы нам жизнь, — хихикнула Ульрика, озадаченная необычным поведением Клауса. Бедняга уже создал себе определенную репутацию. Он же всего лишь младенец! — Называйте меня Гунтрамом, пожалуйста. — Не могу, сэр. Нас всех предупреждали, что герцог не терпит фамильярности. Извините. Ближе к шести похолодало, и я предложил ей вернуться домой. Кроме того, это было время их купания. Когда мы пришли в замок, я увидел Армина, с несчастным видом сидевшего в фойе, пока взрослые в библиотеке решали его судьбу. Я извинился перед няней и спросил его, не хочет ли он познакомиться с детьми. Он сдержанно похвалил их и быстро ретировался. Его можно понять — должно быть, он чувствовал себя неуверенно с младенцами. — Армин, я сожалею о том, что случилось вчера. Просто меня это взбесило, — сказал я, протягивая ему руку. Он пожал ее. — Гунтрам, ты не представляешь, в каком я дерьме! Если ты не поможешь, герцог может сделать с нами что угодно. Никто ему и слова не скажет. Они слишком его боятся. — Он обещал не трогать ребенка. Не беспокойся об этом. — А что будет со мной? Я выбыл из игры. Навсегда. Всю cвою жизнь я мечтал о том, чтобы стать Грифоном, — сказал он, взлохматив себе волосы, и спрятал лицо в ладони. Мне стало его жаль, хотя я и заметил, что он не извинился передо мной. Впрочем, ему больше досталось в драке, и он избалован, как многие из так называемых хороших семей, кого я знаю. Возможно, Конрад и остальные не так уж и не правы, обращаясь с ним, как с ничтожеством. Немного смирения ему не помешает. Как там говорилось? «Чтобы командовать, ты должен сначала научиться подчиняться»? — Я не стану помогать Мари Амели. Она чуть не убила меня в прошлый раз. Конрад запретил мне любые контакты с ней. Ты не знал этого? — Я не знал, что она изгнана. Тетя Гертруда позвонила мне и сказала, что Мари возвращается в университет, и спросила, не могу ли я помочь ей адаптироваться после лечения в Женеве. Мари всегда мне нравилась. С двенадцати лет. Но она никогда не обращала на меня внимания вплоть до этого года. Я такой дурак... Ее интересовала лишь моя будущая роль в Ордене. Однажды она даже попыталась залезть в постель к герцогу. Отец чуть не убил меня, когда узнал, что я попросил тебя походатайствовать за нас перед герцогом. Меня надоумила Гертруда, а я купился. — Послушай, я тоже облажался в прошлом году. Серьезно облажался. И теперь у меня что-то вроде испытательного срока. Я не могу позволить себе встревать в новые неприятности. Если я еще жив, то только потому что Конрад поддержал меня, — тихо проговорил я, радуясь, что не Фердинанд это все придумал. Я решил, что надо завтра извиниться перед ним. А вот тот факт, что Гертруда интриговала против меня и пыталась от меня избавиться, выбивал из колеи. Ведь это она продала проклятые картины Репину, и тогда-то и начался весь этот кошмар. Она всегда могла отказаться совершать сделку или взвинтить цену лота, и никто бы не обиделся, потому что Конрад с удовольствием заплатил бы. Но она не сказала ему ни слова, пока дело не было сделано. Неужели он бы не заплатил из собственного кармана требующуюся сумму… — Отец говорил мне, что у вас с герцогом были серьезные проблемы в прошлом году. Что тогда случилось? — Узнаешь, когда станешь частью Ордена. Я не могу рассказать. Это ради твоей безопасности. Я вздохнул. Отлично. Я уже выражаюсь, как один из них! Скоро, наверное, начну говорить намеками: «то, что было с кое-чем в Ницце, но не то, что было сначала, а то, что было потом». — О! Говоришь, как настоящий Консорт Грифона! И дерешься, как они. Извини, больше такого не повторится. Ты не тряпка, я теперь это вижу. — Запомни это как следует! — сказал я, имитируя интонации Конрада, и Армин хихикнул. — Действительно, у меня больное сердце, мне нельзя нервничать и много что запрещено, но до этого я не сидел с шитьем у окошка. Я вкалывал, чтобы заработать на жизнь, и мне приходилось общаться с людьми из низших слоев общества. Лучше иметь хорошо поставленный удар, когда имеешь дело с обкуренным отцом, который хочет забрать свою дочь, чтобы продать ее за очередную дозу. Я никогда не был таким, как Конрад и остальные, но я не слабак. — Честно говоря, Гунтрам, на фоне герцога ты выглядишь хрупким и слабым. — Ну, некоторые из нас более компактны, чем другие. — Доктор Делер прав. Он зовет тебя Dachs (барсук), когда Грифон не слышит. Они бесстрашны и вспыльчивы. Ты знаешь, что, например, африканские барсуки едят кобр и восстанавливаются после отравления? — Да, он назвал меня так в нашу первую встречу. Я думал, это шутка, — с горечью сказал я. Опять намек на мою привычку кусаться! Я мирный парень! По сравнению с Конрадом, я — малыш в песочнице. Уж не говоря о том, что я боюсь любого из них, потому что, в отличие от этого мальчика, знаю, на что они способны. Похоже, он верит, что жизнь — это игровая приставка, где люди умирают понарошку. Вся их семейка — широкое поле деятельности для психиатра. — Друзья? — спросил он, протягивая мне руку. — Только если ты не будешь трогать мои карандаши, — сказал я, пожимая ее. Мы замолчали. Дальше оставалось только ждать, когда Конрад вынесет нам приговор. Очень поздно, где-то в девять, пришел Фридрих и велел нам обоим идти в библиотеку. Если там буду присутствовать я, значит, с Армином не сделают ничего страшного. Я постучал в тяжелую деревянную дверь, вспомнив вдруг аналогичную ситуацию в Венеции несколько лет назад. Забавно, какие незначительные вещи мы запоминаем… Конрад сидел на своем обычном месте за письменным столом. Остальных не было нигде видно. — Садись, Гунтрам. — Я опустился в одно из кресел рядом с его столом, удивляясь, почему он не предложил то же самое Армину. — Ты сделал правильно, что поговорил с Фердинандом и не позволил моей кузине Гертруде втянуть себя в ее манипуляции. Теперь мне стало всё ясно. Я уволил ее с должности в Фонде; невеста Фердинанда будет ее замещать ближайшие три года, пока ты не окончишь университет и не сможешь сам занять это место, — деловито сказал Конрад. Я сглотнул. Кто, я? Управлять этим огромным фондом? Да он с ума сошел, но сейчас неподходящий момент говорить об этом. — Я не уверен, что смогу этим заниматься. У меня нет опыта, — слабо запротестовал я, скорее для очистки совести, чем ожидая реального результата. — Доктор Сесилия Риянти введет тебя в курс дела. Вплоть до этого инцидента она была правой рукой Гертруды. Элизабетта фон Линторфф тоже поможет тебе. Я рад, что в итоге ты научился жить в соответствии с нашими принципами. — Я сделаю всё, что смогу, Конрад, — пробормотал я, потупив взгляд и со страхом ожидая, что будет дальше — он закончил со мной и полностью переключил внимание на Армина. — А теперь что касается тебя. Я в высшей степени огорчен твоим поведением. Это недостойно будущего Грифона. Тебе прекрасно известны правила относительно связей вне установленной линии. Никаких незаконнорожденных детей ни при каких обстоятельствах. Все консорты и жены должны быть одобрены Советом. Ты сознательно обманул нас, не сообщив о своей помолвке с этой женщиной. Я не буду вмешиваться в решение, которое ты примешь сейчас, но будь уверен, этого ребенка не признает ни твой отец, ни я. Если ты решил стать отцом этого ребенка, ты исключаешься из линии преемников, и твое место займет следующий в очереди. Я могу посочувствовать твоему положению ввиду твоего юного возраста, и я готов позволить тебе остаться с нами еще на пять лет. Если ты докажешь свою ценность для нас, уважая правила, старших, и избегая любых контактов с этой женщиной, ты снова станешь рассматриваться, как подходящая кандидатура моего преемника. Армин опустил голову, безропотно принимая свою судьбу. Меня же возмутила несправедливость, допущенная по отношению к нерожденному ребенку! Конрад сознательно лишал ребенка отца! Я кашлянул, привлекая к себе внимание. — Со всем уважением, Грифон. — Конрад взглянул на меня, шокированный тем, что я, обращаясь к нему, первый раз в жизни использовал его титул. — В жилах ребенка течет кровь Линторффов, и с ним должны обращаться соответственно. — Если мать решит его выносить, она будет обеспечена средствами к существованию. Личное состояние Гертруды — несколько миллионов. Если Консорт недоволен моим решением, — я слегка вздрогнул при упоминании моего «титула», — могу предложить учредить фонд на образование ребенка. — Дело не в деньгах, Конрад. Маленький ребенок будет расти без отца. Я сам был в таком положении — ничего хорошего в этом нет, — прошептал я, бледнея. — Гунтрам, это не твой выбор, а Армина. Если он хочет быть Грифоном, он должен научиться ежедневно принимать трудные решения. Я надеюсь, Армин достаточно умен, чтобы понять, что все это было сделано против его линии, для того чтобы уничтожить их или управлять наравне с ними. Моя обязанность — защищать Орден. Внутренние распри и предательство губительны для нас… Свободны оба. 23 апреля Малышам скоро будет месяц. Двадцать девятого, если точнее. Я по-настоящему привязался к ним и провожу с ними столько времени, сколько могу. Даже более-менее освоил трудное искусство смены пеленок. Как они ухитряются так шустро вертеться и пинаться? Мопси тоже нравится их компания, и она охраняет их, тайком прокрадываясь в детскую, чтобы спать под их кроватками. Надеюсь, ее симпатия сохранится, когда они начнут дергать ее за уши. По утрам я хожу в университет, возвращаюсь домой в пять и занимаюсь с детьми. Конрад пусть лучше сам ездит домой на своем лимузине. Я до сих пор огорчен тем, как он решил это дело с ребенком Мари Амели. Я должен бы сердиться на него, но каждый раз, когда я вижу, как он берет на руки детей или целует их, мое сердце тает. Он даже поет им немецкие колыбельные (конечно, когда этого не видят няни). Никогда не думал, что он может быть таким нежным с нами тремя. Я несколько раз ловил его на том, что он с обожанием смотрит на меня, когда я укачиваю Карла или Клауса. Армин решил остаться с нами и вытерпеть пять лет чистого ада. Глядя на то, как они с ним обращаются, я понимаю, что моя жизнь после эпизода с Репиным была еще легкой. Он сказал мне, что Мари Амели не захотела вынашивать ребенка, и мне стало грустно. По словам Армина, я зря так расстроился, потому что это была бы бомба замедленного действия. ========== "30" ========== 29 марта 2005 года Сегодня у Клауса и Карла день рождения. Не могу поверить, что они с нами уже целый год. Они замечательные, они уже умеют ползать и пытаются вставать, используя все, что попадается под руку. Мои мятые (и перепачканные) брюки могут это засвидетельствовать. Клаус — точная копия своего отца, и физически, и психически. У него большие голубые глаза и копна непослушных русых волос, он довольно высокий для своего возраста. У него сильный характер (по правде говоря, когда ему что-то не нравится, он ведет себя ужасно), но если ему объяснить причины, по которым нельзя, например, трогать штепсель, он согласится с запретом и больше никогда не будет этого делать. Скорее всего, Клаус не понимает сказанного, потому что ещё не умеет говорить, но ему нравится, когда ему что-то объясняют — возможно, он считает, что его царственной персоне пристало принимать объяснения. Как дань уважения. Клаус всегда всё делает первым, только потом его брат. Он постоянно ползает за мной и любит со мной играть. Карл более чувствительный, чем брат. Если вы что-то запрещаете ему, он расстраивается и начинает плакать. Он стесняется новых людей, а Клаус сразу же начинает выяснять, кто вы такой и что тут делаете. Карл любит сидеть на руках, и чтобы с ним играли. У него мягкий характер, и няни обожают его баловать. Я могу их понять: со своими светлыми волосами и голубыми глазами он похож на малыша с рекламы детского питания. Карл любит, когда ему показывают книжку или что-нибудь рисуют, тогда как Клаусу нравится смотреть на то, как работают люди. Он без ума от садовников и уборщиц. Вы никогда не застанете Карла за проказами, и он не лезет в опасные места (например, не пытается самостоятельно спуститься по лестнице). Но не подумайте, что Карл слабовольный. Боже, нет! Он милый и спокойный, но упрям, как его брат, или даже упрямее — как обнаружил Конрад несколько дней назад. Обоим малышам пришлось есть вареную рыбу, которую они ненавидят, предпочитая запеченную в духовке. Клаус немного покочевряжился для порядка и начал есть. Карл же просто закрыл рот и никак не желал его открывать. Я не настаивал, решив просто подержать его голодным до чая — чтобы понял, что надо было есть, когда давали. Но тут в детскую пришел Конрад и решил вмешаться. Клаусу хватило одного отцовского рыка, чтобы быстренько покончить со своей рыбой. На Карла же это не произвело никакого впечатления, и когда Конрад поднес к его губам полную ложку, он отказался открывать рот. Малыш смотрел на него вызывающе, крепко сжав губы. — Карл, я этого не потерплю, — сказал Конрад, поднося ложку еще ближе, и получил сердитый взгляд от малыша. Зря, Конрад, нужно уважать их личное пространство. Оба очень чувствительны к этому. Карл может быть милым, но откуда-то он знает, что его должны уважать. В таких случаях лучше помогают похвалы и игры. — Давай, — потребовал Конрад. Карл еще сильнее стиснул губы и бросил на отца яростный взгляд. Конрад снова пихнул ему ложку. Тогда Карл взял горсть пюре и метко швырнул им в отца. Я вскочил со стула, боясь того, как может на это отреагировать Конрад, но он спокойно сидел, глядя малышу прямо в глаза. — Значит, по-хорошему не хочешь. Тогда мы останемся здесь, пока ты не доешь рыбу. Пора тебе научиться дисциплине, — от его слов у меня по спине пробежал неприятный холодок. Клаус с беспокойством взглянул на меня. — Гунтрам, забери Клауса, если он закончил. — Конрад, ребенок не понимает, что делает. Он еще совсем маленький. Дай ему проголодаться, и до него дойдет, — торопливо сказал я. — Гунтрам, он должен знать свое место. Дело уже не в еде. Ему надо уважать своего отца. Конрад остался сидеть напротив Карла, глядя на него и не выпуская из высокого детского стульчика, пока тот не съест рыбу. Он даже ухом не повел, когда малыш стал плакать и бросаться в него разными предметами. Конрад просто ждал, когда сын устанет и сдастся… ждал почти три часа. В конце концов Карл съел злосчастную рыбу, а Клаус был шокирован поведением отца. Думаю, таким Конрада они еще не видели. Больше проблем с вареной рыбой у нас не было. Конрад, как и раньше, часто уезжает, но он старается проводить с детьми все свободное время. Он «курирует» их воспитание и установил множество правил на счет того, что он считает подходящим, а что нет. У детей не должно быть много игрушек. Электронные игры запрещены. Игрушки только деревянные или мягкие, и малыши должны ими делиться. Я удивился однажды, когда увидел, как он дает им одно печенье на двоих, разломив его пополам. — Если они захотят еще, я могу дать им следующее, но им нужно научиться делиться друг с другом. Я должен стараться не говорить с ними по-немецки, потому что моя грамматика и произношение далеко не идеальны. Я могу учить их испанскому (но только правильному, а не тому «диалекту», на котором вы говорите у себя в Аргентине) или английскому. Так что беднягам придется сражаться сразу с тремя языками. Их день расписан до последней минуты: сон, игры, гулянье, еда и мытье. Диснеевские и японские мультики в этом доме под запретом. Честно говоря, не знаю, почему. Он лишь сказал, что они «очень вульгарны по своей концепции, и было бы очень хорошо, если бы Клаус и Карл не смотрели их до детского сада. Они разрушают эстетический вкус детей». Игрушки должны быть развивающими, например, полный кухонный набор, или набор инструментов, или даже швабра, но только не от фирмы «Baby Einstein».* Конрад очень внимателен к малышам, и они любят его — на полной скорости ползут к нему, когда видят. Он строг (на самом деле), но, несмотря на это, они его обожают. Он не терпит непослушания и требует от них соблюдения дисциплины. — У них с самого рождения есть всё и даже больше. И если они не научатся подчиняться, то вырастут чудовищами. Я много раз видел, как это происходит у других. Клаус и Карл получают достаточно поцелуев и объятий от тебя. Это в их же интересах, чтобы я держал их в строгости. Но не думайте, что он их не балует. Балует, но только по-своему. У нас состоялся жаркий спор, когда я узнал, что он собирается подарить им на день рождения маленьких пони (две штуки). Ни в коем случае! Им всего год, и они еще даже не умеют ходить! Не говоря уже о том, что от верховой езды их осанка будет испорчена. Лошади только после четырех-пяти лет. Они даже не понимают, что у них день рождения! В итоге мы сошлись на плюшевых лошадях, а о настоящих подумаем года через два. Он заказал лошадок у Кёзен** (ну а как же, всегда поддерживаем отечественного производителя!) плюс снаряжение (седла, попоны), все в двойном экземпляре, потому что «заставить их поделить одну лошадь будет по-настоящему сложно». Еще для них были открыты счета, но вряд ли они сейчас в состоянии это оценить. В любом случае, до двадцати одного года они не могут трогать эти деньги. В коробке с лошадками обнаружился еще сделанный в натуральную величину барсук. Ты такой остроумный, Конрад! Жаль, что я не могу в полной мере оценить немецкое чувство юмора. — Я не смог устоять. Михаэль чертовски прав, — сказал он тем же вечером, когда я спросил его, что должен делать с проклятым зверем. — Ты можешь посадить его на полку рядом со своими космическими куколками. Все никак не можешь расстаться с детскими игрушками, — хихикнул он. — Это фигурки, а не куколки! — завопил я, глубоко оскорбленный. …Барсук сидит в моей студии на одной из полок, а коллекция персонажей Звездных Войн снова отправилась в коробку — до лучших времен, когда их, наконец, смогут оценить по достоинству. Посмотрим, смешно ли тебе будет, когда я начну собирать что-нибудь дорогое, типа японской керамики или фарфора. Кого я обманываю… Конраду понравится такое хобби. Я уже не так много рисую, как раньше. Просто не остается ни времени, ни сил после игры с малышами или их кормления. Да, у нас есть няни, и они много работают, но мне нравится самому возиться с детьми. Я рисую по вечерам, после восьми или когда два раза в неделю хожу к Остерманну. Элизабетта уже угрожала мне медленной и мучительной смертью, если я не выдам на-гора что-нибудь, кроме «одной несчастной картины». Она сказала: «Я хоть и не Линторфф по рождению, но вспомни, что мы, Баттистини, были упомянуты Данте в третьем круге Ада». Начну-ка я лучше рисовать в конце недели, потому что у меня не хватит смелости ей отказать, кроме того, она сейчас занимает бывшее место Гертруды. В прошлом году она «собрала всего лишь 1,3 миллиона, в том числе благодаря твоим картинам. Гунтрам, начинай работать и сделай что-нибудь хорошее. А я займусь Титой и Ван Бредой. Если мой племенник недоволен русским коллекционером, пусть поговорит со мной». Удачи, Элизабетта, потому что Конрад застрелит этого «русского коллекционера», если тот попадется ему на глаза. Я попытался отговориться тем, что «главное — качество, количество вторично», и она обозвала меня ленивцем. Да, лучше взяться за работу, пока она не спелась с Остерманном, и они вместе не придумали что-нибудь ужасное для меня. Остерманн до сих пор сердится из-за того, что я не продал Д'Аннунцио «Мадонну», которую Конрад получил от меня на день рождения в прошлом году. Видимо, я должен был попросить подарок обратно! Нет уж, я не рискну даже ради Ватикана! Думаю, что мог бы написать четыре картины, но качество гарантировать не могу. Репин прислал мне два письма, но я их не открывал. Просто отдал Конраду. В январе я мельком видел его на Давосском форуме — у него есть и легальный бизнес, поэтому он приглашен. Конрад был на одной из своих «частных сессий», и я с Армином ходил на публичные лекции. Репин подошел к нам в перерыве. — Здравствуй, Гунтрам. Выглядишь гораздо лучше, — сказал он, даже не взглянув на Армина. — Здравствуй, Константин. Это Армин фон Линторфф. — Да, догадываюсь. Ступай к своему отцу, мальчик, — сказал Репин, холодно взглянув на Армина. Тот открыл было рот, чтобы возмутиться, но я поспешил вмешаться, чтобы спасти его шкуру. Думаю, ему неизвестно, кто такой Репин. — Пожалуйста, Армин. Посмотри, не нужно ли чего герцогу. Он ушел, бросив на меня свой фирменный яростный взгляд. Я подождал, пока он не выйдет из комнаты. — Похоже, ты не любишь всех Линторффов, — заметил я. — Мне нет до них дела, пока они остаются на своей территории. — Нам не стоит разговаривать. Герцог будет недоволен. До свидания, — сдержанно сказал я. — Разве я когда-нибудь сделал тебе что-то плохое, Гунтрам? Не выпить ли нам кофе? Ты же знаешь, я не понимаю отказов. — На глазах у всего Ордена? Хочешь, чтобы я получил пулю в голову? — Между нами сейчас мир. Моя кандидатура будет представлена в этом году. То, что мне отказали в первый раз, это обычное дело. В голове у меня было пусто, и он воспользовался этим — подтолкнул меня к одному из столиков в кафетерии. Я автоматически сел и даже не заметил, когда один из его людей успел поставить передо мной чашку чая. — Как у тебя дела, Гунтрам? Всё в порядке? Не видел ни одной твоей работы за последнее время, — заботливо спросил он, и мне стало неловко. Всё ещё влюблен? Я думал, что он уже преодолел влюбленность. — Все хорошо, Константин. Я в последнее время мало рисую. Не остается времени после учебы и детей. Они занимают весь мой день, — я надеялся, что он поймет намек. — Ну и как с ними? Они тебе нравятся? — Я люблю их, как своих. Да фактически они и есть мои. Меня назначили их законным опекуном и распорядителем имущества, если что-нибудь случится, но мне не стоит об этом беспокоиться, раз между вами двумя мир. Ведь не стоит, да? Он рассмеялся и отпил кофе, прежде чем ответить. — Сейчас между нами нет разногласий. Должен признать, Линторфф очень умен. Умнее, чем я предполагал. Его ход с детьми — гениальная идея. Одним выстрелом убил двух зайцев. Он получил наследников и навечно приковал тебя к себе детьми. — Он говорил о желании завести детей с тех пор, как мы познакомились, еще до того, как ты решил вмешаться в наши жизни, — горячо возразил я. — Скажи мне одну вещь. Почему он не позволил тебе стать отцом одного из них? Обычно гейские пары не хотят знать, кто из них отец, и вместе воспитывают общих детей, — сказал он, задев меня своим вопросом за живое. — Тут юридические и династические нюансы. Дети должны быть признаны как Линторффы. — Зачем? Если они действительно исключены из линии преемства, не должно быть разницы, чьи именно это дети, твою они носят фамилию или его. Он волен делать со своими деньгами все, что заблагорассудится. Кровь важна только для Ордена, — пожал плечами Репин. — Это было решено много раньше, чем Армина объявили преемником, и его линия может стать главной. Будь с ним полюбезней, если хочешь присоединиться к Ордену. Возможно, однажды тебе придется выполнять его приказы, — холодно сказал я. — Этого сосунка? Еще посмотрим, получит ли он эту работу. Линторффу придется с ним повозиться. Он всего лишь назначен преемником, — в этот раз он засмеялся открыто, заставив меня вздрогнуть. — Вообще-то, дурацкая тема разговора. Я всего лишь хотел узнать, как ты поживаешь. Ни разу не получил ответа на свои письма. — Я их не читал. Отдавал Конраду. Нераспечатанными. Видишь ли, благодаря тебе я едва избежал наказания за измену. В следующий раз, когда украдешь меня, лучше застрели прежде, чем возвращать, — да, я до сих пор не успокоился. — Тот поцелуй стоил риска, ангел. Правда. Сбегать от Линторффа было безрассудством, Гунтрам. Но ловили они тебя дольше, чем я ожидал. Я выиграл 500 евро, поспорив с моими ребятами, что они найдут тебя в Авиньоне, — хихикнул он. — Обломов тебя зауважал, ангел. — Ты знал, где я? — оторопел я. — Конечно. Ты сам мне сказал, что твой поезд отходит через 20 минут. Звонил ты из Женевы. После этого осталось только найти расписание. Я сомневался, Авиньон или Ренн, но Авиньон обладает шармом старинного города, и я подумал, что это привлечет тебя. Мои люди охраняли тебя со второго дня. Кто знает, как мог бы отреагировать Линторфф на неподчинение. — Ты мне ничего не сказал… — А ты бы стал меня слушать? Нет, ты совершенно ясно сказал мне оставить тебя в покое. Тебе нужно было время подумать. Жаль, что Павичевич вмешался сам, вспугнув моих людей. С другой стороны, в его присутствии Линторфф бы не осмелился сильно распускать руки. По словам Алеши, Павичевич видит в тебе брата, которого потерял в Сербии много лет назад. — Алексей говорил с тобой? — Не то чтобы говорил… Мне пришлось надавить на него для этого. Я поклялся могилой матери, что хочу помочь тебе, если Линторфф станет перегибать палку. Мы с Алексеем не в очень хороших отношениях с девяносто пятого или девяносто шестого. Я был удивлен, что Константин не бросил меня в беде. Возможно — только возможно, — что в нем больше порядочности, чем я считал. — В любом случае, в своих письмах я всего лишь писал, что мне очень понравилась твоя картина с девушкой за столом. Ты планируешь что-нибудь представить на аукционе «Линторфф Фаундейшн» в этом году? Я бы купил. — Конрад пристрелит тебя, если ты там появишься. Он до сих пор сердит на тебя. — Разумеется, я не пойду туда сам. Кто-нибудь поторгуется за меня. Возможно, кто-нибудь из своих. Мы теперь почти одна семья, — проговорил он с удовлетворенной ухмылкой. — Ты так уверен, что тебя примут, но это еще не решено. Я не осмеливаюсь давать советы такому человеку, как ты, но, думаешь, это мудро? Я уже говорил тебе, что не заинтересован ни в чем, кроме дружбы с тобой, да и то не уверен. Я не брошу Конрада. Я слишком сильно его люблю, а после появления детей стал любить еще больше. Все его скелеты уже вынуты из шкафов, и ему нечего больше скрывать. Ради него я даже смирился с Орденом. Пожалуйста, откажись от меня. Твоя одержимость только делает тебя несчастным. Ты умный и красивый мужчина. Ты сможешь получить, кого захочешь. — Линторфф еще не полностью вычистил свои шкафы. Ладно, Гунтрам, увидимся на аукционе. Он ушел со своими тремя помощниками-охранниками, которым не помешало бы взять несколько уроков этикета, если они хотят сидеть рядом с Фердинандом или Михаэлем. Я почувствовал себя разбитым и усталым. Армин немедленно уселся напротив меня: — Что это, бля, было?! — Следи за языком! Помни о своем положении! — рявкнул я, прежде чем успел сообразить, что говорю. Откуда это выскочило? Дерьмо. Я становлюсь похожим на Конрада. А я ведь всего на год старше Армина!! Тем не менее, это сработало. Он глядел пристыжено, ожидая ответа. — Спросишь своего дядю после того, как я сам с ним поговорю. Конрад разозлился, узнав, что: 1. Репин «все еще не прочь подкатить к тебе». 2. «Гертруда заплатит за то, что продала ему твою картину!» 3. «Ему никогда не быть одним из нас!» 4. «Не могу поверить, что ты можешь быть таким идиотом. Зачем ты ему сказал, где находишься? Он мог убить тебя просто для того, чтобы ослабить меня!» Вчера вечером Конрад вернулся после целой недели, проведенной за границей. Думаю, он был в России, но я не уверен. Он приехал очень поздно, когда и дети, и я сам были уже в постели. Я ожидал его только через несколько дней. Садясь на край кровати, он выглядел совершенно разбитым. Я сразу же обнял его и поцеловал. — Что-то не так, милый? — Орден принял кандидатуру Репина десять дней назад, не проконсультировавшись со мной, и после нашего собрания. Мне пришлось лететь в Санкт-Петербург координировать наше новое совместное предприятие. — Ты не можешь его выкинуть из Ордена? — Это было единогласное решение. Весь Совет проголосовал вопреки моим рекомендациям. Даже Лёвенштайн. Я не могу идти против всех. Часть из них Репин подкупил, часть шантажировал. Я умываю руки. Идиоты! Теперь, когда он в Ордене, он всё подгребет под себя, и ничто его уже не остановит. Мне даже было сказано, что мы должны «модернизироваться» и забыть наши исконные правила и цели. Эти самые правила спасали нас много раз, насколько я помню. Репин уже планирует исключить несколько советников, потому что «они не на своем месте; посмотри, Конрад, они продали меньше чем за тридцать серебряников своего лучшего Грифона». Он имел наглость сказать это мне! Все они погрязли в жадности и самодовольстве. — Ты говорил в Вене, что это рано или поздно случится. Подашь в отставку? — Я бы очень хотел, но не могу. Если я сейчас уйду, у Армина не останется никаких шансов. Я все еще не знаю, останется ли для него титул Грифона, но это, по крайней мере, я могу сделать для моих предков. — Мне ужасно жаль, Конрад, что у тебя из-за меня столько проблем. До нашей встречи твоя жизнь была более-менее в порядке, — расстроился я. Все-таки эта чертова организация была его смыслом жизни. — Гунтрам, это не из-за тебя, дорогой. Род Репина воюет с Орденом уже много десятилетий. — Род?! С каких это пор у бандитов бывает род? Он же просто преступник! — Преступник, как многие из его предков, но, тем не менее, он — потомок старинного русского дворянского рода. Его семья покинула страну после революции 1905 года и обосновалась во Франции. Его мать из Арсеньевых; его пра-прадедушка был советником Николая II, а его жена — фрейлиной Императрицы. Они обвиняли Орден в том, что мы не помогли Романовым во время революции. Арсеньевы были достаточно могущественны и умны, чтобы сбежать в Париж. В 1917 году они потеряли все свои земли в России. Ордену следовало бы сотрудничать с Белой Армией, но мой пра-прадедушка решил поставить на коммунистов. Он вел дела с красными во время их индустриализации. Арсеньева вышла замуж за отца Репина, когда он был старшим офицером в КГБ, практически управляя всем Кавказским регионом. К семидесятым его семья вернулась в Одессу, где они занялись контрабандой западных товаров в Россию. После падения Советского Союза Репин, используя доставшиеся от матери деньги и связи отца, купил основные промышленные предприятия и организовал преступное сообщество. Меня не волнует, если он немного почистит Орден. Это научит их уму-разуму. Я никогда не хотел видеть его среди нас, потому что он играет только за себя. Он использует нас для чего-то большего и уничтожит нас всех в процессе. Сейчас, когда он стал ассоциатом, я не могу ничего против него сделать, пока он умышленно не нападет на нас, чего он никогда не сделает, пока не придет время финального удара. То, что ты попался ему на пути, было несчастливым совпадением. Примечания переводчика: *Baby Einstein (США) — линия мультимедийных продуктов и игрушек; специализируются на играх и передачах для детей моложе четырех лет. **Kösener Spielzeug Manufaktur GmbH — немецкая компания, с 1912 года выпускает игрушки ручной работы. Их принцип — добиваться сходства с настоящими животными. ========== "31" ========== 2 июня 2005 года Вчера состоялся этот проклятый аукцион. Под давлением общественности я представил на нем четыре картины, и все были проданы. Я молил Конрада не принимать участия в этой возне, потому что открыто бороться с Репиным бесполезно, теперь он — любимчик всего Ордена. Конрад согласился и вел себя, как джентльмен, даже поздравил того человека, который купил две мои картины по сумасшедшей цене. По крайней мере, Тита смогла приобрести одну из них; последняя картина досталась знакомому банкиру из Франкфурта. Конрад сказал мне, что ему уже два раза пришлось встречаться с Репиным. Клянусь, что на следующую Пасху я за неделю уеду из дома и вернусь через неделю после праздника. Если у них будет собрание на Рождество, я туда не поеду, что бы ни сказал или ни предложил Конрад, как бы он ни просил, ни угрожал и ни подкупал меня. Хотел бы я, чтобы поскорее наступил август, и я смог бы устроить нам с детьми каникулы. В Аргентину я не еду. Так что отправимся куда-нибудь недалеко. Дети взрослеют с каждым днем. Клаус недавно сказал «папа» Конраду… потом няне, Фридриху, мне… и Мопси. Карл решил начать с более полезного слова — «вода». Он использует его, когда ему что-нибудь нужно, неважно, что. 17 июля 2005 года, Зюльт Два дня назад я приехал с детьми на Зюльт. Это маленький островок на северном побережье Германии. Дом очень красивый. Он использовался Линторффами для семейного отдыха с XIX века, и они до сих пор владеют частным пляжем. Это спокойное, безлюдное место, и я все никак не могу привыкнуть к синеве моря и мягкости песка. Дети безмерно счастливы, что могут кувыркаться в песке, но на море они смотрят издали и с опаской. Даже Клаус. Уединенность этого места очень мне по душе. Вилла построена в традиционном островном стиле, и в ней восемь спален. Признаю, что тут особо нечем заняться, и если вы захотите сходить в ресторан, вам придется двадцать минут ехать на машине, но с другой стороны, здесь можно сидеть на берегу в абсолютном покое и расслабляться. Конечно, ветер иногда мешает рисовать, но не больше, чем двое малышей, пытающихся съесть твои карандаши и выпить твои чернила. Мне тут нравится, и я не понимаю, почему Армин назвал меня ненормальным, узнав, что я собираюсь сюда. «Majo, — он учит испанский, собирается провести каникулы на Ибице (должен ли я ему сказать, что там предпочитают каталанский?), — ты точно ненормальный. Там нет ничего интересного, только дряхлые аристократы, состоятельные люди и один хороший ресторан. Это как Кёнигсхалле, только с ветром и песком. Почему бы тебе не поехать с нами на Ибицу? Море спиртного и женщины!» Да уж, Армин, прямо-таки представляю себя там! Я не пью и не интересуюсь девушками; неужели ты не заметил, что я сплю с твоим дядей? Так что пока я почти не занимаюсь с малышами. Они ползают и играют в песок на берегу, пока я рисую их или читаю. У Конрада дела в Лондоне, но он обещал приехать в районе двадцатого. Я уже скучаю по нему. Мы с Ульрикой пытались покормить Клауса, он сегодня тренировался в упрямстве. Ведя льстивые речи, я ухитрился-таки затолкать в него половину пюре, но он до сих пор воротил нос от цыпленка. Я был так увлечен попытками скормить ему кусочек курятины, что не услышал, как Конрад подкрался ко мне со спины. Я чуть ли не подпрыгнул, когда он закрыл мне глаза своими большими ладонями. Оба малыша ужасно развеселились, увидев мой испуг, и начали хихикать. — Тебе помочь с Клаусом? — спросил меня Конрад после умопомрачительного поцелуя. Поклонившись, Ульрика благоразумно поспешила исчезнуть. — Нет, спасибо. Он ест, пусть медленно, но верно. Доктор сказал, что мы не должны заставлять их есть. Надо позволить им делать так, как им хочется, в их темпе. — Я в этом не уверен. Они должны привыкать к дисциплине. — Им всего лишь год, они даже еще не умеют вставать, не держась, — слабо запротестовал я. Конрад поцеловал Карла и Клауса и, сев на место Ульрики, стал кормить Карла быстрее, чем это получалось у меня; малыш был в восторге, что с ним возится отец. Они быстро закончили, и Конрад отнес Карла в сторону, вытерев ему рот. Я еще долго возился с Клаусом, потому что он решил сменить гнев на милость и получить как можно больше моего внимания. Думаю, он ревновал, что брат захватил себе отца. Наконец он покончил с едой, и я вынул его из детского стульчика. — Давай посмотрим, что там делают твой папа и брат, — шепнул я, беря его на руки. В ответ он радостно дернул меня за волосы. Карл и Конрад были очень заняты — малыш делал башенку. Конрад снял пиджак, жилет и галстук, бросив их на песок. Клаус немедленно ими заинтересовался и потянул на себя ткань. Галстук из итальянского шелка быстро оказался у него во рту, и он увлеченно принялся его жевать. — Не хочешь спасти свои вещи, Конрад? Я пригляжу за детьми, пока ты переодеваешься. — Не беспокойся, это всего лишь галстук. Я приехал сюда прямо с утреннего собрания в Берлине. Восторженный крик Клауса, который нашел отцовский мобильник, привлек внимание Карла, и он мгновенно его сцапал. — Нет, эту штуку нельзя, молодой человек. Эта игрушка для взрослых, — сказал Конрад, вытаскивая его из ладошки Карла. Я спас телефон до того, как он окончил свои дни в песке или в детском ведерке с морской водой. — Конрад, в самом деле, переоденься, пока они не заключили по твоему телефону биржевую сделку, — хихикнул я. — Это не проблема — если они получат хорошую прибыль, — рассмеялся Конрад, а Карл тем временем нашарил в его пиджаке авторучку. — Ладно, эти джентльмены убедили меня, — сказал Конрад, собирая свои вещи под хмурыми взглядами малышей. Через некоторое время он вернулся, переодевшись в рубашку-поло и домашние брюки. Мы еще час играли с детьми на пляже, потом они стали капризничать, так как им давно было пора на боковую. Я отвез их в дом и сдал Ульрике. Теперь они должны были спать до пяти. Выйдя из дома, я отправился искать Конрада. Он встал с песка и теперь сидел в одном из закрытых кресел лицом к морю. Я сел рядом,* и он, положив мне руку на плечо, прижал к себе и мягко поцеловал в лоб. В ответ на эту нежность я поцеловал его пальцы и почувствовал, что он еще крепче обнял меня. Я открыл рот, чтобы сказать, что счастлив снова его видеть, но он мягко прервал меня. — Ш-ш-ш, Гунтрам, наслаждайся тишиной. Мы долго сидели, обнявшись, глядя на море и слушая крики чаек. Меня переполняла любовь к нему. Впервые я чувствовал себя в мире с самим собой. Впервые у меня была семья. *Судя по фотографии, они широкие, и там могут поместиться двое. http://redigo.ru/geo/Europe/Germany/Sylt/media/photo/9 ========== "32" ========== 19 декабря 2005 года Вчера мне пришлось по просьбе Конрада идти на благотворительный прием в Париже. Сначала мне эта просьба показалась странной — он сам ненавидит такие мероприятия и всегда старается свести время своего присутствия к минимуму. Но оказалось, что этот прием организован Элизабеттой фон Линторфф, поэтому Конрад не осмелился его проигнорировать. Мне совсем не хотелось оставлять детей в Цюрихе — даже на одну ночь, но в последний момент я позволил Конраду уговорить себя лететь с ним. Праздновалось пятидесятилетие «Неправительственной организации защиты детей, живущих в военных зонах». Элизабетта когда-то была там президентом, и я больше чем уверен, что она получила чек от Конрада, как подарок на день рождения. На прием пригласили всех, кто с ними когда-либо сотрудничал — организации, спонсоров, прессу и так далее. Поэтому протиснуться сквозь толпу было практически нереально. А о том, чтобы занять буфетный столик, и речи не было. Чтобы меня не затоптала вся эта элегантная публика, я прятался за спиной Конрада, который предусмотрительно занял уютный угол и никого туда не пускал. Чтобы он просто так стал общаться с людьми, да ни за что! Если кто-то хотел поговорить с ним, ему нужно было самому подойти к Конраду, и если тема не касалась бизнеса или художественного аукциона, он быстро терял интерес, и разговор увядал. Все же нашлось несколько смельчаков, решившихся подойти к нам, остальных держало на расстоянии суровое выражение лица Конрада. Заметив, что какой-то мужчина лет шестидесяти несколько раз посмотрел на нас, я улыбнулся ему, решив, что он — один из деловых знакомых Конрада, попавшийся в ловушку, как и мы. Он воспринял улыбку, как приглашение подойти ко мне. Как это некстати: мы как раз собирались через десять минут уходить, а теперь придется с ним разговаривать! — Добрый вечер. Меня зовут Николя Лефевр. Простите за назойливость, но вы мне очень сильно напоминаете одного человека, с которым я был знаком в прошлом. Что?! Он использует эту старую уловку, чтобы подцепить меня прямо на глазах у Конрада? Тот и так уже смотрел на француза волком. — Боюсь, что я вас не знаю, сэр, — ответил я, надеясь, что он поймет намек. — Нет, нет! Тот человек умер. Он был юристом; мы вместе работали в одном, уже давно закрывшемся фонде, который оказывал правовые услуги иммигрантам, беженцам и беднякам. Вы очень похожи на него — того, каким он был, когда я познакомился с ним в мае 1968 года. Я словно увидел призрак. Возможно, в легендах о доппельгангерах есть доля правды. — Я родился в 1982 году, мистер… — Лефевр. Николя. С кем имею честь? — де Лиль. — Вы имеете какое-нибудь отношение к Жерому де Лилю, юристу? — в его голосе звучало искреннее удивление. — Это мой отец, — сказал я. Конрад встал ближе. — Вы, должно быть, его сын Густав! — восторженно воскликнул француз. — Гунтрам. — Точно, сейчас я вспомнил. Гунтрам. Жером назвал вас в честь Меровингов, чтобы попытаться помириться с отцом, но это не помогло. Виконт так никогда и не принял его образ жизни. В семье ваш отец был паршивой овцой. Какое горе, что он тяжело заболел и принял такое решение. Вы очень похожи на него. Когда Сесиль покинула этот мир, Жером изменился до неузнаваемости. — Мой отец был болен? — изумленно спросил я. Мне он этого не говорил. — Да, раком поджелудочной железы. Очень быстро распространяется, ничем не остановишь, и ужасные боли на последней стадии. Я, наверное, на его месте сделал бы то же самое. Гунтрам, с вами всё в порядке? — Мистер Лефевр, думаю, нам пора идти. Хорошего вечера, — сказал Конрад, потянув меня за руку. — Я не знал… Он не оставил прощальной записки и ничего не говорил, — прошептал я, чувствуя, как начинает кружиться голова. — Не знали? По его просьбе я нашел юриста в Аргентине, который взял на себя заботы о вашем трасте. Мы с Жеромом несколько лет вместе работали в благотворительном фонде. Он был идеалистом, но при этом настоящим профессионалом! — Мой отец работал в банке. — Не думаю, что здесь подходящее место обсуждать такие темы. Если хотите, мы можем договориться о встрече. Я дам вам свою визитную карточку, — поспешно прервал нас Конрад. — Делами фонда Жером занимался безвозмездно. Они нам вообще не платили, — Лефевр не обратил никакого внимания на Конрада. — Параллельно он начал работать в «Креди Овернь», в юридическом отделе. Его семья устроила его туда, пока он снова не начал швыряться булыжниками в Де Голля или Помпиду.* Этот маленький банк принадлежал вашей семье, если я правильно помню, но в девяностых он прекратил свое существование. Невероятно! Вы выглядите в точности, как он в вашем возрасте. Вплоть до жестов! Почему бы нам не сбежать отсюда — вы бы рассказали мне о себе. Моя фирма уже оставила свои пожертвования, и я им больше не нужен. — Да, это было бы хорошо, — поспешил ответить я до того, как Конрад скажет «нет» и начнет ворчать по поводу процедур безопасности. Надо выбрать какое-нибудь нейтральное место. — Не хотите ли поужинать с нами в лобби отеля? Это недалеко отсюда. — Скажите, в каком, и я попрошу моего водителя, чтобы он подбросил меня туда. — «Крийoн», — ответил я, чувствуя, как злится Конрад. Наверняка потом он устроит скандал, но мне все равно. Лефевр — первый человек, встреченный мною за всю жизнь, который знал моего отца и может мне что-нибудь рассказать о нем! Когда мы приехали в отель, Конрад уже дошел до точки кипения. Я собирался пойти в ресторан, но он рявкнул что-то насчет того, что у нас есть гостиная в номере. Лефевр сказал нам, что он ассоциированный партнер в международной юридической компании, базирующейся в Брюсселе. Он дал Конраду, глядевшему на него с подозрением, свою визитную карточку. Мы сели на диваны в гостиной нашего сьюта, и я заказал нам кофе. — Какое совпадение! Невероятно! — продолжил восторгаться Лефевр. — Действительно, — рявкнул Конрад, все еще очень недовольный. — Вы немец? — Да. Конрад фон Линторфф. На Лефевра его имя не произвело никакого впечатления, и он сразу же потерял к Конраду интерес. — Волосы и цвет глаз у вас от Сесиль. Она была такой милой женщиной. Не очень успешная художница, но мне нравились ее картины — очень искренние и непосредственные. Она подарила мне одну на свадьбу. Картина до сих пор со мной, в Брюсселе, а вот жена ушла, забрав часть моих денег. — Моя мать была художницей? — озадаченно переспросил я. О ней я почти ничего не знал. Только имя: Сесиль Дюбуа. — Не профессиональной. Она постоянно рисовала, и так они и познакомились в 1975 или 1977 году. Не помню точно. Это произошло летом, она была моложе Жерома на восемь или десять лет. О, вспоминаю… Это случилось в 1975 году, потому что когда она забеременела, твой отец любил шутить, что это поможет ему преодолеть «зуд седьмого года», как в той кинокомедии.** Когда он женился на ней в 1975 году, случился большой семейный скандал, потому что она была студенткой-художницей без семьи и без денег. Жером однажды сказал мне, что они хотели женить его на какой-то богатой женщине из Германии, но ему эта идея была ненавистна, и после отказа жениться на ней у него испортились отношения с семьей. — Я никогда не встречался ни с кем из них. Наша семья состояла только из меня и отца. — Неудивительно. Вся семья Жерома погибла за несколько месяцев до его самоубийства. Отец, братья и их семьи. А, нет, только один брат и его семья. Второй уехал… кажется, куда-то в Южную Африку. Жером свою семью не любил, и как мне думается, поэтому-то он и искал юриста, который позаботился бы о вас. Как там, кстати, поживает Мартинес Эстрада? Выучил ли французский в итоге? Я защищал его, когда французское правительство хотело выслать его назад в Аргентину по обвинению в терроризме. А он просто сбежал от военной хунты. Я помог ему получить политическое убежище, а после — французское гражданство, хотя он не смог бы сказать «bonjour» даже ради спасения собственной жизни! — рассмеялся Лефевр. Да, это правда. Горацио говорит только по-испански, и поэтому он не мог общаться с моим отцом. Он говорил мне, что был другой юрист, француз, который объяснял ему, что от него требуется. — Он довольно бегло говорит на нескольких языках, — я решил проверить Лефевра. — Горацио?! Не может быть! Только испанский. Он научил меня ругаться на местном диалекте, очень забавно. Он состоял в Монтонерос_, НО НА РЯДОВОЙ ПОЗИЦИИ. ЕГО ТАМ НАЗЫВАЛИ COMPAÑERO CHANO._* Тоже правда. Он рассказывал мне о том, что жил во Франции, как политэмигрант, и что вернулся обратно в Аргентину в 1985 году. — Почему вы сказали, что мой отец был паршивой овцой в семье? — Я сказал? Это ирония, молодой человек. Семья Жерома — старинная аристократия из Пуатье. Они владели маленьким банком в Оверни и землями в Пуатье. Его отец работал в банке здесь, в Париже. В частном банке. Очень строгий человек. А Жером бунтовал. Он был средним сыном. Я познакомился с ним в мае шестьдесят восьмого, когда он изучал право в Сорбонне. Настоящий бунтарь. Метал камни на улицах, несколько раз попадал в тюрьму за сопротивление CRS.* Семья отказалась от него после третьего раза, когда им пришлось за него поручиться; они боялись, что из-за него они потеряют связи с парижским истеблишментом. Странные люди! Метание камней в те дни было национальным видом спорта! — Мой отец был оппозиционером? — Оппозиционер слишком громкое слово. Жером просто участвовал в заварухе — как и все мы. Он не состоял в партии и ни во что не верил. Просто хиппи и идеалист. Когда он был студентом, у него порой не оставалось денег на еду, но он делился последним с бездомными людьми. Жером был одним из лучших юристов, каких я когда-либо знал. В судебном процессе он не оставлял противной стороне ни шанса. Очень креативный. Бывало, ты только закончил излагать идею, как он уже ее опровергает. Также он специализировался на налоговом праве и финансах. Он страстно ненавидел банковскую систему, говорил, что именно банкиры на самом деле управляют миром, и единственный способ покончить с их властью, это разваливать систему изнутри. Он закончил университет с отличием в двадцать три года. Семья надавила на него, чтобы он стал работать с отцом. Он ту работу терпеть не мог и все свободное время проводил с нами в фонде — мы всё еще верили, что можно изменить мир. Несмотря на напряженные отношения с семьей, Жером старался быть с ними вежливым. Все изменилось, когда он женился. Твоя мать оказалась, так скажем, ниже их ожиданий. А я бы убил ради такой женщины! К сожалению, у нее было больное сердце, и она не могла работать, так что Жерому пришлось вкалывать в отделении семейного банка в Париже, чтобы сводить концы с концами и иметь возможность купить жене маленькую квартирку. Боже, так вот и заканчиваются карьеры бунтовщиков — ипотекой! — фыркнул Лефевр. — Семья не помогала ему материально? — Он был слишком упрям, чтобы принимать от них помощь. «Ты продашь душу, если возьмешь что-нибудь у них», — так он любил говорить. Я никогда не встречался ни с его отцом, ни с братьями. Он сказал мне однажды: «Зачем портить прекрасный день знакомством с ними?» Мы обычно собирались с несколькими приятелями с нашего факультета в кафе, но когда в 1979 году я получил место младшего партнера в большой юридической компании, я потерял с ними связь. Я снова встретился с Жеромом в 1982 году, когда его жена умерла. Он стал другим человеком. Разбитым и печальным. Как жаль. Он жил только работой — чтобы обеспечить ребенка. — Вы больше никогда с ним не виделись? — Виделся время от времени. В основном мы переписывались или разговаривали по телефону. Обычно я у него консультировался по своим судебным делам. Дальше начались странности. В середине 1988 года Жером неожиданно объявился в моем офисе в Брюсселе и попросил найти достойного доверия юриста, чтобы назначить его вашим опекуном в случае своей смерти. Я порекомендовал Горацио, втайне подумав, что Жером становится параноиком. Я тогда не знал, что он уже заболел. Это страшная болезнь, мучительная, убивает меньше, чем за пять лет — у нас в фирме один из партнеров тоже болел раком. В следующий раз я увиделся с Жеромом в декабре 1988 года, и он уже был сильно болен. Сказал, что доктора дают ему не больше нескольких месяцев. Он привел дела в порядок и поехал в Аргентину, чтобы встретиться с юристом, которого я посоветовал. Немного позже, весной 1989 я прочитал в прессе о смерти его отца и брата и о скандале, связанном с банкротством «Креди Овернь». Я попытался связаться с Жеромом, узнать, как он поживает, но ничего не вышло: он исчез, как и его второй брат. Оба были обвинены в мошенничестве и скрылись от правосудия. Если честно, я никогда не верил в его вину. Жером был слишком порядочным, чтобы заниматься мошенничеством. Какая-то нелепость. Он не гнался за деньгами. Ему, как главе юридического отдела банка, хорошо платили — большинство юристов о такой работе могут только мечтать. Все деньги, которые Жером зарабатывал, он клал на ваши счета. Он до сих пор ютился в маленькой двухкомнатной квартирке на Монмартре! У него даже машины не было! На работу он ездил на метро. В августе того же года, четвертого числа, ко мне обратилась полиция с просьбой помочь в расследовании обстоятельств его самоубийства. Жером оставил распоряжение относительно похорон, на которых присутствовали только я и моя жена. — Мне сообщили о его смерти через неделю; я ничего не знал ни о дядях, ни о дедушке, — пробормотал я. — Чано, то есть, Горацио решил, что так лучше. Гунтрам, вы их никогда не знали, да и они не интересовались сыном Жерома; а пренебрежение сильно ранит ребенка. Если хотите, вы можете запросить полицейский отчет. Там есть все подробности. Могу помочь с запросом. Я дам вам свою визитку — звоните в любое время. — Может быть. Не знаю… Я считал, что отец не так уж меня и любит. Когда он приезжал, то был добр ко мне, но приезжал он редко. — Он терпел свою семью и работал только для того, чтобы обеспечить вам благополучную жизнь. Своей смертью он сохранил состояние, которое накопил для вас, не говоря уже о том, что это было в другой стране. Ни один судья не мог притронуться к нему — в том неблагоприятном случае, если бы они его нашли — потому что ничего не регистрировалось. Только Чано было известно о нем. Даже я ничего не знал. Чано несколько раз шутил, что единственный раз в жизни он так близко подобрался к счету в швейцарском банке. У Жерома было доброе сердце, но ум, как у Макиавелли. — Почему вы так уверены, что он не участвовал в мошенничестве? — осторожно спросил Конрад. — Это на него совершенно не похоже. Если в двадцать вы отдаете свой сэндвич нищему, в сорок вы вряд ли сильно изменитесь. Нет, он был бескорыстным человеком. Видели бы вы, как блестели его глаза, когда он говорил о Гунтраме последний раз, когда я его видел. Он был фантастическим юристом. Не проиграл ни одного дела, не упустил ни одной сделки. Настоящая акула. Моя фирма несколько раз предлагала ему место старшего партнера, но он отказывался. Он не бросал свою работу из-за отца и братьев. Неужели вы думаете, что он позволил бы себя поймать на таком идиотском деле, как мошенничество в третьесортном банке, когда он был главой юридического департамента частного швейцарского банка? Нет. Это нелогично, а у Жерома был картезианский** ум. Было что-то, что его там держало. — Вы помните название этого банка? — допытывался Конрад. — Подождите… Он был ликвидирован в девяностых… Секундочку… «Services Financiers Méditeranée», базировался в Женеве. — Конрад, ты такой знаешь? — Гунтрам, в девяностых годах в одной только Швейцарии было около 550 маленьких частных банков! — сухо усмехнулся он и отрицательно покачал головой. — За последние десять лет их количество снизилось до 350. Часть из них используются только для расчетов или принадлежит одной семье. Многие представляют собой всего лишь почтовый адрес. Это очень старый бизнес, чье будущее зависит от инноваций, поэтому так часты слияния. Конечно, я могу попытаться найти его, но лучше узнай у своего юриста. — Горацио говорил мне, что не знает, где работал отец. Он просто отдал мне коробку с его личными вещами — письмами и семейными фотографиями. Может быть, получится отследить происхождение денег в моем трастовом фонде? — Без шансов, Гунтрам. Закон Швейцарии о банковской тайне, в котором не предусмотрен срок давности. Информация может быть раскрыта в случае, если дело касается наркооборота, торговли оружием или терроризма. Закон позволяет удовлетворять иски разведенных супругов и наследников, но практически невозможно чего-нибудь оттуда получить. Кроме того, принятие твоего наследства уже состоялось. Скорее всего, записи в Аргентине к настоящему времени уничтожены, — объяснял Лефевр. — Всё, что ты можешь сделать — прочитать полицейский отчет о смерти отца. Это тяжело, и, боюсь, ничего тебе не даст. У него было не очень много друзей. Ему нравилось помогать людям, но он никогда не завязывал дружеские отношения. После смерти Сесиль Жером перестал встречаться даже с друзьями по университету. На его похоронах были только мы с женой. Примечания переводчика: Имеются в виду уличные беспорядки во время социального кризиса во Франции в мае 1968 года. Эти события получили название «Красный май», поскольку выступления недовольных происходили под леворадикальными лозунгами. Шарль де Голль — французский Президент, знаменитый генерал времен Второй мировой войны. Во время майских событий подал в отставку. Жорж Помпиду — премьер-министр Франции во время президентства Де Голля, в 1969 году сам стал президентом. ** «Зуд седьмого года» — американская комедия с Мэрилин Монро в главной роли. Фильм содержит знаменитый эпизод, когда поток воздуха из решётки вентиляционной системы Нью-Йоркского метро раздувает юбку белого плиссированного платья главной героини. *** Монтонерос — аргентинская левоперонистская городская партизанская организация, созданная в 1960-х и начавшая вооружённую борьбу против диктаторских режимов. **** Compañero Chano (исп.) — товарищ Чано. * CRS — Compagnies Républicaines de Sécurité (фр.) — республиканские отряды безопасности (резервное подразделение национальной полиции Франции). ** картезианский — здесь, видимо, имеется в виду рациональный. ========== "33" ========== 27 декабря 2005 года Я все-таки решил позвонить тому французскому юристу, другу отца, и попросить его помочь достать полицейский отчет. Займусь этим, когда закончатся каникулы. Знаю, что это не самое приятное дело, и не хочу портить Конраду праздники. Хочется побольше узнать об отце. Увы, мне придется спрашивать у Конрада «разрешение». После того, как Лефевр ушел из нашего номера в Париже, Конрад орал на меня как ненормальный за то, что я «слепо пошел на поводу у незнакомого человека. Ты хуже ребенка! Что, если бы меня не было там, и это была бы ловушка? Прежде чем ты к нему еще раз приблизишься, я проведу полное расследование его личности». Однако история Лефевра оказалась правдой. Я обнаружил его на старом фото, сидящим в кафе на Монмартре в обществе моих родителей и еще трех человек. На обратной стороне карточки было написано по-французски: «Сесиль, Жером, Сильви, Николя и Луи, 7 июля 1979 года». Чано, то есть, доктор Мартинес Эстрада, мой юрист, тоже подтвердил эту историю. Он очень удивился, что я встретил «Нико». Чано всего один раз разговаривал с моим отцом в Аргентине, потому что когда «Нико» помогал ему с его судебным делом, в 1977 году, отец время от времени приезжал туда. Он обычно занимался делами людей, принудительно выселенных из их жилья или имевших проблемы с банками — ничего, связанного с политикой. Кроме того, отец никогда не прилагал ни малейшего усилия, чтобы выучить испанский. — Гунтрам, неужели ты думаешь, что я взял бы на себя такую огромную ответственность, как ребенок, если бы я, по крайней мере, не знал человека, который рекомендовал мне твоего отца? Нико спас мне жизнь, и он сказал, что твой отец много помогал ему при подготовке к моему делу. Я бы превратился в кусок мяса, если бы французское правительство депортировало меня в Аргентину. Когда твой отец пришел ко мне в офис, ему пришлось привести с собой переводчика. Он только подписал документы и дал сведения о своих счетах. Он очень определенно высказался, что я должен молчать о гибели твоей семьи во Франции. Больше я никогда его не видел. Я не знаю, почему Конрад выглядел таким шокированным, когда Горан подтвердил, что Лефевр и мой отец с 1972 по 1984 год вместе бесплатно принимали посетителей в той юридической фирме, помогавшей беднякам. Они также оба работали в общественной организации по вопросам, связанным с получением политического убежища. Этой организации уже давно нет. Бескорыстная помощь другим людям — не такая уж редкость, Конрад. Сейчас Лефевр — старший партнер в юридической фирме в Брюсселе, он работает там с 1983 года. Один из тех юристов, что берут за час консультаций несколько сотен евро; разведен, детей не имеет. В течение мая шестьдесят восьмого он и мой отец были арестованы четыре раза. Теперь я знаю, откуда у меня нелюбовь к полицейским. Так что никто не пытался тебя обмануть, Конрад. 28 декабря Конрад взорвался, когда я поделился с ним своим намерением узнать подробности смерти моего отца. — Что ты хочешь узнать? Он был очень болен и покончил жизнь самоубийством, чтобы избежать медленной и мучительной смерти! Конец истории! — Почему вся моя семья погибла незадолго до его смерти? Почему он обвинялся в финансовом мошенничестве, если он был порядочным человеком? Я ничего не понимаю, и, похоже, у меня есть живые родственники. Дядя, по крайней мере! Ты не представляешь, как тяжело расти, когда у тебя нет ни одной родной души! — заорал я в ответ. — Что именно ты собираешься делать? Запросить файлы из дела, закрытого шестнадцать лет назад? Единственное, что ты получишь, это фотографии тела твоего отца, и поверь, это будет не слишком приятное зрелище! Он выпрыгнул из окна! Ты вообще когда-нибудь в своей жизни видел труп, Гунтрам? Об этом я не подумал. Я побледнел и сглотнул. — Обычно сначала о землю ударяется голова, — продолжал Конрад. — Она буквально взрывается, соприкоснувшись с твердой поверхностью. Ты хочешь, чтобы это стало твоим последним воспоминанием об отце? Лучше помни, каким он был, когда он играл с тобой, или каким он запечатлен на твоих фотографиях. — Я должен узнать, что произошло. Всю свою жизнь я мучился этим вопросом. Я даже не был уверен, что он любил меня, как сказал этот юрист. Ничего не знал о том, какой была моя мать, и что она — художница! Что случилось в банке? Кто мои предки? Я понятия не имел, что мой дед был виконтом и наша семья упоминается с XV века, а на самом деле еще древней. Где мой дядя, и почему он никогда не пытался меня разыскать? — Гунтрам, ты не найдешь ответы на эти вопросы в полицейском отчете. Если хочешь, я поручу кому-нибудь собрать информацию о твоем отце, но не разрушай свою жизнь, глядя на то, что ты не хочешь видеть. А титул скорее всего утрачен вместе с землей. — Мне не нужен титул! Я просто хочу понять, что произошло! — Maus, позволь мне еще раз тщательно проверить этого Лефевра. Я не верю в совпадения. Если он тот, за кого себя выдает, ты поговоришь с ним еще раз, но не запрашивай эти бумаги. Это только ранит тебя. Ты хочешь прочитать отчет о состоянии здоровья твоего отца? Узнать, какую боль ему приходилось терпеть? — Нет, — прошептал я. — Я попрошу Горана найти кого-нибудь, кто займется расследованием истории с твоей семьей. Подробности банкротства должны были попасть в газеты. Читать всё это не очень приятно, а публикации бывают очень резкими. — Понимаю. Ты сделаешь это для меня, Конрад? — Да, милый. 23 января 2006 года Конрад сдержал слово и нанял частного детектива во Франции. Этот человек перерыл местные газеты и нашел кое-какую информацию о банкротстве «Креди Овернь», но ничего о другом банке, в котором работал отец. Не было юридического лица, зарегистрированного под названием “Services Financiers Méditeranée” ни во Франции, ни в Швейцарии. Лефевр клялся, что банк назывался именно так, и даже дал мне визитку с именем моего отца и адресом банка — Авеню Клебер, Париж. Странное место для банка. История банкротства «Креди Овернь» вполне типична. Провинциальный банк, тесно связанный с местными политиками, фермерами и промышленниками, долгов больше, чем капитала, и нет надежды когда-нибудь из них выбраться. Когда дела банка стали по-настоящему плохи, мой дед, Луи де Лиль и двое его сыновей, Паскаль де Лиль и Жером, начали выдавать себе кредиты на миллионы франков, тем самым грабя своих клиентов. Если верить прессе, они все покончили с собой, когда впереди замаячила тюрьма. Деньги растворились в воздухе, и многие люди разорились — фермеры, пенсионеры, ветераны, хозяева мелких магазинов. Имущество де Лилей было распродано с торгов, чтобы вернуть деньги клиентам банка, но вырученные средства покрыли только 12% их депозитов. Я очень расстроился, услышав об аферах своего отца. — Милый, мне очень жаль, что тебе пришлось услышать плохое о своем отце, — попытался утешить меня Конрад, когда частный детектив ушел. — Ты был прав, не это я хотел услышать. Не понимаю, почему Лефевр настаивал, что ни на минуту не поверил в причастность моего отца к мошенничеству. Было официальное расследование, и все они признаны виновными, кроме моего дяди Роже. — Гунтрам, я наблюдал такие истории много раз. Давай, иди сюда, я тебя обниму, тебе сейчас это нужно. Я обошел стол и, как маленький ребенок, забрался к нему на колени, обвил шею руками и щекой прижался к его плечу. — Я — сын афериста, — сказал я тоскливо. — Ш-ш-ш, не говори так, любимый. Это неправда, — сказал Конрад, гладя меня по волосам. — Лефевр не мог настолько ошибаться, и, возможно, твой отец был честным человеком. Не ты ли мне говорил, что он защищал людей, у которых описали имущество, не беря с них ни цента? Посмотри, какого чудесного сына он произвел на свет. Я всегда буду в долгу перед ним за то, что он дал мне тебя. — Ну что ты такое говоришь… Люблю тебя. Мы долго сидели, обнявшись. Меня охватила печаль. — Прости, что зря потратил твои деньги. — Ш-ш-ш, забудь. Это мелочь. Гунтрам, твой отец мертв и не может себя защитить. Не осуждай его и помни его, как того человека, который играл с тобой в детстве. Его друзья никогда не верили в обвинения. Лефевр описывает его похожим на тебя, за вычетом бунтов и приводов в полицию. Неужели ты думаешь, что такой человек мог украсть деньги у пенсионеров? Что бы там ни произошло на самом деле, все это в прошлом, и ты ничего не можешь изменить. Думай о будущем, о наших сыновьях и забудь старые истории. — Да, ты прав, но я не могу не думать о дяде Роже. Где он сейчас? Почему никогда не интересовался мной? — Лефевр сказал, что твой отец и твои дяди были в очень плохих отношениях. Ты всю жизнь жил за границей. С чего бы ему интересоваться тобой? — Да, ты прав. В моем семейном фотоальбоме множество фотографий семьи моей матери; старых тетушек, которые ее растили, снимки ее самой и отца, их друзей, несколько изображений моей бабушки. Есть только две фотографии деда и его сыновей в младенческом возрасте. Мой отец не особо их жаловал. — Ты хочешь, чтобы детектив нашел твоего дядю? Не знаю, возможно ли это. Скорее всего, он сменил фамилию, когда уехал в Южную Африку, или куда он там уехал… — Нет, не надо. Не думаю, что он примет меня с распростертыми объятьями, — я слабо улыбнулся. — Ты прав. Всё это в прошлом, и я не имею к нему отношения. — Вот это правильно, милый. Ты теперь часть моей семьи и должен общаться с ее членами. Тетя Элизабетта говорила мне недавно, что она думает съездить на несколько дней в Лиссабон, вернее, в Синтру, и для компании ей требуется кое-кто по имени Гунтрам. Ты можешь поехать туда с детьми дней на четыре-пять. А мне нужно слетать в Китай. 3 февраля, Синтра У Элизабетты здесь фантастическая вилла — особняк во французском стиле. На значительном расстоянии от города, в лесу, который посадил еще король Португалии в XIX веке. Его имени я не помню, помню только, что он был братом мужа королевы Виктории… Кто-то из немецких Заксен-Кобургов. Вся территория — национальный парк Кашкайш. Тут не так холодно, как в Цюрихе, и довольно солнечно, хотя сейчас и февраль. Клаусу и Карлу тут очень нравится, и главная моя забота теперь — держать их подальше от фонтана. Они обожают играть с водой! Их любимое развлечение — купать Мопси. Они наливают в свое ведерко для песка воду и опрокидывают его на бедную собачку. К счастью, она уже поняла, что к чему, и убегает, лишь только их завидит. Я совершенно очарован Синтрой. Это маленький городок, с огромным, странным на вид замком с двумя гигантскими коническими башнями — дымовыми трубами. Улицы усажены большими деревьями, крыши домов выложены разноцветной черепицей, в переулках и магазинах керамики толчется разнообразный люд. Синтра напоминает мне итальянские городки, но она не такая шумная. Здесь невероятно тихо. Местные говорят мягко, язык звучит очень музыкально, хотя я не понимаю ни слова. 5 февраля Вчера Элизабетта решила на целый день съездить в Лиссабон. Ей хотелось «купить новое постельное белье, а здесь, в Португалии, чудесные кружева». Предполагалось, что я составлю ей компанию, но Карл проснулся простуженным, и я подумал, что лучше останусь с ним дома. После обеда я решил отправиться в Синтру, выпить кофе и немного побыть в тишине. Дети ужасно энергичные, и я умирал от усталости, проиграв с ними все утро. Я люблю их, но иногда хочется одиночества. Я взял маленькую машину, оставив охрану дома — что может случиться в таком маленьком городе, да и еду я всего часа на два. В Синтре я припарковался недалеко от замка. Идти туда на экскурсию было уже поздно. Я увидел маленькое кафе напротив и отправился туда, надеясь найти там капучино и покой. Возможно, немного порисовать. Официантка принесла мой заказ, и я сидел с чашкой кофе, наслаждаясь тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием огня в камине. В кафе практически никого не было; я достал свой блокнот для эскизов и стал по памяти зарисовывать другой замок, тот, который на горе. — Выглядит, как настоящий. Продаешь? — спросила меня высокая женщина в простой одежде. Наверное, туристка. Американка, судя по акценту. — Спасибо. Нет, не продаю. Я не профессиональный художник, — ответил я. Она без приглашения подсела за мой столик. — А тебе и не надо. Похоже, ты и так при деньгах, — заявила она, протягивая мне руку. — Линда Харрис. — Это просто хобби, миз* Харрис, — кивнув, холодно сказал я, игнорируя протянутую руку. — О, да ты — крепкий орешек. Не предложишь мне чего-нибудь? Всегда думала, что у европейских аристократов хорошие манеры, — фыркнула она. — Я не аристократ. Прошу прощения. — Разве ты не внук Луи Филиппа Армана де Лиля, виконта де Мариньяк? — спросила она. — Разве это не ты живешь с Конрадом Марией Ульрихом фон Линторфф Заксен Лёвенштайном, герцогом фон Витшток? — Мадам очень хорошо информирована. Всего хорошего, — сказал я и поднялся, чтобы уйти. — Да ладно тебе, я гораздо симпатичней, чем Тревор Джонс из Independent Times. Я не собираюсь говорить о Линторффе или его банках — только о твоей семье. — Я не разговариваю с прессой. — Разве тебе не кажется странной смерть твоего отца? Нам с Тревором пришлось рыть носом землю — Орден проделал невероятную работу, чтобы скрыть информацию о де Лилях. Даже от их шато в Пуатье не осталось ни камушка, — невозмутимо сказала она. — Купи мне кофе, и я кое-что тебе об этом расскажу. Я снова сел. Была ли это очередная хитроумная уловка? «Гунтрам, о чем ты думаешь?! Они — против Ордена, значит, враги! Сваливай отсюда как можно быстрее», — сказал мне внутренний голос. Увы, мое сердце решило остаться. — Что вам заказать? — спросил я. Она засмеялась. — Кофе будет в самый раз. Это почти нереально поговорить с тобой, или хотя бы приблизиться к тебе. Куда подевались твои головорезы? Не платите им, и они устроили забастовку? Я холодно взглянул на нее. Она кашлянула и посерьезнела. — Мы узнали об Ордене шестнадцать лет назад от члена твоей семьи. Нашим главным информатором был Роже де Лиль вплоть до своей смерти два года назад. Автомобильная авария, как всегда. Тревор думал, что ты тоже нам поможешь, но, похоже, ты не горишь желанием. — Как я уже сказал вашему приятелю, если у него есть доказательства, пусть идет с ними в полицию, — автоматически ответил я, шокированный новостью, что мой дядя мертв, а мне ничего об этом неизвестно. Он снабжал их информацией? О чем? — Я ни на минуту не поверю, что вы знали мою семью. Это наглая и бесцеремонная ложь. — Знаешь, парень, мы были поражены, что из всех людей на свете именно ты стал постоянным любовником Линторффа. Полагаю, он точно знает, что любит. Ты очень похож на Роже. Почти как близнец. Забавно, потому что твой отец был брюнетом с зелеными глазами. Ты взял от него только черты лица. — Я не понимаю, о чем вы говорите. — Спокойно, парень. Посмотри на фотографию и скажи, что видишь, — она достала снимок из сумочки и протянула мне. На нем были изображены четверо мужчин в вечерних костюмах. Один из них — мой отец, в точности такой, каким я его помню, — смотрел скучающе, другой человек с голубыми глазами и темно-русыми волосами, очень похожий на меня, но более элегантный, и еще двое. Один из них Фердинанд в более юной версии, другой — не кто иной, как Конрад собственной персоной. Время остановилось. Я пытался осознать то, что сейчас видели мои глаза. Конрад знал моего отца? И Фердинанд тоже? Они сидели за одним столом на приеме или каком-то подобном мероприятии. Нет, это обман, такое любой может сделать при помощи фотошопа. — Это фотография моего отца, — мой голос дрогнул. — А также твоего дяди Роже, Линторффа и фон Кляйста. Этот снимок Роже дал Тревору, когда узнал, что ты живешь с Линторффом. К тебе приблизиться он не рискнул, иначе бы его сразу же убили. Его и его семью. Насколько я знаю, они сейчас живут в Бразилии. Тревор пытался поговорить с тобой, но дипломатия никогда не была его сильной стороной. Роже только сказал нам, что его семья была частью Ордена; они попытались свергнуть Линторффа, но переворот провалился и все, за исключением его и тебя, были убиты. Я облегченно вздохнул. — Вы сами не слышите, как нелепо это звучит? Линторфф перерезал всю мою семью, а потом решил, что я — лучший выбор для его постели. — Я знаю, что это звучит странно. Ты не обязан мне верить. Спроси Марианну фон Лихтенштайн, мать Линторффа. Она скажет тебе правду. Это очень смелая женщина, и она сделает все, что в ее силах, чтобы уничтожить эту проклятую организацию. Она живет в Париже. Позвони ей. Только тебе она расскажет правду. Я оставлю тебе ее номер и свой — вдруг ты все же захочешь поговорить со мной. — Не затрудняйтесь. Все это очередной фарс для вашей газетенки. Чушь! — крикнул я ей и пошел к выходу, бросив 20 евро на кассе. На ветровое стекло моей машины была прикреплена маленькая записка с телефонным номером. Я скатал из нее шарик и выкинул в мусорный контейнер. Ни к чему загрязнять такой славный город, хотя тут и встречаются неприятные люди. На обратном пути я гнал машину на полной скорости, но к тому времени, как приехал на виллу, уже стемнело, и я сразу отправился спать. Слишком уж взбудоражен я был, чтобы идти к детям. Пропади пропадом эти журналисты и Орден! Моя семья не имеет к ним отношения! Мы владели всего лишь второразрядным, нет, третьеразрядным банком в Оверни! Для членства в Ордене это маловато. Никто из них, тем более, Конрад даже говорить бы с нами не стали. Сидеть за одним столом? Да никогда! Это трюк, чтобы отвлечь внимание и вытянуть из меня информацию об Ордене. Конрад сказал бы мне, если бы был знаком с моим отцом. Разве его бывшего любовника звали не Роже? Точно, Роже. Я записал имя в дневнике. Конрад всегда говорил, что мы похожи — как я с моим дядей. Нет! Конрад помог мне получить информацию о моей семье и даже защищал моего отца, а его бывший любовник был мерзавцем. Нет, затеяли переворот его братья и отец. Они интриговали за спиной у Конрада. Этот Роже был сексуальной приманкой в их руках. Конрад не лгал мне, когда он хорошо отзывался о моем отце. Я чувствую, когда он врет. Это просто совпадение. Роже — распространенное имя. Вот если бы его звали Гунтрам или Лотар, тогда другое дело. Но какого дьявола Конрад сказал, что он благодарен моему отцу, потому что «он дал мне тебя»? Я никак не мог избавиться от ощущения, что это были не просто общие слова, чтобы меня успокоить. Какая абсурдная фраза. То, как погибла вся моя семья, очень похоже на modus operandi** Ордена, как сказал бы Репин. Нет. Это сумасшествие. Гунтрам, ты отравился их ядом. Эти ребята — фанатики. Некоторые из них считают, что иллюминаты — инопланетная раса ящеров, как в сериале "Визитеры" или что они хотят истребить две трети человеческой расы. Они запросто могли сделать фотомонтаж и подсунуть мне эту фальшивку. Я никому не скажу о том, что произошло. Просто возьму завтра детей и вернусь в Цюрих. Примечания переводчика Ms. — нейтральное обращение, в отличие от miss и mrs не содержит информации о семейном положении женщины. ** modus operandi (лат.) образ действия, манера делать. ========== "34" ========== 8 февраля 2006 года Сегодня целый день занимался, пытаясь наверстать пропущенную неделю в университете. Оставшись в библиотеке, я наслаждался миром и тишиной, поскольку все студенты были на занятиях. Я все никак не мог избавиться от беспокойства, поселившегося внутри с тех пор, как ко мне в Синтре подошла та женщина. Похоже, она не сомневалась, что смерть моего отца — это не самоубийство. Два человека независимо друг от друга утверждали, что Жером де Лиль был тяжело болен, а у Чано хранились медицинские записи отца из страховой компании. У него была диагностирована терминальная стадия рака. Но почему журналистка упомянула мать Конрада, и что та может знать? Конрад всеми печёнками ненавидит ее. Он не пригласил ее на крещение детей, хотя она — их бабушка! С того раза в Париже он больше никогда не говорил о ней. Если ей что-нибудь требуется, она обычно разговаривает с Моникой. Марианна фон Лихтенштайн Фобур — парижская светская дама, живет там с детьми и со вторым мужем. Я видел ее в глянцевом журнале, пока сидел в ВИП-зале в Гатвике. Её сфотографировали на балу Красного Креста. Фридрих заставил меня выбросить журнал, пока не пришел Конрад. — Герцог разозлится, если увидит его. То время было для него непростым. Почему она хочет со мной поговорить? Если, правда, хочет. Захлопнув лэптоп, я сел за один из библиотечных настольных компьютеров. Мне надо было произвести кое-какое исследование и регистрироваться со своего устройства не хотелось. Возможно, мой испытательный срок уже закончился, но никогда нельзя быть уверенным. Я погуглил название нашего семейного банка и нашел несколько старых статей о банкротстве, множество историй разорившихся из-за нас людей, хроники о «самоубийствах». Дерьмо! Моим двоюродным братьям и сестрам было семь, десять и двенадцать лет, когда они умерли! Какие родители такое сделают?! Только ради того, чтобы избежать тюрьмы и банкротства? Когда я увидел фотографию сгоревшего дома, я закрыл глаза и сунул в рот лекарство. Конрад прав, мне не стоит ворошить прошлое. На месте отца, пройдя через это всё, я бы тоже выпрыгнул из окна. Но я так и не понял, как мог человек, восемь лет бесплатно проработавший в организации, помогавшей беднякам, потом мошенничать в банке, обкрадывая таких же бедных людей, ради наживы его родственников, которых он презирал. 19 марта Через десять дней Карлу и Клаусу исполнится два года. Я очень счастлив и горд за них. С тех пор, как они научились ходить самостоятельно, они стали постоянным источником проблем. Они ни за что не останутся там, куда ты их поставил. Через несколько секунд их там уже не будет! Мы с Конрадом опять поругались по поводу подарков на день рождения. Конрад настаивал на чертовых пони! Снова! Он никогда не сдается. — Если тебе так хочется пони, купи его себе! — не выдержал я. — Ни за что не позволю дарить пони детям, пока им не исполнится хотя бы лет пять! — Я — отец, и знаю, что для них хорошо. — Отлично! Только не приходи ко мне плакаться, когда лошадь сбросит одного из твоих сыновей, или когда врач объявит тебе, что у них кривые спины из-за верховой езды! Неужели ты не можешь купить им что-нибудь нормальное, вроде мяча или машинки? — Хорошо, если ты категорически против, я подожду до следующего года, — сказал он с достоинством. — Спасибо. Если хочешь, я могу позаботиться о подарках. Они еще слишком маленькие и не понимают, что у них день рождения. Ты сам говорил, что им с рождения слишком много дано. Я поищу что-нибудь небольшое. Клаус любит деревянные инструменты, а Карл хочет игрушечный магазин. — Держи Клауса и его молоток подальше от фарфора, а Карла не подпускай к моей чековой книжке. Я засмеялся. — Ты можешь одолжить им денег на собственное дело. — Возможно — если бизнес-план хороший, — очень серьезно сказал он. Подозреваю, что если дети когда-нибудь попросят у него денег сверх установленного им содержания, он обложит их процентами. Не говоря уж о том, что будет требовать, чтобы они показывали ему бухгалтерские книги. 22 марта После университета я отправился в Цюрих, в магазин игрушек, чтобы купить то, что хочется детям, во всяком случае, насколько я могу об этом судить. Хайндрик остался в машине на улице. — Уверен, что не хочешь сходить? Вдруг найдешь что-нибудь, что тебе приглянется? — полушутя спросил я его. — Поводок и намордник для тебя. Я куплю их в зоомагазине, — сухо ответил он. — Думаешь, сумеешь удержать поводок? — парировал я, слегка раздраженный. — Да иди уже и постарайся успеть выбрать до закрытия. — Ты мой любимый телохранитель, — фыркнул я. Этот человек не понимает шуток. — Конечно. Веди себя хорошо, не то я пожалуюсь Горану. — Тогда я сделаю так, что ты будешь ходить со мной и малышами на детскую площадку. Только представь: целые полдня в окружении орущих детей и скучных мамаш. Малыши очень неаккуратно обращаются с мороженым. — Ты умеешь пугать покруче герцога, — на этот раз он рассмеялся. — Не забудь: только подарки для малышей, Гунтрам. Я знаю, что ты питаешь слабость к плюшевым игрушкам — видел у тебя в студии барсука, — злорадно сказал Хайндрик, очень довольный собой. Мне пришлось засмеяться в ответ. В магазине любезная девушка-продавец помогла мне с выбором. Я взял Карлу набор игрушечных продуктов, выточенных из дерева, большой величины — чтобы дети их случайно не проглотили, и верстак с инструментами для Клауса. Еще они получат кухню, одну на двоих, и посуду. Конрад может разглагольствовать о гендерных стереотипах, сколько ему угодно. Когда я заплатил и сказал продавцу, куда отправить покупки, ко мне обратилась симпатичная девушка в деловом костюме. — Мистер де Лиль? Меня зовут Клодия Элленберг. Я — персональный ассистент Марианны фон Лихтенштайн. Она просила меня передать вам это письмо, — коротко объяснила она, вложила мне в руку конверт и быстро ушла. Я растерялся и машинально сунул письмо в карман. Дома я пошел в свою студию, чтобы прочитать письмо. Уважаемый мистер де Лиль Мне необходимо срочно поговорить с Вами по очень серьезному делу, касающемуся моего сына и его отношений с вами. Пожалуйста, свяжитесь со мной по этому номеру, и мы назначим встречу. Марианна фон Лихтенштайн Фобур Возможно, она хочет повидать своих внуков. Наверное, стоит ей позвонить, но только после их дня рождения. Могу себе представить взрыв эмоций, когда я скажу своему любимому, что его мать желает познакомиться с Карлом и Клаусом. Все-таки, у нее есть такое право, как у бабушки. 14 апреля Сегодня днем я позвонил матери Конрада. Не то чтобы я боялся и откладывал разговор, просто у меня было много других забот: празднование дня рождения детей, проклятая ежегодная встреча Ордена — я забрал детей в Женеву, к Тите Ольштын, которая была в восторге от своих маленьких гостей, и вернулся в субботу вечером; праздничный пасхальный обед и сотня других мелких дел, как например, ловля коричневого кролика, кем-то втайне пронесенного в дом и спрятанного в моем шкафу. Кто бы это мог сделать? Я набрал номер, и очень холодный голос ответил по-французски. — Меня зовут де Лиль. Могу ли я поговорить с принцессой? — Это я. Добрый день, мистер де Лиль. Вы не спешили ответить на мое письмо, — обругала она меня, голос звучал очень похоже на Конрада. — Прошу прощения за задержку, принцесса. Я не следил за временем. Что я могу для вас сделать? — спросил я, начиная сердиться. Она хочет, чтобы я поддержал ее в их с Конрадом войне, но разговаривает со мной, как с собакой. — Вы можете приехать в Монтрё, чтобы встретиться со мной? — Мадам, я не могу ничего обещать, не зная ваших намерений. Не уверен, что способен помочь вам в отношениях с вашим сыном. — С Конрадом? У меня нет с ним никаких отношений, о чем я нисколько не жалею. Он — Линторфф, — в ее голосе звенел лед. — Тогда, боюсь, я вас не понимаю. Вы писали, что дело касается его. — Нет, я писала, что разговор пойдет о ваших отношениях с Конрадом фон Линторффом. О вашем отце, Жероме де Лиле. Его мать, ваша бабушка, была моей близкой подругой. Вы можете встретиться со мной в Монтрё в следующий вторник? — Не уверен, что смогу туда приехать. — Вторник, полдень, Hotel de la Paix. Мой секретарь будет вас ждать. Всего доброго, сэр, — с этими словами она повесила трубку. Да, без сомнения, любовь командовать людьми досталась Конраду от неё. Ехать или нет? Будет трудно снова ускользнуть от Хайндрика. Он стал бдительней. До сих пор не доверяет мне. Нет, лучше я возьму его с собой. ========== "35" ========== 16 апреля Не так уж просто обвести Конрада вокруг пальца, но, думаю, я смогу. Почти пять лет отношений научили меня, что лучший момент для просьб — это время после раунда страстного чувственного секса. Он устает и немного опускает щиты. Я прижался к его груди и обнял за талию. — Гунтрам, хватит тереться об меня, словно кошка. Тебе чего-то нужно. Выкладывай. — Только совет, — я сделал вид, что удивлен. Он отстранился и выжидающе посмотрел на меня. — Помнишь, я рассказывал тебе о своей учительнице рисования? — Нет. — Ты должен помнить. О той, что читала нам «вводный курс по шопингу у «Кристис». — Ты хочешь что-то купить у «Кристис»? — Нет! — с досадой воскликнул я. — Просто она написала, что на следующей неделе будет в Монтрё и хочет проведать меня, узнать, как я поживаю, и тэ дэ.* — «И тэ дэ»? Что это еще за выражение? Ты слишком много времени проводишь с Армином. Скоро тебя будет невозможно понять. — Она хочет посмотреть мои работы. Я каждый год посылаю ей каталог. Она сказала, что не прочь купить что-нибудь мое, но я не уверен насчет поездки. Это же учебный день. Вторник. — Студенческая честь не позволяет тебе пропускать лекции? — поддразнил меня Конрад. — Поезжай и вечером возвращайся. — Да, наверное, так и сделаю. Я мог бы поехать на поезде. — НЕТ! Ты возьмешь Милана, Хайндрика и машину. Где ты с ней встречаешься? — В «Hotel de la Paix», в двенадцать. Но, сдается мне, что она ничего не купит. Он вздохнул. — Это ты ничего ей не продашь. Я же тебя знаю. Скорее всего, она вернется домой с рисунками на несколько тысяч франков, которые достанутся ей бесплатно. Как продавец ты совершенно безнадежен. — Если я все же продам что-нибудь, должен ли я говорить Остерманну? Вдруг он станет ревновать? Все-таки он — мой менеджер… — На последнем аукционе ты сказал Тите не платить больше 4 000 франков за твою работу, и картина, которая ей очень нравилась, была продана за 53 000. Остерман получил за твои работы маслом около 12 000. — Ладно, я возьму только акварели и карандашные рисунки! Это не моя вина, что у людей было щедрое настроение! Ради интереса я выставлю на Ebay одну работу, и посмотрим, получу ли я за нее хотя бы 50 долларов. — Возьми в Монтрё не больше десяти штук. Кто-то должен блюсти твои интересы, — сказал он устало. — Да, Конрад. Как скажешь, — мягко ответил я. 24 апреля Моя жизнь разрушена. До сих пор не могу во все это поверить, но Конрад даже ничего не отрицал. Он хладнокровно всё подтвердил и сказал, что я не могу выйти из Ордена, так как я — назначенный Консорт и наставник его детей. Всё, что он сейчас может сделать, это разрешить мне «несколько дней пожить у Фердинанда, чтобы ты успокоился». Ненавижу этого сукина сына! Пусть только попробует ко мне приблизиться! Я чувствую себя таким грязным… 20 апреля я приехал в Монтрё, чтобы встретиться с Марианной фон Лихтенштайн. Она уже ждала в лобби «Hotel de la Paix» и велела мне идти в ресторан отеля, поскольку разговаривать в ее номере я отказался. Я все еще подозревал, что встреча может оказаться ловушкой, и предпочел разговаривать с ней нà людях. За дальним столиком я заметил Милана. — Вижу, Орден все еще бдительно следит за консортами, — пренебрежительно сказала она. — Хотя я не одобряю ваше положение в Ордене, я вам сочувствую. Я тоже была на вашем месте и носила кольцо, которое сейчас носите вы. Марианна фон Лихтенштайн оказалась высокой и элегантной женщиной около семидесяти, с правильными чертами лица и поразительно ледяными голубыми глазами. Она говорила с механической точностью, тоном, не допускающим возражений. — Мадам, я не уверен, смогу ли ходатайствовать за вас перед герцогом. Она сухо хмыкнула, заставив меня похолодеть. — Я вижу, что он хорошо выдрессировал вас. В точности как его отец. Вам тоже полагается называть его «Ваша Светлость» даже дома? — Если вы не одобряете наших отношений, и я вам неприятен, зачем вы настаивали на встрече? — спросил я, теряя терпение с этой заносчивой женщиной. — Я вовсе не намерена возобновлять какие-либо отношения с Конрадом. Тот день, когда он решил прекратить любые контакты между нами, стал одним из самых счастливых в моей жизни. Будьте уверены, что меня также совершенно не интересуют эти отродья, его сыновья. Это издевательство над природой, совершенное для того, чтобы выглядеть нормальным человеком. — Всего хорошего, мадам, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Сядьте. Хорошо, перейдем прямо к делу, пока ваш человек не накинулся на меня с оружием в руках. Он из Крайны? — Да. — Как обычно. Кровожадные псы. Один из них всегда возглавляет оперативную службу. Линторффы выводили их породу несколько столетий. — Вы сказали, что знали мою бабушку и хотите поговорить о моем отце. — Вы очень похожи на Роже де Лиля. Почти копия своего дяди. Поистине жалкий тип, как и все де Лили. Но ваш отец был хорошим человеком. Должно быть, ему это передалось от матери, Сигрид цу Гуттенберг Заксен. До сих пор не понимаю, чем ее так прельстил виконт, что она вышла за него замуж и уехала в Богом забытое место. В 1965 году она умерла в полном одиночестве от рака — ее муж был слишком занят, виляя хвостом перед Германом фон Линторффом. В 1997 году я отдыхала в Кейптауне, и там ко мне подошел незнакомый человек. Он сказал, что много лет назад был знаком с Конрадом, и я ему ответила, что не хочу иметь с Линторффами ничего общего. Но этот человек знал о наших плохих отношениях, так как они с Конрадом состояли в любовной связи с 1981 по 1989 годы, если я правильно помню. Меня совершенно не интересовало, что сын Линторффа оказался гомосексуалистом, поэтому я не стала дальше с ним разговаривать. Если он хотел шантажировать меня, он просто зря тратил время. Я бы не заплатила и цента за Конрада. — Почему вы так ненавидите его, мадам? Это же его отец переназначил своего правопреемника, — осторожно спросил я. — Вот что он вам сказал… Понятно. Конрад с самого своего рождения активно стремился заменить брата. Он делал все, чтобы затмить Карла Марию. Неважно, сколько раз я умоляла его прекратить, он упорствовал. Карл Мария никогда не был ни сильным, ни особо умным ребенком. Но он обладал самой прекрасной душой, какую только можно пожелать, тогда как Конрад был своенравным, наглым и очень хитрым. Отец Конрада обожал его и полностью игнорировал нашего старшего сына. В каком-то смысле Конрад больше виноват в смерти своего брата, чем его отец. — Конрад любил своего брата, он даже назвал в честь него одного из сыновей. Он молчал целый год, терпя ваши крики и обвинения в убийстве, а ему тогда шел всего восьмой год. Вы — совершенно никчемная мать! Это был несчастный случай на охоте! — я разозлился. — Моему сыну выстрелили в голову, и он выбыл из линии преемства. Это сделал его собственный отец, посчитав, что Карл Мария недостоин стать Грифоном. Они все причастны к его смерти, потому что Конрад обладал всеми качествами, которые они хотели видеть в преемнике. Если бы Конрад послушался меня, муж бы передал титул Грифона в семью Германа, и этим бы все закончилось. Но нет, он продолжал делать все возможное, чтобы вытеснить Карла Марию. В семь он уже хорошо говорил на четырех языках, читал и понимал математику на уровне десятилетнего. Он обычно по многу раз переделывал домашнее задание, чтобы добиться идеального результата. — Если бы я был на вашем месте, я бы гордился таким сыном. — Я — нет. Из-за него отец пренебрегал Карлом и, в конце концов, убил его. — Очень сочувствую вашей потере, но это был несчастный случай. Ужасный несчастный случай. Конраду было всего семь! Все дети в этом возрасте хотят понравиться родителям, — попытался я урезонить ее, но она осталась глуха к моим доводам. — Я ненавидела его с рождения. Я никогда не хотела его. Родить его заставил меня муж, поскольку Карл Мария был «дефективный» и «неполноценный»! На второй день после родов я отдала Конрада няне, но когда он подрос, то все равно таскался за мной по всему дому, словно собачонка. Жалкое создание! Я не мог поверить собственным ушам. И эта женщина носила его девять месяцев? Конрад имеет полное право презирать ее — она сделала его жизнь живым адом. Твоя собственная мать ненавидит тебя и в семь лет обвиняет в убийстве брата! — У меня нет времени слушать ваши разглагольствования, принцесса. Все это надо было обсуждать с вашим мужем, а не с ребенком. — Вы, должно быть, действительно влюблены в него, раз оправдываете всё, что он делает. Так вы хотите узнать о смерти вашего отца или нет? Я знаю эту историю от Роже де Лиля и могу доказать каждое слово. — Я слушаю вас, мадам, — сквозь стиснутые зубы проговорил я. — В 2003 году Роже де Лиль снова нашел меня и рассказал о группе журналистов, пытающихся бороться с Орденом. Их немного, и у них нет реальной силы, но они настойчивы, и они — единственные, кто за десятилетия попробовал хоть что-нибудь сделать. Я знала о том, что де Лили и несколько других членов Ордена восстали против Линторффа в 1989 году, и меня удивило, что Роже де Лиль остался жив, потому что обычно Конрад беспощаден. На этот раз мне стало интересно, и он сказал, что нуждается в моей помощи, чтобы вызволить племянника из Ордена. Я в ужасе уставился на нее. Из комнаты словно откачали воздух. — Вы хотите сказать, что мой дядя и любовник Конрада — одно и то же лицо? — до меня наконец дошло. — Да. Роже де Лиль рассказал мне все о своих приключениях с Конрадом и о том, как этот жалкий придурок без памяти влюбился в него. Он бы сделал для Роже что угодно. Но, к сожалению, Конрад узнал о плане заговорщиков и предотвратил переворот. Еще Роже рассказал мне о новом любовнике Конрада — юном мальчике, не блещущем умом, которому нет и двадцати. Этот мальчик был назначен Консортом, как когда-то я — настоящее оскорбление, насмешка над моим собственным рангом. Я навела справки, и всё это оказалось правдой. Новой страстью Линторффа стал Гунтрам де Лиль, племянник Роже. Конрад чуть ли не с руки ест у глупого мальчишки, пустого и слабого создания. Его отец перевернулся бы в гробу! Его великолепный сын влюблен в такого жалкого слабака, как вы! — она злобно рассмеялась. — Я не верю ни одному слову, — позеленев, прошептал я. — Верить мне не обязательно — просто прочтите это. Роже дал мне несколько писем Конрада и их общих фотографий, — торжествующе сказала она. Мои руки тряслись, когда я открыл кожаную папку, которую она положила передо мною на стол. Там лежало несколько фотографий дяди и Конрада. Некоторые из них были сделаны в доме на Зюльте, другие в элегантных комнатах, похожих на номера в отелях. — Мой сын пользовался постоянным номером в Ритце, когда он встречался с Роже. Но письма еще лучше, чем фотографии, — глаза Марианны фон Лихтенштайн сияли триумфом. Отложив фотографии, я развернул сложенные листки бумаги. Знакомый идеальный почерк. Там было двенадцать писем, скорее, записок. Я наугад взял одну. Любовь моя, можем мы встретиться сегодня вечером? Мое тело и душа тоскуют по тебе. К. Почему ты так со мной обращаешься? Я чем-нибудь обидел тебя? Ты попросил меня приехать в Париж, и я приехал. Долго ждал, потом около полуночи отправился за тобой в банк и не застал тебя — только Жерома. Он сказал, что ты ушел с одним из трейдеров. Ты — шлюха. К. Я закрыл глаза. Но от правды так просто не убежишь. — Похоже, Конрад зациклен на де Лилях. Скажите-ка, каково это — предаваться содомии с «другом семьи»? В постели вы называете его папочкой? — злорадно ухмыльнулась она. — Замолчите, — рявкнул я, глядя в ее бездушное лицо. — А теперь, дорогой, переходим к самому интересному. Конрад приказал казнить всю семью де Лилей за измену, даже вашего отца. По словам Роже, Жером, пытаясь сохранить жизнь сыну, продал его Конраду как будущую замену дяде. Беззащитный, обделенный любовью сирота, конечно же, не устоит перед первым человеком, который его хотя бы немного приласкает. Через несколько лет Конрад мог получить такого любовника, как всегда хотел — с внешностью Роже, но на этот раз легко контролируемого и готового под него прогнуться. Куклу в натуральную величину. Очень удобно. В груди сильно и резко заболело, стало трудно дышать. Непослушными пальцами я ослабил галстук, тщетно пытаясь сделать глоток воздуха. Перед глазами поплыл туман, воздуха катастрофически не хватало. — Почти как у древнеримских императоров: сын спит с палачом своего отца, — добила она меня. — Пожалуйста, позовите врача. У меня больное сердце, — прошептал я, чувствуя себя всё хуже и хуже. — Если вы сейчас умрете, это станет дополнительным бонусом. Скажите Конраду, что теперь мы в расчете. В итоге я разрушила его жизнь, как он когда-то разрушил жизнь моего сына, — она поднялась из-за стола и вышла из зала, даже не обернувшись. Ко мне подбежал Милан, узнать, что происходит. — Гунтрам, что такое? Тебе плохо? — Думаю, у меня сердечный приступ. Найди врача, пожалуйста. Милан крикнул на весь ресторан, нет ли здесь врача, и к нам подбежал какой-то человек. Он уложил меня на пол, осмотрел и, взглянув на мои таблетки, сказал, что они сейчас бесполезны. Он попросил принести его саквояж с лекарствами и вызвать скорую; затем что-то мне вколол. — Спокойно, парень, сейчас станет легче. У тебя всего лишь приступ стенокардии. Я стабилизировал кровяное давление и сейчас дам легкий седатив, чтобы ты расслабился. Тебе лучше сейчас не разговаривать. Есть те, кому нам надо сообщить о твоем состоянии? — Я — его телохранитель, — вмешался Милан. — Хорошо. У вас есть с собой его медицинская карта? Она бы очень пригодилась врачу в отделении скорой помощи. — Она в машине. Я скажу, чтобы принесли. На меня навалилась страшная усталость, и я не заметил, как в ресторан вбежали два других врача. Они стали осматривать меня, быстро переговариваясь на французском. Мне пришлось закрыть глаза, потому что голова, казалось, весила целую тонну. Очнулся я в больничной палате, вернее, в небольшом боксе. Рядом с кроватью сидел Хайндрик. — Дерьмо! У меня из-за тебя, Гунтрам, тоже чуть сердце не прихватило! Как ты себя чувствуешь? — Где я? Где папка? — тихо проговорил я, чувствуя слабость и головокружение. — В Сен Пьере. Врачи сказали, что дело было плохо, но они успели в последний момент. Что эта женщина тебе сделала? Она выскочила из отеля, словно за ней гнался дьявол. — Папка у тебя? — У меня твои рисунки, а другую папку забрал Милан, сказал, что она для Горана, а не для тебя. — Ладно. Сколько сейчас времени? — Почти шесть. Герцог сегодня вечером возвращается из Голландии. Его самолет сядет в Женеве. Можешь мне рассказать, что случилось? — Та женщина — его мать. Она мне показала фотографии и его письма. Ужасные. Пожалуйста, Хайндрик, не давай ему оставаться со мной в комнате. Придумай что-нибудь, но держи его подальше от меня. — Ты понимаешь, что это все равно, что пытаться остановить торнадо? — Умоляю тебя, Хайндрик, помоги мне. — Я постараюсь, но не могу ничего обещать. Врачи сказали, что я могу забрать тебя домой, если ты почувствуешь себя лучше. Я отвезу тебя в отель. — Не здесь, пожалуйста. Отвези меня в Женеву. Это близко. Можешь помочь мне выйти? — Сначала я позову медсестру. Горан уже здесь. — Дай мне с ним поговорить, прежде чем позовешь врачей. Это очень важно. Он некоторое время сомневался, но потом кивнул. Вскоре в палату ворвался Горан. Он подбежал к кровати взял меня за руку. — Как ты себя чувствуешь, братец? — Та папка у тебя? Ты смотрел, что внутри? — Он уныло кивнул. — Человек, которому адресованы письма, Роже де Лиль, мой дядя. Я ничего не знал, пока она мне не сказала. Он был предыдущим... — я запнулся, — любовником герцога. — Я впервые за пять лет увидел, как бледнеет Горан. — Пожалуйста, Горан, не подпускай его ко мне. Я не знаю, что может случиться. — Кто была та женщина? — прорычал он. — Марианна фон Лихтенштайн, его мать. Она ненавидит его и была бы не против, если бы я умер — чтобы окончательно разрушить жизнь Конрада. Она ненормальная: считает, что ее семилетний сын убил своего собственного брата. Конрада там даже не было. — Дерьмово. Я придержу герцога, братец, не волнуйся. — Можешь забрать меня в Женеву? Я не хочу тут оставаться. Пожалуйста. — Да, без проблем, если врач разрешит. У нас там есть, где остановиться. — Пожалуйста, не оставляй меня с ним наедине. — Пойду, договорюсь. А ты пока отдохни, — велел мне Горан и вышел из палаты. Через некоторое время вернулся Хайндрик, с врачом, и тот отпустил меня, серьезно предупредив и выдав несколько волшебных таблеток. Хайндрик повел меня к выходу из больницы. У дверей нас уже ждал черный мерседес с Хартиком за рулем. — Где Милан? — спросил я, садясь в машину. — Они с Гораном уехали в Женеву. Больше ничего не знаю — они говорили на своем языке и сильно спешили. Сейчас расслабься, туда ехать час. Должно быть, я задремал, потому что звук мобильного телефона Хайндрика заставил меня подпрыгнуть. — Я должен отвезти тебя в «Hotel d'Angleterre». Герцог остановится в «Beau Rivage». Почему Горан так сделал? Оба отеля небольшие. Почему он не обратился в «Кемпински»? Его Светлость будет в ярости, но, по крайней мере, мне не придется с ним объясняться. — Хорошая новость. — Гунтрам, если я должен рисковать ради тебя своей шеей, не мог бы ты хотя бы объяснить, что происходит? — Нет. Я уже поговорил с Гораном. Пусть он решает. Я не могу, — я снова закрыл глаза. Хайндрик разбудил меня, когда мы подъехали к отелю, располагавшемуся на берегу озера. Я вылез из машины и безропотно пошел за ним в фойе, где нас ждал Горан. — Отведи Гунтрама в люкс и оставайся с ним до дальнейших распоряжений. Я еду в аэропорт встречать герцога. — Спасибо, Горан, — мягко сказал я. Он только кивнул и, бросив ключи в лицо Хайндрику, ушел. — Мил, как всегда, — сухо прокомментировал тот. — Ладно, мы получили свои приказы. Надеюсь, ты не планируешь устраивать пижамную вечеринку, Гунтрам. — Я хотел бы поскорее пойти в номер. Он с тревогой взглянул на меня. Да, обычно я отвечаю на его подначки, но не сегодня. В молчании мы поднялись на лифте. Войдя в номер и даже не взглянув по сторонам, я сразу пошел к кровати, сел и принялся снимать ботинки. — Не хочешь что-нибудь съесть? — спросил Хайндрик. Я помотал головой. — Я просто хочу спать. Ужинай без меня, — сказал я, снимая пиджак. Он вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Я разделся, сходил в ванную, залез под одеяло и завернулся в него. Я начал всхлипывать, а потом заплакал, уткнувшись в одеяло, заглушавшее звуки рыданий. Он убил всю мою семью, а потом четыре года трахал меня, просто потому что я похож на своего дядю. Он забрал меня из привычной обстановки и прогнул под себя, превратив в «идеального компаньона» — «идеальную куклу», которая удовлетворяла его в постели и заботилась о его детях. Он убил моего папу, который никогда и мухи не обидел. Я уверен, что за махинациями в «Креди Овернь» стоял Линторфф. Он разрушил репутацию моего отца. Он сделал мое детство живым адом! Я всегда думал, что отец не остался со мной, потому что недостаточно любил, а это Линторфф забрал его у меня! Он осквернил все, что у меня было: мое тело, мои мысли, мою порядочность, мою любовь, мое доброе имя. Все эти годы он знал обо всем и смеялся мне в лицо: «Ты напоминаешь мне одного человека из моего прошлого». Фердинанд и Фридрих тоже всё знали, потому что это случилось при них, и молчали — радовались, что у босса появилась постельная грелка, которая не создает им проблем и легко поддается контролю. Я хотел бы уйти, но они никогда мне не позволят. Просто пустят в расход, как лошадь с перебитой ногой. Теперь от меня не будет никакой пользы. Я сам себе отвратителен. А его я ненавижу. На следующее утро Хайндрик сказал, что ему велено отвезти меня домой несмотря на мои возражения. Но я до сих пор чувствовал усталость, поэтому не стал спорить и кивнул. Закончив одеваться, я взглянул на себя в зеркало и поразился, увидев изможденное, бледное лицо с темными кругами под мертвыми глазами. Этот человек в отражении — не тот Гунтрам, к которому я привык, а кто-то другой, гораздо старше. Мне нет еще двадцати четырех, а чувствовал я себя на шестьдесят четыре. Я не знал, что теперь будет. Мне полагалось бы чувствовать гнев, ярость, ненависть. Но я не чувствовал ничего. Только переполняющую душу печаль о смерти отца. Мне все равно, убьют они меня или нет. Я только знаю, что глубоко презираю Конрада фон Линторффа. — Ты в порядке, Гунтрам? — десятый раз за утро спросил меня Хайндрик. Он завтракал, а я делал вид, что пью чай. — Давай, поешь что-нибудь. Через час мы выезжаем, и дорога займет три часа. — Мне не хочется. — Герцог и Горан вчера вечером ругались. По-русски. Горан не дал герцогу войти в твою комнату. Он направил на герцога пистолет, а когда Горан так делает, лучше начинать молиться, потому что он, как акула, когда они чувствуют запах крови. Слава Богу, герцог пошел на попятную, потому что мне бы не хотелось сражаться с Гораном и Миланом. Против них у меня нет шансов. Эти двое — мастера свежевать людей. — Не возражаешь, если мы немного посидим на скамейке у озера? Мне надо подумать. Пожалуйста. А потом поедем в Цюрих. — Не проблема. Мне тоже не хочется возвращаться. Герцог взбешен, но не Горан главная причина его ярости. Ты что-то не то сделал, парень? — Ничего. Я ничего не сделал, Хайндрик. Он сделал. Ты был прав тогда, в Буэнос-Айресе. Ты хороший друг. Жаль, что я поздно открыл глаза. Я так устал. — Выглядишь ты дерьмово, это да. Возможно, свежий воздух пойдет тебе на пользу. Давай, съешь чего-нибудь, потому что я ненавижу, когда с меня не за что берут 50 франков. Попробуй круассаны, хотя бы сейчас забудь о холестерине. Я сидел на скамейке у озера. Мимо меня по набережной ходили туристы, а я смотрел на блестевшую воду и лодки. Мысли разбегались, у меня не осталось сил что-то решить; я был раздавлен. В голове лишь крутилось: «Он убил моего папу». В кармане зазвонил мобильник, и когда я увидел, что это Конрад, я вскочил и запустил им в балюстраду. От удара телефон раскололся на несколько кусков. Я собрал обломки и не глядя выкинул их в мусорный бак. — Сэр, бросать электронику в контейнер для органических отходов запрещено, — сообщила мне по-французски женщина-полисмен. Великолепно, я трахаюсь с главным мафиози, и теперь меня обвиняют в экологическом терроризме. — Простите. Я не обратил внимания. — Очень хорошо, сэр. С вас 135 франков. Ваше полное имя для квитанции? Я открыл рот, чтобы крикнуть стоящей передо мной идиотке, что именно она может сделать со своей квитанцией, когда вдруг осознал, что это все не имеет смысла. Я издал сухой смешок, и она посмотрела на меня, как на ненормального. Я дал ей свое удостоверение личности и без возражений заплатил штраф. — Вы себя хорошо чувствуете? — спросила она, закончив заполнять квитанцию. — Да, хорошо. Моя жизнь полностью разрушена, но я в порядке. Ощущаю себя свободным, словно сбросил оковы. — Значит, вы в этой жизни чужой. Она права. В этой жизни я чужак. Изгой. Все мои чувства — в прошлом: любовь, страсть, страх. Линторфф был центром моей вселенной, и вчера эта большая звезда взорвалась, оставив после себя черную дыру, затянувшую в себя всё, что составляло мою жизнь. У меня больше ничего нет, но я никогда не чувствовал себя таким свободным, как сейчас. — Это верно, мадам. До свидания. — До свидания, сэр. Удачи. В оригинале Гунтрам говорит: «etc.» = et cetera (лат.) = и так далее ========== "36" ========== Мы приехали в замок ближе к вечеру. Фридрих уже поджидал нас и сразу же спросил, как я себя чувствую и не нужно ли мне чего-нибудь. — Нет, спасибо. Пожалуйста, попросите няню позаботиться о детях. Я сейчас не в состоянии к ним идти, — холодно сказал я. — Гунтрам, дитя, что случилось в Монтрё? Герцог мне ничего не сказал. Он приехал утром и сразу же отправился в банк. — Я встречался с Марианной фон Линторфф. Она ознакомила меня со своей версией любовного прошлого герцога. Мой дядя Роже был важной частью его жизни, и Его Светлость решил сконцентироваться на де Лилях. Еще она что-то упоминала про убийство герцогом всей моей семьи. Я буду ждать Его Светлость в библиотеке, — без всякого выражения сказал я, а глаза Фридриха округлились от ужаса. — Не беспокойтесь. Нервный срыв у меня уже был. К сожалению, до сердечного приступа дело не дошло — несмотря на горячее желание герцогини. Не дожидаясь его реакции, я отправился в библиотеку. Фридрих принес туда поднос с бутербродами, но я к ним не притронулся. Позже он пришел еще раз, включить свет. — Гунтрам, пожалуйста, возьми что-нибудь. Ты сегодня ничего не ел. — Я не голоден, спасибо. Пожалуйста, уйдите. — Гунтрам, я очень беспокоюсь за тебя. Твое здоровье… — Если бы вы беспокоились за меня, вы бы не позволили вашему протеже вступить в инцестную связь с сыном человека, которого он убил. Или у Грифона есть специальное разрешение Церкви на это? Он ушел, оставив меня в покое. Когда стемнело, я услышал, как во дворе остановилась машина. Я глубоко вздохнул, но навстречу не пошел. Я ждал. В холле раздались знакомые шаги, но на этот раз, слыша их, я не чувствовал радости. Он был не один. Наверно, с Фридрихом и Фердинандом. Дверь отворилась, и на пороге показался Линторфф с двумя другими и Гораном позади. Линторфф подошел ко мне и, встав на колени, обхватил мою голову своими ладонями. Я не мешал ему — только презрительно взглянул. Он немедленно убрал руки. — Тебе лучше? Мы все очень беспокоились. — Твоя мать передает тебе сообщение, Линторфф. Она говорит, что вы теперь в расчете: она разрушила твою жизнь, как ты разрушил жизнь своего брата. Он дернул ртом и закрыл глаза, лицо исказилось от боли. — Что бы она тебе ни сказала, все совсем не так. — Я бы не хотел обсуждать это публично, герцог. Отошлите своих людей. Прежде чем он успел скомандовать, комната опустела. — Гунтрам, я не хотел, что бы ты вот так об этом узнал. Что бы ни было у нас с Роже много лет назад, я никогда не хотел делать тебе больно. Ты — самое важное в моей жизни. Важнее, чем мои собственные дети. — Ты убил всю мою семью, убил моего отца. В сущности говоря, ты трахал своего «племянника». Это такое дополнительное наказание Ордена мятежникам де Лилям? — рявкнул я. — Убийства, инцест, содомия. Я ничего не забыл? — Не было никакого инцеста! Мы не родственники! Я бы никогда не женился на Роже, у меня и мысли такой не возникало! Твой отец отдал тебя мне! Он бы никогда бы не заставил своего сына совершить такой грех! Он очень любил тебя! — заорал он. — Мой отец отдал меня тебе? — неверяще спросил я. Нет, он не мог быть таким циничным. — В обмен на жизнь твоего дяди и твою. Я могу это доказать. Он добровольно отдал тебя мне, а я принял. — Ты признаешь, что убил всю мою семью и испортил нашу репутацию? — я не мог поверить своим ушам, он говорил об этом, как о чем-то незначительном. — Они были казнены, это так, но не мною. Мой дядя Герман и Лёвенштайн взяли дело в свои руки, потому что я не мог этого сделать. Твоя семья предала Орден и опубликовала много секретных документов. Тебе известно, как наказывают за измену Ордену. Множество линий прервалось в тот год. Я ответственен за казни ассоциатов, осуществленные позже, но не за казнь твоей семьи. Пожар в Пуатье — наш традиционный способ наказания: огонь очищает грехи. Но сам я к нему никогда не прибегал. — Ты убил троих детей, и Бог знает, сколько еще! — Я хотел пощадить детей, но Совет решил, что их смерть должна послужить предостережением для остальных. Я ничего не мог сделать. Когда твой отец пришел ко мне, я не знал, что он настолько болен; Жером попросил у меня две вещи — твою жизнь и право выбрать, как умереть. Он предложил тебя, чтобы ты в будущем занял место Роже, и я принял дар, потому что не хотел убивать ребенка! У меня не было никаких сексуальных намерений! Некоторое время я думал о том, чтобы усыновить тебя, так как знал, что у меня никогда не будет собственных детей, но ты не мог бы считаться Линторффом, так что я оставил тебя жить своей жизнью в Аргентине. Я никогда не искал контактов с тобой до того момента, как первый раз увидел тебя в Нотр Дам. Я даже не знал, как ты выглядишь! — Ты увидел меня в Париже? — Да. В Нотр Дам во время мессы. Я словно увидел ангела, посланного Богом. Он послал тебя в мою жизнь не где-нибудь, а в храме. Клянусь, я никогда тебя не искал. Я не знал, кто ты, пока ты не назвал свое имя директору Музея Армии. Но уже было слишком поздно — я уже влюбился и не мог тебя отпустить. В Лувре ты так благоговейно все осматривал, что показался мне воплощением искренности и чистоты. Я поехал вслед за тобой в Венецию, твердя себе, что ты такой же, как Роже, но оказалось, что у тебя мягкий и отзывчивый характер. Я заподозрил, что это хитрая западня, придуманная, чтобы поймать меня снова, но подробности твоей биографии — помощь беднякам, работа официантом, университет — соответствовали действительности. Я никогда не заставлял тебя делать что-то против желания и ждал, когда ты будешь готов. Ты тоже сразу же влюбился в меня. — От этого твои преступления не становятся менее ужасными! Ты — чудовище. Твоя мать назвала тебя жалким, и как права она была! Ты убил моего отца! — Нет! Я не убивал его. Он выпрыгнул из окна по собственной воле, — заорал он в ответ. — Это все равно, как если бы ты сам его вытолкнул! Чем ты ему угрожал? Сжечь его сына, чтобы очистить грехи? Запытать до смерти? Заставить его смотреть, как ты убиваешь его брата? — я вскочил с дивана и замолотил кулаками ему в грудь. Он не сопротивлялся. Я ударил несколько раз и зарыдал, как ребенок. — Я никогда не хотел делать тебе больно, Гунтрам, поэтому ничего не рассказывал. Фердинанд и Фридрих все знали, и они оба поддержали мое решение молчать, — он обнял меня и прижал к себе. Я замер. — Убери руки, Линторфф. Я лучше дотронусь до змеи, чем до тебя. Он пронзительно смотрел на меня. — Я ухожу, и мне все равно, если мой уход будет означать мою смерть. Ты уже убил меня. Можешь гордиться собой. Моя «линия» прервалась. — Гунтрам, ты не можешь уйти. Ты это знаешь. Твое место тут, с нами. Ты — мой Консорт. Мой любимый. — Нет, я был всего лишь твоей шлюхой, и теперь с этим покончено. Отойди. — Гунтрам, ты сейчас не в состоянии мыслить здраво. Я понимаю, что ты сердишься на меня, но ты не можешь уйти. Куда ты пойдешь? Кто тебя защитит? Когда твой отец отдавал мне тебя, я поклялся защищать и беречь тебя. Я всегда относился к тебе с глубоким уважением и вниманием! Роже никогда не был моим Консортом, а ты — да! — Я не верю тебе. Мой отец предложил собственного сына такому кровожадному чудовищу, как ты? НЕТ. Он был хорошим человеком, но ты испортил его репутацию, а потом отнял жизнь. — Ему оставалось жить всего ничего. Он бы умер через два месяца! Он пожертвовал собой ради тебя и ради этой дешевки Роже. Не делай его жертву напрасной! — Ты лжешь! — Твой отец оставил письмо, когда уходил из этого дома. Он хотел, чтобы я отдал его тебе в случае необходимости, — заявил он со странным спокойствием, и мне пришлось снова сесть на диван. С болезненным любопытством я следил за тем, как он открывает сейф, спрятанный за рядом фальшивых книг, и достает оттуда папку. Он подошел ко мне и вложил ее мне в руки. Со страхом я открыл папку и нашел внутри запечатанный конверт, на котором стояло мое имя. Я сломал печать и достал два листа пожелтевшей бумаги, исписанные от руки. — Что это? — спросил я растеряно. — Жером принес его сюда уже написанным. Я не знаком с содержанием. Оно адресовано тебе, — тихо сказал он, садясь за стол и в отчаянии обхватывая голову руками. Я вытер глаза рукавом пиджака и перед тем, как начать читать, несколько раз глубоко вздохнул. Париж, 15 июля 1989 года Мой дорогой сын В моей жизни было только две любви: ты и твоя мать. Господь в своей бесконечной мудрости забрал ее у меня во время родов. Я никогда не винил тебя за это. С юности у нее были серьезные проблемы с сердцем, и врачи всегда запрещали ей иметь детей. Когда мы обнаружили, что скоро у нас появишься ты, мы были безмерно счастливы. Мы считали дни до твоего рождения, и наша вера давала нам надежду на благополучный исход. Ее высокое давление разделило наши судьбы. Врачи объяснили нам, что необходима операция, чтобы сохранить ребенка, а она только спросила, сколько времени это займет. Последнее, что она мне сказала: «Любимый, думай о том, что через два часа у нас будет малыш». Когда я первый раз увидел тебя, моя жизнь изменилась навсегда. Ты был божественным даром, и я всегда относился к тебе именно так. Я сделал бы все, что в моих силах, чтобы защитить тебя от любой беды. Моя жизнь не была безупречной. Жадность моих родственников стала причиной падения рода де Лилей. Отец считал, что мы сможем сместить Линторффа с позиции Грифона. Мы попытались, и мы проиграли. И теперь должны заплатить за это состоянием, положением и своими жизнями. Конрад фон Линторфф стал Грифоном в марте 1980 года, после смерти своего отца. Он был так молод и неопытен, что многие решили, что убрать его с этой позиции не составит особого труда. Род де Лилей не играл большой роли в Ордене, мы не могли похвастаться ни богатством, ни влиянием — мы всего лишь служили старшим домам. Отец полагал, что союз с главными семьями позволит де Лилям продвинуться в верхушку Ордена. И способом достичь этого стал мой младший брат Роже. Я не подходил для этой задачи по возрасту, потому как разница между мной и новым герцогом составляла почти десять лет, а вот Роже был всего на пять лет старше Линторффа и гораздо амбициознее меня. К тому же твой дядя обладал умом, красотой и обаянием. С лихвой оправдав ожидания нашей семьи, он женился на юной девушке из семьи Лёвенштайнов, и у них родилась дочь. Возможно, это обстоятельство послужило защитой от праведного гнева Линторффа. Наш план был прост. Слишком прост. Роже должен был использовать обожание Линторффа, чтобы продвинуть нас в Ордене. Как бы сейчас ни выглядел герцог, тогда он был слабым и неуверенным человеком. Он мгновенно влюбился в моего брата и чтобы добиться внимания Роже, охотно принимал все условия, которые выставлял ему брат. Сперва Роже просил о небольших одолжениях, которые укрепили наше финансовое положение. В следующие два года связи Конрада и Роже мой отец и брат Паскаль стали ассоциатами и советниками. Я был всего лишь главой юридического департамента в Париже и не получил никакой позиции в Ордене. В 1985 году отец решил перейти к следующему пункту плана: разрушить все, чего добился Линторфф в течение пяти лет своего правления. К всеобщему удивлению, герцогу сопутствовал успех, и в тот год легальный доход Ордена достиг 91%. Часть ассоциатов средней руки начала ему доверять, и тогда те семьи, члены которых имели право унаследовать позицию Грифона, забеспокоились. Их шансы избавиться от Линторффа уменьшались с каждым днем. Мой отец, Роже, Паскаль и я, а также еще несколько других членов Ордена, чьи имена я не буду называть, чтобы не поставить под угрозу их жизни, начали втайне саботировать все, что только могли. К концу года наши доходы упали до 60%, но даже такой показатель считался хорошим, и Линторфф ничего не заподозрил. Он был так влюблен, что смотрел на мир глазами Роже. Я стал задумываться, куда это всё нас заведет. Измена Ордену или его Грифону — тяжкое преступление. Орден стирает изменника с лица земли. Я хотел защитить тебя на случай, если все сорвется, и отправил в Аргентину — нейтральную территорию, которой Орден не интересовался. Я не мог вынести и мысли, что потеряю тебя, как потерял твою мать. Разлука с тобой стала для меня персональным адом, и каждое расставание, когда мне приходилось уезжать в Париж, было пыткой. Ты унаследовал милый и отзывчивый характер своей матери, и мне хотелось изолировать тебя от Ордена, моих братьев и отца. Мы были в шаге от успеха, но мой отец не принял в расчет личной преданности Фердинанда фон Кляйста семье Линторффа. Его собственный род выжил после войны благодаря Линторффам, и фон Кляйст всегда считал, что в долгу перед ними. Вместе с Густавом цу Лёвенштайном и Германом фон Линторффом, дядей Конрада, он занялся расследованием, и всё вскрылось. В апреле 1988 года Конрад оборвал все контакты с Роже, и мы лишились наших позиций и состояния. Я считал, что на этом его вендетта закончится, но отец и братья слили всю информацию, что у них имелась, группе журналистов, расследовавших деятельность тайных обществ. Это был наш смертный приговор. Нашим палачом стал Лёвенштайн, потому что Конрад не смог заставить себя это сделать, и ему надо было срочно восстанавливать свое влияние. Отец и вся семья Паскаля погибли при пожаре в Пуатье. В прессе написали, что это самоубийство из-за разорения. Не пощадили никого. Ни отца, ни брата, ни его жену, ни их трех детей. Роже обвинил во всем нас и заявил, что его угрозами заставили принимать участие в мятеже. Думаю, Линторфф поверил его лжи, потому что Роже и его семья исчезли, и я уверен, что Лёвенштайн не поднял бы руку на свою родню. Я — следующий, но я встречу смерть с радостью. Это раскрепощающее ощущение. Единственное, чего я боюсь — что с тобой что-нибудь случится. Маленький бедный сирота уязвим. А наши внутренние законы предписывают уничтожить тебя, чтобы поставить точку в кровопролитии. Единственный способ остановить месть Конрада — предложить ему то, чего он так жаждет, чтобы он закрыл глаза на мои грехи и исполнил последнее желание. Предложить ему тебя. Линторфф любит моего брата так же сильно, как я любил твою мать. А я душу бы продал дьяволу, лишь снова оказаться рядом с ней. Гунтрам, ты очень похож на Роже в том же возрасте. Если ты читаешь это письмо, значит, своим соглашением с Линторффом я достиг цели. Не надо ненавидеть меня. Это единственный способ сохранить твою жизнь. Если он будет думать, что через несколько лет сможет вновь обрести то, что потерял, он пообещает мне сохранить твою жизнь и позволит достойно умереть. Я молю Господа, чтобы он любил, берег и защищал тебя от любого зла. Существует вероятность, что он примет мое предложение, но не будет интересоваться тобой или искать другую любовь. Много чего может случиться за десять лет. Не стоит ненавидеть его или винить в том, что со мной случилось. Я его не виню. Я виню себя и свою семью. Как сын, ты был лучше, чем я — как отец. Храни тебя Господь. Жером де Лиль Читая письмо, я не заметил, когда начал беззвучно плакать. Отец любил меня, а этот монстр отнял его у меня. Проклятый Орден держал его на крючке до самого конца, и ему пришлось отослать меня из Европы. Но они заставили его вернуть меня им — только так он мог спасти мне жизнь. Они — чудовища. — Я ухожу. — Я не позволю! У тебя есть обязательства! Ты принадлежишь мне! — Я никому не принадлежу. Отец не имел права делать это! — Твоего отца воспитали так, чтобы он стал одним из нас. Он понимал наши законы и уважал их до последнего вздоха. Ты был отдан как обеспечение, как гарантия против будущего кровопролития. Поэтому ты мой. Никто здесь не станет оспаривать мои права на тебя! — Я больше ни на минуту не останусь с тобой! Времена хозяев и рабов давно прошли! — разозлено заорал я. — Я даю тебе несколько дней, чтобы успокоить нервы. Ты можешь пожить у Фердинанда и все обдумать. Ты нужен своим детям, — не повышая тона, со странным спокойствием сказал он. — Не вмешивай Клауса и Карла в свое дерьмо, Линторфф! Я поднялся с дивана, сжимая в руке отцовское письмо. — Ты дал слово заботиться о них, и ты исполнишь свою клятву, — рявкнул он и встал, перекрывая путь к двери. Я подошел к нему и плюнул в лицо. Он взглянул на меня с яростью, но только отер лицо ладонью. Не отводя от него глаз, я снял кольцо грифона с пальца и бросил его на пол. — Я больше не Консорт, — сказал я тоном, который сам не ожидал услышать. — Отойди. Он пропустил меня, и я открыл дверь. В коридоре ждали встревоженные Фердинанд, Фридрих и Горан. — Ты можешь на четыре дня переехать к Фердинанду. Потом ты вернешься выполнять свои обязанности по воспитанию детей, — сурово сказал Линторфф. Я обернулся и посмотрел на него, вложив в свой взгляд всю ненависть. — Надеюсь, ты сгниешь в аду, — процедил я. ========== "37" ========== 25 апреля В доме Фердинанда я провел несколько дней. Три, если точнее. Его жена, Сесилия, проявила понимание, как это умеют женщины, и оставила меня в покое. Только несколько раз приходила проверить, все ли в порядке и принял ли я лекарства. В отличие от остальных, она ни о чем не спрашивала и не пыталась ничего у меня выведать. Большую часть времени я спал, потому что усталость не проходила. Или мне просто не хотелось ни о чем думать. Я должен ненавидеть его, но у меня не осталось сил даже на это. Хотелось просто забиться в темный угол, и чтобы никто не трогал. Но, увы, моему желанию не суждено было сбыться. Этим утром в мою комнату пришел Фердинанд и сообщил, что вечером у нас намечается встреча с Линторффом. — Мальчик, ты должен взять себя в руки. Все не так, как ты думаешь. Я тоже принимал участие в тех событиях, и знал твоего отца — или думал, что знаю. Он был очень замкнутым человеком. Молчаливым. На встречах говорил, только когда его просили высказаться. Жером был прекрасным юристом. О том, что он бесплатно работал в некоммерческой организации, мы узнали только сейчас. Он всегда вел себя очень сдержанно и ни с кем не общался; со своими братьями он не ладил. С Конрадом у него не сложилось никаких отношений; он был вежлив, но я буквально чувствовал стену, которую он возводил между собой и нами. Тогда мы думали, что твой отец не одобряет связи Конрада с Роже, но сейчас, после чтения его письма, мы поняли его лучше. Ему не нравились махинации его родственников, и он не хотел быть частью Ордена. — Вы были тем, кто все раскрыл, — мрачно сказал я. Это Фердинанд указал пальцем на отца и спустил волков. Он виноват, как и Линторфф, но мне нужна его помощь, чтобы спасти свою жизнь. — На самом деле, нет. У меня были подозрения, но кто-то навел меня на след. Я не знаю, кто это был. Твой отец в присутствии Конрада взял на себя вину за многие действия твоих родственников, и Конрад поверил ему, потому что был отчаянно влюблен в Роже, но я знал Жерома лучше. Это не его стиль. Увы, никто не захотел меня слушать. — Это мой отец помог вам? — Не знаю, честно. Возможно, он окончательно разочаровался в своей семье или осознал, что Конрад — далеко не самый плохой Грифон. Или понял, что другие соучастники заговора полностью лишены моральных принципов. А может, решил развязать полномасштабную войну внутри Ордена, чтобы мы сами себя уничтожили. Он был очень умным человеком и верил во всеобщее благо. Если бы он был на нашей стороне, все могло сложиться иначе; с ним мы могли бы достичь изначальных целей Ордена. Я клянусь, Гунтрам, Конрад не имел никакого отношения к гибели твоего отца. Конрад уничтожил банк и другие активы твоей семьи, это правда, но это не он, а старые члены Ордена решили пойти дальше, когда твой дед сдал нас кучке фанатиков. — Я не могу вам верить, Фердинанд. — Понимаю. Мы должны найти способ, как вам с герцогом уладить свои разногласия. Ты занимаешь определенное положение в Ордене, и у тебя есть обязанности. Конрад не позволит тебе уйти. Почему — ты знаешь. — При данных обстоятельствах мне уже начинает казаться, что получить пулю в голову — не такая уж и непривлекательная перспектива, — пробормотал я, уставившись в стену. — Возможно, для тебя это хорошее решение, но как же дети? Эти два малыша обожают тебя. Я заметил, что они страшно счастливы, когда видят тебя. Конрад нуждается в тебе — только ты можешь обеспечить им душевное равновесие. Не хочешь же ты бросить Клауса и Карла с таким несдержанным человеком, как Конрад, и превратить их жизни в такой же ад, каким было его собственное детство? — Он любит детей и ничего плохого им не сделает. — Да, любит, но не умеет этого показать. С него станется уехать и оставить их с нянями до тех пор, пока мальчикам не исполнится пятнадцать лет, и они станут полезными для Ордена. Я знаю его с тех пор, как нам с ним было по девять лет. Хотя тогда он уже не жил с матерью, она терзала его по телефону или когда ему приходилось проводить с ней лето. Она не прекращала обвинять Конрада в смерти брата. — Она сказала, что старый герцог убил сына, чтобы Конрад занял его место и стал Грифоном. — Гунтрам, Карл Мария не смог бы стать Грифоном. Посмотри внимательно на его фотографии, и ты увидишь, что он умственно отсталый — вроде Фореста Гампа. Конрад говорил мне, что его брат был очень добрый и милый, и что сам он обожал Карла Марию. Его смерть стала для Конрада потрясением. Отец видел в Конраде прекрасного наследника, но не сына, а мать, как легендарная Медея, до сих пор пытается разрушить жизнь собственного ребенка. Думаю, он никогда не любил Роже — вернее, любил не так, как он любит тебя. Между ними была животная страсть, а Конрад обманывал себя, считая это любовью. Он отчаялся найти близкого человека. Одиночество сводит человека с ума. В душе каждого мужчины есть пустое пространство, которое друг не в силах заполнить — только любимый человек. И Конрад жаждал заполнить эту пустоту. — Я его больше не люблю, но не испытываю к нему ненависти. Я вообще ничего не чувствую. И не хочу его больше видеть. — Ты знаешь, что это невозможно. — Когда-то вы сказали, что поможете мне бежать, — напомнил я ему об обещании, данном несколько лет тому назад в Буэнос-Айресе. Фердинанд — единственная моя надежда уйти отсюда и начать новую жизнь. — Я обещал помочь тебе, если он когда-либо в будущем будет жесток с тобой. А это не так. Мы должны найти выход из этой ситуации, — ответил фон Кляйст, уничтожив этим ответом мое доверие к нему. — Я буду общаться только с детьми. Он для меня мертв. — Понимаю. Посмотрим, что тут можно сделать, — вздохнул он и ушел, оставив меня наедине с мыслями. 26 апреля Встреча имела место вчера, в шесть часов вечера, в кабинете Линторффа в банке. В половине шестого Горан на своей машине забрал меня из дома Фердинанда. Мы ехали в мрачном молчании. — Хайндрик сказал, что ты рисковал ради меня работой, Горан. Я в долгу перед тобой. Спасибо, — тихо сказал я. — Этот швед слишком много болтает, — смущенно проворчал он. — Все это очень плохо, братец. Не знаю, что и думать. Герцог клянется, что не имел отношения к казни, и я ему верю. Мой предшественник подтвердил его слова, но мне очень не нравится, что тебя обманывали. Это недопустимо. — Ты знаешь того, кто это сделал? — с ужасом спросил я. — Да. Но я тебе уже говорил однажды: нельзя жить прошлым. Думай не о мертвых, а о живых. Сейчас главное в том, хочешь ли ты продолжать или нет. В настоящее время я не могу помочь тебе уйти. Ты очень нездоров и не протянешь в одиночестве больше двух месяцев. — Я могу о себе позаботиться. — При нормальных обстоятельствах — да, но на тебя устроят облаву. Тебе придется остаться здесь. Я сделаю все, что в моей власти, чтобы защитить тебя, но ты должен пообещать мне, что примешь правила, которые они установят. — Ты знаешь что-нибудь, что мне стоит знать? Горан некоторое время раздумывал. — Герцог хочет держать тебя при себе. Он не отпустит тебя. Ты остаешься с ним, чтобы заботиться о детях. Он по-прежнему будет предупредителен и вежлив с тобой, но тебе придется забыть о том, чтобы начать новую жизнь с кем-то другим или завязывать случайные связи, как это делает молодежь, иначе герцог начнет люто ревновать, а это может плохо кончиться. Твое поведение должно быть безупречным, братец, а не то нам всем не поздоровится. — Ясно, — пробормотал я, все глубже погружаясь в отчаяние и уныние. — Ты сильнее, чем думаешь, Гунтрам. Ты выдержишь. Пятый этаж банка был безлюден. Навстречу нам попались только Моника и Михаэль. Она бросила на меня быстрый взгляд, в котором читалась сотня вопросов, но я промолчал. Из кабинета Линторффа вышел Фердинанд. — Пойдем, Гунтрам, нам нужно всё обсудить. Моника, дай мне папку, которую я просил утром. Его Светлость сказал, что ты можешь идти. Фердинанд взял у нее бумаги, и я последовал за ним в логово дьявола. Линторфф стоял у окна спиной к двери, разглядывая улицу. Я остановился посередине комнаты, не обращая внимания на то, что Фердинанд слегка подтолкнул меня локтем к огромному столу красного дерева. — Прошу вас, Гунтрам, Фердинанд, садитесь, — пригласил нас Линторфф. Фердинанд занял привычное место справа, напротив герцога, я сел слева. Мы несколько минут сидели молча, потом Линторфф обошел стол и уселся в свое большое кресло. — Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше, Гунтрам. — Да, герцог. Перемена обстановки пошла мне на пользу, — холодно ответил я, глядя ему в глаза. У него хватило совести отвести взгляд. — Нам нужно решить все цивилизованно, господа. Надеюсь, что нам удастся сегодня достичь взаимопонимания. Как тебе известно, Гунтрам, ты играешь важную роль в нашем обществе. Боюсь, что Его Светлость не может удовлетворить твое желание быть освобожденным от обязанностей в Ордене, — тщательно подбирая слова, сказал Фердинанд. — Прежний Консорт утратил свой титул и теперь живет своей жизнью, независимо от Ордена, — заметил я. — Это потому, что она — Лихтенштайн, а ты — де Лиль. Есть и другие обстоятельства — например, тот факт, что ты был отдан Грифону своим отцом во искупление его преступлений против меня. Измена твоей семьи не забыта, — очень серьезно ответил Конрад. — Интересно получается, господа. Меня — того, кто никогда никому не сказал ни слова из того, что слышал здесь — обвинили в измене. А эта женщина свободно снабжает журналистов информацией. Да, господа, первой ко мне с запиской от нее подошла именно журналистка из той группы, Линда Харрис, — сказал я. Мне было все равно, если я своими словами отправлю ведьму на костер. Она желала мне смерти и разрушила мою душу. Они с беспокойством переглянулись. — По словам принцессы, мой покойный дядя Роже сотрудничал с ними последние десять лет, а теперь его дело продолжает она. Марианна фон Лихтенштайн жаждет уничтожить ваше драгоценное общество, и у нее до сих пор есть связи в Ордене, поскольку она без проблем выяснила, что я назначен консортом. Как обычно, вы ищите утечку там, где ее нет, и не замечаете огромную трещину в своей собственной структуре. — Итак, Гунтрам, я предлагаю тебе временное прекращение сожительства. В свою очередь, ты соглашаешься присматривать за детьми. Они полюбили тебя, и им тебя не хватает. — Я не заинтересован в проживании под одной крышей с убийцей моего отца. — Я не имею к этому отношения — ты читал письмо. Если хочешь, можешь переехать в детское крыло. — Нет, я хочу жить отдельно. Я буду каждый день приезжать и заниматься с ними. — Это неприемлемо. Ты будешь жить под моей опекой и защитой — как я поклялся твоему покойному отцу. Отдельное проживание — это огромный риск. И ты продолжишь свое обучение, я настаиваю на этом, — царственным тоном холодно объявил он. — Теперь что касается твоего нового статуса, Гунтрам, — вмешался Фердинанд, прежде чем я успел сказать, что именно Линторфф может сделать со своей защитой, опекой и клятвами. — Его Светлость решил оставить тебя наставником детей. Ты будешь получать ежемесячное вознаграждение в размере четырех тысяч франков и продолжишь посещать университет. Фонд на твое образование остается как есть. Также герцог будет оплачивать твои медицинские расходы. — Мне не нужны ваши грязные деньги. Я найду способ содержать себя. — Чушь! У тебя не останется времени на наших детей. — Твоих детей. Они никогда не были моими. Я люблю их, как своих, но они не мои. — Как скажешь. Еще условие: мы никогда не будем спорить или ссориться в их присутствии. Я не хочу, чтобы их жизни были разрушены подобно моей. — Вы не можете заставить меня изображать то, чего уже больше нет! Я не буду ругаться с вами, но и демонстрировать любовь не стану. Только уважение к работодателю, герцог. — Гунтрам, это неразумно, — заныл Фердинанд. — Ты не слуга! Ты часть семьи Конрада! Что дальше?! Станешь есть на кухне с уборщицами и пользоваться черным входом? — Разумеется, с герцогом обедать я не буду! Я не считаю себя частью его семьи. Моей семьи больше нет! — я начал терять терпение. — Фердинанд, оставь его. Гунтрам до сих пор расстроен новостями. Он может есть в детском крыле с малышами или со мной, если захочет. Гунтрам, сегодня вечером ты возвращаешься со мной домой, и я больше не желаю спорить. Я сожалею, что тебя проинформировали таким бестактным образом, и что это сделала женщина, которая жаждет моего падения и твоей смерти из-за того, что у тебя есть титул, которого она лишилась из-за своей собственной злобы. — Я до сих пор не услышал ваши извинения за участь, постигшую мою семью, — сказал я скорее себе, чем ему. У меня всё никак в голове не укладывалось то, что он не считает себя виноватым. Он всего лишь жалел, что попался! — Тут не за что извиняться. Они играли и проиграли. Все они знали, что стоит на кону. Я лишь жалею о том, что причинил тебе боль, не рассказав о моих отношениях с этим человеком раньше. Я всегда был тебе верен и безоговорочно любил, несмотря на все испытания, через которые мы вместе прошли. Я назвал тебя своим Консортом в доказательство моей любви и верности — чего я никогда не делал для Роже. Ты сохранишь свой титул, и точка. — Вы не можете требовать того, чего больше не существует. Я остаюсь только из-за детей. Однако, помня наши прошлые чувства друг к другу, я буду относиться к вам с уважением, подобающим их отцу. Но я больше не ваш Консорт. — В таком случае мы договорились. Собери свои вещи. Через час поедем домой. — Как скажете, сир, — тихо ответил я, борясь со слезами, наворачивающимися на глаза. Были ли это слезы ярости, отчаяния или ненависти, не знаю. Я встал из-за стола и пошел к двери. Выйдя из комнаты и закрыв за собой, я был вынужден привалиться к деревянному косяку — сил совсем не осталось, мне было трудно дышать. — Проклятье, Конрад, все это очень плохо. Отпусти ты мальчика, Христа ради! Он ведь считает тебя виновным в смерти своего отца! Ты погубишь его! — услышал я умоляющий голос Фердинанда. — Он согласился остаться. Я все еще могу вернуть его любовь — надежда умирает последней. А сейчас, думаю, самое время преподать урок моей дорогой мамочке и иллюминатам,_ которые воодушевили ее на эту авантюру. Пора некоторым людям узнать, что на самом деле стоит за концепцией небезызвестных нам CDO._* — Никогда их не любил. Это будет что-то особенное — у многих они есть, — хихикнул Фердинанд. — Это и должно стать чем-то особенным. Показательным. Примечания переводчика Иллюминаты — тайное немецкое оккультно-философское общество, возникшее в XVIII веке. Любимое пугало поклонников теории мирового заговора. ** CDO (Collateralized Debt Obligations) — «обеспеченные долговые обязательства», вид ценных бумаг. Имеют высокий риск для инвесторов. В том числе из-за обесценивания CDO начался ипотечный кризис в США в 2007 году, который потом перекинулся на Европу. В романе идет 2006 год… ========== Часть третья. "Грифон". Глава 1 ========== 25 мая 2006 года С тех пор, как я последний раз что-нибудь записывал, прошло некоторое время. Просто не было желания. Я чувствовал и до сих пор чувствую усталость, мне плохо. Я проклял тот день, когда согласился вернуться в дом Линторффа. Знаю, что на самом деле выбора не было, но мне не следовало соглашаться на «условия урегулирования», как он это называет. По мне, это медленная пытка. Приходится видеть ублюдка каждый день и держать лицо в присутствии Клауса и Карла. Думаю, дети поняли, что что-то неладно. Им уже по два года, и они заметили, что их отец не торчит постоянно рядом с Гунтрамом, целуя и тормоша его. Больше нет. Надеюсь, они скоро забудут, как всё было раньше, и их жизнь пойдет своим чередом. Когда Линторфф приходит в игровую комнату, я обычно нахожу какой-нибудь предлог сбежать до того, как он начнет осуществлять свои замыслы, в чем бы они ни состояли. Терпеть не могу его привычку подкрадываться к нам, когда мы играем. Вот я сижу с малышами на ковре, строю с ними башню из деревянных кубиков, они страшно довольны — и тут я поднимаю голову и вижу его, он смотрит на нас с тревожным и печальным выражением лица. Его мать была права. Он действительно жалок, если думает, верит, ждет, что я когда-нибудь вернусь в его постель. Как и договаривались, мы не ссоримся и не ругаемся. Я игнорирую его и свожу к минимуму наше общение. Если мне чего-то надо, я спрашиваю у Фридриха, а Фридрих — у него. Полагаю, что если мы оба будем держать себя в руках, дети скоро привыкнут к мысли, что я — их наставник, а он — их отец, и между нами нет ничего, кроме профессиональных отношений. Они слишком маленькие и скоро всё забудут. Я хотел переехать в свою мастерскую, подальше от роскошной мебели и ковров, но Фридрих не хочет и слышать об этом. Вместо этого меня устроили в пустовавшую комнату на втором этаже, рядом с детской. Няню из ночной смены, Лизетту, выселили в зону прислуги, снабдив радионяней. «Совершенно неуместно ей находиться поблизости от тебя», — раздраженно заявил Фридрих, до сих пор расстроенный новыми порядками. Можно подумать, я ночью проберусь к ней в комнату, чтобы заняться сексом! Моя новая спальня соединена со студией для рисования, это удобно, и она рядом с детской. Я услышу, если ночью малыши проснутся, но они спят крепко, как медведи зимой. Большую часть времени я конфликтую с Фридрихом, который недоволен тем, что я порвал с его обожаемым боссом. А чего он ожидал? Что я немного поплачу, расколочу об стену какой-нибудь антиквариат и всё прощу? Фридрих постоянно твердит мне, что наши с Линторффом отношения не были инцестом — нельзя отрицать, что он знает каноническое право, но не в этом же дело — что мой отец умер добровольно, что это было неизбежно, поскольку он болел раком; что герцог по-настоящему любит меня и жить без меня не может; что письмо моего отца не оставляет никаких сомнений. На следующее утро после того, как я вернулся от Фердинанда, Фридрих попытался выставить меня из кухни. Я рано встал и пошел на кухню завтракать с остальным персоналом, застав там Хайндрика, Милана и Ратко. — Гунтрам, здесь для тебя не место. Если хочешь позавтракать, иди в столовую комнату. Ты член семьи Линторффов. Его Светлость присоединится к тебе после того, как закончит тренировку, — строго и величаво объявил Фридрих. — Нет, не стоит. Я пойду к детям, — сухо сказал я. Черт меня побери, если я когда-нибудь снова сяду за один стол с Линторффом! — Эй, Гунтрам, не злись. Можешь позавтракать с нами. Ты же не ел ничего со вчерашнего дня, — вмешался Хайндрик, сделав лицо «наследника нефтяной империи Валленбергов». Он, может, и не Линторфф, но уж точно не «рабочий класс». Фридриху пришлось уняться. — Спасибо, Хайндрик. Я уже не хочу есть, — сказал я и ушел с кухни. Я разбудил детей и начал их одевать. Карл и Клаус удивились, что с ними вожусь я, а не няня, но были страшно довольны и не мешали. Ульрика, утренняя няня, пережила шок, застав меня за этим занятием. Один из дворецких принес детям завтрак. Для них в игровой комнате специально поставили маленький стол — есть вместе со взрослыми им разрешат только в шесть лет. Вскоре появился Фридрих с моим завтраком. — Герцог временно разрешает тебе есть с детьми, но ты не должен сидеть за одним столом с персоналом. Это не обсуждается. — Мы с Армином уезжаем в университет в семь утра. Не буду же я будить детей так рано! — Можешь завтракать с юным Линторффом в маленькой столовой. Если Его Светлость решит присоединиться к вам, ты остаешься в комнате и ведешь себя в соответствии со своим воспитанием и положением, — очень формально проинформировал меня Фридрих. Я бросил на него мрачный взгляд, но он продолжил говорить, не дав мне сказать все, что думаю. — Его Светлость на некоторое время освобождает тебя от светских обязанностей, — закончил он, заметно расстроенный последним обстоятельством. — Это значит, что мне не придется присутствовать на его обедах и встречах? — с надеждой спросил я. — Да, после того, как ты поешь с детьми, ты можешь оставаться в своих комнатах или присоединиться к остальным. Учитывая неудовлетворительное состояние здоровья, тебе простительно не присутствовать на формальных мероприятиях. Тебя заменит юный Линторфф. Бедный Армин! Его дни, проводимые в компании игровой приставки, сочтены. Теперь ему придется сидеть на утомительных ужинах с динозаврами, молчать или говорить только о погоде или художественных выставках, и слушать, как хозяева Вселенной на свой вкус перекраивают финансовый мир! Но Армин хотел стать Грифоном. Значит, ему все это должно нравиться. Армин был более чем недоволен новыми «порядками», о чем он мне и сказал в тот же вечер, вернувшись с Линторффом из банка. — Гунтрам, неужели ты не можешь помириться с герцогом?! Представь себе, он велел мне одеться, как пингвин, и быть внизу в восемь! Дядя пригласил на ужин двух дряхлых стариков из Европейского Центрального Банка и какого-то парня из сталелитейной компании с их ведьмами! А мне всего двадцать два! — заныл Армин. — Я начал в девятнадцать и до сих пор жив, как видишь, — сухо сказал я. Конечно, в том, что случилось, нет вины Армина, и он не виноват, что его дядя такой мудак, но имя Линторффа действует мне на нервы. — Послушай, Гунтрам, вы оба легко можете покончить с этой ерундой. Перестань упрямиться, и он простит тебе всё на свете. Тебе просто надо покаяться. Он же практически ест у тебя с рук! — Армин решил сменить тактику: вместо нытья в ход пошли мольбы. — Проблема в том, Армин, что это я не хочу его прощать. Для меня он умер. На следующее утро после того, как я сюда вернулся, я снова стал ездить в университет с Армином и Миланом или Ратко. Похоже, что у меня снова испытательный срок — Хайндрик попросил Горана перевести его в личную службу герцога. Он заявил, что не хочет отвечать за меня, если мы с герцогом «разошлись во мнениях». Хороший эвфемизм! Хайндрик сказал, что ему хватило прошлого раза. Так что теперь меня охраняют адские гончие из Крайны, правда, не знаю, от кого. Я на самом деле не понимаю, зачем мне охрана. Наши с Линторффом отношения закончились, и можно больше не бояться, что Репин или кто-нибудь из ассоциатов нападет на меня. Я вышел из игры. Журналисты или фанатики не смогут рассказать мне ничего нового об этом ублюдке, и, честно говоря, меня больше ничем не удивишь. Я не собираюсь разговаривать с ними или помогать им — я не предатель, и не оставлю Карла и Клауса без отца, даже если он такой урод. Я сам рос сиротой и прекрасно знаю, что такое одиночество, знаю, каково это, когда твои шансы быть поздравленным в день рождения или встретить Рождество с другими человеческими существами зависят от доброй воли чужих людей. Нет, Милан и Ратко могут быть уверены, что я не сбегу и не сдам их. Еще есть вероятность, как я понял со слов Горана, что им поручено следить также и за тем, чтобы я не вступал в «неподходящие» контакты с другими студентами — например, не знакомился с девушками. Как будто я сейчас могу думать о романтических отношениях! Я никогда не трахался в отместку — это вообще не мой стиль! Единственный, с кем я спал, это Линторфф, и хотя он у меня вызывает отвращение, должно пройти некоторое время, прежде чем я смогу хотя бы взглянуть на кого-то еще, и скорее всего, это будет женщина. Второй конфликт произошел, когда лекции закончились, и я захотел вернуться домой, к малышам. — Исключено. Ты, как обычно, едешь в банк, — рявкнул Ратко. Армин в это время юркнул в бронированный мерседес, на котором нас возили. — Горан никаких указаний об изменениях в распорядке не давал. — Ноги моей там не будет, и тем более я не собираюсь обедать с ублю… герцогом! — горячо возразил я. — Ты. Едешь. В банк. Все вопросы — к Горану, — чуть ли не по слогам сказал он мне, словно умственно отсталому. Я сел в машину, и он захлопнул за мной дверь. Приехав в банк, я направился прямо в кабинет Горана. — Я не желаю находиться в одной комнате с Линторффом! Для этого больше нет причин. Я хочу после университета возвращаться домой. — Гунтрам, не осложняй мне жизнь. Тебе прекрасно известно, что это вопрос безопасности. Ты — компаньон очень богатого человека. Чтобы отправлять тебя в обед домой, мне придется каждый день делить команду телохранителей, а я этого не хочу. Приезжай сюда, ешь со мной и с ребятами — они тебе только рады будут — и, как обычно, уезжай домой в пять вместе с Strolch (Плут, больше известный как Армин). Тебе же надо заниматься, а в замке шумят дети. Почему бы тебе, как раньше, не пользоваться для занятий библиотекой банка? — спокойно сказал он. — Мы — никто друг другу. Все закончено, и ты знаешь, почему! — Герцог не побеспокоит тебя, это я могу обещать. К тому же, он все время либо у себя в кабинете, либо в отъезде. — Он хочет контролировать каждый мой шаг! — рассерженно крикнул я. — Он хочет защитить тебя. Я в этом уверен. Он любит и дорожит тобою. — Значит, теперь ты на его стороне, да? — Я ни на чьей стороне. Пары должны сами решать свои проблемы — посторонние тут не нужны. Я лишь сказал, что герцог был не прав: ему надо было рассказать тебе правду гораздо раньше и иметь дело с последствиями. Простишь ты его или нет, это тебе решать. Но я согласен с Его Светлостью, что тебе нужна охрана, к тому же его дети постоянно с тобой, они тоже мишени. Так что охранять тебя будут по той же схеме, как и раньше. Теперь я обедаю с Гораном и иногда с Армином, если ему удается сбежать от дядюшки и Михаэль, Фердинанд или Моника отпускают его. Я продолжаю интенсивно заниматься. Это помогает не думать. Когда я думаю, я начинаю сходить с ума. В следующем сентябре начнется последний курс моей магистратуры. Пора начинать писать дипломную работу. Хочу закончить ее как можно быстрее. Вряд ли мне удастся найти в Цюрихе работу, не имеющую отношения к Линторффу и его друзьям. Скорее всего, нет. Теоретически я должен был помогать Элизабетте в фонде, но я не могу это делать. Я вне игры. Этим может заниматься Сесилия или кто-нибудь из Линторффов, например, жена Альберта или его старшая дочь, которой сейчас девятнадцать; она изучает литературу в Париже. Нужно найти работу, чтобы самому себя содержать. Мне тошно есть с его стола и одеваться, «как кукла в человеческий рост», у его портных. Я хочу это прекратить. Фридрих может сколько угодно ругаться, что «неприлично одеваться, как слуга», и так далее. Каждый раз, когда он произносит слово «неприлично», хочется спросить: а трахать племянника своего любовника, уничтожив всю его семью, это «прилично»?! Возможно, Остерманн посодействует в продаже моих работ. Есть несколько картин, с которыми я готов расстаться. Еще рисунки — если он поможет выбрать что-нибудь подходящее, есть вероятность, что нам удастся часть из них продать. На крайний случай всегда есть E-bay. Хайндрик был прав. Я должен продавать свои работы. Они только собирают пыль, а я смогу выручить за них деньги. Заведу отдельный счет, не имеющий отношения к тем, что Линторфф открыл на мое имя. Не желаю к ним притрагиваться. 28 мая Вчера после университета я поговорил с Остерманном о возможности самостоятельной продажи картин, обещанных на аукцион. Оказалось, что я уже не могу ничего отозвать, как бы сильно ни хотел, потому что каталоги уже напечатаны, и уже есть покупатели, которые заинтересовались моими работами. Поэтому картины будут проданы с аукциона 4 июня. Единственное, чего я смог добиться — чтобы Линторффу запретили торговаться за мои картины. Иначе, клянусь, я выдавлю на них тюбики с краской! Остерманн считает, что мы должны повременить с продажей до осени, потому что люди сейчас потратят все деньги на аукционе, и не стоит «утомлять» покупателей (?). Зато он поговорил с Коко ван Бреда, и она решила предложить мне поработать для ее издательства. Это маленькая компания; специализируется на книгах по искусству и поздравительных открытках, и, по правде говоря, ничего не продает. Ее муж оплачивает счета издательства, потому что это хороший способ занять жену, и выходит дешевле, чем если бы он отпускал ее на Неделю Моды в Париже, Неделю Моды в Милане, Неделю Моды в Нью-Йорке… или Неделю Моды в Мапуту. Не дожидаясь моего отказа — я не могу издать книгу, тем более такую, которую будут покупать — он позвонил ей. Через двадцать минут Коко уже была в студии. — Гунтрам, дорогой, мастер Остерманн сказал мне, что тебе нужна работа. Так вот, у меня есть то, что тебе идеально подойдет. Конечно, выписать большой аванс я не могу, потому что моя компания сейчас стеснена в средствах, — начала она. — У меня нет ничего, заслуживающего публикации, Коко. — Нет, есть! Посмотри, сколько ты получаешь за картину! Около 10 000 долларов! Да, люди платят, потому что я — консорт Грифона (вернее, был). Это относительно дешевый способ подкупить босса. — Я помню, что некоторое время тому назад ты иллюстрировал детские истории, и, надо признать, у тебя получилось очень изыскано. Нам всем они очень понравились. Детально проработанные и замысловатые — многие из нас не прочь приобрести такие для своих детей, а некоторые — для внуков, — последние слова она сказала громче, привлекая внимание присутствующих в студии дам. — В любом случае, — продолжила Коко, получив в ответ несколько жадных взглядов от женщин, притворявшихся, что рисуют, — я думаю, мы можем выпустить ограниченное издание классических детских сказок, тех, за копирайт которых не надо платить, типа «Золушки», «Трех медведей» или «Белоснежки». Ты можешь работать над иллюстрациями все лето, готовы они должны быть, скажем, к ноябрю, чтобы мы успели к рождественским продажам. — Я не уверен, — протянул я. — Ерунда, мальчик, — отрезал Остерманн. — Те, что я видел, довольно хороши, почти как у Артура Рэкема. Твои не такие накрученные, как у этого викторианца, но тоже изящны. — Вы действительно думаете, что ребенку такое понравится? Рэкем жил более века назад! Сейчас совсем другая эстетика, — возразил я. — Что нравится детям — это второй вопрос. Бумажники лежат в карманах у их родителей, и если тем понравятся твои иллюстрации, а еще лучше, если они понравятся их бабушкам, то мы всё продадим, — Коко поставила точку в споре. — И если книга будет хорошо раскупаться, мы сможем потом продать оригинальные эскизы, — предложил Остерманн. — Оригиналы будут принадлежать компании, так как мы их публикуем. Мы будем владеть исключительными правами на них, — возразила Коко. — Тогда вы должны заплатить за них, как за обычные работы Гунтрама, — мягко сказал Остерманн. — Его акварели стоят от трех до пяти тысяч франков. Если он сделает по десять иллюстраций к пяти сказкам, это будет стоить 150 000 франков — если оценивать их по минимуму, конечно. — Остерманн, никакой иллюстратор не получает таких денег! Мы же не мангу печатаем! — бурно запротестовала она. Я был шокирован этой внезапной переменой — она была такой любезной, когда предложила мне работу. — Гунтрам не «иллюстратор», он перспективный художник, и стоимость его работ повышается с каждым годом. Мне стало плохо — он же с ней вот-вот разругается! — Хорошо, Гунтрам сохраняет исключительные права на свои работы, а я не плачу ему аванс. Мы поделим прибыль. Я буду отдавать ему 25%. — Только 25% прибыли? Ради Бога, Коко, я считал, что он вам нравится… Вы даете ему или 15% от выручки, или 40% от прибыли. Выбор за вами. — Даю ему 30%. Между прочим, я рискую своими вложениями! — Пусть будет 35%. — Хорошо, только не обдирайте Гунтрама своими комиссионными, — хмыкнула она. — Мне тоже нужно на что-то жить. Итак, мы договорились. И я буду проверять качество материалов, которые вы используете для книги. — Ладно. Может быть, хотите еще и предисловие написать? — спросила она, раздосадованная его последним требованием. — Думаю, с этим лучше справится профессионал, — сладко ответил Остерманн. Я смотрел на них, открыв рот. — Я обдумал вашу идею, Коко, — продолжал он. — Мы должны сделать что-нибудь эксклюзивное, немассовое. Нужно сконцентрироваться на главной героине. Раз уж Гунтраму так хорошо удается имитировать стиль ушедших эпох, антураж сказок можно взять из разных веков. Сюжеты этих сказок знают все, значит, надо сыграть на уникальности стиля. — Это может сработать, — согласилась Коко. А у меня есть право голоса? Все-таки я — тот парень, который будет все это рисовать. — Как насчет «Золушки», «Красной шапочки», «Русалочки», «Трех медведей» и «Спящей красавицы»? — предложил Остерманн. — Хорошая мысль. Предположим, наша Золушка — парвеню, пытающаяся сделать «карьеру» при дворе Людовика XIV. — Да, точно, Людовик XIV имел обширную коллекцию любовниц. — Спящая красавица. Она у нас будет из эпохи Ренессанса, — медленно проговорила Коко. — Да, из Германии. Мы, немцы, любим леса. А наша Русалочка выйдет на сушу в Венеции, в XIX веке, в годы расцвета школы прерафаэлитов. ПРОСТИТЕ, ЧТО?! Понятия не имею, о чем вы оба говорите! А что тогда насчет «Трех медведей»? Они владеют СПА-отелем в Швейцарии? Но лучше помолчу и послушаю, что еще они скажут. — С Красной шапочкой посложнее. В какой бы век ее пристроить?.. — «Триумф смерти».* Как насчет Брейгеля? — предложил Остерманн. — Это детская книга! Я не буду рисовать разбросанные по лесу трупы! — запротестовал я. — Ладно, мы подумаем об этом позже. Ты можешь начать с первых трех сказок. Завтра пришлю тебе тексты. Гунтрам, я хочу получить первые эскизы к началу июля. 2 июня На прошлой неделе я получил небольшую передышку. Линторфф уехал по делам, и я воевал только с детьми, не желающими идти спать, и с Фридрихом, который выражал недовольство по поводу того, что я отказался встретиться с портным (мне ничего не нужно), не ел с Армином в столовой зале и узурпировал обязанности лакея — отнес грязную детскую одежду в прачечную замка. Всю неделю мы с Петером готовились к тестам и делали домашнее задание. Армин, как водится, списывал у нас. Ему, бедняге, и так приходится много чего делать, чтобы удовлетворить капризы Михаэля. …Шёл десятый час вечера, детей уже уложили спать. Я сидел у себя, читал книгу о дворе Людовика XIV, взятую в университетской библиотеке. Для «Золушки», помните? Делал заметки, размышлял, начал рисовать лица персонажей и копировать женскую одежду. Три слоя юбок плюс корсет! Невероятно. Разъяренный Линторфф ворвался в комнату, даже не потрудившись снять дорожную одежду. Я поднялся из-за стола. — Как ты посмел?! Я оставил тебя без присмотра меньше чем на месяц, и ты уже ведешь себя, как бессовестный щенок! — заорал он. — Не повышайте голос, сэр. Дети спят. Если у вас есть ко мне претензии, мы можем обсудить их внизу, — огрызнулся я. Он развернулся и, как смерч, вынесся из комнаты. Я закрыл глаза: его выдержки хватило лишь на месяц. Собравшись с духом, я пошел за Линторффом по направлению к его студии и тогда вспомнил, что отныне не должен входить в его личные комнаты. Придется Фридриху улаживать этот вопрос, потому что вместо студии я отправился в библиотеку. Там тоже удобно орать. Линторфф явился туда через полчаса, еще злее, чем до этого. Конечно, он же терпеть не может ждать. Он прошел прямо к своему месту, огромному стулу за гигантским письменным столом и сел. Похоже, мне предстоит официальный разбор полетов. — Моника сообщила мне, что ты попросил у нее свои документы по социальному страхованию, чтобы отдать их в «Ван Бреда Паблишинг Ко.» Я же ясно сказал, что тебе не нужно искать другую работу, а тем более, клянчить подачки! — Я всего лишь договорился иллюстрировать несколько детских сказок для книги, которую Коко ван Бреда хочет выпустить к Рождеству. Мне нужно как-то зарабатывать себе на жизнь, и рисовать я буду в свое свободное время, когда дети спят, — спокойно ответил я, даже не взглянув на него. — Ты ежемесячно получаешь фиксированную сумму! Тебе не нужны деньги посторонних людей! Это оскорбление для меня — что ты, как нищий, выпрашиваешь деньги у самых незначительных членов нашего круга! — Я не нищий! Я работаю и продаю свои картины. Не вы ли сами, Ваша Светлость, несколько раз говорили мне, что я должен рисовать профессионально? Я получу процент от прибыли, если она вообще будет. Мастер Остерманн также думает о том, чтобы потом продать эскизы, если книга будет иметь успех. Еще я собираюсь найти покупателей нескольких своих картин, что висят в студии. Нет смысла держать их там. — Я запрещаю тебе работать вне дома, — сквозь стиснутые зубы проговорил он. — Я буду рисовать внутри дома, если таково ваше желание, сир, — ответил я, начиная заводиться. — Я не возьму ни цента ваших денег. Это оскорбление для меня, что вы считаете, будто за деньги можно купить мою привязанность к вашим детям. — Ты не будешь снова питаться на семь франков в день! Фридрих уже сказал мне, что ты отказался от портного. — Мне ничего не нужно, и вы меня не заставите. Я буду продавать свои работы, если люди захотят их покупать. — Ты под моей опекой и защитой. Ты должен принимать мою щедрость и прекратить жаловаться. — Я буду строить свою карьеру художника так, как считаю нужным, сир. Если вас это не устраивает, то я готов написать заявление об увольнении. Я больше не ребенок, которому нужны указания, что ему делать; наши отношения закончились. И я не сделал ничего постыдного. — Ты сказал Элизабетте, чтобы она запретила мне торговаться на аукционе! Как ты посмел! Ты тоже не имеешь права указывать мне, что делать! — в бешенстве завопил он. — Торгуйтесь, если хотите нелепо выглядеть. Наверняка ваша мать уже довела до сведения всей европейской аристократии и буржуазии историю о нашем разрыве. Вы будете выглядеть жалким, — я сделал ударение на последнем слове, которому меня научила его мамочка, — когда станете, как отвергнутый влюбленный мальчишка, торговаться за рисунки своей шлюхи. Я просто пытаюсь спасти вас от насмешек общества, герцог. — Уходи, — буркнул он. — А что насчет предложения Коко ван Бреда? У меня есть ваше благословение, сир? — саркастически спросил я. — Я разрешаю тебе продавать картины, но Остерманн должен предварительно консультироваться со мной по поводу покупателей. Свободен. Последнее слово больно задело. Наверное, потому, что я не привык к тому, что он разговаривает со мной, как со слугой. Надо привыкать, потому что я буду слышать это еще очень долго. Примечания переводчика «Триумф смерти» — картина Питера Брейгеля (Старшего). ========== "2" ========== 20 июня Сегодня я ходил в университет, чтобы забрать свои результаты. Оказалось, всё не так плохо, как я предполагал: средний балл 5,5 из 6 возможных. Разбитое сердце благоприятно действует на учебу — весь последний месяц я только и делал, что занимался. Мои картины были проданы на аукционе, одну из них купил Репин за 43 000. Я рад, что она досталась ему, поскольку на сегодняшний день это лучшая моя работа — юная пара, сидящая в открытом кафе. Линторфф нашел предлог не ходить на это мероприятие, и меня там тоже не было, поскольку пришлось готовиться к тестам в университете. О том, как все прошло, мне рассказал Остерманн; старик никак не может успокоиться, потому что Репин «имел наглость» назвать его торгашом за то, что тот якобы не дает мне развиваться. «Можно подумать, эти дикари что-то понимают в искусстве»! Еще Остерманн сообщил мне, что у Д'Аннунцио есть друг, недавно назначенный кардиналом, и ему нужен портрет для галереи кардиналов в Ватикане. Он из Италии, и ему очень понравился мой стиль — он видел Мадонну и портрет отца Патрисио с детьми из трущоб. Мне стоило бы съездить в Рим на выходные, познакомиться с ним и сделать первые эскизы. Придется просить разрешения у ублюдка. Что ж, поговорю с Фридрихом, который постоянно сердится на мое «невозможное ребяческое поведение» и выгоняет с кухни каждый раз, когда застает меня там. Предвидя большой скандал, я всячески оттягиваю момент, когда объявлю, что хочу исчезнуть на все выходные, бросив детей. Сегодня мы с Армином утром на одной машине ездили в университет — он, до сих пор расстроенный тем, что, похоже, сделал несколько ошибок в тесте по статистике, и я, абсолютно спокойный. Мы забрали свои оценки, и он решил сходить в кафе с ребятами с финансового факультета, которые стали увиваться за ним, узнав, кто его дядя. Нет, кто он на самом деле, они не знают, но владение банком само по себе уже прекрасная визитная карточка. Я извинился и отправился в библиотеку убить время до обеда, когда нам обоим придется ехать в банк. В зале было пусто, так как большинство студентов ушло на каникулы. Я сел на одну из банкеток у большого окна в поисках хорошего освещения, достал свой блокнот для эскизов и принялся графитинтом набрасывать композицию иллюстрации к «Спящей красавице». Думаю, библиотекарь убил бы меня, если б я выложил на стол акварель. Всё-таки, карандаши — это не так вызывающе. — Не похоже на твой обычный стиль. Творческий кризис? — проворчал знакомый голос. — Здравствуй, Константин. Не похоже на твое обычное окружение, — ответил я, заметив, что Обломов устраивается напротив меня. Его босс сел рядом со мной, блокируя выход. Некоторые привычки никогда не умирают. — Привет, соболь. Это для твоих детей? — полюбопытствовал Обломов, отбирая у меня лист бумаги. Где твои манеры?! — Это для детской книги. Спящая красавица. Тот момент, когда все засыпают. Как-как вы меня назвали? — Соболь. Подходит тебе больше, чем Dachs.(0) Соболи — аристократичные и редкие зверюшки с крутым нравом, и их трудно поймать. У меня в детстве одно время жил соболь. Кусался — жуть, — объяснил Обломов. — Понятно. Константин, мы снова ищем проблемы? — спросил я. Репин что-то сказал по-русски, и Обломов быстренько вымелся из библиотеки. Босс есть босс. — Нет, почему… Я просто был в Цюрихе и решил нанести тебе визит, пока поблизости нет охраны, — пожимая плечами, невинно сказал Репин. — Ты действительно думаешь, что это хорошая идея? Линторфф до сих пор злится из-за того, что ты «подкатывал» ко мне в Давосе. Я рад тебя видеть, но мне не нужны лишние проблемы, особенно сейчас. — Не видел тебя на аукционе, — заметил он. — Спасибо за покупку моей картины. Думаю, это самая удачная в этом году, — ответил я, поспешно меняя тему. — И ты работаешь над книгой. — Что такого странного в том, что я работаю?! Я — не мальчик на содержании! — После этого будет логично спросить, все ли у тебя хорошо с Линторффом? — Это не твое дело! — взвился я. — Значит, это правда — что ты бросил его, но он заставляет тебя жить с ним ради детей. — Бандиты тоже сплетничают, — холодно сказал я, начиная злиться. — Как и все люди, но мы предпочитаем называть это «разведкой в тылу врага». Причина осталась неясной, но это явно что-то серьезное, если тебе пришлось обращаться в больницу в Монтрё. Слухи утверждают, что ты узнал об очередном приключении Линторффа, но я сомневаюсь. — Константин, хватит. Это не твое дело. С тобой я не уеду. Я останусь с детьми. — Как ты узнал про свою семью? Кто тебе сказал? — ТЫ ЗНАЛ?! — воскликнул я. — Разумеется. Имя твоего отца есть в списке людей, смещенных после антилинторффского мятежа 1989 года. В то время я был очень занят своими делами, но эта история дошла и до нас. Весьма впечатляюще, надо сказать. У Лёвенштайна и его друзей старая выучка. Наказание в назидание остальным. Я удивлялся, почему Роже де Лиля пожалели, пока пять лет назад не увидел его фотографию. Вы похожи, как кузены. Между ними что-то было? — Мой дядя был его любовником почти семь лет, — признался я, чувствуя тошноту и стыд. — Ясно. Я предполагал что-то в этом роде, но мне не верилось. Теперь понятно, почему Линторфф буквально накинулся на тебя в Венеции и сразу же посадил на короткий поводок. Кто тебе рассказал? — Его мать. Она его ненавидит. — Ну и семейка! — хмыкнул Репин. — Ты действительно хочешь остаться? — У меня нет выбора. Я привязан к детям; кроме этого, я — член Ордена, покинуть который можно только вперед ногами, — угрюмо сказал я. — Гунтрам, я могу что-нибудь для тебя сделать? — Нет, спасибо, Константин. Я не хочу провоцировать конфликт между вами. Это надо прекратить. — Как пожелаешь, ангел. Что бы тебе ни понадобилось, звони мне. Но если он станет жесток, уходи от него. Он неадекватен, и ты не захочешь узнать, на что он способен, когда чувствует угрозу. Наших новичков мы пугаем не Бугименом, а Линторффом. — Я думал, Павичевичем. — Нет, с тем все в порядке. Линторфф же, когда имеет дело с русскими, следует традициям своих предков. Тевтонский орден всегда был ночным кошмаром для всех нас. 28 июня Я больше не могу откладывать разговор с Фридрихом. Этим утром я получил письмо от самого кардинала с приглашением в Рим 7 июля, чтобы начать работать над портретом. Я не сказал “нет”, поэтому дело пошло своим чередом. Письмо с печатью Ватикана было сформулировано очень вежливо, но так, что не оставалась сомнений, что надо срочно тащить туда свою задницу. 9 июля, воскресенье Я вернулся из Рима. Этот гребаный немец пригласил сам себя! Он не доверяет даже церковникам! Хочется его убить. Двадцать девятого июня я собрался с духом и показал письмо Фридриху, который был в восторге, что я получил «заказ из самого Ватикана». Конечно же, он поговорит с Его Светлостью о том, чтобы разрешить мне лететь в Рим, начать писать картину. Это прекрасная возможность для меня, и мне не стоит ни о чем волноваться. Идиот! Никогда не верь иезуиту, даже если он и не принимал духовный сан. Они все одинаковые. Шестого июля Линторфф позвал меня в библиотеку. Был поздний вечер, и я уже потерял надежду, что поеду. — Фридрих сообщил мне о запросе кардинала Риги Молинари. Я даю тебе разрешение, потому что это просьба Церкви. Однако я не позволю тебе брать деньги за работу. Это будет даром моей семьи Церкви. — Сэр, вы не вправе требовать такого. Это моя работа. Могу я вам напомнить, что кардинал сам установил цену? Я принял все его условия без возражений, — ответил я, начиная раздражаться. — Моя семьи никогда не брала денег у Церкви, тем более этого не будет делать Грифон. Орден был создан, чтобы защищать Церковь от врагов, а не извлекать из нее средства. Портрет станет подарком. Мне очень приятно, что они выбрали тебя. Значит, твое мастерство растет. — Я не являюсь частью вашей семьи и не связан с Орденом, — рявкнул я. — Мастер Остерманн не согласится на это, после того как он договаривался о цене. — Я уже отдал Остерманну его часть денег от продажи. Я выплачу твою часть, если тебе так нужны деньги, — презрительно сказал он. — Вы не имели права вмешиваться. Я только уведомил вас, что буду отсутствовать в конце недели. — Либо ты принимаешь мои условия, либо остаешься дома, де Лиль, — резко бросил он. Пришлось согласиться на все это дерьмо, потому что мне хотелось хотя бы на пару дней вырваться из этой гребаной тюрьмы. Я согласен спать под мостом, лишь бы подальше от Цюриха. — Для меня будет честью написать портрет Его Высокопреосвященства, — ответил я сквозь зубы. — Хорошо. Свободен, — бесстрастно ответил он, возвращаясь к своим бумагам. Армин сбежал, услышав слово «Ватикан». — Ни за что не поеду! Ты сам нашел себе неприятности. У меня свидание с симпатичной малышкой, а ты хочешь, чтобы я целые выходные смотрел на то, как ты рисуешь чопорного старика? С ума сошел?! На следующий день после обеда я попрощался с детьми, недовольными, что я куда-то ухожу и не поиграю с ними. Они еще не понимают, что такое время. Ратко уже подогнал машину. Он повез меня в банк. — Мне нужно в аэропорт. — Ты летишь с герцогом. Поторопись, парень, — сказал он, выпихивая меня из машины. Б***! Мне не осталось ничего другого, как идти в офис к Монике. Великолепно! Дело не в ней, она всегда очень добра ко мне, но ее кабинет рядом с кабинетом ублюдка. Как обычно, она поздоровалась со мной и начала расспрашивать об университете и предстоящих выходных. Она уже знала, почему я еду в Рим. — Здесь твое расписание. Завтра в 10.00 ты встретишься с Его Преосвященством и пообедаешь с ним. В Замок ты должен вернуться в 17.00 на чай с Каролиной фон Линторфф. Она сейчас в городе вместе со своей мачехой, поскольку они должны передать деньги, вырученные на аукционе, монсеньору Гандини. В 20.30 ты ужинаешь с ними, Его Светлостью и кардиналом. Герцог лично пригласил его. — В «Замок»? Только не говорите мне, что вы поселили нас в один и тот же отель. — Отель? Нет, милый, ты остановишься с герцогом в Сан Капистрано. Это семейная резиденция, построена около 1350 года, находится в Лацио, в тридцати минутах езды от Рима. Там десять спален, и у вас будут разные комнаты. — Понятия не имел, что у него дом в Риме. — У него их два. Еще маленькая вилла недалеко от виллы Боргезе, но герцог сказал, что если откроет ее, то на следующее утро туда будет стучаться половина римского общества. Он хочет побыть один. Так что едет в Сан Капистрано. Тебе там понравится. Сказочный замок, прекрасно сохранившийся. И ты должен увидеть тамошнюю коллекцию. Одно из лучших частных собраний. Некоторые полотна бесценны. Чимабуэ, Рафаэль, Бронзино, Дадди, Тициан и многие другие. В основном библейские сюжеты, поэтому кардинал и принял приглашение герцога с таким энтузиазмом. Не могу сказать, что удивился. Линторфф любит все скрывать — художественные коллекции, связи с высшими кругами Церкви, убийство моей семьи и тому подобное. Я улыбнулся ей в ответ и пошел на диван в фойе, хотя она пригласила меня в кабинет герцога, так как «он на встрече до 17.30». Я открыл блокнот и стал делать эскизы к Спящей красавице. Мне до середины июля нужно что-нибудь показать Коко ван Бреда, иначе она сделает мою жизнь невыносимой. — Поторапливайся, де Лиль. Я не могу тратить на тебя весь день, — прикрикнул на меня Линторфф. Как будто тебя кто-то просил! У меня есть свой собственный билет. Я поднялся и пошел за ним, совершенно несчастный, если кто еще не понял. Собирался сесть во вторую машину, но Ратко остановил меня и отправил в лимузин, где уже сидел Линторфф, уткнувшись в свои чертовы бумаги. Я сел как можно дальше от него. Я смотрел в окно, когда вдруг почувствовал его взгляд. Посмотрев на него, я обнаружил, что он изучает меня вместо того, чтобы читать свои документы. Я холодно глянул на него и снова уставился в окно. — У тебя очень хорошие результаты в университете. Ты до сих пор лучший. — Спасибо, сир, — ответил я, даже не взглянув на него. — Я также пригласил кардинала Д'Аннунцио. Он хочет попросить несколько полотен из моей коллекции на выставку. Кардинал Риги согласился позировать у нас завтра во второй половине дня. Тебе лучше работать там. Невероятно, что за жалкий тип! Он не только не позволил взять вознаграждение за мою собственную работу — он еще хочет контролировать процесс. Он, что, боится, что я стану приставать к шестидесятилетнему кардиналу? Мать Линторффа — настоящая сука, но, Господи, как она хорошо его знает! Слово «придурок» идеально ему подходит. Мне нельзя рисовать в квартире кардинала в Ватикане, и Его Преосвященство вынужден ехать за пределы Рима, чтобы получить свой портрет. Неужели Линторфф боится, что я ворвусь в Собор Святого Петра с криком «Sanctuary! Sanctuary!»(1) — как в средние века? Возможно, это и сработало бы. Они все до сих пор живут по законам средневековья. — Я надеюсь, завтра нам всем не придется терпеть твое плохое настроение — как последние месяцы. Фридрих устал быть твоим личным курьером. Если тебе что-то нужно мне сказать, попроси о встрече, и мы посмотрим. — Это невероятно, что герцог взял на себя труд лично позаботиться об учителе своих детей во время его рабочего визита к кардиналу. — Я буду следить за твоим поведением, так как последние недели оно было неподобающим. Я не доставил ему удовольствия, начав спорить и бросаться оскорблениями, как он ожидал после своего унизительного замечания. — Как герцогу будет угодно. Было видно, что его расстроил мой ответ. В самолете я, как обычно, сел в углу, удивляясь, почему мы одни, без телохранителей. Я работал над сказкой почти час, в благословенной тишине, ни на что не отвлекаясь. — Как я сказал ранее, у тебя очень хорошие результаты в этом семестре. Я только бросил на него незаинтересованный взгляд. Он выглядел слегка раздраженным тем, что я не ответил на его похвалу. Да мне всё равно, что он там сказал! — Я решил отправить Клауса и Карла с сентября в детский центр. — Могу узнать, почему, сир? — я очень удивился. — Они достаточно взрослые, чтобы начать общаться с другими детьми, и они не могут зависеть от тебя всю оставшуюся жизнь. Они будут ходить туда по утрам и возвращаться к обеду. Детский центр — при той же школе, в которую они пойдут в следующем году(2). Я хочу отпустить одну из нянь. Мы оставим Лизетту для мелких задач, но малышам пора учиться самим о себе заботиться. — Понимаю. — Ты можешь начать писать свою дипломную работу, чтобы защититься в следующем июле — а то у тебя так много свободного времени, что тебе приходится искать занятия на стороне. Вот в чем причина. Он до сих пор злится, что я получил «работу» вне Ордена, которую он не может контролировать. Надо засадить меня за учебу и уборку за детьми, чтобы я не делал «глупостей», пытаясь стать независимым. — Как пожелаете, сир, — равнодушно ответил я и вернулся к прежнему занятию. От аэропорта до замка мы ехали час. Как и обещала Моника, замок оказался очень впечатляющим сооружением, сохранившим первоначальный стиль, никогда не перестраивавшимся. Он стоял на вершине холма, доминируя над долиной. Машины въехали на огромный двор, размерами превышающий двор замка в Цюрихе. Там герцога уже встречала одетая в форму прислуга. Я старался не привлекать внимания, следуя за горничной в отведенную мне комнату. Картины в коридоре второго этажа были фантастическими. Мне кажется, я видел что-то очень похожее на Джентиле да Фабриано, но не уверен, я же не Остерманн. Теперь я понимаю, почему он работает на Линторффа. — Ужин в десять, сэр, — сказала горничная и оставила меня в просторной комнате. Придется есть с ублюдком, демонстрируя «хорошее поведение». Я на несколько минут прилег на кровать — все это было слишком для моих нервов. Признаюсь, я не понимал, чего он добивается. Без десяти десять я спустился по лестнице, высматривая слуг, чтобы спросить, куда идти. Как сказал бы Хуан, мне нужна была карта, чтобы по ошибке не забрести в подземные казематы. У входа в огромную гостиную, площадью порядка 150 квадратных метров, я нашел главного дворецкого, который сообщил мне, что ужин накрыли в личных комнатах герцога, поскольку нас только двое. Очаровательно! Личные комнаты герцога располагались на втором этаже, напротив моей комнаты. Дворецкий оставил меня в маленькой комнате с большим камином, обеденным столом, несколькими стульями и небольшими квадратными окнами с видом на горы. Я загляделся на портрет человека, одетого, как прусский генерал XVIII века. Не то чтобы картина отличалась особым мастерством, но в ней явственно чувствовался фамильный дух. Эндогамия, что ни говори! (3) — Это Фридрих Мария фон Линторфф. Он был Грифоном пятнадцать лет. Один из главных сторонников династии Гогенцоллернов. Георг и Гертруда происходят из его линии. Начнем? Мы сели за стол, накрытый обычным образом. Я решил молчать и не давать ему себя провоцировать. Если ему так сильно хочется поскандалить, почему он не остался дома, в Цюрихе? Салат был съеден спокойно, поскольку он решил изложить мне историю замка, и я, как водится, делал вид, что слушаю. Проблемы начались, когда подали чертову рыбу. — На прошлой неделе я говорил с доктором ван Хорном о твоем здоровье. Он обеспокоен очень высоким уровнем кортизола. Стресс не безопасен для сердечников. Он сказал, что ты должен найти способ его ослабить, иначе он вынужден будет прописать тебе дополнительные лекарства. — Я подумаю, что можно сделать, — раздраженно сказал я. Оказывается, это я виноват в том, что у меня стресс. А он, невинная душа, тут совершенно не при чем — он был вынужден делать то, что сделал. — Так как у тебя каникулы, я отправлю тебя с детьми в августе на три недели в Аргентину, в загородный дом. Город для них пока слишком большое испытание. Думаю, им понравится природа, — объявил он. — Ты возьмешь с собой людей Горана. — Я не желаю возвращаться в Аргентину и меньше всего хочу жить в захолустье, окруженном вашей охраной. Предпочитаю остаться в Цюрихе. — Это не обсуждается. Ты уедешь 25 июля, а я присоединюсь к вам 14 августа. Уверен, что Карлу и Клаусу там понравится. — Тогда я поеду в Буэнос-Айрес или вернусь в Цюрих, пока вы будете наслаждаться отпуском. — Я могу разрешить тебе уехать на два-три дня в город, чтобы повидаться с друзьями. Но ты должен вернуться в Цюрих с нами. — Его Светлости следовало бы понять, что времена хозяев и холопов прошли, — этот заносчивый ублюдок разозлил меня. — По сравнению с XIX веком, условия работы существенно улучшились. — Вы не имеете права приказывать мне ехать в другую страну. Я отказываюсь брать на себя такую ответственность! — я почти кричал. Я ему не раб! — Хорошо, оставайся дома. Делай, что тебе нравится. Мне казалось, что ты будешь не прочь провести три недели на родине. Ладно, мы вместе поедем на Зюльт, — он пожал плечами. Мне стало плохо: три недели с ним на гребаном острове, полном немцев и чаек? И дом небольшой, некуда сбежать. — Я поеду в Аргентину. — Хорошо. Что касается завтрашнего дня, Его Высокопреосвященство прибудет к двум, и ты можешь работать с ним до ужина в половине девятого, если его это устроит. Не утомляй его, Гунтрам. Ты можешь не присутствовать на встрече с Гандини и Д'Аннунцио, но ты должен быть на ужине. Мы вернемся домой в воскресенье в 16.00. Все понятно? — Да, сир. — Ты что-то хочешь у меня спросить? — сказал он, заметив, что я ерзаю. — Могу я в субботу утром съездить в Собор Святого Петра? К двум я вернусь. Как подросток, выпрашивающий разрешения сходить в… в церковь! — Просьба неожиданная, но я разрешаю. Кто-нибудь из людей будет тебя сопровождать. К счастью, он не стал заострять на этом внимание. Да, я хотел еще раз посмотреть на Пьету. Можете смеяться, если хотите. — Могу я уйти, сэр? Я устал после полета, — с меня довольно этого ублюдка; готов пожертвовать десертом, лишь бы его не видеть. — Ты не закончил ужинать, — заметил он. Ты, правда, хочешь знать, почему у меня высокий уровень кортизола? Я не могу лечь спать, пока не доем ужин. Великолепно! Я до боли стиснул вилку, но так было легче. Он заставил меня сидеть с ним в маленькой гостиной, пока сам работал. Я сел на один из диванов, поближе к свету и стал рисовать, игнорируя его. Думаю, было больше часу ночи, когда он разбудил меня, осторожно погладив по щеке. — Иди спать, Гунтрам. Увидимся утром за завтраком, — сказал он мягко и добродушно. Я сгреб свои вещи и смылся из комнаты в безопасное убежище своей спальни. Дерьмо! Ублюдок дотронулся до меня! В субботу в девять утра я получил новый пример его новой политики “ешь со мной или голодай». Я молчал весь завтрак, и он не заговаривал со мной. После завтрака меня оставили в покое, и я пошел смотреть его коллекцию. Она оказалась впечатляющей. Не удивительно, что Д'Аннунцио так отчаянно хотел попасть сюда и посмотреть на нее. Тут множество невероятных полотен, всё, что я любил в детстве, и ублюдку и в голову не пришло сказать мне, что у него есть такие шедевры! Я злился оттого, что у меня всего несколько часов, чтобы смотреть на них! У него есть все или почти все художники Средневековья и Ренессанса, которых Вазари упоминал в своей книге (4). Около сорока полотен, и все они достойны висеть в Академии Флоренции. Откуда они у него? Не их ли он называл «маленькой коллекцией, собранной предками»? В одном из коридоров я обнаружил три рисунка Бронзино. Два из них — эскизы к портрету и прекрасная Мадонна. Не знаю, как долго я на нее любовался. — Вот вы где, сэр. Герцог ждет вас обедать, — дворецкий чуть ли не обругал меня и быстро повел в личную столовую Линторффа. Я едва успел поправить галстук и спрятать в карман карандаш и альбом. Запыхавшись, я вошел в комнату. Линторфф уже сидел там и выглядел взбешенным. — Ты опоздал на четырнадцать минут, де Лиль. — Прошу прощения, сэр. Я потерял счет времени, любуясь вашей коллекцией, — проблеял я. Дерьмо! Я только что извинился перед ублюдком?! — Садись, — приказал он мне таким же тоном, каким он командовал своими трейдерами. — Тебе понравилось? — спросил он мягко. Точно, у него раздвоение личности, иначе не объяснишь. — Что, простите? — Коллекция, де Лиль, — слегка раздраженно сказал он. О да, он не любит повторять. — Она удивительно гармоничная, Ваша Светлость. Жаль, что я не видел ее раньше, — сказал я, не глядя на него. — Д'Аннунцио хочет одолжить несколько полотен для музея в Ватикане — Фабриано, Липпи и некоторых других. Я всё еще сомневаюсь. Потеря будет невосполнимой, если они потеряются или будут украдены. — Об этом лучше судить мастеру Остерманну. Фабриано заслуживает того, чтобы экспонироваться в музее, а не в частной коллекции, — прошептал я. — Признаю, это был умный ход со стороны Д'Аннунцио — организовать тебе заказ портрета, чтобы воздействовать на мою мягкую сторону. Но это не сработает. — У вас нет мягкой стороны, сэр. Хотя, возможно, вы и способны изобразить что-то, похожее на дружелюбие, — ответил я. Если настало время для завуалированных оскорблений, я тоже могу включиться в игру. Секунду он выглядел ошарашенным. Кажется, он не ожидал, что я буду держать удар. — Ты до этого когда-нибудь делал что-то подобное, де Лиль? Думаешь, сможешь? — насмешливо спросил он. — Всё бывает в первый раз. Я справлюсь, сэр. То, что вы предложили заплатить за портрет, сняло с моей души огромную тяжесть — до этого я сомневался в своей технике. Но Его Светлость хороший знаток искусства, как он сам говорил несколько раз, и он знает, куда вкладывать деньги, — мягко сказал я, перекидывая мяч на другую сторону поля. — Я рад, что ты уверен в своих способностях. Все-таки до этого единственным твоим заказом была детская книга от не очень разборчивого заказчика, — он без проблем вернул мне мяч. — Не совсем так. Мадам ван дер Лу попросила меня нарисовать ее портрет. Но я еще не решил, — это должно подействовать. Она — жена очень важного банкира из Голландии. Ее муж купил одну из моих картин на прошлом аукционе, и она ей очень понравилась. Она несколько раз звонила Остерманну, но я не был уверен, что хочу за это браться. — Она видела мои работы в Лондоне, в доме Репина. Особенно ей понравилась одна из старых картин, с читающими детьми. Думаю, она хотела ее купить, но Репин не продал. Вот теперь он выглядел раздраженным. Взбешенным. Это была одна из его любимых картин, и Репин «украл её» у него, как сам он «украл» меня у Репина в Венеции. Эти двое как дети, соревнующиеся, кто отхватит кусок побольше. Уверен, все это дерьмо не из-за меня, они просто хотят поставить друг друга на место. Линторффу потребовалась целая минута, чтобы придумать ответ. А, возможно, он уже планировал, как всё сделать по-своему. — Да, это, безусловно, хорошая новость. Портретист на одну ступень выше иллюстратора комиксов, — наконец ответил он. — Комиксы оказали большое влияние на гиперреализм. Хотел бы я достичь уровня Чака Клоуза (5), Ричарда Эстеса (6) или Жана-Оливье Юклё (7). — Остерманн причисляет тебя к гиперреалистам? Странно. Я бы поместил тебя где-нибудь рядом с прерафаэлитами, но с другой тематикой, более современной и соответствующей нашему времени. Ты никогда не будешь гиперреалистом, потому что хотя ты и обладаешь фотографическим качеством, в твоих работах присутствует легкое искажение перспективы, своеобразное использование света, пространства, особенная композиция, что придает им оригинальность, но я могу ошибаться, и твои работы не имеют особой ценности. Я уже не так очарован ими, как раньше. Не самый сильный его удар, но все равно меня задели эти слова. Я не ответил, потому что ублюдка бесит, когда его игнорируют. Мне следовало бы взять несколько уроков у его матери. Оказывается, этот гад знает об искусстве больше, чем обычно показывает. Остерманн и его друзья отнесли меня в эту категорию после яростных продолжительных споров. Мы закончили обедать, и он оставил меня в покое. Я отправился в галерею на втором этаже посмотреть рисунки Бронзино и сделать несколько набросков. Как жаль, что я никогда не увижу их снова, потому что Линторфф никогда не приезжает сюда. — Здравствуй, Гунтрам, — поприветствовал меня кардинал Д'Аннунцио. Он был одет, как обычный священник. Я преклонил колено и поцеловал его кольцо. — Ваше Высокопреосвященство. Он потрепал меня по голове и пожал руку. — Дай-ка мне посмотреть, что ты делал. — Он принялся перелистывать страницы. — Неплохо, совсем неплохо, но мрачнее и глубже, чем прежде. — Я становлюсь старше, Ваше Высокопреосвященство. — Как все мы, — хихикнул он. — У меня внизу есть для тебя несговорчивый покупатель. Я бегаю за ним с идеей написать его портрет уже больше семи лет. Он отказывается. На тебя он согласился только потому, что увидел твои картины и уверился, что в них есть что-то возвышенное, особенно в том, как ты изображаешь детей. Он считает идею с портретом пустой тратой времени и денег. Не хочет позировать. Хорошо, если он хотя бы даст тебе фотографии. Он сейчас с герцогом. Бог вдохновил Линторффа, и он начал рассказывать кардиналу о том, сколько денег ты собрал для благотворительности, и о твоей работе в Аргентине. Думаю, герцог уже немного успокоил его. Давай, бери свои принадлежности, и поглядим, что из этого выйдет. — У меня с собой все, что нужно. Я только познакомлюсь с ним, возможно, сделаю несколько эскизов и выясню у него, что он хочет. Рашкуль. Им я работаю быстрее, но, наверное, стоит сходить за большим альбомом, чтобы выглядеть более профессионально, — пробормотал я. — Принеси папку, которую я просил сделать Остерманна, — скомандовал Д'Аннунцио. Да, папка-брошюра. Почему он хочет посмотреть на мои старые акварели, рисунки и незаконченные работы масляными красками, вне моего разумения. Хотя они все вполне подходят для того, чтобы показывать их священнику. Ничего скандального… Ну да, у меня очень пуританский стиль. Я пошел за папкой и остальными вещами. Все трое уже сидели в «комнате для рисования», на самом деле очень хорошо освещенной. Кардинал Риги, мужчина лет около семидесяти, выглядел недовольным. Позже я выяснил, что он всю жизнь работал миссионером, сотрудничая с «Движением священников стран третьего мира», и в Риме ему не нравилось. — Подойди сюда, Гунтрам. Дай мне папку, и мы отпустим тебя работать. Риги, это художник, о котором я тебе говорил, — Д'Аннунцио забрал у меня папку и, в точности как он проделал это с Алексеем в прошлый раз, сунул ее подержать Линторффу. Увидев на лице герцога едва скрываемое раздражение, я едва держал смешок. Мы с Риги остались одни. Пора изобразить профессионала. — Нет ли у Его Высокопреосвященства каких-либо пожеланий по поводу портрета? — Я не знаю. Вы здесь художник. — Понимаю. Есть ли что-нибудь, что вы хотите увидеть на портрете — чётки, молитвенник? — Делайте как можно проще. — Ясно. Где Его Высокопреосвященство жили перед приездом в Рим? — Я служил в Гондурасе, Сальвадоре и Гватемале, в основном в горячих точках. — Я тоже раньше работал в нищих кварталах, но теперь вынужден сидеть за мольбертом, собирая для них деньги. Герцог никогда не разрешит мне вернуться туда. Я чувствую себя бесполезным. — Вы действительно работали в трущобах? — с большим сомнением спросил он. — Да. С пятнадцати до девятнадцати лет, потом всё закончилось. Я помогал учить детей, и, можно сказать, что они-то и были моими первыми покупателями, и до сих пор лучшими. Я рисовал им карточки для чтения и иллюстрации к сказкам, — объяснил я кардиналу. Он заметно расслабился. — Здоровье не позволяет мне больше этим заниматься, но мне этого не хватает. — Знаю, это тяжело. Я не поверил Д'Аннунцио, когда он рассказал мне о вас, но меня удивило, что вы нарисовали этого священника и детей, так точно передав нищету и в то же самое время, счастье некоторых детей. Жаль, что они слишком быстро вырастут. — Я рисовал их по памяти. Это реальные дети. Хотел послать картину отцу Патрисио, но он сказал, что этим я потакаю его тщеславию. Так что я ее продал в частные руки в конце 2005 года, и он получил деньги от продажи. Он с удовольствием использовал их на перестройку и расширение школы. Риги постепенно успокоился, если уместно так говорить, и начал рассказывать о себе. Ему посчастливилось быть знакомым с самим Епископом Ромеро (8) и многими другими. Я принялся зарисовывать его туловище, особое внимание уделяя рукам. — Я разве не должен позировать? — спросил он. — Оставаться неподвижным? Нет. Не беспокойтесь, я привык работать с детьми и животными. Я смотрю, запоминаю изображение, а потом проверяю, все ли точно. — Он удивленно взглянул на меня. — Ох, простите, неудачно сказал. Я не хотел проявить неуважение, Ваше Высокопреосвященство. Риги засмеялся: — Люди в моем возрасте порой впадают в детство, но я надеялся, что со мной это произойдет только через несколько лет. Хотите посмотреть снимки? — Да, было бы хорошо, если бы вы дали мне фотографии для дальнейшей работы. — Здесь официальная фотография, а это мой личный фотоальбом. Д'Аннунцио заставил меня взять его и показать вам. — Спасибо, — поблагодарил я, принимая у него альбом; там были снимки с его миссионерских времен, изображения других священников. — Я не буду забирать его, но хотел бы, чтобы вы рассказали мне о некоторых из них. Возможно, что-то можно будет использовать на портрете. — Разве вам не полагается следовать канонам? — Да, и я потом займусь монотонной частью работы, но сейчас мне интересны другие стороны вашей жизни. В итоге все это сыграет свою роль, — сказал я, занявшись разглядыванием альбома. — Гунтрам, дорогой, ты невозможен, — воскликнула Элизабетта, напугав меня. Увлекшись альбомом, я не заметил, как она пришла. — Уже больше пяти, ты предложил что-нибудь Его Высокопреосвященству? Пришлось самой спасать его от тебя. Ты тоже должен идти, нам сейчас подадут чай в гостиную. — Прошу прощения. Я не сознавал, сколько прошло времени. Нельзя мне остаться здесь? Хотелось бы досмотреть и вернуть фотографии. — Милый, ты знаешь, что Конрад расстроится. Он послал меня за тобой. Пойдем, выпьешь чаю, съешь что-нибудь и тогда можешь снова сбежать работать. Это займет не больше получаса. — Честно говоря, мне не хочется идти. — Гунтрам, мне известно, что мой племянник сделал на этот раз. Господь свидетель, сколько мне пришлось вытерпеть от моего последнего мужа. Все Линторффы одинаковы: они становятся полными идиотами, когда дело касается их желаний. Конрад — самый яркий представитель своей семьи. Попытайся простить его, хотя бы ради детей, — мягко уговаривала она меня. — Я не могу. Это гораздо серьезней, — тихо ответил я. Она поцеловала меня в лоб. — Как знаешь, дорогой. Ты — самое лучшее, что случалось с моим ненормальным племянником. Если тебе нужно все обдумать, ты всегда можешь приехать ко мне в Цолликон,(9) — она ласково улыбнулась. — Спасибо, Элизабетта. Вы очень добры. — А сейчас потарапливайся, — она снова вернулась к командирскому тону. Оно и понятно — ей приходилось иметь дело с ее сыновьями и вдобавок ещё и с Линторффом. — Помой руки. Они все в угле. Думала, больше никогда этого не скажу, — рассмеялась она, и я — за ней. В гостиной я пошел прямо к Каролине и Гандини и пил чай с ними. Линторфф, Риги и Д'Аннунцио спорили о чем-то, и я не обращал на них внимания. Закончив с чаем, я извинился перед дамами и ушел рисовать. Через некоторое время в комнату заглянул дворецкий и сказал мне идти в столовую. В столовой я сел за дальний угол стола, рядом с Д'Аннунцио, и он целый вечер расспрашивал меня о портрете. В итоге я согласился показать ему то, что успел сделать. Он также заинтересовался некоторыми работами, которые увидел в папке. — Удалось вам уговорить герцога одолжить вам картины для выставки? — Невозможный человек! Он не хочет, что бы я ни говорил. Я пытаюсь уломать его последние два года, даже предложил заплатить за страхование, но он так и не согласился. Он дорожит своей частной жизнью и считает, что, выставляя картины, привлечет к себе внимание. Он не застенчив, но терпеть не может любую публичность, — пожаловался мне Д'Аннунцио. — Действительно, жаль. Я обнаружил наверху поразительные вещи. Люди должны получить возможность увидеть их. — Он не позволяет их сфотографировать, даже при условии, что мы напишем, что это из «частной коллекции». Возможно, ты сможешь его уговорить. — Я? Я всего лишь воспитатель его детей. Ничего больше. Он и слушать меня не будет. Попытайте счастья с Остерманном. Он успешно проворачивает разные дела. — Я предложил купить две твои работы, но он отказался брать деньги. Он хочет заплатить за них и преподнести их в дар Церкви, если я считаю их ценными. Я, разумеется, отказался. — Его семья безгранично уважает Церковь. Он никогда не возьмет у вас платы и мне не позволит. Выберите то, что вам понравилось, Ваше Высокопреосвященство. Это честь для меня, и я смогу говорить, что почти продал картины Ватикану, — слабо улыбаясь, сказал я. — Это очень щедро с твоей стороны. — Остерманн, конечно, будет ворчать, так что вам придется прислать ему одну из своих книг, — я улыбнулся шире, приходя в себя от услышанного: оказывается, Линторфф всерьез считает, что может делать с моими работами всё, что пожелает. — Я отправлю ему книгу, если он первым не явится ко мне, чтобы удушить за то, что я принял твое предложение, — хихикнул Д'Аннунцио. — Он хороший менеджер. Если бы не он, я сидел бы на площади, рисуя портреты по 20 евро штука. Даже нет — я бы работал официантом и рисовал на салфетках. Он недавно организовал мне контракт на иллюстрацию сказок. — Да, я слышал рассуждения Его Светлости об этом. Вряд ли это настолько плохо. У меня сложилось впечатление, что он хотел, чтобы я уговорил тебя не браться за иллюстрирование, а в обмен на это он одолжит мне две картины из своей коллекции. — Он боится, что работа над книгой вступит в противоречие с моими обязанностями по воспитанию его детей. — Он обеспокоен, что это может отразиться на твоем здоровье. Он сказал, что два месяца назад ты попал в больницу в Монтрё. Он собирается отправить тебя и детей в деревенский дом на месяц. — Боюсь, что так. Меня вышлют в другую страну. Я буду работать там. Держать улыбку на лице становилось труднее. Я огляделся, и мой взгляд наткнулся на взгляд Линторффа, изучающего меня со своего места во главе стола. Я сразу же уткнулся в тарелку, избегая любого зрительного контакта с ним, и молчал остаток вечера. После ужина мы все перешли в гостиную, и мне было позволено закончить начатое — главным образом, потому что Д'Аннунцио жаждал посмотреть, как я работаю. До сих пор не понимаю, что люди находят интересного в парне с листом бумаги, рашкулем, мелками и ластиком. В одиннадцать вечера все разошлись. Я отправился в свою спальню, надел пижаму и, сидя на кровати, продолжал рисовать. Должно быть, меня сморило, потому что на следующее утро я проснулся в постели, укрытый одеялом, альбом и карандаши переместились с кровати на стол. Я не помню, чтобы перекладывал их туда, да еще и аккуратно. Обычно я бросаю их беспорядочной кучкой. Я-то думал, мне это приснилось. Он не имел права это делать. В какой-то момент ночью он пришел ко мне в комнату, я уже спал над своим альбомом, он забрал у меня рисовальные принадлежности, заставил лечь в постель и укрыл одеялом. «Гунтрам, тебе не может всё это нравиться», — прошептал он, ласково погладив меня по щеке. Я повернулся набок, сбрасывая его руку. В воскресенье утром одна из горничных разбудила меня, сказав, что мне нужно спешить, так как герцог уезжает в Рим через сорок минут. Пришлось срочно бежать в душ, быстро одеваться и собирать вещи. Я надеялся, что он едет в Рим, чтобы заняться какими-то своими делами, и оставит меня в Соборе с одним из телохранителей. Я ошибался. Передо мной поставили выбор: либо ехать с Линторффом в Собор Святого Петра, либо оставаться в Сан Капистрано, пока один из телохранителей не отвезет меня в аэропорт. — Я тоже собираюсь на мессу в половине одиннадцатого. Не имеет смысла распылять ресурсы — брать две машины. Хотелось закричать, что я не планировал идти на мессу, но это было бесполезно. В последний раз, когда мы были здесь, он тоже ходил на ту же самую службу… на латыни. Проклятье! Если отказаться идти, то он весь час будет читать мне нотацию, а потом она повторится в Цюрихе — уже из уст его духовного наставника, отца Бруно, когда тот придет к нам служить литургию (10) в следующее воскресенье. Нет, спасибо. Мне дорого мое душевное равновесие. У меня не было выбора, кроме как занять пассажирское место в «скромном» черном БМВ, без телохранителей. Это странно. Мы молчали всю дорогу. Он оставил машину на Пьяцца делла Ровере, и мы в молчании пошли к базилике. Мы без затруднений миновали контроль безопасности и отстояли маленькую очередь перед входом, где, как всегда, охранники заворачивали мужчин, одетых в футболки (сейчас середина июля!) и женщин с непокрытыми волосами. Мессу служили у Кафедры Святого Петра на латыни. Линторфф сможет следить за ходом службы гораздо лучше, чем я, потому что он получил религиозное образование до Второго Ватиканского собора (11). Я попытался сесть подальше, но заработал его ледяной взгляд и остался рядом с ним. Самое плохое случилось во время Знака Мира(12). Это было короткое рукопожатие, но моя рука горела до конца службы. Мы оба причастились. — Можно, я пойду, посмотрю на Пьету? Это займет всего несколько минут, Ваша Светлость, — спросил я его после того, как служба закончилась. Он кивнул в знак согласия. — Я буду снаружи, на площади. Встретимся там. Мне надо сделать несколько телефонных звонков, — бесстрастно сказал Линторфф и оставил меня посередине центрального коридора, а сам направился к выходу. Его огромная высокая фигура заставляла расступаться группы туристов. Думаю, он мог бы добиться, чтобы швейцарская гвардия у входа отсалютовала ему. Я восхищенно замер перед скульптурой, запоминая каждую деталь. У меня не было времени сделать набросок, ну хорошо, несколько набросков, но, по крайней мере, я смог на нее посмотреть. Через полчаса я почувствовал, что пора идти. Я полуослеп, взглянув против солнца. Пришлось достать солнечные очки. Я огляделся вокруг, ища Линторффа, и увидел его в тени одного из порталов, полностью погруженного в разговор. На секунду я удивился, почему он не сторожит вход, как питбуль. Потом подумал: «Он отвлекся. Сейчас или никогда. Возможно, если ты уйдешь, он всего лишь подумает что-нибудь вроде: «Бог дал, Бог взял». Паспорт у тебя с собой. Можешь добраться до аэропорта и сесть на любой самолет». «И ты никогда больше не увидишь Клауса и Карла». Я медленно подошел к нему. Прежде чем я успел что-нибудь сказать, он поднял голову и спросил: — Есть хочешь? — Нет, спасибо. Если вы хотите ехать в аэропорт… — Хорошо. Мы идем в Замок Святого Ангела (13). Алексей сказал мне, что ты не был внутри, — перебил он меня, убирая телефон. Я неверяще уставился на него. Неужели он думает, что я хочу поиграть в туриста в его компании? Когда я открыл рот, чтобы сообщить ему, что он может делать с замком, он уже быстро пошел к выходу с площади по направлению к Виа делла Кончилиационе. Мы минут десять шли, я едва поспевал за ним. Теперь я понимаю, как тяжело Хайндрику постоянно бегать за боссом, и не только ему, но и многим другим, имен которых я не знаю. Гад! К тому моменту, как мы подошли ко входу Замка, я совершенно выбился из сил и тяжело дышал. — Ты утром принял лекарства? — Это результат пробежки под июльским солнцем, — мрачно ответил я. Никакой реакции. — Мне нужно сопровождать тебя, или ты предпочитаешь сходить один? — Как герцог пожелает, — холодно сказал я. Понял намек, гад? — Встретимся внутри через десять минут. Мне надо кое-что уладить. Начинай сам. Снаружи слишком жарко для тебя. Я не ответил ему — все усилия ушли на то, чтобы сдержаться. Опять без толку. Как в Венеции. Уже дважды. Я забыл про его «избирательный слух». Он не слышит то, что ему не нравится, а слышит только то, что приятно или устраивает его. Его не было почти сорок минут, и я смог походить по музею в подходящем мне темпе. Кем бы ни был тот, кто устроил Линторффу тяжелое утро, спасибо ему огромное. Линторфф нагнал меня на верхушке замка, на смотровой площадке, откуда было видно реку и часть города. — Италия всегда прекрасна, независимо от личных обстоятельств. Еще задолго до того, как я встретил тебя, я приезжал в Венецию или в Рим, чтобы подумать, — сказал он очень мягко, его взгляд скользил по крышам домов на той стороне Тибра. Я ничего не ответил. — Пойдем обедать. — Нам надо вернуться за машиной? — Ее уже забрали. Мы идем в одно место рядом с Палаццо Альтемпс. Риккардо заберет нас оттуда в половине третьего, — объяснил он холодным тоном, снова возвращаясь к общению в стиле «хозяин — слуга». Мне пришлось бежать, чтобы догнать его на лестнице. Правда, на этот раз он шел немного медленней. Небольшой ресторан отличался от тех пафосных мест, какие обычно предпочитал Линторфф. Стоял он на маленькой улочке, почти аллее. Есть совершенно не хотелось, и перспектива сидеть в его компании в нейтральной обстановке меня совершенно не привлекала. Скорее всего, он заведет разговор, которого я совсем не хочу. Когда официант принес тарелки, я уставился в свою, боясь поднять взгляд и обнаружить, что он изучающе смотрит на меня. — Ты действительно имел это в виду? Во время мессы, — неожиданно спросил он. — Я не понимаю, — коротко ответил я, гипнотизируя взглядом солонку. — Ты пожал мне руку во время Знака мира. — Так принято. Это ничего не значит. — Нет, значит. Ты находился в Храме. Ты мог бы пожать руку другому человеку, проигнорировать меня или отвергнуть мою руку. — Это была случайность. — Он смотрел на меня. — Рукопожатие не означало, что мы снова стали друзьями. У меня к вам нет никаких чувств. — Я не верю. — Верить или не верить — дело ваше. Я не испытываю к вам ненависти за то, что вы сделали с моим отцом, хотя и должен. Было бы слишком просто вычеркнуть те четыре года, которые я провел с вами, и упиваться ненавистью, но это глупо. Горан был прав. Ненависть к вам только разрушит мою душу и отравит жизнь детей. Я мог бы отомстить, рассказав вашим врагам всё, что знаю, но я не хочу, чтобы они остались без отца и пережили все то, что пережил в детстве я. — Гунтрам, я клянусь головами своих сыновей, что не имел отношения к смерти твоего отца и гибели твоей семьи. Когда он пришел, чтобы предложить мне твою жизнь, я сначала хотел отказаться. Ему следовало бы исчезнуть, как исчез Роже, но он явился умолять меня принять тебя как доказательство его покаяния перед Орденом. Это был единственный способ добиться того, чтобы остальные оставили тебя в покое. Я никогда не подозревал, что он был настолько болен. Я потому принял его предложение и поклялся защищать тебя, что не хотел, чтобы на моей совести была смерть семилетнего ребенка. Я не понуждал его к самоубийству. Я думал, что это обман! Моей целью были другие люди — те ассоциаты, которые спланировали все это, а не простые служащие. Они пытались убить меня и моих союзников, таких как Фердинанд, Альберт. Неужели ты думаешь, что сместить Грифона — это всего лишь принять его отставку? Это полномасштабная война, и она могла очень плохо закончиться для обычных людей. -Я вам не верю. Я видел, как вы ведете себя, когда рассержены. Ваш гнев холоден и расчетлив. Вы ничего не оставляете на волю случая. — Ты представляешь, каково это — обнаружить, что человек, которого ты любил больше всех в этой жизни, желает и добивается твоей смерти? — А вы представляете, каково это — когда тебе сообщают, что ты остался один на всём свете? — Ты больше не один. Я здесь и я люблю тебя так же, как в тот день, когда первый раз увидел тебя. У нас с тобой семья. Мы создали ее, преодолев множество препятствий. Пожалуйста, Гунтрам, прости меня, и начнем сначала, — сказал он, накрывая мою руку своей. Глубоко задумавшись, я не отнял ее. — Возможно, мы могли бы поехать в Париж, где ты увидел меня первый раз, — очень медленно начал говорить я; в его глазах вспыхнула надежда, и он крепче сжал мою руку. — Мы могли бы пойти на Пер-Лашез и пообжиматься на могиле моего отца. Сейчас как раз подходящее время года для романтических прогулок. А вот в семейном склепе в Пуатье сделать это будет проблематичней — за ним давно уже никто не ухаживает, — закончил я, глядя на него со всей ненавистью и презрением, накопившимся в моей душе. Он отдернул руку, словно обжегся. — Что я могу сделать, чтобы загладить обиду? — Оставьте меня в покое. Забудьте о моем существовании. А я забуду о вашем, — сказал я сквозь зубы. — На самом деле ты не хочешь этого. Тебе нужно, чтобы я присутствовал в твоей жизни. — Нет. Вы были мне нужны, когда я любил вас. Сейчас вы для меня ничего не значите. Если вы на самом деле раскаиваетесь в том, что сделали, позвольте мне жить так, как хочется. Не вмешивайтесь больше в мои дела, как вы это делали последние два дня. Я не хочу, чтобы вы были рядом. Мне не нужна ваша поддержка и защита. Все, что было между нами, умерло и похоронено. — Тебе известно, что это невозможно, — решительно сказал он. — Ты не покинешь моего дома. — Я буду заниматься с вашими детьми, и это всё. Найдите себе кого-нибудь, кто будет согревать вам постель. С меня довольно. У вас не будет с этим проблем. — Хорошо, если ты хочешь поиграть в слугу, я стану обращаться с тобой соответственно, — обиженно выплюнул он, словно ребенок, лишившийся конфеты. — Бòльшего мне от Вашей Светлости и не нужно. Примечания переводчика (0) Dachs (нем.) — барсук. (1) ”Убежище! Убежище!” Средневековая концепция, «право убежища» (Sanctuary) — защита Церковью преступников (или тех, кто обвиняется в совершении преступления) от преследования со стороны светской власти. Этот принцип был принят в раннехристианской церкви, и к средневековью сложились нормы права, описывающие, при каких условиях человек может претендовать на такую защиту. Технически это выглядело так: если преследуемый человек успевал добраться до храма, то попадал в безопасную зону, и с этого момента Церковь брала его под защиту. (2) В некоторых кантонах Швейцарии дети начинают учиться с четырех лет. (3) Эндогамия — заключение брака в пределах определённой социальной группы. (4) «Жизнеописания прославленных живописцев, скульпторов и архитекторов» — собрание 178 биографий художников Италии эпохи Возрождения (с описанием некоторых их произведений), подготовленное художником Джорджо Вазари с группой помощников. Напечатано в 1550 году. (5) Чак Клоуз \ Chuck Close (род. 1940 г.) — современный американский художник, один из крупнейших представителей фотореализма. (6) Ричард Эстес \ Richard Estes (род.1932 г.) — американский художник, работающий в стиле фотореализма. (7) Жан-Оливье Юклё \ Jean Olivier Hucleux (1923— 2012) — французский живописец, представитель реализма и фотореализма. Известен своими портретами знаменитых людей. (8) Епископ Ромеро, Оскар Арнульфо Ромеро-и-Гальдамес (1917-1980) — четвёртый архиепископ Сан-Сальвадорский, застреленный правыми боевиками во время проведения службы в соборе. Убийство было совершено через день после проповеди, в которой он призвал сальвадорских солдат как богобоязненных христиан прекратить насилие и нарушения прав человека. Причислен Католической Церковью к Слугам Божьим. (9) Цолликон — город в Швейцарии, в кантоне Цюрих. (10) Литургия (месса у католиков, обедня у православных) — основное христианское богослужение. (11) Второй Ватиканский собор — XXI Вселенский Собор Католической церкви (1962-1965 г.г.), где была проведена литургическая реформа, после которой мессу разрешили служить на национальных языках (до этого только на латыни). (12) «Знак мира» — часть католической литургической службы перед причащением, когда верующие приветствуют друга поцелуем или рукопожатием. (13) Замок Святого Ангела, он же мавзолей императора Адриана, стоит на берегу Тибра, недалеко от Ватикана. Построен во 2 веке нашей эры. ========== "3" ========== 14 декабря 2006 года Очередной семестр закончился, и тоже с неплохими оценками: 5,6. Для меня это стало неожиданностью — я почти не занимался. Не могу делать все сразу. Днем нужно присматривать за детьми, после того как они возвращаются из школы, вечером, после девяти, когда они в постели, рисовать. Я закончил портреты кардинала Риги и мадам ван дер Лу. Обе работы расхвалили, и я получил еще два предложения, от которых вынужден был отказаться. Я был слишком занят иллюстрациями к книге, и только чудом успел закончить их к середине ноября. Мне тоже нужно хотя бы немного времени для себя — учиться, работать над дипломом и рисовать то, что хочется самому. Я держу книгу в руках и до сих пор не могу в это поверить. Она прекрасно отпечатана, на качественной бумаге. Похоже, что Остерманн выжал из миссис ван Бреда все, что можно. Стоит дороговато (39 швейцарских франков \ 30 евро за сорок страниц в твердой обложке), но я не стал ничего говорить Коко. Ей видней. Она осталась в восторге от иллюстраций и напечатала первое издание тиражом пять тысяч экземпляров. Кажется, у нас будет много туалетной бумаги. Тираж слишком большой, но она считает, что продаст сразу около 70% тиража; издание 3.500 экземпляров стоило бы примерно столько же, сколько выпуск пяти тысяч штук. Остальное можно пустить в продажу после праздников. Я взял себе восемь экземпляров: два для Клауса и Карла на Рождество, два для близнецов Корины, один для Хуана Игнасио Долленберга, один для моего бывшего соседа Жоржа (Хорхе) в Аргентине и два для внуков Титы. Моя книга продается в книжных магазинах Германии, Швейцарии и Австрии. Самый большой сюрприз в этом году нам устроил Михаэль Делер. Алексей сказал мне, что Михаэль и Моника собираются пожениться в апреле, и герцог предложил провести церемонию и прием в Замке. Теперь Фердинанд в лицо называет Михаэля «мистер ван дер Лейден», чем страшно того раздражает. Я очень рад за них обоих. Неделю назад я получил от Моники приглашение. Не знаю, что им подарить на свадьбу. Картина — это слишком, и будет похоже, что я просто избавился от ненужного хлама. Кроме того, Михаэль не слишком любит искусство. Вот оружие и всякая электроника — это больше по его части. Остерманн ухитрился продать часть моих картин через галерею в Женеве. После арт-дилера, моего менеджера, который забирает 50% дохода, и наших друзей-налоговиков я получил 19 000 франков плюс еще 4 000 от мадам ван дер Лу. Мне спокойнее знать, что у меня есть немного своих собственных денег на банковском счете — предыдущие 21 000 плюс эти; итого, за вычетом расходов, 41 000 франков. Линторфф посмеялся бы над такой суммой. Репин предложил купить Мадонну, написанную мной после Рима. Она очень красивая — не знаю, откуда что взялось — но я не смог ее продать. Она особенная. Константин набавил цену до 35 000 евро, но я отказался и сказал ему правду: что она мне нравится, и я не могу с ней расстаться. «Теперь ты понимаешь чувства, которые я испытываю к твоим картинам», — сказал он и оставил меня в покое. Константин и я стали кем-то вроде друзей. Честно говоря, кроме Алексея и Горана, он — единственный, у кого хватает смелости игнорировать желание Линторффа изгнать меня из «внутреннего круга»; по эволюционной шкале я сейчас на один уровень выше уборщицы, но ниже начинающего трейдера. Подозреваю, что он даже запретил Армину со мной разговаривать, поскольку мы больше не занимаемся вместе. После лекций я забираю Карла и Клауса из детского центра и еду с ними домой обедать, заниматься и по мере моих сил играть. Милану приходится иметь дело «с тремя детьми, к счастью, малыши хорошо себя ведут, не то что старший». Фридрих тоже недоволен ситуацией. Несмотря на все, Константин пишет мне, и я ему отвечаю. Это менее бросающийся в глаза способ общения. Все делается открыто, так что меня пока больше не обвиняли в измене. Мы пишем бòльшей частью об искусстве, университете, моей работе, о политике и всяких таких вещах. Это помогает мне не забыть, что в мире существуют и взрослые люди, а не только дети. В Алексее оказалось больше независимости, чем я думал. Он проигнорировал своего босса, когда тот приказал ему прекратить все контакты со мной. «Мой герцог, при всём уважении, мое свободное время принадлежит мне. Я провожу его так, как считаю нужным». Иногда я хожу с ним и с его бойфрендом, Жан-Жаком, в кино или обедаю с ними. Готовит, разумеется, Жан-Жак — он никогда не позволит «войти в его кухню (разве это не квартира Алексея?) мужлану, привыкшему довольствоваться консервированными равиоли и понятия не имеющему, как пользоваться микроволновкой». Странно и интересно смотреть, как работают зрелые отношения. Алексей может мечтать, о чем хочет, и пытаться вести себя, как ублюдок, но Жан-Жак делает все, что хочет. Он независим. Они иногда ругаются, но Алексей всегда останавливается, когда ссора подходит к опасному краю. Они идеально подходят друг другу. Линторфф большую часть времени в отъезде. Он путешествует неделями и возвращается домой на неделю или две, чтобы увидеться с детьми. К счастью, он не балует их, чтобы компенсировать пропущенное время. Он пишет им почти каждый вечер, а я читаю им его письма. Сперва Карл и Клаус не совсем понимали, что означает этот кусок бумаги, но сейчас они сообразили, что это от папы, и очень радуются. Иногда он звонит им, если время подходящее. Когда Линторфф здесь, он с удовольствием играет с ними и очень внимательно слушает их рассказы. В этом плане он — чудесный отец. Со мной он обращается, как с остальными слугами. Отстраненно, холодно и требовательно. Я должен два раза в неделю представлять ему отчет: не болели ли они, что делали на занятиях в центре, что читали, чем занимались дома. Линторфф хочет иметь полное детальное описание, и он читает мои отчеты, потому что потом спрашивает детей о том, что я ему написал. Он называет меня «де Лиль», а я его — «сир», «Ваша Светлость» или «герцог». Он требует, чтобы я выходил из комнаты, когда он приходит посмотреть на детей. Если я и вижу его с малышами, то только когда они играют в саду. 21 декабря 2006 года Сегодня Фридрих сказал, что на Рождество мое присутствие не потребуется. Перевод: Гунтрам, на каникулах можешь расслабиться. Герцог возьмет детей в Рим, и они останутся там до седьмого января. С ними поедет Лизетта. Дети очень расстроены. Они ожидали, что получат Гунтрама в свое полное распоряжение, поскольку нам всем не надо заниматься. Что я буду делать? Это более-менее каникулы… почти на три недели. Линторфф сильно заблуждается, если думает, что я останусь в Цюрихе морозить задницу. Мне всего двадцать четыре! Я поеду в Париж и потом куда-нибудь на север. Может, в Лилль или Брюгге рисовать. Да, это будет отлично. Надоело слышать целый день немецкий. 23 декабря Пережил большой рождественский скандал с Гораном, так как Линторфф со своими сыновьями уехал в Рим. Он взял с собой Фридриха, очень недовольного тем, что «Его Светлость планирует несколько обедов и встреч с друзьями. Едва ли это подходящая обстановка для юных принцев!» Горан ворвался в дом, как смерч, разозленный тем, что я собираюсь уехать на каникулы. — Ты представляешь, сколько ресурсов потребуется отвлечь, чтобы устроить твою маленькую поездку?! — заорал он. — Какие еще ресурсы? Я забронирую номер в отеле и билеты на поезд. Я уже знаю отель в Париже, где буду жить первые пять дней. Куда потом, посмотрим. — Мне придется отрядить с тобой четырех телохранителей! У тебя хотя бы есть разрешение Его Светлости? — Разрешение на что? Он три недели будет в Риме со своими сыновьями. А мне что прикажешь делать? Сидеть здесь и вязать? Нет, погоди. Я должен сидеть и рисовать цветы в вазе и не выходить из дома. — Братец, вспомни, что я говорил о твоем поведении! Оно должно быть безупречным. Как только ты ступишь хоть один шаг вне стен этого дома с кем-нибудь кроме меня или Алексея, герцог сойдет с ума от ревности. Пожалуйста, избавь нас всех от этого ужаса. Ты, один в Брюгге? Никогда. Он притащит тебя обратно домой, а меня пристрелит за то, что я позволил тебе сделать такую глупость. Ты — Консорт Грифона! — Я?! Это закончилось еще в апреле! Ты не заметил, что он обращается со мной, как с дерьмом?! — рявкнул я в ответ. — Ты обращаешься с ним хуже, чем с дерьмом. Я видел. Айсберг теплее, чем ты. Твое безразличие медленно убивает его, но он до сих пор не может тебя отпустить. Ты знаешь, что он снова стал встречаться со шлюхами каждый раз, когда уезжает отсюда? — Так купи ему пачку презервативов! — заорал я, напрочь забыв о манерах. Нет, я не ревную. Он может трахать, кого хочет, мне нет до этого дела. — Посмотри, как ты реагируешь! Просто вскинулся, услышав это! Почему бы тебе все это не прекратить? — Я ревную?! Твой босс и до моего появления прыгал по всем постелям Европы! Так что делай свою работу и не обвиняй меня в своих проблемах. Ты — единственный, кроме Фердинанда и Фридриха, кто знает правду! Как ты можешь просить меня об этом?! Что бы ты чувствовал, если бы был на моем месте? — Гунтрам, это не может продолжаться бесконечно. — Я прошу прощения, что не дал твоему боссу трахнуть меня прошлой ночью, чтобы облегчить тебе жизнь, — запальчиво воскликнул я. — Сам подумай, он был таким задолго до того, как подобрал меня в Венеции. Так что нельзя сказать, что твой босс изменился, ты знал его. — Он все еще очень любит тебя и страдает из-за этого. Должно быть, это настоящая пытка, когда тот, кого ты любишь от всего сердца, каждый день тебе отказывает. Кажется, я попал в параллельный мир. Горан Павичевич, наш любимый сербский киллер, изображает Купидона. — Помнится, ты говорил, что никто не должен вмешиваться в отношения между двумя людьми. Так что? У меня есть твое разрешение, или я уезжаю на свой страх и риск? Я уже сбегал от вас однажды, — с вызовом спросил я. Горану это совершенно не понравилось. — Я посоветуюсь с Его Светлостью, — буркнул он, выуживая мобильник из кармана, набрал номер и стал говорить по-русски. Я отошел и сердито сел на диван. Горан говорил долго, почти пятнадцать минут. — Ладно, Гунтрам. Ты можешь съездить на две недели в лондонский дом. Это — всё, чего я смог добиться для тебя. Соглашайся или забудь о поездке. Ты можешь уехать после 28-го и останешься там до 6-го. У меня там есть небольшой штат, они позаботятся о твоей безопасности. Отсюда с тобой может поехать Милан. — Я не хочу в Лондон! — Либо Лондон, либо Цюрих. Сам решай. А я с удвоенным вниманием буду следить за тобой, чтобы тебе в голову не пришла какая-нибудь сумасшедшая идея, — очень серьезно сказал он. — Ладно. Пусть будет Лондон. Вы с ним — парочка психов-параноиков! — Я не параноик. Я просто предупреждаю тебя. Он не даст тебе ездить по Европе без охраны. Ты все еще очень важен для него, и если с тобой что-то случится, он сломается. У нас уже был Лондонский Опыт с Репиным в 2003 году. — Он просто не хочет, чтобы я трахался с кем-нибудь, как это делает он. Какое-то время я надеялся, что он отпустит меня, потому что он обращается со мной, как с дерьмом, что ему надоест, что меня выкинут отсюда, как только мальчики начнут ходить в детский центр, но нет, он все тот же псих, одержимый навязчивой идеей. Он никогда не позволит мне начать новую жизнь, — сказал я с отчаянием. — Братец, он убьет любого, кто к тебе приблизится, и сделает это собственными руками. 29 декабря, Лондон Я здесь, в его доме. Приехал вчера вечером с Миланом, который страшно счастлив побывать в Лондоне. Он никогда до этого не приезжал сюда «на каникулы» и хочет поиграть в туриста. Сегодня он таскал меня по всему городу. Милан жаждет попасть в оперу, в Ковент-Гарден, и уже где-то раздобыл билеты. Еще ему хочется сходить в Национальную портретную галерею… и он захватил с собой туристический гид, который читал в самолете. Коко звонила мне за несколько дней до Рождества, сказала, что все книги проданы и она собирается выпустить следующее издание ко Дню Волхвов*, но на этот раз только три с половиной тысячи экземпляров, так как она не хочет рисковать хорошими показателями, которые есть сейчас. Я согласился. Долленбергам и Хуану я звонить не стану. В моем теперешнем шатком положении лучше держаться от них подальше. Представляю, что Линторфф, обозленный моим «контролируемым побегом» из Цюриха, только и ищет повод нанести ответный удар. Я позвонил Горану, чтобы извиниться за грубое поведение, и он был достаточно добр, чтобы сказать: «Не волнуйся. Я понимаю, что тебе сейчас очень тяжело. Хороших каникул, братец». 3 января 2007 года До сих пор не могу поверить. Сегодня во второй половине дня мы с Миланом ходили в Хэрродс**, чтобы купить двух медвежат, одетых в форму королевских гвардейцев, охраняющих Букингемский Дворец, и там я столкнулся с Обломовым. — Здравствуй, Соболь. Мадам хочет на тебя посмотреть. Она пьет чай в ресторане со своей дочерью, Софьей Константиновной, — сказал Обломов со вселенской скукой на лице. Он буркнул «Здравствуй» Милану, и тот сделал то же самое. Мне казалось, они ненавидят друг друга… — Мадам — это жена мистера Репина? Думаете, это хорошая идея? — Мадам известно о тебе с 2001 года. Она, можно сказать, успокоилась, узнав, что босс решил прекратить связи с ненормальными художниками и осесть с тобой, но Линторфф все испортил. Она хочет с тобой поговорить. Михайлович***, хочешь выпить чего-нибудь? Нам там делать нечего. — Почему нет, — пожал плечами Милан. — Отлично, — Обломов взял меня за локоть и буквально потащил на четвертый этаж, в Георгиевский ресторан.**** В отместку я отдал его гориллам нести купленные игрушки. Жена Репина оказалась элегантной женщиной средних лет (сорок с чем-то), с карими глазами и каштановыми волосами. Совсем не такой, какой я представлял жену босса мафии — дешевой тощей безмозглой блондинкой. Рядом с ней сидела ее дочь, молоденькая девушка лет 15-17, с чертами лица, как у матери, но с волосами цвета воронова крыла, как у отца. — Добрый день, мистер де Лиль. Мой муж прекрасно о вас отзывается. Я обожаю ваши работы. — Большое спасибо, мадам. Я к вашим услугам, — сказал я, целуя ей руку. Дочка хихикнула. — Добрый день, мисс Репина. — Вы можете называть меня Ольгой Федоровной, мистер де Лиль. Прошу, присядьте. — Благодарю вас, — в замешательстве сказал я, не зная, что делать. — Спроси его, мам! — потребовала дочка у матери. Я побледнел заранее, ожидая, что она собирается спросить «об этом». — У моей дочери совершенно нет манер, сэр, — она засмеялась. — Вспомните свои шестнадцать лет. Я хотела бы заказать ее портрет для мужа. Это будет сюрприз на двадцатипятилетие нашей свадьбы. Я знаю, что он собирается подарить мне дом в Париже, и хотела бы приготовить ему что-то особенное. Софья — наша единственная дочь (у нас еще три мальчика) и отцова любимица. Думаю, вы могли бы ее нарисовать. Нам нужно, чтобы портрет был готов к середине мая. Этого времени достаточно? — Не уверен, что это хорошая идея, — проговорил я. — Пожалуйста, соглашайтесь. У папы очень много ваших работ. Он даже подарил мне одну из них на день рождения. «Собак» — они мне очень нравятся, — сказала Софья. — Мисс Репина, честно говоря, я не знаю, когда смогу сделать с вас эскизы. Я живу в Цюрихе и большую часть времени учусь и занимаюсь со своими двумя подопечными. — Софья, дорогая, позволь мне поговорить с мистером де Лиллем наедине. Девушка поднялась и быстро ушла. — Мадам, это неловкая ситуация для нас обоих. Лучше я пойду. — Чепуха, Гунтрам. Я замужем за Константином уже почти двадцать пять лет и знакома с ним с тех пор, когда ему было четырнадцать. Неужели вы думаете, что я не знаю о его предпочтениях? — Я побледнел. — Он был увлечен вами очень долго, и теперь, когда я познакомилась с вами лично, я хорошо его понимаю. Мы с Константином очень хорошие друзья. У нас договорный брак, он был прекрасным отцом нашим детям и хорошим и щедрым мужем мне. Мы оба знаем, что нравится другому. Да, у нас есть дети, но у нас разные спальни уже десять лет, — мягко объяснила она. — Мадам Репина, Ольга Федоровна, у меня есть много причин отклонить ваше предложение. — Прошу вас, Гунтрам, примите мое предложение. Вы и Линторфф вот уже год не состоите в отношениях. Константин рассказал мне о его неверности, и я вам сочувствую. Мой муж обожает ваши работы и свою дочь. Пожалуйста, если он не может получить вас, позвольте ему иметь хотя бы что-то от вас, это доставит ему огромную радость. — Ваша дочь знает, кто ее будет рисовать? — Она знает, что ее отец восхищается вами, как и ее мать. Этого достаточно. — Боюсь, если я возьму ваш заказ, у меня не будет времени им заниматься. Я живу в Цюрихе, и следующий учебный год — мой последний в университете. Мне нужно до конца лета представить тезисы диплома. — Софья приедет в Цюрих, если вам так удобнее. Пожалуйста, Гунтрам, сделайте нам одолжение. На сегодняшний день между Константином и Линторффом нет никаких разногласий. Они сотрудничают, и герцог дважды был у нас в гостях в Санкт-Петербурге. — Я могу сделать несколько набросков с нее в ближайшие два дня и представлю вам проект шестого числа, перед тем, как вернусь в Швейцарию. — Горан убьет меня за это. — Но я настаиваю, чтобы во время позирования в комнате присутствовали вы и мой телохранитель. Ваша дочь несовершеннолетняя, а Линторфф — очень тяжелый человек. — Я согласна на эти условия. Начнем завтра? Вы можете прийти к нам? Это недалеко от вашего дома. Моя дочь будет просто счастлива. — Завтра в десять? — Да, и вы должны остаться пообедать с нами. Я настаиваю, — сказала она, протягивая руку. — Спасибо, мадам, — я поцеловал ей руку и ушел. Теперь можно официально признать — я ненормальный самоубийца. Линторфф прикончит меня, когда узнает, что я собираюсь рисовать дочь его злейшего врага, а мне плевать. Девочка симпатичная, а Константин — мой хороший друг. Честно говоря, я бы выпрыгнул из окна, если б не он, Алексей и Горан. Я лишь надеюсь, что у меня получится хорошо. Сообщу Горану о своих планах на завтра — не хочу, чтобы у Милана из-за меня были проблемы. Гадая, где может быть Милан — вряд ли Обломов мог что-то с ним сделать, да и Милан не выказал беспокойства, увидев русского — я набрал номер Горана. — Здравствуй, Гунтрам. Всё в порядке? — Надеюсь, что да. Я потерял Милана, он с Обломовым, но я не поэтому тебе звоню. Я согласился писать портрет дочери Репина по просьбе ее матери. Мы начнем завтра в его доме в Лондоне. Милан и она будут присутствовать, пока я делаю эскизы. — Ты решил нас всех заразить своими сердечными приступами, это точно, — он вздохнул. — Скажи, сделай милость, как мне сообщить эту новость герцогу? — Не говори ему. Я сам это сделаю, когда мы вернемся в Цюрих. Это моя проблема. Я только сказал тебе на тот случай, если требуются изменения в охране, или ты против того, чтобы я это делал. — Это не опасно для тебя. Репин не посвящает свою жену в наши дела, как герцог не посвящает тебя. Скажи Милану, чтобы мне позвонил. Пока. 6 января Софья Константиновна — милая девочка. Она сказала, что хочет быть модельером и учится в школе «Святого Мартина в полях», здесь, в Лондоне. Мы быстро нашли общий язык, и я начал работать. Она думала, что это будет похоже на ту сцену в «Титанике», но я не Леонардо ди Каприо, и мы все утро проболтали с ее матерью в гостиной. После обеда я занялся эскизами. — Ты так быстро рисуешь. Это невероятно, — восхищенно сказала она. — Я не могу так быстро и аккуратно. — Это как в спорте — нужно тренироваться каждый день. — Нет, дело не в том, сколько ты тренируешься, а в таланте, — сказала Ольга. — Ни одного неверного штриха. Я изучала искусство в Московском Университете, у меня даже было несколько выставок, но такая техника, как у тебя, мне недоступна. Муж говорил, что ты — самоучка. — Я делал много копий, это правда, и читал все книги по искусству, которые только были в школьной библиотеке, — пожал я плечами. — Как ты решаешь, что рисовать? — спросила Софья. — Вообще-то я ничего не решаю, — я рассмеялся. — Просто делаю много набросков, и в один прекрасный день совершенно внезапно оказывается, что я знаю, как именно их нужно использовать. Сначала я делаю эскизы темперой или акварелью, а потом переношу на холст. После этого идет чистая импровизация. Пока я пишу красками, все может поменяться. Для книги я нарисовал больше иллюстраций, чем требовалось. Остерманн потом помог мне отобрать нужные. — Книга божественна. Я заказала несколько экземпляров для детей моих друзей. Её почти невозможно достать. Вам нужно выпустить следующее издание. Знаешь, я никогда раньше не видела, чтобы мой муж читал детскую книжку, — засмеялась Ольга. — Ты еще не сообщил мне свои условия, Гунтрам. — Мой агент — мастер Остерманн. Я в этих вопросах не разбираюсь. Понятия не имею, как он устанавливает цены, но не верьте ему, он берет лишнего. — Буду иметь в виду, — хихикнула она. На следующий день после обеда у меня уже были готовы два наброска рашкулем ее лица и один, побольше, карандашом. Я все еще не был ими доволен, хотя и мать, и дочь восхищались ими. Софья, как маленькая девочка, запрыгнула на кровать в комнате, где мы работали, и лежа стала рассматривать наброски. Вот что я искал! На солнце ее темные волосы сияли, и ее голубое вечернее платье красиво контрастировало с бледной кожей. Да, вот как это будет: ее, лежащую на животе и рассматривающую свое лицо в маленьком зеркальце, омывает солнечный свет. Если ей захочется, можно добавить в композицию ее мопса на полу или на постели. Я принялся за дело после того, как Ольга утвердила мою идею — все-таки я собираюсь изобразить ее несовершеннолетнюю дочь в постели. — Что за нелепость! Я знаю, что ты не сделаешь ничего порнографичного! — рассмеялась Ольга, когда увидела этим утром предварительный рисунок, сделанный темперой. — Моя дочь выглядит здесь, как принцесса из волшебной сказки. Очень красиво. Софья была в восторге и попросила добавить мопса, лежащего в изножье кровати. Я хочу это нарисовать, и не важно, кто позирует или кому портрет будет продан. В шесть мы с Миланом сели на самолет обратно в Цюрих. Завтра я увижу детей, я так по ним скучаю. 8 января Вчера вечером Карл и Клаус вернулись домой. Они оба буквально выпрыгнули из машины, как только их отстегнули от автокресел. Лизетта выглядела очень, очень усталой. Мне пришлось наклониться, поскольку братья жаждали повисеть у меня на шее, громко выкрикивая мое имя. Их отец даже не взглянул на меня, а сразу прошел в дом. Вот и пообщались… Пришло время просить у него «аудиенции». — Фридрих, не могли бы вы сказать герцогу, что я хотел бы с ним поговорить в удобное для него время? — поспешно сказал я, пока тот не побежал за своим работодателем. — Разумеется, Гунтрам. Я искупал детей, одел их в пижамы и усадил ужинать. Лизетту я отправил отдыхать — с нее хватит. — Двое дьяволят, мистер де Лиль. Не знаю, как вы ухитряетесь их контролировать. Даже отец сбежал от них на пятый день. Они способны вопить часами. А посмотрите на них сейчас, такие правильные и воспитанные, сидят на своих местах и мирно едят! Мне же приходилось целыми днями ругаться с ними. — Лизетта, вы устали. Почему бы вам не отдохнуть и взять на завтра выходной? Я позабочусь о них. Мы сейчас почитаем, и они быстро заснут. — Удачи, сэр. Она вам понадобится. Где-то в десять вечера ко мне пришел Фридрих и объявил, что герцог примет меня, пока ужинает. Я завязал проклятый галстук и снова надел пиджак, который снял, когда решил порисовать. Помыл руки и отправился в малую столовую, постучался и вошел. Он, как обычно, сидел во главе стола, за его стулом стоял Дитер — один из дворецких. — Ты хотел меня видеть, де Лиль. Говори, — сказал Линторфф, даже не предложив мне сесть. Ладно, постоим. — Я хотел проинформировать Его Светлость о заказе, который я получил от члена Ордена. — Спасибо, Дитер, — сказал Линторфф, и дворецкий исчез, прикрыв за собой дверь. Сесть мне так и не предложили. Он просто кинул на меня один из своих нечитаемых взглядов. Я набрал воздуха в грудь. — Миссис Ольга Федоровна Репина попросила меня написать портрет ее дочери к двадцатипятилетию свадьбы. Я принял предложение и хотел сообщить вам, пока вы не узнали об этом от третьих лиц. Мы уже выработали предварительную концепцию картины, и она ее одобрила. — Я не разрешаю. Свободен, — коротко ответил он и сразу же словно забыл о моем присутствии. — Могу я узнать у герцога причины? — Ты должен заботиться о наших детях. В деньгах ты не нуждаешься, так как получаешь щедрое жалование. Если я позволил эту затею с иллюстрированием, то только потому, что не видел ничего дурного в книге для детей. Но сейчас другое дело. Ты завтра же откажешься от заказа. — Я не откажусь, Ваша Светлость. Он треснул кулаком по столу, заставив меня вздрогнуть. — Помни свое место и с кем разговариваешь! — разозлено рявкнул он. — Я вам четко сказал, что буду развивать свою карьеру художника так, как посчитаю нужным, — рыкнул я в ответ. — Ты — подлая змея, если думаешь, что можешь рисовать дочь одного из моих злейших врагов! Бесстыжая шлюха! В точности как твой дядя! — заорал он, поднялся со стула и пошел ко мне. — Хорошо вас узнав, я теперь думаю, что мой дядя имел полное право вести себя так, как он вел. Вы давите на людей, пока они не прогнутся под ваши желания. Вы их душите. Это чудо, что я еще способен рисовать. Я его прекрасно понимаю. Вы пожали то, что посеяли, — сказал я медленно и решительно, не заботясь о том, что он взбесится. И он взбесился. Он схватил меня за шею и сдавил так, что я начал задыхаться. Я попытался оттолкнуть его, но он был слишком силен. Он за шею придавил меня к стене, и мне пришлось сбросить на пол одну из фарфоровых фигурок, чтобы привлечь внимание, иначе бы, я уверен, он убил бы меня. В комнату ворвался Фридрих, крикнул ему что-то, и он отпустил меня. Я кулем свалился на пол, хватая ртом воздух. Фридрих кинулся ко мне и помог сесть, проверяя, цел ли я. Это все случилось так внезапно, что я не успел осознать происходящее. Я думал, Линторфф наорет на меня или даже даст пощечину, но это было гораздо жестче — в точности, как предупреждал меня Горан, когда говорил о возможной реакции ублюдка, если я «предам его» с другим. Неужели он думает, что я переспал с женой Репина? Он не может быть настолько ненормальным. — Что ты ему сказал, дитя? — спросил Фридрих, успокаивающе гладя меня по голове. — Я всего лишь хотел написать портрет дочери Репина. Об этом просила ее мать, — говорить было ужасно больно. — Только это? — Он сказал, что я шлюха, как мой дядя, а я ответил, что дядя имел полное право обманывать его, потому что он — псих, помешанный на контроле. Он получил то, что заслужил. И тогда он взорвался. — Гунтрам, это была самая большая глупость в твоей жизни! Никогда не упоминай Роже в этом доме! Сколько раз я тебе это говорил! А что касается портрета репинской девчонки — ты с ума сошел у него спрашивать такое! Что дальше? Ты захочешь уехать с этим русским? — Вы знаете, что это неправда! У меня нет никаких чувств к нему! Я буду писать этот несчастный портрет, потому что мне нравится девочка и ее мать хочет подарить картину ее отцу. После того как я порвал с этим кровожадным ублюдком, Репин — мой единственный друг. Вы все меня избегаете, словно я заразился чумой. Нет, вру, Алексей и Горан остались преданы мне. Остальные приняли сторону вашего босса. — Ты сам не знаешь, что говоришь, мой мальчик. Пойдем, я отведу тебя в твою комнату. Я поговорю с Конрадом об этом. Не вмешивайся и сиди у себя в спальне. Я возьму лед для твоей шеи. Завтра утром на ней будут синяки. Этим утром я проснулся, чувствуя сильную боль в шее. Она уже приобрела темно-синий оттенок. Я надел свитер с высоким воротом, поскольку галстук не мог скрыть синяки. Не хочу пугать детей. Я возился с ними все утро, и мы вместе пообедали, но мысли мои были где-то в другом месте. — Гунтрам, птичку! Не собаку! — заныл Клаус. Я обнаружил, что нарисовал щенка вместо дятла, которого он у меня просил. Они не терпят, когда ты не понимаешь, что они хотят. — Прости, Клаус. Я сейчас нарисую отличного воробья, — сказал я надувшемуся Клаусу и начал рисовать заново. Карл в это время играл. — Мистер де Лиль, я позабочусь о детях. Фридрих сообщил мне, что герцог хочет видеть вас в библиотеке, — лаконично сказала Лизетта. Я поблагодарил ее, смыл с рук краску и пошел в библиотеку. Я постучался в деревянную дверь и услышал голос герцога, сухо сказавший: «Входите». Плохой знак, подумал я. К моему удивлению, там обнаружился и Фридрих, который с очень серьезным лицом сидел напротив герцога. Я прошел на середину комнаты и остановился, ожидая разрешения подойти ближе. — Иди сюда, Гунтрам. Садись, — мягко сказал Фридрих. Я занял стул рядом с ним и почувствовал пристальный взгляд Линторффа, ледяную ауру его гнева, источаемую каждой порой тела. Я не смог глядеть ему в глаза больше доли секунды — они были по-настоящему пугающими. — Ты сознательно пренебрег моими приказами, — пролаял Линторфф. — Люди умирали и за меньшее. — Прошу, Конрад, дай мне уладить это. Гунтрам сейчас под моим началом, — суровым тоном прервал его тираду Фридрих, и что самое поразительное — Линторфф уступил. — Кто обратился к тебе с этим заказом? — Ольга Фёдоровна Репина, — тихо ответил я. — Я работал два дня у нее дома в Лондоне. — Да, это то, что Горан сказал нам. Он разрешил тебе заняться этим, только чтобы избежать дальнейших проблем. Милан сказал, что там не происходило ничего предосудительного, — поддержал меня Фридрих. — Главная проблема в том, что тебе не следовало соглашаться ни при каких условиях. Тебе не стоило брать заказ, поскольку это выглядит, как явное игнорирование приказов Его Светлости, — продолжал Фридрих. — Каких приказов? — спросил я. — Тебе прекрасно известно, кто есть Репины. Они не такие, как мы, и никогда не станут. Ты — член семьи Линторффов, хочешь ты того или нет. Я вижу только два выхода из тупика, в который ты себя загнал. Первый: ты звонишь миссис Репиной и отказываешься. — Я не хочу отказываться. Мне очень хочется претворить в жизнь свою идею, уже не говоря о том, что я считаю Репина своим другом. — Или же ты пишешь портрет и отдаешь ей, бесплатно, разумеется, так как Его Светлость никогда не допустит, чтобы ты взял хотя бы цент из их преступных денег. И ты должен положить конец любым дружеским отношениям с ним в будущем. Герцог примет это, как компенсацию за твою дерзость, — закончил Фридрих. — Что, если я не соглашусь на это? Вы не имеете права указывать, что мне делать! — Я не указываю, как ты выразился, что тебе делать. Я просто излагаю лучшие и наиболее подходящие способы выхода из ситуации, — тем же бесстрастным тоном проговорил Фридрих. — Не будете ли любезны обрисовать менее подходящие способы? — Гунтрам, ты прекрасно осведомлен о последствиях неповиновения Грифону. Должен ли я напоминать тебе о судьбе твоей семьи? Возможно, в этот раз последствия коснутся не тебя лично, а людей, которые втянули тебя в свои махинации. Тебе решать, дитя. Я бы предложил второй вариант, так мы внесем ясность на будущее. — Вы не имеете права выбирать мне друзей! — отрывисто проговорил я. — Это для твоей безопасности. Может быть, Репин теперь и член Ордена, но он не один из нас. В один прекрасный день потери от противодействия его Светлости превысят выгоды, которые он рассчитывал получить, и он, не задумываясь, отдаст тебя на съедение волкам, — холодно сказал Фридрих. — Я не могу прекратить писать портрет. Он мне нравится, и мне это нужно, — сказал я. — Я закончу его и отдам миссис Репиной, не беря платы. После июня я прекращу любые контакты с Репиным. Я даю слово, Фридрих. — Твое слово не многого стоит. Я убедился в этом, когда ты уехал в Буэнос-Айрес, а потом принял кольцо-печатку моей семьи! — вмешался Линторфф, голос его прямо-таки сочился ядом. — Ты поклянешься памятью своего отца, что никогда не будешь контактировать с этим человеком! — Конрад, мы поговорим о твоих манерах позже, — рявкнул Фридрих, заставив ублюдка заткнуться и опустить глаза, устыдившись своей вспышки. — Я сделаю, как вы хотите, герцог. Я клянусь могилой отца, что после июня не буду поддерживать никаких отношений с Константином, — очень медленно сказал я. — Хорошо. Свободен, — гавкнул он. Я встал, чтобы уйти, но тут Фридрих сказал: — Мы еще не закончили. Конрад, твоя очередь. Я, открыв рот, смотрел на старого дворецкого, ну хорошо, бывшего наставника, безмерно удивляясь тому, что он командует могущественным герцогом фон Витштоком.* — Я приношу извинения за свое вчерашнее поведение. С моей стороны было крайне необдуманно воздействовать на тебя физически. Я сожалею об этом. Такого больше не повторится, — глубоко вздохнув, сказал Линторфф, глядя мне в глаза. — Это было бестактно — отчитываться перед вами в такой грубой манере, но о том, что сделал, я не жалею. Я принимаю ваши извинения, сир. Простите, что так вульгарно напомнил вам о вашем прошлом, — сказал я со всей возможной холодностью. — Очень хорошо, мы объяснили друг другу свои точки зрения. Гунтрам, ты можешь вернуться к своим обязанностям, — проговорил Фридрих, и я, конечно же, не осмелился ему возражать. Если этот человек способен поставить на место Линторффа, приходится признать, что он не то, чем кажется. Я кивнул обоим и вышел из комнаты, как можно тише прикрыв за собой дверь. Примечания переводчика *День Волхвов — 6 января, католический праздник Богоявления (Поклонения волхвов). ** Хэрродс — известный универмаг Лондона, считающийся одним из самых больших и фешенебельных универмагов мира. *** Михайлович — в данном случае это сербская фамилия, а не отчество. (Это не «слуш, Михалыч!») **** Георгиевский ресторан — главный ресторан в Хэрродс, открылся в 1913 году и был назван в честь недавно коронованного Короля Георга V. * Не помню, было тут уже сказано или нет, но полное имя Конрада — Конрад Мария Ульрих фон Линторфф Заксен Лёвенштайн, герцог Витшток. «Заксен» = Sachsen (нем.) = Саксония. ========== "4" ========== 29 марта 2007 года Карлу и Клаусу исполнилось три года. Как говорится, время летит. Я так горжусь ими. Фаза отучения от подгузников осталась позади, и Лизетта каким-то чудом выжила. Эта женщина — кандидат в святые. Детям устроили небольшой праздник в саду и пригласили их друзей из детского центра. На весь день арендовали четырех пони с людьми, которые присматривали за детьми. Я, насколько мог, держался в тени, и это работало, так как большинство приглашенных матерей нацелилось на большой приз — Линторффа. До сих пор холостой, двое детей того же возраста, что и у них, состоятельный и приветливый. Отличная добыча, на первый взгляд, конечно. Я до десяти вечера никак не мог загнать детей в постель! Они перевозбудились от подарков, гостей, праздничного торта, лошадей и тому подобного. Вынужденный координировать всё это безумие, я валился с ног от усталости. К счастью, с организацией мне очень помог Жан-Жак. Он — настоящий профессионал… со взрывным темпераментом, когда дело доходит до общения с поставщиками. В одиннадцать вечера Фридрих сообщил, что герцог хочет со мной поговорить. Вот дерьмо! Я устал, мой рабочий день давно закончился, а он, видите ли, желает побеседовать! Я вошел в библиотеку и остановился, ожидая, когда он обратит на меня внимание — он был очень занят чтением документов. — А, ты здесь, де Лиль… Я хочу, чтобы ты поехал с детьми в Венецию с пятого по седьмое апреля. Вернешься во второй половине дня, потому что в воскресенье обед для сотрудников банка. Погуляй с детьми по городу, — распорядился он, даже не подняв глаз от проклятых бумаг. — Да, сир. — Хорошо. Свободен. Я уже ненавижу это слово. Никто не уходит из этой комнаты охотней, чем я, но не обязательно отсылать меня, словно собаку. Он к Мопси добрее, чем ко мне. То, что мы еле терпим друг друга, не значит, что можно быть грубым. По крайней мере, мне не придется присутствовать на встрече динозавров. Проклятье! Урод отсылает меня прочь, чтобы я не встретился здесь с Константином! Чего он боится? Что я затащу Репина в исповедальню, и мы там трахнемся? Лучше не пытаться понять ход его мыслей — он слишком извилист. Единственным хорошим событием за последнее время стало то, что я закончил портрет Софьи и очень доволен им. Собираюсь послать его миссис Репиной на следующей неделе. Я попросил ее передать деньги за портрет на благотворительность в Аргентину, в школу отца Патрисио. Линторфф запретил мне принимать деньги от Репиных, но он ничего не говорил про других людей. Если дело и дальше так пойдет, отец Патрисио скоро сможет построить университет! Очень рад, что деньги будут потрачены на что-то полезное, и я не обижу Ольгу Федоровну, как это задумывал Линторфф. Я не работаю бесплатно! Здесь проходит тонкая граница между добротой и идиотизмом. 23 апреля В субботу, 21 числа, состоялась свадьба Моники и Михаэля. Это была гражданская церемония, так как ее предыдущий брак не аннулирован Церковью. По словам Алексея, прошлым вечером друзья жениха отрывались на буйном мальчишнике. Михаэль приглашал и меня, но я не пошел, потому что, честно говоря, выглядел бы идиотом в таком месте. Линторфф, Альберт и Фердинанд тоже участвовали в мероприятии — еще одна причина не высовываться. По правде говоря, не хотелось встречаться с ублюдком на светском мероприятии, и менее всего — в стрип-клубе, или куда они там ходили… Моника в свадебном платье цвета шампанского, по колено длиной, украшенном кружевами, выглядела сногсшибательно. Михаэлю пришлось нарядиться в сюртук на двух пуговицах, и, похоже, чувствовал он себя в нем не очень уютно. Уверен, что он предпочел бы надеть свою старую флотскую форму, но наверняка ему не позволила Моника, потому что Михаэль уволился с военной службы уже более десяти лет назад. Я под давлением Фридриха надел утренний смокинг. Он согласился сделать единственную уступку — позволил мне использовать менее формальный вариант серого цвета; к нему полагался голубой жилет в тон и чертов полосатый галстук. Засунуть мальчишек в их костюмчики было нелегко, и я до сих пор не понимаю, почему их отец настаивал, чтобы они надели жилеты и галстуки! Всё это им очень шло, но они возненавидели праздничную одежду. Честно говоря, не думал, что они продержатся в ней до конца банкета. Потом я увел их в детскую — с них было достаточно поцелуев, щипков в щеки и поглаживаний по голове. Быть очаровательным — нелегкий труд! Линторфф, как обычно, выглядел невероятно в своем сюртуке. У некоторых людей настоящий талант носить такую одежду. Короткая церемония, которую провел судья, состоялась в полдень. Затем имел место маленький прием, где сотня приглашенных поздравляли новобрачных, а я изо всех сил пытался держать Карла и Клауса подальше от невесты — да, они умудрились испачкать руки в земле. К счастью, женщины забрали у меня мальчишек, чтобы повозиться с ними, и я получил возможность немного отдохнуть. — Эй, Гунтрам, уже потерял детишек? — подмигнул мне Алексей. — Нет, продал их за канапе и бокал шампанского. Как поживаешь? — Умираю, как хочу проверить кухню, — шепнул он мне. — Жан-Жак убьет тебя, если ты испортишь его обед. Последние три дня с ним невозможно разговаривать. Он орет даже на Фридриха. — Знаю. Он злится на любую мелочь. С кем ты будешь сидеть за столом? — С Клаусом, Карлом и с сыновьями Фердинанда и Моники. Стол для мальчиков. Если что-нибудь пойдет не так, на наш стол первым падет подозрение. Собираюсь увести детей сразу после торта. Надеюсь, он вкусный, потому что я обещал им, что это будет что-то особенное, и они должны себя хорошо вести, чтобы получить по кусочку, — поделился я с посмеивающимся Алексеем. — А еще говорят, что ты принципиальный! А ты, оказываешься, не брезгуешь подкупом, — засмеялся он. — Попробуй каждый день общаться с упрямыми малышами, и ты превратишься в Крестного Отца, — хихикнул я. Я огляделся вокруг, надеясь увидеть Горана, но не нашел его. Скорее всего, он исчез сразу после церемонии, поздравив Михаэля. Горан ненавидит скопления людей. Мой взгляд наткнулся на Линторффа, оживленно болтающего с брокером из Милана — смазливым засранцем лет около тридцати, дальним родственником Альберта. Нет, эти двое разговаривали уж точно не о колебаниях индекса Доу-Джонса. Мне знаком этот долгий, ласкающий взгляд Линторффа. Думаю, он нашел себе компанию на ночь. — Эй, Гунтрам, это ничего не значит. Не обращай внимания, — сказал Алексей, с сочувствием глядя на меня. — Прости, что? — Этот парень, он явно на один раз, — пожал он плечами. — Алексей! Меня не волнует, что он делает! Он может развлекаться, как ему угодно! — фыркнул я, расстроенный неуклюжими намеками. — Гунтрам, я не слепой. Ты сейчас вспыхнешь от ревности. — Я рад, что он нашел замену. Хочу поскорее убраться отсюда! Если нахальный итальяшка поможет мне добиться желаемого, я куплю ему кольцо! — горячо ответил я. — Почему ты так рассердился? Я не сказал ничего особенного. — Нет, ты на что-то намекал, не изображай теперь невинность. Я-то думал, ты мне друг, — зарычал я на него, на этот раз действительно злобно, потому что увидел, как Линторфф что-то шепчет итальянцу на ухо. Самое плохое было в том, что ублюдок откуда-то знал (шестое чувство, не иначе), что я наблюдаю за его манипуляциями. Он выразительно приподнял бровь и ехидно мне улыбнулся. — Я скажу тебе кое-что — как друг. Единственное, что я ненавижу в этой жизни — это когда приходишь в хороший ресторан в жаркий летний день, в прохладном зале принимаешься за вкусную еду, и вдруг в ресторан заявляется одна из тех анорексичных дамочек, которые нынче в моде. И эта сука, которая съедает одну морковку в неделю, просит выключить кондиционер, потому что ей холодно. Хорошо бы ей побольше есть и нарастить слой жирка, чтобы не загибаться от малейшего дуновения ветерка и не портить удовольствие окружающим. — Я не улавливаю твою мысль. — Она проста. Если ты не ешь, дай есть другим. — Все еще не понимаю, о чем ты. — Если твои отношения с герцогом закончились, как ты всех нас уверяешь, тебя не должно беспокоить, трахнет ли он сейчас этого итальянца под столом. А если ты бесишься, значит, ты все еще заинтересован. Так что уладь свои проблемы с ним и дай нам всем спокойно жить. Герцог будет более чем счастлив начать все заново и дать тебе второй шанс. — Не знаю, что он вам всем сказал, но это я должен дать ему второй шанс. Он облажался. По-крупному, — возмутился я. — Это было почти год назад, а ты до сих пор обращаешься с ним, как с дерьмом. Вы оба виноваты в равной мере. Он пытался несколько раз подойти к тебе, но ты завернул его, даже не дав возможности объясниться. Знаешь ли ты, что до сих пор считаешься Консортом Грифона, и никто из нас не может лишнего слова тебе сказать? Другой на его месте давно бы выставил тебя вон и не стал бы все это терпеть. — Там нечего объяснять. Я устал от его лжи. Если не возражаешь, я пойду, проверю, не натворили ли дети чего, — я решил уйти прежде, чем нагрублю ему. — Делай, как знаешь, но это не жизнь для вас обоих, — угрюмо сказал Алексей. — Увидимся, — сказал я и поспешно ушел. Дети играли с Сесилией, подружкой Фердинанда, и я едва успел спасти ее — Клаус уже примеривался, как бы отковырять стразы с ее сумочки. Думаю, что Карл в это время планировал атаку на птицу у нее на голове — он уставился на ее шляпку, поджидая, когда Сесилия наклонится, и он сможет дотянуться. Эти двое иногда бывают такими шкодами. — Привет, Сесилия. Можно, я заберу этих ребят побегать? Думаю, им надо спустить пар перед тем, как на целый час сесть за стол, — сказал я ей. — Разумеется, Гунтрам. Удачи, — она рассмеялась, глядя, как Карл дергает меня за пиджак, чтобы я поднял его и отнес на детскую площадку. Нет уж, ребятки, идея как раз в том, чтобы вы дошли туда своими ногами! Я взял обоих за руки и в последний раз оглянулся. На этот раз ублюдок медленно поглаживал итальянца по локтю. Этот мальчик годится тебе в сыновья, извращенец! Ему чуть больше тридцати! «А тебе нет и двадцати пяти, Гунтрам», — вмешался мой противный внутренний голос. Вне себя от отвращения, я направился прямо к качелям, малыши счастливо заверещали — наконец-то они займутся чем-то веселым. После банкета и обещанного торта я отвел их в детскую и играл с ними до чая. Жан-Жак был настолько любезен, что прислал им еще по кусочку. В семь вечера гости стали расходиться, а Моника с Михаэлем отправились в свадебное путешествие на Сейшелы. В восемь я с помощью Лизетты искупал детей и одел их в пижамы. Ужинать они не захотели, так как наелись торта. Уложив мальчиков в кровати, я стал читать им сказку. В этот момент в комнату вошел их отец, до сих пор в смокинге. Мальчишки набросились на него с криками «папа, папа!» Я закрыл книжку и хотел выйти из спальни, когда он холодно сказал: — Не уходи, де Лиль. Я здесь только на минуту, поцеловать детей на ночь. Мне еще нужно переодеться для вечера с Марчелло. Могу поклясться, что услышал глубокое удовлетворение в его голосе, когда он произносил это имя. — Как пожелает Его Светлость. Надеюсь, вечер пройдет приятно. — Уж будь уверен. Я своего не упущу, — проговорил он, злорадно выплевывая каждое слово. ========== "5" ========== 23 мая Сегодня меня навестил Константин, чтобы поблагодарить за портрет. Его глубоко тронуло то, что я пошел на риск, приняв заказ. — Твоя дочь — чудесная модель. Ее очень приятно писать, — тихо сказал я. Разговор происходил в университетской библиотеке, где я работал над дипломом. Непонятно, как он смог приехать в Цюрих, без проблем проникнуть в здание и обойти псов Линторффа. Подозреваю, что Горан немного придержал их за поводок. На Милана появление Обломова тоже не произвело впечатления. — Ты очень метко передал ее характер. Я смотрю, всё никак не могу насмотреться! Это невероятно! — Мне нужно тебя кое о чем попросить, Константин, — сказал я, жалея, что сейчас испорчу ему настроение. — Всё, что хочешь, — очень серьезно ответил он. — Мы должны прекратить любые контакты. Одной из причин, почему я взялся за портрет, стало желание сделать тебе прощальный подарок. Я исчерпал здесь кредит доверия. — Гунтрам, я не стану больше это повторять. Уезжай отсюда! Я помогу тебе. Дети скоро привыкнут жить без тебя. — Да, думаю, что через какое-то время привыкнут. Но я не могу уехать от них: они словно мои собственные. — Я понимаю, что ты их любишь, но они не твои. Разве ты не видишь, что Линторфф использует их, чтобы держать тебя на привязи? Он не успокоится, пока не вернет тебя или не угробит. Я знаю его гораздо лучше, чем ты: Линторфф всегда идет до конца. Ты уже почти закончил учиться — приезжай в Санкт-Петербург или Москву хотя бы на какое-то время. Ольга очень благодарна тебе, и ты ей понравился. — А я благодарен тебе, Константин. Можешь представить его реакцию, когда он выяснит, что ты «напакостил на его территории»? Нет, я не хочу стать причиной новой стычки между вами. Линторфф — моя проблема, и он уже начал встречаться с другими. Он скоро устанет от меня. — Гунтрам, ты безнадежен. Не мерь его по меркам нормальных людей. Ты думаешь, он выкинет тебя, как только найдет себе кого-то еще? Надеешься, что он будет уважать твое положение в его доме? Неужели тебе не хочется начать новую жизнь и больше не зависеть от его заскоков? — Это мое самое заветное желание. Но, пожалуйста, Константин, пойми меня! — взмолился я. — Не могу. Оставаться с ним — самоубийство. — Пожалуйста, прошу тебя! После долгой паузы он снова сказал: — Хорошо, я больше не стану поддерживать контакты с тобой, но ты должен поклясться, что как только ты решишь уйти от него, то позвонишь мне. Мои люди помогут тебе исчезнуть, если с Линторффом станет слишком тяжело. Здесь тебе никому нельзя доверять. Разве что Алексею, но я не уверен. Павичевич на твоей стороне, но он не станет рисковать жизнями своих людей. — Горан не один раз вступался за меня. Я не хочу, чтобы у него из-за меня были проблемы. — Я знаю. Он видит в тебе утерянного брата. Уверен, что он защитит тебя ценой собственной жизни или отправит Линторффа в его следующую, если тот попытается тебя тронуть. Обещаю уважать твое желание, ангел. Какое-то время. 1 июля 2007 года. Дневник Фердинанда фон Кляйста Конрад сообщил мне, что хочет устроить себе каникулы с 15 июля по 10 августа. Собирается на Зюльт. Я счастлив хотя бы на некоторое время избавиться от него. Мне тоже нужен отпуск. С меня довольно его запутанной личной жизни. Этот Марчелло Мончениго — неприятный тип. Я понимаю, что Конрад хочет снова начать с кем-то встречаться, но лапать нового любовника на глазах у старого — это низко. Я устал повторять ему, что он должен отпустить Гунтрама, и сейчас мне приходится думать о том, чтобы не повторилась история с Роже. Слава Богу, этого итальянца интересуют только деньги. Мы с Конрадом знаем друг друга почти сорок лет, и он опять наступает на те же грабли. Неужели он не видит, что все закончилось? У него сейчас стадия обиды, и он наказывает Гунтрама за то, что тот не хочет подчиниться его воле. Как он может быть таким идиотом? Возьму-ка я Сесилию на Сейшелы — Моника говорит, что там чудесно. Все текущие дела улажены, до сентября я им здесь не понадоблюсь. 24 июля, Зюльт Я до сих пор спрашиваю себя, для кого эти каникулы. Уж точно не для меня. Мы приехали сюда десять дней назад, и с тех пор Линторфф делает все возможное, чтобы достать меня. Стоит мне только что-нибудь сказать детям, он сразу же говорит обратное. Я: «Клаус, не разбрасывай свои игрушки». Он: «Ничего, слуги (ко мне это тоже относится?) подберут». Неужели он не понимает, что портит детей? Надо поговорить с Фридрихом, он единственный может прекратить эту глупость. Не знаю, зачем Линторфф сюда приехал. По утрам он недолго играет с детьми на пляже, потом сбегает в студию работать и сидит там до шести-семи вечера, после чего идет развлекаться. Да, Зюльт не такой уж медвежий угол, как я думал сперва. Множество богачей, соревнования по поло, два ресторана с мишленовскими звездами, отели и бешеные цены. Я пытаюсь заниматься дипломом, но тут трудно сосредоточиться из-за шума, устраиваемого детьми. Этот Марчелло Мончениго тоже жизнь не облегчает. Он несколько раз заходил за Линторффом и получал неизъяснимое удовольствие, обращаясь со мной, как с собакой. Я не собираюсь вешать твой плащ, мудак. Для этого есть горничная! Вчера поздно вечером я сидел на веранде, делал наброски. Сладкая парочка вернулась с ужина или еще откуда-то, и, похоже, он был возбужден, потому что получил приглашение остаться. Он подошел ко мне, пока Линторфф ходил проверить детей. — Все еще пытаешься рисовать, де Лиль? Бросай ты это дело, все равно твой стиль старомоден и скучен, — как бы между прочим заметил он. Хочет ссоры? ОК, он ее получит. — Разве я советовал вам, как балансировать позицию в золоте? — Ох да, я и забыл, что ты у нас посещаешь колледж. Все еще пытаешься закончить его? — Да, спасибо, — сказал я, вернувшись к своему рисунку и больше не обращая на него внимания. Мончениго был готов взорваться. Хорошо, настало время для удара. — Остаетесь на ночь? — Да, разумеется. — Рад за вас. Вы уже не одноразовая связь — левел «свидание в номере отеля» успешно пройден. Следующая цель — добиться того, чтобы вас угостили завтраком, — сладко сказал я. — Это нелегко, но я уверен, что такой опытный человек, как вы, достигнет ее. Главный секрет в том, чтобы ничего у него не брать, пока не получишь статус официального любовника. До этого для него вы только мимолетная интрижка. Кстати, попытайтесь подружиться с его дворецким, это тоже полезно. — Де Лиль, всем известно, что тебя отставили. Не затягивай свое падение, уволься. Твои попытки вернуть его внимание выглядят жалкими, — сказал он, заметно разозлившись. — Его Светлость ждет вас в машине, мистер Мончениго, — величественно объявил Фридрих. Мне показалось, или я видел вспышку удовлетворения в его глазах? — Похоже, вам нужно больше стараться. Видит око, да зуб неймёт, — прокомментировал я. Отчего-то Мончениго ушел, не попрощавшись. Мы с Фридрихом остались на веранде вдвоем, он сел рядом, я продолжил рисовать. — Я только надеюсь, что к осени это закончится, — устало сказал он. — А я хочу домой, в Аргентину... 25 июля Вчера вечером, устав от Линторффа, я решил проветриться. Это не работа, это рабство! Cижу с детьми даже в выходные! Я попросил Лизетту прикрыть меня, поскольку у нее уже было пять свободных вечеров подряд. Она надулась, но согласилась. В шесть я отправился в кафе в Вестерланде_. Лизетта сказала мне, что там весело и невероятные пляжные вечеринки. Честно говоря, я больше заинтересовался соревнованиями по поло в Кайтуме_* на следующей неделе. Не знаю, удастся ли улизнуть на денек, чтобы посмотреть одну-две игры. Я облюбовал удобное место на террасе с видом на неимоверно синий океан и заказал кофе с тортом, желая немного отдохнуть. Заведение пустовало — было еще рано для ужина, но слишком поздно для кофе. Как давно я не наслаждался закатом в полной тишине и спокойствии! Я и не осознавал, как близко подошел к самой грани. Константин был прав. Линторфф будет делать все, что хочет, и в конце концов угробит меня. Устраивать парад новых любовников на глазах у предыдущего бестактно. Мне надо было послать ублюдка к черту за такую грубость. Почему меня это всё так задевает? Я каждый вечер молился о том, чтобы избавиться от него, и, возможно, моя молитва была услышана. Нет, лучше думать о работе, Остерманн убьет меня, если я не начну выдавать на-гора что-нибудь сносное. Мой агент — настоящий сводник. Поскольку опыт с книгой оказался успешным, даже после того, как закончился Пасхальный сезон — у нас вышло четвертое издание — он хочет устроить в октябре в Берне выставку исходных рисунков и назвать ее «Воспоминания детства» или как-то так. Знаю, что он также планирует отправить мои работы на коллективную выставку молодых художников, которая состоится в Берлине в следующем декабре. Я просматривал эскизы, сделанные в последние дни, и в это время к моему столу подошел мужчина лет за тридцать и вежливо спросил, можно ли на них взглянуть. Пришлось разрешить. — Они очень недурны. Вы рисуете профессионально? — спросил он, не делая попытки ко мне подсесть. — Трудно сказать. Я продал несколько картин, но настоящей выставки у меня еще не было. — Вам нужно подумать о том, чтобы выставляться. Я владею художественной галерей в Берлине. Меня зовут Андреас Фолькер. Вы не немец. Швейцарец? — Француз. Гунтрам де Лиль, — сказал я, пожимая ему руку и жестом предлагая присесть. — Ваше имя мне знакомо, но не могу вспомнить, где я его слышал. — Обо мне мало кто знает, мистер Фолькер. Я выпустил всего одну книгу — сказки с иллюстрациями, — пожал я плечами. — Точно! Я купил её в Музее Современного Искусства! — Что она там делает? — удивился я. — У вас должен быть агент. Кто он? — Рудольф Остерманн. Я занимаюсь у него в студии, или, лучше сказать, он меня строит, — я улыбнулся. — У вас с собой есть еще ваши работы? — Нет, только наброски. Вы говорите, у вас галерея? — Да, рядом с Александерплац. Я выставляю молодых художников. Как жаль, что у нас до конца года уже все расписано. Я дам вам свою визитку, и вы пришлете мне больше материалов. — О таких вещах заботится мой агент. Я передам ему ваше предложение. Но я здесь до августа и пока не могу вам ничего прислать. — Я тоже пока здесь — пытаюсь кое-что продать своим клиентам. Не хотите поужинать? — Хорошо, но мы разделим счет. Чтобы я еще раз принял что-нибудь от незнакомого человека! Я сделал так однажды, и, смотрите, теперь я в полном дерьме. — ОК, но я первый раз в жизни слышу, чтобы художник предлагал заплатить за себя, — хихикнул он. — Потому что я не художник, — рассмеялся я. — Я заканчиваю учиться на экономиста в Цюрихе. — Планируете стать банкиром? Не стоит — это отвратительные твари, сидящие на куче золота и защищающие его когтями и зубами. Что они собираются с ним делать? Заберут с собой в могилу? Сам я изучал историю искусств. — Вы даже не представляете, насколько они могут быть отвратительны, — я невесело рассмеялся. Перед глазами почему-то промелькнул образ старого грифона, сидящего на груде золота. …Андреас оказался милым и приятным парнем. Он смешил меня, а я уже очень давно не смеялся. Андреас не был красив или сексуально привлекателен, но с ним было легко. — У тебя есть бойфренд? — Нет, и я его не ищу. Извини, — сказал я резко, чтобы сразу внести ясность. Сколько раз из-за своего воспитания и вежливости я огребал проблемы — например, с Линторффом. Мне следовало бы довериться своему первому впечатлению о нем и послать куда подальше. Грубо и вульгарно. Тогда моя жизнь сейчас была бы совершенно другой. — Вау. Прямо к делу. Уверен, что не собираешься стать банкиром? — Прости, но я не хочу никаких недопониманий между нами. У меня недавно закончились очень трудные отношения, и сейчас последнее, о чем я думаю, это новый роман. Мне хочется покоя. — Сколько тебе лет? — Двадцать четыре, но я чувствую себя сорокалетним. С девятнадцати лет я встречался с одним человеком, ладно, жил с ним. Год назад мы расстались. Скажем так, он меня обманывал. Неоднократно. Я работаю на него, присматриваю за его детьми, и наши рабочие отношения очень натянуты. — Этот парень, должно быть, теперь бьется головой об стену. Козел. Обманывать такого как ты! — Вот он настоящий банкир, — я пожал плечами. — Все они козлы. Не хочешь как-нибудь попить со мной кофе, например, завтра? — Мне надо работать. Этот козел — мой босс, и он наверняка уже бесится из-за того, что я использовал свой свободный вечер. Но говорю еще раз — это будет чисто дружеский кофе. Я не ищу приключений. — Да-да, до меня уже дошло. У меня нет никаких романтических поползновений насчет тебя, просто хочется разбавить скуку от пафосных приемов и богатых вдов, не знающих, куда потратить свои деньги. Я дам тебе визитку, можешь звонить, когда захочешь, ладно? — Хорошо, спасибо. В одиннадцать нас попросили на выход. Я и не заметил, что мы так долго говорили. Мы отправились выпить и болтали до часа ночи. В конце концов пришлось расставаться. — Ты мне позвонишь? — Только по делу. Я до сих пор не пришел в себя. Ты такого не заслуживаешь, — сказал я. — ОК, звони по делу. Буду рад снова повидаться. Пока. — До свидания. Мы по-дружески пожали друг другу руки. Я добрался до дома к двум ночи. Крадучись, как мышь, я пересек фойе и уже собирался было подняться по лестнице, когда услышал очень знакомый голос. — Где ты был и чем занимался, что возвращаешься в такой час?! — пролаял Линторфф из гостиной. Я пошел туда и остановился перед ним. Он сидел на диване, рядом стояла бутылка коньяка. — Ужинал кое с кем, сир. Спокойной ночи, — ответил я, взбешенный тем, что мистер Завсегдатай Вечеринок посмел напомнить мне, какой сейчас час. Б***! Мне двадцать четыре года! Даже Армин развлекается, как ему заблагорассудится, и никто ему и слова не говорит! — С кем и где? — напирал Линторфф. — Я не обязан давать вам объяснения. Этот человек не имеет отношения к Ордену, если вы об этом беспокоитесь. — У него есть имя, или мне выяснять самому? — Как я провожу свое свободное время — это мое дело. Ваши вопросы граничат с харассментом***, герцог. Мой рабочий день начнется только в восемь утра, — твердо сказал я. — Ты — Консорт Грифона. Веди себя сообразно своему статусу! — Не повышайте на меня голос, сир. Я уже давно не консорт. Попросите Монику разослать соответствующую памятку остальным членам Ордена. Спокойной ночи, сэр. — Я выясню, чем ты занимался, и клянусь, если ты сделал что-то неподобающее, ты узнаешь, что значит неудовольствие Грифона! Я не позволю тебе вести себя, как шлюха! У тебя есть обязанности, ты должен закончить учебу, — прорычал он, его глаза чуть ли не сверкали в темноте. — Спокойной ночи, сир. Хорошо вам отдохнуть, — сказал я и пошел к себе. Надоели его угрозы. 1 августа Я сомневался, звонить Андреасу или нет. В итоге решил не втягивать его в свои проблемы. Андреасу и так приходится терпеть контроль менеджера из банка, выдавшего кредит на галерею, и ему не нужен еще и швейцарский банкир, который способен разогнать сиротский приют за невыплату по закладной. Но у судьбы свои причуды. Ублюдок решил «наказать» меня за ужасное преступление (ужин вне дома) и заставил сопровождать его (плюс дети) и Марчелло на турнир по поло. Какая радость! Я сделал невозмутимое лицо и забрался вместе с детьми на заднее сидение Audi Q7, а сладкая парочка села спереди. Под предлогом того, что Клаус может броситься лошадям под копыта, мы с детьми пошли смотреть матч на трибуну. Братья очень заинтересовались происходящим, и должен признать, что всё было не так уж и плохо. Команда с гандикапом 24 **** была, конечно, не идеальной, но играла вполне прилично. — Эй, ты мне не позвонил, и вот я встречаю тебя здесь. Я бы сказал, что это судьба, — я замер, услышав голос Андреаса. — Здравствуй. Я был занят. Собирался написать тебе по возвращению в Цюрих. Мне было бы интересно узнать твое мнение, — сказал я, хватая Клауса за руку до того, как он прыгнет на Андреаса, чтобы просто проверить, кто он такой. — Это те самые дети? — Это Клаус Мария, а другой — Карл Мария, — представил я их. — Обещаю, я тебе напишу и пришлю то, что ты просил, но сейчас я на работе. — Хорошо, что ты еще об этом помнишь, де Лиль. Черт, вот уж не везет! Что Линторфф тут делает? Ему сейчас полагалось бы пускать слюни на своего итальяшку, поить его шампанским, или что там еще принято делать на свидании… — Да, я вижу. Присылай картины, посмотрим, что можно для тебя сделать, — ответил Андреас, глядя на Линторффа, сделавшего своё лучшее злобное лицо. — До свидания, мистер?.. — сказал Линторфф, не подав Андреасу руки. — Андреас Фолькер, из «Фолькер Индастриз». К вашим услугам, сэр. «Фолькер Индастриз»? Это та самая компания, где делают автомобили и другие дорогущие штуки? Выходит, когда Андреас говорил об отвратительных банкирах, это была не просто жалоба администратора офиса. — Конрад фон Линторфф. Гунтрам, возьми детей и отведи их под тент, здесь слишком печет солнце. Он назвал меня по имени? Ну конечно — обозначил свою «собственность» на меня перед другим альфа-самцом. Жалкий мудак. Лучше убраться отсюда, пока они не начали по очереди меня метить, задирая лапу. — Да, конечно, герцог. Пойдемте, дети, съедим по мороженому. Я пришлю, что ты просил, Андреас. До свидания. — Не забудь. Время от времени дела приводят меня в Цюрих. Пока, — ответил он, не обращая внимания на грозное лицо Линторффа. Под тентом я взял клубничное мороженое в стаканчиках, и детки успели по уши извозиться в нем — теперь их не покормишь с ложечки, «они уже большие, а не малыши», — когда к нам подошел позлорадствовать Марчелло. — Похоже, наша Золушка снова вернулась на кухню, — хихикнул он. Надо же, как остроумно! — Странно, что герцог прервал ваше свидание, чтобы вырвать няньку своих детей из лап богатого промышленника. Он не ждал и трех минут, сразу бросился в атаку, — я сладко улыбнулся. Марчелло резко развернулся и вышел из-под тента — должно быть, побежал ловить своего любовника, пока тот не приглядел себе кого-нибудь еще. Да, Линторфф — хорошая добыча только на первый взгляд. Примечания переводчика Вестерланд — административный центр острова Зюльт. ** Кайтум — старинный поселок на острове Зюльт (первое упоминание — в XV веке). *** Харассмент — здесь сексуальное домогательство на работе (начальник-подчиненный). В широком смысле харассментом называют любые досаждающие действия, производимые вопреки желанию объекта. **** В конном поло игрокам присуждается рейтинг, дающий фору (гандикап), от минус 2 до плюс 10 баллов. Персональный рейтинг игроков команды суммируется (общий гандикап). Если общий гандикап команды превышает общий гандикап команды-противника, разница в гандикапах добавляется к счету. Бывают и «открытые» игры, где гандикапы команд не учитываются. Рейтинга 10 сложно достичь, его имеют всего два десятка игроков в поло во всем мире. Две трети всех игроков имеют рейтинг не больше 2. Поскольку в команде по конному поло играют всего четыре игрока, получается, что в команде с гандикапом 24 собрались очень крутые игроки. ========== "6" ========== 24 сентября Теперь я — магистр экономики Цюрихского Университета. Дипломная работа защищена. «Влияет ли структура Центральных Банков на эффективность их инвестиций в иностранные валютные рынки? Исследование на примере Аргентины». Не знаю, почему дипломная комиссия заинтересовалась тем разделом, где я сравниваю систему евро и наши несколько типов песо. Тем не менее, им понравилось, и Председатель комиссии сказал, что моя работа больше похожа на диссертацию, чем на диплом. — Очень детальная проработка темы. Множество уязвимостей, которые вы увидели в способности ЕЦБ* противодействовать атакам на евро, вызывает некоторое беспокойство. Нужно будет отправить текст Михаэлю и Фердинанду. Оба говорили мне, что хотели бы почитать. Не знаю, актуально это еще или нет, но обещание есть обещание. Я оставлю копии Монике после того, как поговорю о своем трастовом фонде на образование. Пора его закрывать, обучение закончилось. 19 октября Сегодня мой день рождения. Совершенно не ожидал звонка ни от Фердинанда, ни от Михаэля. Они пригласили меня с ними пообедать. Сперва я отказался, но они настаивали в своей обычной манере, и я сдался. Все равно Линторфф уехал, вторая половина дня у меня свободна, а учеба закончена. Жизнь моя скучна. По утрам я отвожу детей в школу и жду до четырех, когда у них заканчиваются занятия. Обычно в это время я рисую, дома или в студии Остерманна. Приближается выставка, и он нервничает больше, чем я. Скоро он прикует меня цепями к мольберту и будет кормить, только если я что-нибудь нарисую. После четырех я занимаюсь с детьми. Они очень гордятся тем, что ходят в «настоящую школу», а не в центр «для малышни». И что теперь они носят галстуки — как папа и Гунтрам. Обед состоялся в Кёнигсхалле, где еще? Подозреваю, что у них там скидка или что-то вроде. Как можно постоянно ходить в одно и то же место?.. Метрдотель проводил меня к столу, выгороженному от общего зала. Фердинанд, Михаэль и Горан уже были там, хотя я пришел на пять минут раньше. Они поздоровались и поздравили меня с днем рождения. Все же не каждый день исполняется двадцать пять лет. — Я прочитал твой диплом. Поздравляю. Хорошая работа, и я почерпнул оттуда парочку идей. Хотя в последнее время меня трудно чем-нибудь удивить, — сказал Михаэль. — Да, твой диплом вернул мне веру в швейцарскую образовательную систему, — добавил Фердинанд. Горан молчал. — Сколько времени у тебя ушло на нее? — Целый год. Герцог велел мне начать работать над ней в июне две тысячи шестого. — Почему ты не пригласил нас на защиту? Если Фелдер стал бы тебя сильно донимать, мы бы привели его в чувство, — хихикнул Михаэль. — Именно поэтому и не пригласил. Не надо обижать моего научного руководителя. Он был очень любезен и предложил работу в своем хедж-фонде, но я отказался. — И правильно сделал. Фелдер — это уже история, — сказал Фердинанд. — Мы хотим знать твои планы. Теперь у тебя есть степень Цюрихского университета, и многие банки были бы не прочь получить твое резюме. — Да ладно, Фердинанд. Вы правда думаете, что герцог позволит? Он орал на меня как резаный, когда я отдал диплом Монике, чтобы она закрыла счет на мое образование. — Гунтрам, это было бестактно. Тебе следовало поступить иначе: поговорить с ним лично, поблагодарить за поддержку, то есть немножко его умаслить. А ты прислал заполненные формы вместе с письмом, явно написанным юристом, — сказал Горан. — Не представляешь, что у нас началось, когда герцог узнал, что ты защитил дипломную работу и забыл пригласить его и прислать ему копию. Нам пришлось спрятать наши экземпляры, — сказал Михаэль, передернувшись от воспоминаний. — Прошу прощения, если причинил вам неприятности. У меня не было такого намерения, господа. — Вот ещё что… Этот парень, Андреас Фолькер, у вас с ним серьезно? — спросил Горан. — Как ты узнал о нем? Нет, не говори. Я догадываюсь: мистер Фрик велел тебе навести о нем справки. Ладно, между нами ничего нет и не будет. Он не мой тип, а я — не его. Андреас всего лишь хочет устроить мне выставку на следующий год. Я не виноват, что помимо управления компанией он в качестве хобби владеет галерей. Мы просто друзья. В отличие от вашего босса, я не бросаюсь на все, что шевелится, — устало сказал я. — Это хорошо, братец. Герцог очень переживает по этому поводу, — заметил Горан. — Очень ему сочувствую, — едко сказал я. — Что я должен сделать? Прислать ему поздравительную открытку? Чего он от меня ждет? Что я до самой смерти больше ни на кого не взгляну? Что буду воспитывать его детей до тех пор, пока они не поступят в университет, и на следующий день после этого сделаю себе харакири? Господа, вам стоило подумать заранее, чего вы от меня хотите. — Гунтрам, не веди себя с ним так вызывающе. Прекрати контакты с Фолькером. Герцог уже проверяет его компании, пытаясь найти в них слабые места, — сказал Фердинанд. — Гунтрам, пожалуйста, сейчас трудное время для всех нас, многое поставлено на карту, и Конрад нужен нам спокойным, хладнокровным и с ясной головой. Ты должен нам помочь. Одна неоценимая услуга для Ордена, хорошо? — Забудьте об этом. Я не буду трахаться с этим ублюдком, Фердинанд. — Никто от тебя ничего такого не требует, мой мальчик, — шокировано проговорил Фердинанд. — Просто дай ему перевести дух. Притихни на несколько месяцев, пока всё не образуется. Не делай таких финтов, как с Репиным или с этим Фолькером. Рисуй, возись с детьми, сделай выставку с Остерманном или даже начни новую книгу. Достаточно, если ты станешь обращаться с герцогом хотя бы немного мягче. — Обращаться мягче? Это как же? — Ну, например, ты мог бы начать улыбаться, не создавая впечатления, что жаждешь сбежать из комнаты всякий раз, когда он туда входит, согласиться ужинать с ним и Армином, тратить свою зарплату, показывать ему свои работы… ну, ты знаешь. Всякие мелочи, чтобы ослабить напряженность, — Михаэль пожал плечами, его голос дрогнул. Интересно, почему? — Вы слишком многого от меня хотите, — сказал я, отрицательно покачав головой. — Гунтрам, если он сейчас допустит ошибку, у множества людей будут проблемы. Его персональное состояние и средства его клиентов в безопасности, но пострадают люди, работающие в его компаниях. Что станет с рабочими, если он примет решение сократить расходы или и вовсе закрыть фабрики? Он не может вести борьбу больше чем на одном фронте сразу, — почти умоляюще добавил Фердинанд. — У нас почти не осталось инвестиций в США, но достаточно много в Латинской Америке, Азии и Европе. Кризис будет расползаться, и множество людей пострадает. На этот раз всё гораздо серьезнее, чем просто падение рынка, — обеспокоенно сказал Михаэль. — Я не несу ответственности за мировую экономику! — Нет, конечно, нет, но ты можешь оказать поддержку одной из ключевых фигур мировой экономики, мой мальчик, — давил на меня Фердинанд. — От решений герцога зависит жизнь многих людей. — Я не уверен, что смогу. Это нечестно, и он достаточно умен, чтобы понять, что я неискренен. — Разумеется, мы не просим тебя резко изменить поведение. Просто будь немного вежливей. Например, ты можешь попросить у него совета по поводу предложений работодателей. — Я уставился на Михаэля. — Ладно, не надо. Но ты же можешь хотя бы дать ему копию своей дипломной работы. Она довольно интересная, и там есть полезные идеи. Или ты можешь сказать ему, что отказался от предложения Фолькера насчет выставки в Берлине. — Эта выставка — хорошая возможность! — запротестовал я. — Забудьте об этом, Михаэль. — Ладно, тогда просто отложи немного решение по выставке. Герцог очень рассержен на этого парня и жаждет его крови, даже если вы не делали ничего предосудительного. Он не желает ничего слушать. Он еще не оправился от волнений, связанных с портретом репинской дочки, и тут — бац! — ты наносишь следующий удар. У тебя в роду не было полководцев? — хихикнул Михаэль. — Если у вашего босса такая тонкая душевная организация, покажите его психиатру, — проговорил я сквозь зубы. Все трое печально смотрели на меня. — Ты обещал мне однажды, что не сделаешь ничего, что может ему навредить, Гунтрам, — напомнил мне Фердинанд. — Да — в том смысле, что никогда не предам его, не обману и не подолью яд в чай! — Есть много способов навредить человеку, Гунтрам, — вмешался Горан. — Раз ты не интересуешься этим парнем, не общайся с ним, братец. — Горан, у меня нет друзей! И только я познакомился с человеком, который мог бы стать мне другом, вы требуете, чтобы я отказался от него! — Гунтрам, я уже объяснял тебе, как трудно парню за сорок, с детьми, найти другую работу. Мы всего лишь просим тебя быть помягче и зарыть топор войны, — закончил Горан тем тоном, какой бывал у него, когда он вот-вот рассердится и сделается опасным. Если б не поддержка Горана, меня бы давно не было на свете. Я вздохнул. — Думаю, я могу послать ему копию дипломной работы и поблагодарить за поддержку, но не думайте, что я начну с ним целоваться. — Это было бы чудесно, Гунтрам, — мягко сказал Горан. 19 октября. Дневник Фердинанда фон Кляйста Во время обеда Михаэль, Горан и я уговорили Гунтрама прекратить боевые действия. Это большой сдвиг для всех нас. Должен признать, Алексей Григорьевич гораздо проницательней, чем мы думали. Воздействовать на чувство социальной ответственности Гунтрама было гениальной идеей. Его отсутствие на обеде — чтобы мальчик не догадался, откуда ветер дует — тоже умный ход. Михаэль хорошо провел свою роль, и я не подозревал, что Горан — такой хороший актер. Я до сих пор не могу поверить, что Гунтрам купился на историю о несчастных рабочих, которым грозит сокращение. Он так умен, почти как его отец, но до сих пор верит в людскую доброту. В этом смысле Жером был гораздо умнее. В результате мы добились, что Гунтрам, ничего не получая взамен, будет делать то, что нам нужно! Алексей мудро предупредил нас, чтобы мы ничего ему не предлагали, иначе Гунтрам сразу бы отказался, решив, что мы пытаемся его подкупить. Очень надеюсь, что мальчик пошлет этого Фолькера куда подальше. Я устал ежедневно выслушивать тирады Конрада. А чего мой друг-идиот ожидал? С таким лицом, как у Гунтрама, появление желающих оспорить «собственность» Конрада на мальчика — вопрос времени. Он выглядит гораздо лучше, чем его проклятый дядя, но, подозреваю, что дело даже не во внешности — людей сводит с ума его невинность и доброта. Обломов сказал мне однажды, что его босс просто помешался на Гунтраме, и каждый раз, когда мог, ходил смотреть, как тот работает. Это трагическая насмешка судьбы, что Репин и Конрад оба влюбились в Гунтрама. «Мы все — игрушки судьбы, — сказал мне как-то Обломов. — Вы, немцы, постоянно все планируете, и, посмотри, одно простое стечение обстоятельств, и наши боссы начинают вести себя, как двое детей». Теперь я его понимаю. Гунтрам вышел из дома один впервые за шесть лет, на маленьком острове, и на него сразу же запал этот богатый парень. Я совершенно уверен, что сам Гунтрам не искал новых знакомств. Будем надеяться, что мальчик сдержит обещание, потому что ноябрь будет очень тяжелым для всех нас. Мы должны остановить надвигающуюся катастрофу — не дать Конраду осуществить его план, касающийся Стефании ди Барберини. От этой женщины можно ждать только проблем. 24 октября Вчера Линторфф вернулся из Нью-Йорка и из аэропорта сразу поехал домой, увидеться с детьми, хотя обычно он торопится оказаться в своем драгоценном банке. Похоже, дела еще хуже, чем пишут в газетах. Он выглядел измотанным, и у меня сложилось впечатление, что он ощущает себя бессильным что-то предотвратить. Я с ним еще не заговаривал, потому что до сих пор не решил, как поступить. Мне очень тяжело простить его за всё то, что он сделал. Он не человек, он чудовище. Но это чудовище обладает достаточной властью, чтобы разрушить жизни невинных людей, и без колебаний сделает это, если потребуется. Он появился в детской около восьми вечера, дети уже поужинали и готовились ложиться спать. Я нарисовал им иллюстрации к рассказу, который они читали в школе, и Клаусу и Карлу не терпелось завтра показать их в школе. Когда Линторфф вошел в комнату, мальчишки набросились на него и заставили смотреть рисунки. Я ждал его в коридоре, всё ещё сомневаясь, не зря ли поддался на уговоры Фердинанда и компании. — Можно вас на пару слов, сир? — механически спросил я, когда он вышел из комнаты. — Что такое, де Лиль? — В следующий вторник, тридцатого, в девять утра, я должен встретиться с учителем и с директором школы. Они хотели бы рассказать об успехах Клауса и Карла, и я подумал, не захочет ли Ваша Светлость присутствовать, — сказал я, пытаясь говорить не так сухо, как обычно. — Я должен взглянуть на свое расписание. Пошли напоминание Монике. — Спасибо, сир. Дети будут рады, — промямлил я, не выдерживая его пристальный взгляд, — он изучал меня, выискивая признаки неискренности. — Это всё? — Да, сир, — сглотнул я. — Хорошо, я буду внизу, если тебе понадобится еще о чем-нибудь поговорить, — сказал он, обходя меня. — Насчет той выставки в Берлине… — начал я, но запнулся, наткнувшись на его пристальный взгляд. — Да, что с ней? — нетерпеливо спросил он. — Я решил отклонить предложение мистера Фолькера. Мы с ним никогда не договоримся по денежным условиям, да и на самом деле эта выставка не так уж мне и нужна. Ограничусь теми, что уже организовал мастер Остерманн в Женеве и Берне. Я подумал, вы хотели бы об этом знать, сир, — прошептал я. Почему я говорю с ним так мягко? — Спасибо, что сказал мне. Спокойной ночи, Гунтрам. — Спокойной ночи, сэр. Пятница, 26 октября Я завтракал с Армином, вечным студентом, и пытался вложить в его пустую голову некоторые экономические принципы. Безнадежный случай. Лучше бы ему взяться за ум, иначе Михаэль съест его живьем, когда поймет, что парень не понимает простых вещей, например, как по-умному скрыть дефицит госбюджета. После того, как я защитился, Альберт фон Линторфф надавил на своего кузена, так что теперь я должен «учить его сына», если «мы не хотим, чтобы следующим Грифоном стал неграмотный тупица». Так что нам снова разрешили общаться, и до некоторой степени это помогает мне легче переносить сложившуюся ситуацию. — Нет, Армин, не так. Не верь всему, что говорят преподаватели. Тут не имеет значения абсолютная величина показателя, тут дело в тенденции. В прошлом году у Испании размер дефицита был 2% , а в этом уже 6%. Их уровень безработицы растет очень быстрыми темпами, и ты думаешь, они соберут больше налогов, чтобы покрыть дефицит? Около 15% их ВВП базируется на стоимости строящихся домов, это вдвое больше, чем в Германии. Поговори с Фердинандом, если не согласен со мной, — говорил я, когда в комнату впервые за год вошел Линторфф. Мы оба встали, ожидая, когда он займет свое обычное место во главе стола. Я молча сел, а Армин вылупился на нас, словно деревенский дурачок. Я пнул его под столом, и он пришел в себя. — Де Лиль прав. В следующем году Испания станет большой головной болью для Евросоюза, что бы там ни говорили ее лидеры, — невозмутимо сказал Линторфф, ставя точку в нашем споре. — Завтра, если погода будет хорошей, я хотел бы сходить с детьми в зоопарк. Проследи, чтобы к десяти они были готовы, — велел он мне. — Да, сэр. Нужно ли мне идти с вами? — Как хочешь, Гунтрам, — мягко ответил он. — Поторапливайся, Армин. Я не могу ждать целый день! — рявкнул он, возвращаясь к своему обычному тону. 27 октября Сегодня мы ходили в зоопарк. Из жалости я согласился составить Линторффу компанию, потому что был уверен, что он не сможет один справиться с двумя маленькими монстрами и потеряет одного из них в клетке со львом. Возможно, Клаус захочет проверить, есть ли у льва зубы или нет. Карл наверняка поступит умнее — он потыкает в зверя палочкой. Линторфф оставил охрану дома (я так думаю), и взял огромную Audi Q7, на которой обычно возят детей. Он завел мотор, и внутри салона грянула детская музыка. Я поспешно выключил диск. — Теперь я понимаю, почему Михайлович просит повышения, — прокомментировал он, выруливая со двора. В зоопарке, вопреки моим ожиданиям, дети вели себя очень хорошо и с удовольствием рассматривали зверей — тех, кто соответствовал их размеру. Слон и жираф слишком большие, и они на них даже не взглянули, а больше заинтересовались стайкой воробьев. К часу они проголодались, и нам пришлось прерваться, чтобы что-нибудь съесть в ресторане. Линторфф есть Линторфф — он ни за что не станет обедать в кафетерии, как студент. Порезав мясо, Карл и Клаус принялись за еду и полностью ушли в этот процесс. — Сир, я хотел извиниться за то, каким образом проинформировал вас о защите. Это было грубо, особенно после всех проблем, которые вам пришлось решить, чтобы я мог учиться в университете, — мягко сказал я. — Я ожидал от тебя иного, де Лиль. Хотя бы ради старых времен, — бесстрастно ответил он. — Понимаю, сир. Пожалуйста, примите мои извинения, и я хотел бы дать вам копию моей дипломной работы. Доктор Делер сказал, что она хорошая. — Если он так сказал, то она заслуживает прочтения. Пришли ее Монике. — Да, сэр, — сказал я и вернулся к еде, заметив, что Карл и Клаус наблюдают за нами, уши как перископы. Любопытные детишки! — Ты получил какие-нибудь предложения о работе? Работодатели обычно интересуются выпускниками, набравшими средний балл больше пяти и получившими диплом с отличием. — Да, несколько. Два о работе в Лондоне, одно — во Франкфурте и одно — отсюда, из хедж-фонда доктора Фелдера, — медленно сказал я. Линторфф смотрел на меня, ожидая продолжения. — Я отказался ото всех, потому что не хочу бросать малышей. Лучшее было от доктора Фелдера, но там нужна полная занятость с 9 утра до 8 вечера. Я хочу найти что-то на неполный рабочий день, чтобы оставалось время на портреты. У меня есть несколько еще не начатых заказов. Их мне должно хватить до того, как я закончу следующую книгу, и ее опубликуют. — Почему ты отклонил предложение Фолькера? — Мы не сошлись в денежных вопросах. Он хочет слишком много. Я должен делить доход еще и с мастером Остерманном, поэтому для меня нет экономического смысла в этой выставке, даже если я все продам. Предпочитаю подождать, пока не стану более известным, а потом уже договариваться с ним на новых условиях, — объяснил я. Да, это правда — Андреас хочет 35% от цены плюс наценку, которую он возьмет с покупателя — это меньше, чем те 40%, которые они обычно просят, но он — богатый парень, у него есть другие доходы, и лучше отвлечь василиска от бизнеса Андреаса. — Ясно, — сказал Линторфф, изучая мое лицо еще пристальней, чем до этого. Я приструнил Клауса, булькающего водой, и Карла, ворующего картошку с тарелки брата. Их оставили без внимания всего на три минуты, и они уже безобразничают! После обеда мы ходили в павильон «Тропический лес», к амфибиям и в домик выдр. К четырем дети очень устали и снова проголодались (эти двое довольно прожорливы). Линторфф решил отвезти их пить чай в кондитерскую Шпрюнли**, расположенную рядом с банком, и после обещаний вести себя хорошо — показать им свой офис. Удивительно, но в банке и в выходной день кто-то работал (почти все трейдеры и менеджеры), и никто из них не был шокирован, увидев своего босса с двумя детьми. Михаэль и Фердинанд нашлись у себя в кабинетах. Они не выразили особой радости от того, что их отрывают от работы. — Гунтрам, побудь с Клаусом и Карлом у меня в кабинете. Мне нужно кое-что проверить. Держи Карла подальше от документов, — сказал Линторфф, пока дети большими глазами разглядывали окружающую обстановку. Я заметил у него на столе фотографию малышей в школьной форме. Мой рисунок с Торчелло исчез, вместо него висел портрет Карла и Клауса, когда им было по два года. Больше ничего не изменилось. Через полчаса он вернулся. Дети сидели у меня на коленях, а я рассказывал историю, чтобы отвлечь их от изучения содержимого отцовского стола. Линторфф остановился на пороге и долго разглядывал меня. Я покраснел. — Я хочу есть! — захныкал Карл, и Клаус немедленно присоединился к нему. — Пришло время отвести этих двух джентльменов в Шпрюнли. Идем сейчас, де Лиль. Одевай их. Я поспешно запихнул детей в их пальтишки и повел вниз к машине. Линторфф уже ждал нас в фойе, увлеченно ковыряясь в своем блэкберри. Эти штуки абсолютно точно вызывают зависимость. Карл и Клаус всё никак не могли успокоиться, взволнованные тем, что побывали у отца на работе. Мне потребовалось некоторое усилие, чтобы усадить их в машину. К счастью, в кафе они вели себя хорошо, спокойно пили шоколад и ели торт и почти не измазались. Клаус забрался ко мне на колени, привалился к груди и через две минуты заснул. Я осторожно допил кофе, стараясь не разбудить его; тут и Карл зевнул, борясь с дремотой. Линторфф попытался забрать у меня Клауса, но я побоялся, что он его разбудит. Карл заснул, как только мы выехали на шоссе. Я тоже устал, но далеко не так, как обычно, когда вынужден был терпеть Линторффа целый день. Наверное, парни были правы, и мне надо немного притормозить, иначе я сгорю. Если Линторфф сделает то же самое, возможно, мы сможем достичь компромисса. — Не хочешь поужинать со мной сегодня вечером, Гунтрам? — Не думаю, что это мудро, сэр, — мягко сказал я. — На минуту мне показалось, что ты хочешь мира, — фыркнул он. — Мы не можем быть друзьями, но, по крайней мере, мы могли бы ослабить напряженность. Эта молчаливая война никуда нас не приведет, сэр. — Это тебя она никуда не приведет. Меня все устраивает. Я буду вести свою игру, пока не добьюсь реальных результатов. Второсортные договоренности с тобой мне не нужны. Я всегда играю, чтобы выиграть. Надеюсь, теперь ты понял, что находишься в очень уязвимой позиции, де Лиль. 30 октября Сегодня состоялся разговор с директором школы. Я поехал туда вместе с детьми на машине. Не ожидая, что Линторфф явится на встречу, я сразу отправился с директрисой в ее кабинет. На столе у нее лежала стопка моих книжек. — Родители старшеклассников узнали, что за детьми герцога приходите вы, и надеются, что вы подпишете им книги. Тут еще несколько штук из школьной библиотеки. По словам библиотекаря, детям они нравятся. Я не понимаю, почему вы их так мало рекламируете. — Я никогда в жизни ничего не подписывал, миз Мёйс. — Значит, самое время начать. Я буду рассказывать, а вы в это время займитесь книгами. Моя секретарша пропечатала на каждой посвящение, — весело сказала она. Осторожно постучав в дверь, в кабинет вошла секретарша и что-то прошептала ей на ухо. — Ох, да, конечно, проводи его сюда, — сказала директриса, поднимаясь из-за стола. Я тоже вскочил, едва не уронив книги. Линторфф вошел в комнату и пожал ей руку. — Простите за задержку. Сегодня утром на дорогах творится что-то невообразимое, мадам. — Не беспокойтесь, мой герцог. Мы с мистером де Лиллем еще не начали. Я попросила его подписать несколько книг для школы. — Он сделает это, пока мы разговариваем, — сказал Линторфф, вынимая из кармана пиджака чернильную ручку. Придется подписывать. Я пробормотал спасибо и начал писать, чувствуя себя семилеткой, делающим домашнюю работу за учительским столом. — Мы рады, что ваши сыновья учатся у нас, мой герцог. Они очень послушны и хорошо себя ведут. Не сравнить с большинством детей. Признаю, мы немного волновались в первый год из-за возраста этого молодого человека, но он управляет ими твердой рукой. — Дети должны подчиняться старшим. Это единственный способ помочь ребенку понять его место в обществе. — Немногие родители думают в наше время так, как вы, сир, — она вздохнула. — Оба мальчика очень любознательны и жаждут учиться. Конечно, они шалят, как все трехлетние дети, но их поведение поддается контролю. Я считаю, что стабильность, которую им обеспечивает мистер де Лиль, ключевой фактор в их воспитании. У многих детей постоянно меняются воспитатели, и это контрпродуктивно. То, что он не поддается на их капризы, также играет большую роль. — Как их успехи по предметам? — спросил он, никак не отреагировав на ее дифирамбы в мой адрес. — Очень хорошо, они работают, хотя Клаусу Марии иногда трудно сосредоточиться, но они делают всё без жалоб. Учителя довольны их успехами. Вы получите их оценки к началу ноября. После нескольких вопросов — я за это время закончил подписывать книги, их было около двадцати! — мы распрощались с директрисой и пошли на выход. На улице я обнаружил, что моей машины, как и Милана, нет. — Поедешь со мной в аэропорт. Нам надо поговорить, — холодно сказал Линторфф, показывая на свой лимузин. Когда мы подошли к машине, он схватил меня за руку и заставил сесть рядом с собой. Телохранитель закрыл дверь, и водитель завел мотор. У меня в горле застрял ком. — Должен сказать, что я весьма удовлетворен тем, как ты воспитываешь наших сыновей. Твоя преданность им заслуживает похвалы. Я согласен с каждым словом этой женщины. — Спасибо, сэр, — сказал я, глядя в пол. — Поэтому я хочу получить от тебя ясный ответ. Есть ли хоть какая-то вероятность, что ты простишь меня, и всё станет по-прежнему? Мои чувства к тебе неизменны, я не переставал любить тебя ни на один день, — бесстрастно проговорил он, точно так же, как тогда на Торчелло, когда объяснился со мной в первый раз. — Никакой, — без колебаний ответил я. — Я только хотел уменьшить напряжение между нами. Больше ничего. Все, что у нас когда-то было, умерло. — Очень хорошо. Теперь я знаю, что мне делать. 12 ноября Я удивился, когда Фридрих сказал, что герцог желает видеть меня в своей студии. Избегал больше десяти дней, а теперь хочет поговорить? Знаю, что он летал в Рим, пробыл там все это время и только сегодня вернулся. Это странно и не сулит мне ничего хорошего. Я сложил карандаши в коробку, надел пиджак c галстуком и отправился к Линторффу. Осторожно постучав в дверь, я вошел в студию. Он сидел за письменным столом, глаза покраснели от недостатка сна. — Сядь, де Лиль, — гавкнул он. Послушавшись, я занял свое привычное место напротив его стола. Кажется, прошло уже полтора года с тех пор, как я последний раз входил в эту комнату. — Я обручился со Стефанией ди Барберини. Мы поженимся в марте, здесь, в Цюрихе. Она переедет в этот дом в декабре. Я надеюсь, ты доведешь до детей эту новость, — сказал он. Я неверяще уставился на него. Он?! Женится на женщине?! Я думал, он — последний женоненавистник на земле! Я молчал и пялился на него, как идиот. — Тебе нечего сказать? — Простите, сэр. Мои поздравления. Пусть ваш брак будет счастливым, — поспешно ответил я, всё ещё переваривая новость. Значит ли это, что теперь я свободен? — Что мне сказать детям? Боюсь, они еще не понимают, что такое брак. — Скажи им, что приедет женщина и будет жить с ними, и что они должны хорошо к ней относиться. Я не потерплю никакого неуважения по отношению к будущей герцогине, — твердо сказал он. — Да, конечно, герцог. Когда мне уволиться? — Всё, о чем ты сейчас можешь думать, это увольнение?! — взбешенно заорал он, и на минуту я испугался, что он опять начнет меня душить. — Мне нечего здесь делать! Мое присутствие оскорбительно для нее! Я отдам вам свое заявление об уходе, и вы сами поставите дату, — проговорил я, защищаясь. — Стефания не будет заниматься детьми. Она станет моей женой, но не их матерью. — Понимаю, сир. Если это всё… — И после того, как ты четыре года спал со мной в одной постели, все, что ты можешь сказать, это формальные поздравления? У тебя в жилах не кровь, а водица! Ты даже не холоден, ты мертв! — снова заорал он, поразив меня своей вспышкой. — Нет, сэр, я не мертв. Это вы мертвы для меня с апреля 2006 года. Я желаю вам счастливого брака. Мое заявление будет на вашем столе завтра. Я рад, что вы наконец признали, что я больше не ваш консорт. — Ты остаешься здесь и продолжаешь воспитывать наших сыновей. Я женюсь на Стефании, но она никогда не будет их матерью, — сказал он холодным и решительным тоном. — Леди не потерпит меня в этом доме. Это ее привилегия, как новой герцогини, выбирать слуг. Да, Линторфф, имей в виду, что как только она войдет в этот дом, твоя абсолютная монархия закончится. — Я не желаю тебя увольнять, и ты сохранишь свой титул Консорта. Мы объявим о свадьбе в следующую субботу. Свободен. Есть ли слово посильнее, чем «ненормальный»?! «Двинутый»? «Больной на всю голову»? Этого мало, чтобы его описать. Кажется, есть такое понятие, как «интеллектуальный банкрот». Да, это, пожалуй, ему подходит. Он совершенно съехал с катушек! Он женится и хочет, чтобы я остался?! Воспитывать «наших» детей?! Что дальше?! Любовь втроем?! Нет, он взорвется от ревности… Кого из нас он будет ревновать? Интересно было бы узнать. Я хочу успокоиться. Нет, мне нужно успокоиться. Вернувшись к себе, я принялся делать зарисовки для большого портрета детей, который собираюсь написать. Возможно, он станет прощальным подарком для них. Примечание переводчика ЕЦБ = Европейский центральный банк — центральный банк зоны евро. ** Шпрюнли (Sprüngli) — швейцарская кондитерская фабрика, производящая продукцию люксового класса, основанная в 19 веке. ========== "7" ========== 18 ноября 2007 года Сегодня вечером я не в состоянии ни рисовать, ни заснуть. Все это слишком для моих нервов. Возможно, дневник поможет мне остыть. Два дня назад в замок прибыла следующая герцогиня Витшток в сопровождении ее будущего мужа и менеджера по общественным связям (Пьеро или Педро дела Роза). Они приехали ближе к вечеру, и Фридрих выстроил слуг в линейку поприветствовать ее. Я умыл и одел мальчиков в пиджаки и галстуки. Ну да, я подкупил их, пообещав угостить горячим шоколадом в Шпрюнли в следующую субботу и вставить в рамочки рисунки, сделанные ими ко дню рождения их отца. Она произвела на меня сильное впечатление. Очень высокая, стройная и с невероятной фигурой. Темные волосы и огромные зеленые глаза миндалевидной формы. На ней был ручной работы костюм и драгоценности — слишком много на мой вкус, но я не эксперт по моде в отличие от нее. Ее грациозная манера двигаться напомнила мне пантеру. Похожа на Анжелину Джоли, точно. Настоящая львица. Линторфф — засранец, но вкус у него отменный. Судя по тонкой линии, в которую вытянулись губы Фридриха, он был совсем не рад ее видеть. Она не обратила на меня внимания, как и на других слуг, а сосредоточилась на немного нервничавших мальчишках. — Это твои дети, Конрад? — рассеянно спросила она и протянула им руку. Они молча пожали ее, боясь открыть рот, потому что Линторфф выразительно глядел на них, чтобы они не сболтнули какой-нибудь чепухи. — Это Клаус Мария, старший, а это Карл Мария. Он не счел нужным представить ей меня. Хорошо. — Они такие милые и вежливые. — Только когда захотят, дорогая, — заискивающе сказал он. Я помню этот сладкий, ласковый тон. Линторфф обычно прибегает к нему, когда хочет тебя к себе в постель. — Возьми детей и иди за нами, де Лиль, — резко скомандовал он. Они направились в гостиную, в том числе и менеджер. Я взял чертят за руки, молясь, чтобы их примерное поведение продлилось подольше. Похоже, Клаус уже заинтересовался страусиными перьями на ее костюме. Линторфф помог даме снять пальто, задержав пальцы на ее плечах дольше, чем необходимо. Со мной он не раз проделывал то же самое. Налицо явные признаки влюбленности. — Скажи, дорогой, кто он? — спросила она, слегка кивнув головой в мою сторону. Я в это время вцепился в детей: ни за что не дам им стащить ее норковое пальто, чтобы поиграть в индейцев! — Подойди сюда, — приказал Линторфф, и я приблизился к нему, глотая гнев, вызванный его грубостью. — Это Гунтрам де Лиль, воспитатель. Он заботится о детях с самого их рождения. — Рад познакомиться с вами, мадам, — сказал я, кивнув ей. — Почему он разговаривает со мной так фамильярно, милый? — спросила она у Линторффа, полностью игнорируя меня. Пожалуй, будущей герцогине не помешает взять несколько уроков этикета у Фридриха, и тому придется попотеть. — Когда его отец умер, Гунтрам остался один, о нем некому было позаботиться. Я обещал Жерому, юристу в нашей парижской фирме, что возьму его сына под защиту. Гунтрам приехал со мной из Буэнос-Айреса, где окончил частную школу. Здесь он учился в университете и работал, присматривая за детьми. — Как великодушно с твоей стороны, дорогой. Немногие взяли бы на себя такую ответственность. Всё-таки он — сын одного из твоих служащих, — надменно сказала она. Великолепно, теперь она думает, что я — лентяй, выжимающий деньги из бедного банкира! Очень захотелось чем-нибудь приложить Линторффа по голове, но делать это при детях было бы не корректно. — Гунтрам в свободное время пишет картины. Тебе надо быть осторожней, чтобы не вляпаться в его краски, — еще подлил масла в огонь Линторфф. — Не большое достижение. В его возрасте ты уже имел докторскую степень и управлял собственной компанией, — сказала она, холодно глядя на меня. «Да, компанией, которая досталась тебе от папочки», — ядовито подумал я. Дерьмо! Что происходит? Я что, расстраиваюсь из-за пренебрежительных замечаний дорогой шлюхи? Чем больше она меня будет унижать, тем быстрей Линторфф отпустит меня. Он не может держать жену и бывшего любовника под одной крышей. Он — сумасшедший, но не настолько же! — Боюсь, Стефания, он не способен на большее. У него очень хрупкое здоровье. Два сердечных приступа, и он заработал стабильную стенокардию, которая исключает любую активность. Он не протянет и дня в отделе трейдеров! — презрительно усмехнулся он. Чтоб тебя, я не чертов калека! И я еще здесь, в этой проклятой комнате, стою и выслушиваю твои унизительные идиотские замечания. Линторфф, твое воспитание действительно оставляет желать лучшего. Никто не говорил тебе про врачебную тайну? Нет, конфиденциальность только для твоих драгоценных клиентов! — Как художник, он опубликовал только одну книгу детских сказок. Участвовал в нескольких выставках, коллективных, разумеется, и продал пару картин на нашем аукционе. Он также пишет портреты, — клянусь, последние слова он буквально выплюнул. — Да, мадам, мне выпала честь рисовать для Ватикана и для нескольких леди. Мне говорили, что моя лучшая работа это портрет Софьи Константиновны Репиной, — сладко сказал я, сделав лицо невинного ягненка. Я почувствовал колоссальное удовольствие, глядя, как триумф на лице Линторффа быстро сменяется раздражением. Он бросил на меня яростный взгляд. — Я ее не знаю. Надо будет взглянуть как-нибудь на ваши работы. Я всегда интересовалась современным искусством, — слегка надувшись, сказала она. — Тогда тебе, дорогая, не повезло с Гунтрамом. Его стиль очень классический. Хорош для викторианских гостиных. — Верно, сир. Софи Мари Ольштын купила несколько моих картин. — Теперь она вытаращила глаза. Да, Тита — настоящая светская львица и известна своей обширной коллекцией современного искусства, одной из лучших в мире. Она носит наряды от кутюр, которые ты представляешь в своем телевизионном шоу. — Я занимаюсь с одним из ее советников по искусству. — Де Лиль, дети устали. Отведи их в детскую, — резко бросил Линторфф. — Как пожелаете, сир, — сказал я, поклонившись, и забрал детей. Странно, что они вели себя так тихо. Пора сообщить им новости. Мы пошли в детскую, поскольку на улице было слишком холодно, чтобы играть. Я переодел их в джерси и уговорил сесть за стол. Мы занялись рамками для рисунков, приготовленных ими в подарок отцу на день рождения. — Давай еще сделаем рисунок с нами, Гунтрам, — предложил Карл. — Так нельзя — это же подарок от вас, — попытался я выкрутиться, но эти двое пошли в своего отца. Если они что-нибудь хотят, то не остановятся, пока не получат. — Папа сказал, что ему очень нравятся твои рисунки. Нарисуй нас, чтобы он про нас не забывал, — сказал Клаус. — Ваш отец никогда о вас не забывает! Он любит вас двоих больше всего на свете. Просто не всегда может быть с вами. — Пожалуйста, нарисуй один с нами! — взмолился Карл. — И что нарисовать? Как вы деретесь или отказываетесь идти мыться? — невинно спросил я. — Нееееет. Это глупо, Гунтрам. Что-нибудь хорошее, — фыркнул Карл, в точности как делает его отец, когда спорит с Михаэлем. — Понятно. Нарисовать, как вы прячетесь под покрывалом, потому что не хотите идти в школу? — Он же не увидит нас под одеялом! — капризно сказал Клаус, а Карл вздохнул, разочарованный несовершенством мира. — Хорошо, я дам вам свою папку с эскизами, и вы выберете что-нибудь оттуда, — сдался я. Я сходил в свою комнату за альбомом. Они чуть не выдрали его у меня из рук, уселись и стали листать страницы. — Вам понравилась та милая леди внизу? — Она не милая. Она плохо с тобой разговаривала, — сказал Клаус с безапелляционностью своего отца, когда тот выносит свое суждение о людях. — Она слишком громко пахнет, — добавил Карл, сморщив нос. — Ладно, знакомство вышло не очень удачным для всех нас, но вы должны понять, что она очень нервничала — как вы в свой первый день в школе. — Она не плакала, как Карл. — Я не плакал! Это ты — малышня! — Плакса! — поддел Клаус брата. Так мы далеко не уйдем. Время напомнить им, кто тут ответственный и взрослый. — Вы двое, довольно! Эта леди будет с нами жить. Она выходит замуж за вашего отца, и я буду очень признателен, если вы станете хорошо к ней относиться. Она такая красивая! И работает на телевидении. Это не произвело на них никакого впечатления. Они выжидающе смотрели на меня. Ладно, пора предложить им что-нибудь посущественней. Неужели их чертов папаша уже успел научить их не соглашаться на первое предложение?! — Когда вы узнаете ее получше, вы увидите, что она веселая и добрая. Я уверен, она с удовольствием будет с вами играть. У нее с вашим отцом в марте будет свадьба, как у Моники и Михаэля. — Давай ты поженишься на папе, а она уйдет? Папа сказал, что любит тебя, но ты на него сердишься, — заявил Клаус, рассматривая рисунок с чайками. Проклятый ублюдок! Я молчал целую минуту, не зная, что делать. — Мужчины не женятся между собой, Клаус, к тому же мы не настолько друг другу нравимся. Стефания красивая и будет хорошо к вам относиться, — сказал я, чувствуя, как перехватило горло. — Вы с папой можете дружить, а она нам не нужна. Мы хотим, чтобы ты воспитывал нас, а не она, — твердо сказал Карл — в точности как его отец, когда тот говорит вам, что всё решено. Упрямство — семейная черта Линторффов, это очевидно. Я сдаюсь. Он — их отец, он — чертов жених, вот пусть и уговаривает их. В итоге был выбран рисунок карандашом, где они играют на пляже на Зюльте. Немного поспорив, мальчики решили сделать коллаж. Мне пришлось обрезать белые края, и они приклеили свои рисунки на картину. В субботу, семнадцатого, состоялось празднование дня рождения Линторффа, ему исполняется пятьдесят. Да, уже полвека отравляет людям жизнь. Впечатляюще. Это был очень формальный прием для сотни человек. Я получил приглашение от Фридриха, но решил остаться в стороне — было бы слишком неприятно присутствовать там. Армин уговаривал пойти, но я отказался. Я только подведу к нему Клауса и Карла для краткого поздравления, и мы сразу уйдем спать. В восемь вечера я одел детей, а себе выбрал обычный дневной пиджак с галстуком. …Посередине гостиной стояли Линторфф со Стефанией. Она была одета в темно-красное платье, очень красивое и элегантное. Я подтолкнул мальчиков, чтобы они с ней поздоровались. Они решили вручить свой подарок в воскресенье, непосредственно в день рождения. Линторфф как всегда очень сердечно поздоровался с детьми, но Стефания была холодна, как вчера. Нет, она точно не материнский тип женщины, но ему нужна спутница на приемах и всяких подобных мероприятиях, для этого она очень хорошо подойдет. Я видел Фердинанда, Алексея, Горана и многих других, например, Титу, которая пришла с другой стороны зала, просто чтобы поцеловать меня. Поздоровавшись с ней, я сбежал укладывать детей спать. Не хочется быть в центре всего этого. Я заметил, что Стефания сделала недовольное лицо, когда два банкира, члена Ордена, подошли ко мне поздороваться. Да-да, я уже понял, что главная достопримечательность здесь — это ты. Наверняка она уже узнала настоящую историю «бедного сироты, которого Линторфф спас от нищеты, вняв мольбам его отца», но решила оставить все как есть, чтобы избежать скандала и взять главный приз. Надеюсь, она не слишком разочарована, развязав ленточку и обнаружив, что прекрасный банкир на самом деле настоящий засранец. Уверен, он заставит ее заплатить за каждый цент, который она от него получит. Как бы мне хотелось знать, какую тактику мой дядя Роже применял к Линторффу! До сего дня он — единственный, кто показал Линторффу, где его место. Я уложил малышей в постель, и они быстро заснули. Потом отправился в студию рисовать, но шум с нижнего этажа мешал сосредоточиться. Спать было рано, и я пошел на кухню. Жан-Жак гонял армию поваров, дворецких и официантов, покрикивая на них. Как ни странно (на самом деле, совсем не странно) в бывшем зале для охраны, стратегически расположившись так, чтобы ему открывался вид на поле битвы, сидел Алексей. — Человек работает, — сказал я, присоединяясь к нему. — Люблю смотреть, как он работает, — улыбнулся он. — Почему ты не на приеме? Ты теперь ассоциат, а не телохранитель. — Старая привычка, Гунтрам, — он пожал плечами. — К тому же, тусовка довольно скучная, а она — надутая снобка. Даже не улыбнулась мне. Баба Яга. (1) — Она — Барберини. Если я правильно помню, это их склеп ты рвался посетить, когда мы ездили в Рим. — У меня было предчувствие. Хотел посмотреть, как тлеют их кости, — мрачно проговорил он. В комнату вошел очень бледный Михаэль и тяжело опустился на пустой стул. — Наш босс — сумасшедший, а мы в полной жопе, — очень поэтично описал ситуацию Михаэль. Хорошо, что ты наконец это понял. — Лёвенштайн ушел. — Почему? — встревожено спросил Алексей. — Герцог объявил, что восьмого марта женится на этой шлюхе. Левенштайн взял жену и ушел с приема. Это крайне неприятно. Если у нас произойдет раскол, будет очень плохо, тем более что Репин сейчас член Ордена. Он в два счета перетянет людей на свою сторону. — Вот дерьмо! — выругался Алексей. — Гунтрам, ты должен что-нибудь сделать! — Я не собираюсь говорить с Репиным. Я не имею отношения к вашему проклятому Ордену. — Не с ним! С герцогом, мальчик, — сердито рявкнул на меня Михаэль. — О чем мы тебя просили в октябре? Помягче с ним обращаться! — Я так и сделал! Но ему ничего этого не надо! Либо с ним в постель, либо ничего. Он сказал, что ему не нужны второсортные договоренности со мной, потому что он «играет, чтобы выиграть», что бы это ни означало. Он будет вести игру до конца. Настоящий засранец, если хотите знать! — Гунтрам, если Барберини станет Консортом, нас ждут большие проблемы! — гаркнул Фердинанд, приближаясь к столу большими шагами. Он взял себе стул и сел напротив меня. — О да, у Консорта так много обязанностей в Ордене. Меня всегда выгоняли с собраний, и я ничего не знаю о ваших делах! Не обращайтесь ко мне с этим! — Она его доведет до сумасшествия. Она хороша для траха, и это всё. А Консорт это тот, кто всегда рядом, советует и поддерживает тебя! Как делал это ты и до сих пор иногда делаешь. Это очень важная позиция, независимо от пола. Консорт — советник и наставник следующего Грифона, — заорал в ответ Фердинанд. — Стефания не будет Консортом, во всяком случае, неделю назад он мне так сказал. Она станет его женой, но не Консортом Грифона и не матерью его сыновей. — Это его слова, мой мальчик? — очень взволнованно спросил Фердинанд. — Да! Я все еще чертов Консорт! Этот идиот не понимает, что я не хочу им быть! — разозлено крикнул я и увидел, что они все облегченно выдохнули. — Вы тоже?! Чтоб вас! Вы не лучше своего босса! Засранцы проигнорировали меня. — К тому же он хочет гражданскую свадьбу. Я бы волновался, если бы он собирался провести с ней церковный обряд. Отец Бруно очень расстроен. Она получила большой бриллиант, но не перстень Грифона, — сказал Михаэль. — Отлично, Святой отец поговорит с ним завтра. У этого иезуита та же школа, что и у Фридриха, — довольно усмехнулся Фердинанд. — А я поговорю с Лёвенштайном. — Да, это было бы хорошо. Гунтрам, не беспокойся, мы мигом все возьмем под контроль, — «успокоил» меня Алексей, взяв за руку. — Не смейте вмешиваться! Я молюсь о том, чтобы после свадьбы она выкинула меня отсюда. Я перееду в Цюрих и буду навещать детей, если он всё еще будет этого хотеть. Стефания — моя возможность вырваться из этого дурдома, раз и навсегда! Я тоже хочу начать новую жизнь! Напряженная обстановка в этом доме убивает меня. — Мальчик, ты сильно ошибаешься, если думаешь, что эта женщина может заставить герцога выгнать тебя. Она ему нужна только для того, чтобы вызвать твою ревность. Это детский и безумный ход, но что тут можно сказать? В любви и на войне все средства хороши, — сказал Михаэль, остальные согласно кивнули. Спорить с ними бесполезно. Они все стоят на своем, и я могу тут орать хоть до посинения, они не обратят на мои слова внимания. Я пожелал им спокойной ночи и пошел спать, оставив их плести свои мутные интриги. Я ожидал, что субботним утром в малой столовой никого не будет. Прием закончился в два часа ночи, а я пришел завтракать в восемь утра. Дети могут спать до девяти, потом я должен их поднять и подготовить к мессе, которая начнется в десять. Налив себе кофе, я сел за стол. Мне сейчас не помешает взбодриться. — Если дядя поймает тебя с кофе, ты покойник, Гунтрам, — весело заорал Армин. Я подпрыгнул на стуле и едва не облился. — Месса в десять, да? — Да. Разве тебе не полагается еще спать? — Я б всё равно не заснул, так что решил не ложиться. Лучше лягу пораньше вечером, — сказал он, зевая, как бегемот. — Ясно. Я растолкаю тебя, когда начнется Причастие. — Вот это по-нашему. Ты хорошо держишься для того, кто только что получил отставку. — Армин, всё это закончилось почти два года назад. — Да, кстати, в этой ситуации я — выигравшая сторона: ведьма займет мое место на приемах, — он пожал плечами. — Давай поженимся, Гунтрам, а? Сбежим в Испанию и там распишемся — ты же умеешь заполнять бланки на испанском, — засмеялся он. — Ни за что. Ты слишком страшный и у тебя нет диплома, — хихикнул я в ответ. — Армин, я требую, чтобы ты упоминал мою будущую жену с должным уважением. Я не потерплю никакого неуважения по отношению к герцогине, — голос Линторффа сочился едва сдерживаемым гневом. — Как пожелаете, сир, — покорно ответил бедняга. Я встал из-за стола, собираясь сбежать. — А вам, де Лиль, не следует давать брачные обещания так легко, как будто это стало у вас привычкой. Брак — это таинство, — сказал он, злясь на меня еще больше, чем на Армина. Что? Он начал, а обругали меня? Я опустил голову, прикусив язык; так и язву заработать недолго. — Вылей свой кофе и вернись на место. Пришлось наливать себе проклятый чай. Я сел рядом с Армином, слева от Линторффа. Мы стали молча есть. Через некоторое время в комнату вошла мисс Барберини, и мы встали. Она поцеловала Линторффа в губы, и я отвернулся, чувствуя себя третьим лишним. — Tia buenorra (2) — шепнул мне Армин. Прекрасный момент попрактиковаться в испанском, друг. Надеюсь, она тебя не поняла. — Добрый день, тетушка. Можно, я буду называть вас так? Все же мы скоро породнимся, — с фальшивой живостью сказал Армин. Линторфф бросил на него яростный взгляд, да и Барберини не выглядела довольной. Но Армина это мало волновало. — Разумеется, Армин, — ответила она, садясь во главе стола напротив герцога. Смотри, Линторфф, леди уже считает себя равной тебе. Совсем скоро ты обнаружишь, что в твоей спальне новая мебель и занавески. — О, я полагала, что этот завтрак только для членов семьи, де Лиль. — Конечно, мадам, простите меня. Кто я такой, чтобы отказываться от прекрасной возможности улизнуть?! Я поднялся со своего стула и услышал, как Армин говорит: — Но, тетушка, Гунтрам и есть член семьи. Мой отец просто обожает его. Он всегда жалеет, что я не похож на него. Кстати, Гунтрам — виконт де Мариньяк. Его семья гораздо древнее нашей, и я думаю, что древнее Барберини. Он прямой потомок короля Меровингов, в честь которого назван. Настоящее Noblesse d'Epée(3). Его бабушка из Гуттенберг-Заксенов. Вы можете найти их в Готском альманахе (4) с самого первого издания. Барберини возвысились благодаря папству в XVII веке, не так ли?(5) Все это так, но я ненавижу, когда мою родословную обсуждают таким вот образом. Линторфф понял, что я чувствую себя неловко, и решил вмешаться. — Стефания, Гунтрам был передан под мою опеку его отцом. Я высоко оцениваю его. Если он и работает на меня, то только потому, что сам настоял. Относись к нему с той же вежливостью, что и к любому другому члену моей семьи, — сказал он строго. Она бросила на меня злобный взгляд. Просто отлично — теперь она ненавидит меня за то, что ее так грубо одернули. Я снова сел, очень сконфуженный. — Гуттенберги-Заксены происходят из Баварии? — Да, оттуда. Добрые католики. Члены их семьи несколько раз женились и выходили замуж за Линторффов. Ты прав, Армин, Гунтрам — член семьи. — Прошу прощения, герцог, я должен идти, подготовить ваших сыновей к мессе, — торопливо сказал я, желая побыстрее отсюда убраться. Линторфф кивнул в знак согласия. После службы Отец Бруно решил отдельно поговорить с Линторффом в библиотеке. Думаю, священник не купился на аргумент герцога, что он не хочет жениться по церковному обряду потому, что Стефания разведена и не соблюдает католические ритуалы. Клаус и Карл были разочарованы — они жаждали вручить отцу подарок. Фридрих сказал, что от меня ждут, что я буду сидеть с детьми за праздничным столом, и мне стало нехорошо. Мальчишки бросились к отцу с криками «папа!», когда тот вышел из библиотеки со священником на буксире. Линторфф подхватил малышей и поцеловал, они обняли его со словами «с днем рождения!» Я удалился из комнаты, не желая нарушать интимный момент. — У Гунтрама твой подарок! — услышал я возбужденный голос Клауса. Да, бессмысленно надеяться, что эти двое будут хранить секреты. — Он нам помогал! — Но он боится, что тебе не понравится, — добавил Карл. — Ничего не могу сказать, пока не увижу. Но, уверен, подарок хорош, если вы все вместе его делали. В гостиной уже сидели Стефания, ее менеджер и сияющий Армин, продолжающий доводить свою «тетушку». Надо поговорить с ним. Ему не стоит и дальше раздражать Линторффа — это может плохо закончиться. Я вошел и встал в углу. Чудо, что Линторфф отменил запрет на общение между мною и Армином два месяца назад. В гостиную вбежали дети, забрали у меня подарок и вернулись к отцу. Он открыл его и минуту молчал, разглядывая содержимое. — Очень красиво, спасибо, Карл, Клаус. Взгляни, Стефания, разве не чудесный рисунок? Она, двигаясь, как кошка, подошла к нам и посмотрела на подарок. — Да, твои дети рисуют очень хорошо для своего возраста. Это работа де Лиля? — Разумеется, у него очень хорошая техника. — Я начинаю испытывать искушение попросить его написать мой портрет. — Спасибо, де Лиль, — сказал он каким-то деревянным голосом. Я поклонился в ответ. — Дорогая, этого будет тяжело добиться. Художники очень импульсивны. Он рисует, что ему в голову придет. Никакой дисциплины. Если я правильно помню, у него еще три незаконченных портрета для Риббентропов. Можешь попробовать, но будь готова к тому, что Гунтрам начнет его и бросит на середине, если ему что-то не понравится, — объяснял ей Линторфф, взяв ее за руку и очень ласково целуя в щеку. Она хихикнула: — Нарисуете меня, мистер де Лиль? — Мадам может получить сотни портретов от гораздо более известных художников, чем я. — Не собираюсь тратить на нее ценные масляные краски, уголь, холст и карандаши! Я не мартышка! Разве моделям не положено любить фото-сессии? — Вам будет скучно позировать. Придется очень долго сидеть неподвижно. Ведьма надула губы и посмотрела на Линторффа. Не смей его вмешивать, шлюха! Сражайся сама! — Было бы мило, если бы мой портрет висел в галерее твоих предков, дорогой. Я еще могу от нее отделаться — Мадам, портрет Элизабет фон Линторфф был написан Рубенсом, портрет Кристины Марии — Рембрандтом. Как вы сами видите, вам надо искать более знаменитого художника. Может быть, фото от Энни Лейбовиц? Или Люсьен Фройд, он на их уровне, или Джейми Уайет, — предложил я. — Ботеро — тоже вариант. Цены на него последние годы взлетели до небес, — заметил Армин, изображая глубокую задумчивость. Парень, тебе пора придумывать последнее желание — твоя фамилия не спасет тебя от гнева ублюдка. Она уже смотрит на тебя убийственным взглядом, да и он тоже. Я должен поговорить с Армином, потому что бывшая топ-модель вряд ли довольна сравнением себя с пухлыми девушками Ботеро. (6) — Да, дорогая, моя коллекция прекрасна, но, думаю, что мы должны дать шанс начинающему художнику. Пусть де Лиль попытает удачи, а потом мы наймем настоящего профессионала, — сказал Линторфф, пресекая мою попытку выкрутиться. Чтоб его! Не будь тут двух детей, я бы высказал всё, что думаю, о его надменных манерах. — Гунтрам рисует только хороших людей. Он нам говорил, — безапелляционно заявил Карл. Считается, что только святые и дети говорят правду. Мой гнев растаял за секунду, я едва смог сдержать смех. Армину это не удалось. — Он рисует только нас. Мы — клёвые, — гордо сообщил нам Клаус и тем спас ситуацию. Стефании пришлось рассмеяться, чтобы сохранить лицо. Спасу-ка я этих двоих, пока она не отправила их в постель без ужина. — Если мадам готова рискнуть, я напишу ее портрет, но ничего гарантировать не могу. 25 ноября Мисс Барберини переезжает сюда завтра. Ей отвели комнаты прежней герцогини на втором этаже, напротив детской. Очень хорошие, обставленные элегантной мебелью. Я думаю, она получит несколько картин из хранилища, вроде Моне и Писарро. Также в ее распоряжении будет кабинет, поскольку она продолжит свое шоу на ТВ, посвященное моде, и будет летать в Рим раз в неделю, записывать очередной выпуск. После выходных, которые она провела здесь, Армин довел меня до сумасшествия. Каждое утро, за завтраком, он ныл, что я обязан «уладить проблемы» с его дядей. — Гунтрам, ты должен прекратить это безобразие. Он все это затеял только чтобы заставить тебя ревновать! Ей от него нужны лишь деньги! — У ее отца солидное состояние. Она зарабатывает на ТВ и раньше была моделью. Она не нищая, это точно. — Она — нищая, если сравнить ее счет со счетом моего дяди. Она заберет всё! Подумай, что будет с финансовым положением детей, если они поженятся и с дядей что-то случится! Она получит все, а они — ничего! Она как жена Бэкхема! — Твой дядя достаточно взрослый, чтобы знать, что делает, — сухо ответил я. Если честно, разговор меня раздражал. — НЕТ. Мой дядя — полный идиот, когда дело касается тебя! Он хочет, чтобы ты сходил с ума от ревности! — Армин почти орал. — Больше доверяй своему дяде. Он взрослый человек, а не тинэйджер, как ты. — Дерьмово, Гунтрам. Если она переедет сюда, я свалю на следующий же день. Терпеть его требовательность в банке — одно дело, но терпеть его плохое настроение — совсем другое. Помяни мои слова, она доведет его до бешенства! Она хороша для траха, но не для брака. — Если ты не заметил, последние два года мы с ним жили далеко не в «любви и согласии». Я рад, что он начал заново устраивать свою жизнь. Конечно, им придется пойти на некоторые корректировки своего поведения, чтобы их отношения заработали. Дерьмо! Я повторяю его слова? Те самые, что он мне сказал, когда я стал с ним жить в 2002 году? Ненавижу, когда вдруг всплывают такие воспоминания, особенно когда вижу его рядом с ней, изображающего влюбленного щенка. — Гунтрам, ты мирный парень, познавший дзен, или что-то вроде этого. Когда ты рядом, герцог спокоен, вот что сказал мне отец, и это очень важно для всех нас. Он меньше орет, не увольняет людей и не мстит за любую глупую мелочь. Если рядом с ним будет она, мы получим назад прежнего Конрада фон Линторффа, который целый день напролет плетет интриги, может обвалить рынок целой страны, чтобы уничтожить пару врагов (мой отец до сих пор вздрагивает при воспоминании о мексиканском кризисе), делает жизнь своих подчиненных невыносимой — не человека, а бездушную машину по производству денег, в общем, того Линторффа, который хорошо знаком всем, но не нравится никому. Когда вы были вместе, он был вполне сносным, почти хорошим. Ага, расскажи это Репину и его друзьям, подумал я. — Армин, все закончилось, и я не ревную его к ней. На самом деле я даже мечтаю о том, чтобы они поженились, и только боюсь, что она все испортит, если покажет характер до свадьбы. 3 декабря Новая/будущая герцогиня уже здесь… и всех, кроме меня, уже достала. К примеру, ее гардероб состоит из… 1200 предметов, она уже заняла все шкафы в этом крыле дома и в некоторых комнатах установила стеллажи. Зачем ей так много платьев, сумок и обуви? Есть ли у нее время, чтобы надевать всё это? Я понимаю, часть из вещей — подарки от модельеров, но, по моему мнению, этого всего слишком много. Versace, D&G, Jean Paul Gaultier, Galliano, Valentino, Balenciaga переехали к нам. Мы с Армином поспорили, кто точнее угадает, сколько денег она вложила во все это. Победил Михаэль, но это не честно, потому что ему помогала Моника. Придется Линторффу еще больше работать, потому что Армин был не так уж и неправ, когда сравнил ее с Викторией Бэкхем. У мисс Барберини кроме менеджера, есть еще стилист и личный шоппер. Да, теперь я знаю, что существуют специальные люди, который тратят за вас ваши деньги! Вряд ли Линторфф будет в восторге, не из-за денег — он один может потратить на аукционе Кристис гораздо больше, а потому что она не знакома с его золотым правилом «чем меньше этикетка, тем выше цена». У него трое портных, которые приезжают к нему время от времени, и это всё. Тот старый венецианец и двое из Англии. Я испытываю искушение заключить с ребятами новое пари: как скоро Линторфф получит в подарок золотой Ролекс с бриллиантами. Но лучше не спорить — Фердинанд и Михаэль не любят мисс Барберини и способны подговорить своих жен подать эту идею, просто чтобы позлить его. Фридрих всё еще раздражен тем, что потерял власть в доме, и его убивает вид стеллажей с одеждой: «здесь не магазин». Барберини привезла с собой двух горничных, решив, что домом управляют старомодно, и он нуждается в женской руке. Сервизы и постельное белье для повседневного использования заменили чем-то от Версаче и Розенталя. У бедного старика ночные кошмары от всех этих золотых львиных голов на блюдах. Линторфф ничего не сказал, но не думаю, что он мечтал видеть в своей тарелке лицо Медузы Горгоны. Она хотела заменить несколько здешних картин на те, которые висят у него в Нью-Йорке (???), но тут уж он уперся. Его предки останутся там, где они есть. Клауса вырвало на нее из-за ее духов. Я что-то не поверил в его такую внезапную чувствительность, но ничего не сказал. Она накричала на меня за то, что привел детей к ней, когда она собиралась на прием, и за то, что он испортил ей «Хэлстон» (???) (7). Должен ли я написать этому чуваку письмо с извинениями? Два дня назад здесь случилось нашествие девиц, похожих на Кэрри и Саманту из «Секса в большом городе» (но не на ту приятную брюнетку, имени которой я не помню): пятеро подружек мисс Барберини явились к нам с инспекционным визитом. Бедные дети были затисканы и зацелованы, и я испугался, что Клаус повторит свой трюк. Девушки остались на чай, и я на всякий случай увел детей. Мисс Барберини сообщила им, что мистер де Лиль — воспитатель и что-то вроде художника и будет писать ее портрет. Ведьмы решили, что это прекрасная идея. Они осмотрели дом и высказали множество предложений по переустройству — Линторффа хватил бы удар, если б он услышал об их планах на его очень классическую (скучную) столовую залу. Похоже, что дни его абсолютной монархии в этом доме закончились. Скорее всего, Фридрих предупредил Линторффа, что эти девицы здесь, потому что ублюдок улетел во Франкфурт, даже не заехав домой. Не говорил ли Сартр что-то вроде «Ад — это другие»? Примечание автора (2) Tia buenorra (исп.) — игра слов. “Tía” означает «тетя», но также и «проститутка», «гулящая». “Buenorra” — так в Испании называют женщин, которые очень сексуально выглядят. Примечания переводчика (1) Прямо так и написано: Baba Yaga (3) Noblesse d'épée — «дворянство меча» (фр) — самое старое французское дворянство, приобретенное в Средние века на службе королям. (4) Готский альманах — самый авторитетный справочник по генеалогии европейской аристократии. (5) В 1623 году один из представителей семейства Барберини, Маффео Барберини, взошёл на папский трон под именем Урбана VIII и основал княжескую династию Барберини. (6) Энни Лейбовиц — американский фотограф, известная своими фотографиями знаменитостей. Люсьен Майкл Фройд (Lucian Michael Freud, 1922-2011) — известный британский художник немецкого происхождения, специализировавшийся на портретной живописи и обнаженной натуре; мастер психологического портрета. Был одним из самых высокооплачиваемых современных художников. Джеймс Браунинг „Джейми“ Уайет (англ. James Browning Wyeth, род. в 1946 г., США) — современный американский художник-реалист, пишет портреты людей, животных и пейзажи. Фернандо Ботеро Ангуло ( исп. Fernando Botero Angulo; род. в 1932 г.) — колумбийский художник, скульптор, работающий в технике фигуративизма. Его фирменный стиль, также известный как "ботеризм" — преувеличенное изображение людей и фигур. Он считается самым узнаваемым и упоминаемым из художников, живущих в Латинской Америке. Посмотрите на его работы и поймете, как постебался Армин. Например: https://en.wikipedia.org/wiki/Fernando_Botero#/media/File:Plaza_botero.jpg (7) Хэлстон — дом моды. Его основатель Рой Хэлстон Фровик (1932-1990) был американским модельером, добившимся международного признания в 70 годах 20 века. Его минималистский, лаконичный дизайн, часто использовавший кашемир и микрофибру, был очень популярен на дискотеках семидесятых и изменил американскую моду. ========== "8" ========== 17 декабря 2007 года Мне сообщили, что я cмогу немного расслабиться во время рождественских каникул. Будущая герцогиня решила поиграть в мамочку и свозить детей в… Евродисней. Я едва сдержал смех, когда узнал от Фридриха о готовящемся мероприятии. Знаю совершенно точно, что Линторфф по каким-то мутным причинам ненавидит Микки Мауса. Он никогда не позволял мне покупать малышам что-нибудь диснеевское… только немецкие деревянные игрушки. Микки Мауса детям заменяет Урмель, немецкий динозаврик, и Джим, машинист. Им позволено включать «Мышиную передачу»* на «КиКа» (Kinder Kanal) по выходным, но Дисней под абсолютным запретом. Телевизор тоже исключен — только DVD-диски со штампом Линторффа «одобрено». Клаус очень любит «Мышиную передачу», потому что там показывают, как делают вещи… Если мне придется еще раз смотреть про то, как вяжут метлы, я с ума сойду. Передачи о строительстве самолетов и о выпуске автомобилей мальчишки видели раз сто… Они мечтают познакомиться с мышью, слоном и уткой, которых там показывают. Жаль, что они рисованные. Фридрих сказал мне — все еще расстроенный тем, что ему тоже придется ехать — что Его Светлость попытался заменить Диснейленд Аугсбургским театром марионеток** (там можно живьем увидеть Урмеля и многих других персонажей), но мисс Барберини настаивала, говоря, что герцогу нужно быть современнее, что он застрял в шестидесятых, ну, может, в семидесятых, а за это время появилось множество новых вещей, которые ему стоит увидеть. Герцог, по ее словам, нуждается в обновлении социальных связей, потому что до настоящего времени вся его жизнь заключалась в его банке. Было очень трудно не засмеяться, слушая рассерженного Фридриха. Все-таки, он воспитал герцога на таких вещах, «и вышло не так уж и плохо». Все эти «американские штучки» — не немецкие, и не соответствуют «нашим традициям». Теперь понятно, почему последнее время я перестал слышать топот Линторффа у себя под дверью, когда он, навестив детей, отправлялся в ее комнату. Так или иначе, я получу возможность немного ото всех отдохнуть. Пришло время узнать у Горана, «что мне позволено делать». 18 декабря По словам Горана, он бы отпустил меня куда угодно, но, к сожалению, он получил прямой приказ от герцога, что меня нельзя оставлять одного. Честно говоря, Горан не хочет, чтобы повторилась лондонская история с женой Репина, так что мне придется остаться в Цюрихе. Хотя они с Алексеем православные, я могу остаться с ними на Рождество и Новый год. Жан-Жак вызвался нам готовить. Конечно, не так я представлял себе праздники, но это лучше, чем сидеть в этом мавзолее. Я согласился главным образом из-за того, что ребята — хорошие друзья, и мне много чего нужно нарисовать для новой книги, к тому же, непонятно откуда у меня вдруг появилось много новых идей. А времени заниматься эскизами почти нет. Кто знает, когда я смогу их доделать. Необходимо закончить портрет будущей герцогини. Я уже начинал его четыре раза, но либо все портил, либо мне не нравился результат. Это ее вина! Она дала мне так много фотографий, что я совершенно в них потерялся. К тому же она постоянно стояла у меня над душой и критиковала каждую линию. А я не могу работать в таких условиях! Поэтому я перевез чертов портрет к Остерманну в студию и пишу его там. Если им понравится — хорошо, если нет, то к черту всех. Не то чтобы она собиралась заплатить за портрет… Дети уезжают завтра, но они совсем не рады этому, потому что я с ними не еду. Лизетта в отчаянии. Ей придется воевать с ними все дни напролет. Спорю, что Стефания не станет портить свой Versace, пытаясь вымыть детей или рисковать своим Galliano, садясь с ними за один стол. 19 декабря Я «заселился» к Горану. Трудные времена рождают странные союзы. У него большая квартира на шестом этаже с прекрасным видом на озеро, современно и со вкусом декорированная. Мне отвели комнату для гостей. Увидев на полках огромное множество книг по военному искусству, политике и классической музыке, я удивился. Похоже, мое представление о Горане было ошибочным. — Спасибо, что согласился меня терпеть, Горан. — Это легче, чем потом искать тебя по всей Европе, — он криво, но не слишком жутко улыбнулся. — Бòльшую часть времени я собираюсь проводить в студии у мастера Остерманна, так что почти не буду тебе мешать. — Ты мне не мешаешь. Вот Алексей — другое дело. Он слишком много болтает… Ты напоминаешь мне моего брата. Он тоже был творческим человеком, талантливым пианистом, но погиб во время войны. — Прости. Я не знал, — тихо сказал я. — Не извиняйся. Ты здесь не при чем, это произошло в 1993 году. Ему было девятнадцать, когда он умер. Я разобрался с теми, кто был причастен к его смерти. Я смотрел на Горана, но не решался спросить, что тогда произошло. — Меня назначили капитаном в Сербской Армии только потому, что у меня было больше военной подготовки, чем у других, и я хотел сражаться за Крайну, — начал рассказывать Горан, показывая, чтобы я сел. — Мы выгнали мусульман с нашей земли; вначале это было относительно легко. Одна партизанская группа решила отомстить мне за то, что я возглавлял несколько рейдов в мусульманские поселения. Они схватили моего брата и запытали до смерти. Они заставляли его играть на пианино и в это время ломали ему пальцы. А потом бросили в лесу, даже не добив, и он умер там от кровопотери, в совершенном одиночестве. — И ты?.. — от шока я даже не смог сформулировать вопрос. — Да, всех четырнадцать человек, которые участвовали в той вылазке. У меня заняло три месяца расправиться с каждым так, как они расправились с моим братом. Но даже после этого моя ярость не остыла. Начальство решило отправить меня командовать партизанскими отрядами, потому что я эффективно действовал в тылу врага. Они посчитали, что мои методы слишком радикальны для регулярной армии. Вот так я и познакомился с Михаэлем. Это произошло в 1994 году. Я уже работал на герцога, как многие из моей семьи в прошлом, но в то время я временно отошел от дел Ордена, потому что хотел участвовать в войне и защитить свою землю. Михаэль в то время командовал одним из подразделений немецкого военного флота, которое пыталось заставить нас прекратить контрабанду оружия. Он знал свое дело и причинил мне множество неприятностей. В итоге он поймал меня, и я даже провел одну ночь в тюрьме НАТО, пока его начальник не выпустил меня. Я был впечатлен тем, как действовал Михаэль, и предложил ему работать на герцога. Вначале ему пришлось нелегко, потому что Фердинанд был против него настроен. Часто за мыслью Михаэля трудно следить, но он хороший стратег. Думаю, Фердинанду не нравилось то, что Михаэль освоился у нас меньше чем за год, а через три уже стал ассоциатом. Он весьма хорош в математике и понимании людей — должно быть, все дело в его образовании астрофизика. — Его чувство юмора явно ему не помогает завоевывать симпатии людей. Все время хочется его чем-нибудь треснуть, — пробормотал я, пытаясь прийти в себя. Горан ведь только что сказал, что убил четырнадцать человек, да? — Не обращай внимания. Он болтает все это, чтобы позлить Фердинанда. Теперь ты понимаешь, почему я всегда говорил тебе, что нужно оставить мертвых в прошлом? Моя месть не вернула мне брата, и я — тот, кто я есть сейчас. Я не жалею о том, что сделал, но я не сделал бы этого снова. 20 декабря Я провел весь день у Остерманна, работая над портретом герцогини… не тем, который я собираюсь ей отдать. Другим. Внутри скопилось так много гнева и раздражения из-за того, что меня почти заставили его писать, что я либо взорвусь, либо порежу его ножом. Никаких предварительных набросков я не делал, сразу начал писать маслом на холсте. Источником вдохновения мне послужила «Дама с горностаем» Леонардо***, но так как горностая, готового позировать, не нашлось, вместо него я взял уличного кота (ну и что, вон у Одри Хепбёрн в «Завтраке у Тиффани» тоже был бездомный кот) и платье с перьями от знаменитого дизайнера (я б сказал, что оно — полное дерьмо). Что же касается украшений, то я сначала растерялся, не имея представления, что это может быть, но потом меня осенило. «Сердце океана» из «Титаника»! 23 декабря Сегодня я закончил портрет. Согласен, при первом взгляде на него испытываешь легкий шок. Кричаще, но не то чтобы совсем дешёвка. Разумеется, не для продажи. Я так чудесно себя чувствовал все эти дни, пока без остановки работал над ним. Зачем психотерапевт, если можно просто рисовать? Остерманн убьет меня за то, что я так бездарно трачу свое время, но сейчас я уже выпустил пар и могу написать ее в образе Скарлет О'Хара в стиле Винтерхальтера.**** Кремовое платье, которое она выбрала, выглядит, словно из той эпохи. Это Диор, как мне сообщили, сшито специально для нее и стоит, как целый дом. Не представляю, сколько потребовалось рабынь, чтобы сделать вышивку по плечам. У этого бедного немца, модного портретиста, наверное, была невыносимая жизнь — ему приходилось вырисовать все эти штучки на нарядах аристократок ежедневно. А я даже один раз никак не могу себя заставить. По словам ублюдка, я — художник для викторианских гостиных, поэтому что-то в этом роде она и получит. Я делал последние мазки, когда услышал за спиной смех. — Что эта женщина тебе сделала, Гунтрам? Позади меня стояли Андреас Фолькер с Остерманном и очень заинтересованно разглядывали портрет. — Это будущая герцогиня Витшток, — чинно сказал я. — Здравствуй, Андреас. — Еще раз здравствуй. Я уже здоровался с тобой утром, но ты рисовал и не заметил меня, — улыбнулся он. — Это продается? Очень хорошая вещь. — Он ужасен. Китч. Скажем так, он делался ради терапевтического эффекта перед тем, как начать нормальный портрет, — сказал я с несчастным лицом, показывая ему изображение, с которого буду копировать. — Сколько раз я тебе говорил, что не надо стараться делать вещи красивыми и элегантными? Рисуй так, как нравится. Искусство должно быть свободным. Этот портрет — одна из твоих лучших работ, — сказал Остерманн. — Он отправится в помойку, сэр. Как дела, Андреас? Не ожидал тебя здесь увидеть. — У меня тут кое-какие дела с UBS-банком, кроме того, мы с Остерманном занимаемся подготовкой твоей выставки. Мы все-таки договорились о финансовых условиях. Только 30% с проданных картин. Двадцать дней в апреле. Сразу говорю — я всего лишь покрываю свои расходы. — Даже не знаю… Это совсем скоро, а у меня мало материала для выставки. — Ерунда. Остерманн показал мне твое портфолио и несколько работ, которые находятся здесь. Все они вполне годятся. Кроме того, Тита фон Ольштын предложила выставить несколько твоих картин, купленных ею, и я согласился. В конце концов, сделать твою выставку — это идея Титы и моей матери. Они — подруги. Я сегодня возвращаюсь домой, и мама не пустит меня на порог, если я не уговорю тебя. — Мадам Ольштын надоело, что ты «бездельничаешь и прячешься от публики под предлогом застенчивости». Она хочет получить «какой-нибудь профит из своих инвестиций», — заметил Остерманн. — Так что в марте мы будем паковать твои работы. Мистер Фолькер особо заинтересовался твоей последней серией. Той, где бедняки. Она хороша. — Жаль, что большинство твоих работ были проданы частным образом, не на выставках. При нормальных условиях можно было бы добиться других цен. В любом случае, время «распродаж» закончилось. Если ты собираешься выбросить этот портрет, отдай его мне, я возьму с тебя только 20 % с вырученного. — Нет. Если герцог его увидит, он меня убьет. Правда. — Ладно. Подпиши бумаги и пойдем. Я забираю тебя на обед, — сказал Андреас. Это тупик. С одной стороны, меня снедает желание начать выставлять свои работы, особенно ту серию, которую никто не захочет купить (слишком социальная). С другой стороны, мне не хочется, чтобы у Андреаса были неприятности с Линторффом. Да, ублюдок собирается жениться, но от меня он не отказался. Всегда есть маленькая (не такая уж и маленькая, по правде говоря) вероятность, что он устроит вендетту из-за того, что другой альфа-самец пометил его территорию. — Я подпишу после обеда, Андреас. Хочу, чтобы сначала ты кое-что узнал, — твердо сказал я. Мы отправились в небольшой ресторанчик неподалеку. Обычное место. Я заметил, что за одним из столиков сидит Ратко. Сделав заказ, мы принялись за еду. — Ну, Гунтрам, что такое ужасное ты собирался мне рассказать? Ты где-то прячешь сотню китайских художников, которые пишут за тебя картины? Я засмеялся. — Нет, до этого я не додумался. Дело в другом. В моем боссе, который был моим любовником почти четыре года. Я работаю на него, занимаюсь с его детьми. Ты видел его в клубе конного поло. — Да, Линторфф. Я очень хорошо его запомнил. — Он — влиятельный банкир и до сих пор считает, что я принадлежу ему. Его ревность переходит всякие границы. Видишь парня за тем столом? — Да, твой телохранитель. У тебя их несколько, но это нормально, если ты занимаешься его детьми. — Это Ратко. Он присматривает за мной с 2004 года. Он доложит о нашем обеде и о любых других наших встречах. Линторфф уже изучает твой бизнес, ищет что-нибудь, что можно использовать против тебя. Он уверен, что между нами что-то есть, и как только он узнает о выставке, вцепится тебе в горло. Он беспощаден, — объяснял я ему. — Ясно. Разве он не собирается жениться? — Собирается — на той, что на портрете. Живьем она гораздо лучше. — Не беспокойся, я прекрасно понимаю, что между нами ничего не может быть, кроме деловых отношений или, возможно, дружбы. Я осознал это, увидев портрет — твоя ревность просто бросается в глаза. Ты все еще влюблен в него. — Нет, с этим давно покончено! — громко запротестовал я. — В самом деле? Не волнуйся, ни один банкир не будет указывать мне, как вести мой бизнес. Если он хочет воевать, будем воевать. У него наверняка тоже есть скелеты в шкафу, — с сухим смешком сказал Андреас. — Но за предупреждение — спасибо. Подпишешь? — спросил он, протягивая мне документы. — Надеюсь, ты понимаешь, кого злишь, — я забрал бумаги и поставил подпись. — Надеюсь, он тоже. Примечания переводчика «Мышиная передача» — одна из самых успешных детских программ на немецком телевидении. Каждый выпуск включает в себя короткий мультфильм и образовательный фильм, например, об изготовлении и употреблении повседневных предметов. Транслируется с 1971 года. http://www.wdrmaus.de/aktuelle-sendung/index.php5 ** Augsburger Puppenkiste — театр марионеток в Аугсбурге, Бавария. Основан в 1943 году, дает постоянные представления с 1948 года. *** https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%94%D0%B0%D0%BC%D0%B0_%D1%81_%D0%B3%D0%BE%D1%80%D0%BD%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B0%D0%B5%D0%BC#/media/File:Leonardo_da_Vinci_046.jpg **** Фраанц Ксавер Винтерхальтер — немецкий живописец, один из самых модных портретистов середины XIX века. Мастер светского и придворного портрета, создал единственную в своём роде галерею принцесс и аристократок практически всех стран Европы. ========== "9" ========== 10 марта Я так рад, что они уехали в медовый месяц. Правда. Не очень далеко, потому что у Линторффа в данный момент много проблем, а у Лёвенштайна был третий сердечный приступ, от которого он до конца не оправился. Герцогиня хотела на Мальдивы. Мне пришлось посмотреть в гугле, где это. Очень дорого и эксклюзивно. По-настоящему впечатляющее место. Однако в начале марта герцог все отменил в связи с болезнью Лёвенштайна. Я очень хорошо помню тот разговор за ужином. Армин оказался достаточно сообразительным, чтобы улизнуть сразу после Рождества, и когда сладкая парочка осталась одна, мне пришлось занять место Армина по прямому распоряжению Линторффа и по настоятельным просьбам Фридриха. Ненавижу быть третьим лишним. Эта новая обязанность служить для них «буфером» доведет меня до язвы. Как бы то ни было, Линторфф вернулся после того, как исчез в неизвестном направлении без предупреждения, как это у него принято. Герцогиня совершенно не расстроилась, она посвятила эти три дня шопингу в Женеве и Париже. Я остался дома присматривать за детьми и рисовать ее проклятый портрет. Он должен быть готов к их чертовой свадьбе. Не то чтобы он плох, но он ужасен. Как бы объяснить… Вы узнаете на нем Стефанию, но картина выглядит, как плохая копия Винтерхальтера. Лицо написано нормально, колорит сбалансирован, чертовы шелка выглядят так, как должны, равно как и пайетки на ее плечах, но она кажется безжизненной. Как если бы я рисовал куклу Барби. Имей я профессиональную гордость, я бы сжег картину, но мне очень хотелось наконец избавиться от этого заказа — неважно, как. Но это убожество не должно висеть рядом с Рембрандтом и Рубенсом! Гладилка — самое подходящее место для него, но боюсь, что Фридрих и слуги будут использовать портрет в качестве мишени для дартса. Кто знает… Возможно, Константин подожжет его своей сигаретой, когда будет здесь на ежегодном собрании Ордена. Но довольно жаловаться на свой непрофессионализм. Что сделано, то сделано. Лучше я снова займусь картиной для выставки Андреаса. Вернемся к нашему рассказу. Первое марта, малая столовая зала, девять тридцать, Линторфф во главе стола, Стефания — справа (он не позволяет ей сидеть напротив него, только после свадьбы и в формальных случаях) и я — слева, лицом к герцогине. Она, как обычно, не замечает меня. Вот и прекрасно. — Конрад, дорогой, ты будешь здесь завтра? В десять придут люди по поводу перголы. — Какой перголы? — спросил он, заметно расстроенный тем, что его размышления прервали. Женщина, ты должна еще многому научиться. Если Линторфф в общительном настроении, он будет разговаривать… если нет, не стоит к нему лезть. — Для свадьбы в саду, Конрад, — ласково сказала она, распахнув большие зеленые глаза. — В саду? Стефания, на дворе март! Может пойти дождь или снег. Мы же договорились устроить церемонию внутри дома. Места вполне хватит для восьмидесяти человек. — Да, милый, но в саду романтичней, и на фотографиях будет лучше смотреться. — Эти фотографии никто кроме нас не увидит. К тому же, в том платье, которое ты собираешься надеть, ты можешь простудиться в саду. — Нет, дорогой, я пригласила людей из “Jet Set Today”*, они сделают несколько фотографий нашей свадьбы. Да и, честно говоря, твоя обстановка слишком старомодна, чтобы ее показывать. Помрачнев, Линторфф бросил салфетку на стол и сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем заговорить: — Не все, у кого есть самолеты,** мечтают попасть в подобный журнал. Это для клоунов. Откажись. Я позволяю снимать себя только нашему фотографу. Не желаю изображать обезьянку для развлечения широкой публики. В самом деле, Линторфф, в наше время клоунов хоронят в освященной земле!*** — Я — популярная звезда, и более чем естественно, что о моей свадьбе напишут в журнале. Редактор был счастлив получить эксклюзивные права и хорошо заплатил. — Ты продала наши свадебные фотографии желтой прессе?! — неверяще переспросил он. Добро пожаловать в XXI век, Линторфф. Женщины делают все, что хотят, а нам остается только держать лицо. Учись красиво проигрывать — это поможет тебе выжить в вашем браке. — Это “Jet Set Today”! Если о тебе там не пишут, ты — никто! — Я не нуждаюсь в том, чтобы какие-то снобы говорили мне, кто я есть, и еще меньше меня волнует мнение фрустрированных сорокалетних домохозяек, сидящих в парикмахерской, — ответил он, глядя на нее с явным желанием убить. На секунду я испугался, что он ее выгонит, и на этом все закончится. Но эта женщина оказалась умнее, чем я думал. Она очень хорошо знает, насколько можно натягивать поводок. К моему большому облегчению, она надула губы и сделала печальное лицо. Прямо ягненок с розовой ленточкой на шее! — Прости меня, пожалуйста, Конрад, я думала, что ты будешь не против оказаться на страницах “Jet Set Today”. Твоя мать и сводные сестры часто появляются там. Журнал освещает Венский бал, который они всегда посещают, да и многие из твоих друзей упоминаются там. О Тите пишут каждый месяц. Но если тебе эта идея не нравится, я завтра отменю репортаж. Она взмахнула длинными ресницами. Женщина, это бесполезно, сейчас ты это поймешь. — Что там делает эта женщина, не мое дело. Но она никогда не упоминает имя Линторффов, и это должно было заставить тебя задуматься. Я не желаю, чтобы обо мне писали в журналах, Стефания. — Я понимаю и уважаю твое решение, милый, но, пожалуйста, попытайся посмотреть на дело с моей точки зрения. В июле у меня заканчивается контракт на телевидении, и мои поклонники будут очень разочарованы. Я всего лишь хотела, что бы они знали, как я счастлива с таким чудесным мужчиной, как ты. Меня сейчас вырвет. Я уставился на Медузу Горгону в своей тарелке, а Барберини подошла к Линторффу и принялась страстно его целовать. Он отвечал ей с таким же воодушевлением. На лице Фридриха отобразилось отвращение при виде ее «совершенно неуместного» поведения… для этого есть личные комнаты! — Хорошо, Стефания, но это в последний раз, — вздохнул он. — Ты можешь отправить им несколько наших фотографий и пресс релиз, который напишут в нашем отделе по связям с прессой. Я не желаю видеть рядом с собой репортеров. Предпочитаю не афишировать свою частную жизнь, для меня это крайне важно. Женщина, прими мое искренне восхищение — ты добилась невозможного! — Как у тебя дела с остальными свадебными приготовлениями? — спросил Линторфф фальшиво-легким тоном. Нет, ты ошибся, Гунтрам. Он ничуть не смягчился, просто отступил на два шага назад, чтобы получше ударить. Стефании придется понять, что когда он мягко стелет, то потом жестко спать. — Работы много, но мы справимся. Твои мальчики уже получили свои костюмы, еда заказана, музыканты наняты, судья подтвердил Монике свое присутствие, — звонко прочирикала она. — Зачем ты заказала еду? О таких вещах заботится Жан-Жак. Тебе просто надо сказать ему, сколько человек приглашено. — Я наняла людей из банкетного обслуживания, — невинно пояснила она. Я чуть не выронил вилку. О-о. Теперь Линторффу придется, как минимум, жениться на Жан-Жаке, чтобы тот не ушел от нас. Это меня можно заменить, а его — нет. Я снова испугался за свадьбу. Эти двое превращают мою жизнь в непрекращающиеся «американские горки», то ссорясь, то мирясь в её спальне… если добираются туда. — Что ты сделала?! Повар будет в ярости! Это оскорбление для него. Он выиграл две Мишленовские звезды, это не какое-то там банкетное обслуживание! Он — творческий человек, ты должна предоставить ему свободу, — почти кричал Линторфф. — Он слишком старомоден. Нам нужно что-то современное и свежее. Кроме того, ему предстоит много работать на Страстную Пятницу и Пасху. Не знаешь, он уже начал приготовления? — Я очень люблю, как он готовит. Не расстраивай его, иначе он уйдет, и не думаю, что мы легко найдем ему замену, — раздраженно проворчал Линторфф. — Также я зарезервировала для нас виллу на острове Рангали. Должна ли я сказать твоему секретарю, чтобы она организовала полет на твоем самолете, или предпочитаешь коммерческий рейс? — Боюсь, что нам придется отменить Мальдивы. Сейчас я не могу далеко уезжать на пятнадцать дней. Князь цу Лёвенштайн очень болен, а он мне как отец. Возможно, позже мы сможем все вместе отправиться туда на каникулы. Дети очень любят пляж, — сказал он, не очень убедительно изображая нечто, отдаленно похожее на огорчение. Да, он совершенно безжалостен. Пришло время ей заплатить за свадебный репортаж, новый сервиз, оскорбление персонала и вереницу приезжающих в гости подружек. К настоящему моменту она лишилась работы (с июля), репортажа о своей свадьбе на развороте “Jet Set Today” (никакой церкви и трехсот гостей, как она хотела), попрощалась с надеждой на романтический медовый месяц (о какой романтике может идти речь, если с ними поедут Клаус и Карл). Они станут пускать кораблики в ее наполненной розами ванне, а их отец купит им копию «Бисмарка». **** Не заключить ли с ребятами пари, как скоро она получит месячное содержание и какого размера оно будет? — Милый, мы планировали поездку с января! — заныла она. — Прости, но сейчас это невозможно, — коротко сказал Линторфф, не оставляя места для возражений. — Это наш медовый месяц. Мне хотелось, чтобы он был романтичным, и ты хорошо отдохнул. — Неужели ты на самом деле хочешь провести свой медовый месяц в деревянной лачуге с крышей из пальмовых листьев, в окружении туземцев? По мне, это скорее что-то вроде «парка приключений». Мы поедем туда на каникулы с детьми. Они смогут там поиграть в пиратов. — Тогда что мы будем делать? — плаксиво спросила она. — Если ты так любишь пляжи, можем поехать на Зюльт. Нет, там сейчас слишком холодно. Огонь камина — это, конечно, романтично, но там дождливо в это время года. У меня есть вилла рядом с Каннами, сейчас там солнечно и не слишком жарко. Гунтрам там был, он может подтвердить, как там хорошо. — Великолепный дом, мадам, на краю морского утеса, — внес я свою лепту в разговор, чувствуя боль при воспоминании о нашей поездке туда. Когда мы первый раз жили там, мы были в ссоре. Но потом мы ездили туда на выходные дни с детьми, и это было по-настоящему романтично. Честно говоря, это низко даже для тебя, Линторфф. Я не желаю участвовать в твоем крестовом походе по «воспитанию будущей герцогини»! — Конрад, я хотела отправиться в красивое место, которое бы служило прекрасным фоном нашей любви. Бескрайнее море и чистое небо — как наши чувства друг к другу, — сказала она, распахнув свои кошачьи глаза. Похоже, Фридриха тоже затошнило от всей этой слащавости. — «Любят просто потому, что любят. Любви не нужны причины». Так было написано в книге, которую ты мне дала, дорогая. «Алхимик» Паоло Коэльо. Нам не требуется какое-то конкретное место, чтобы наслаждаться любовью. Мы можем быть счастливы везде, куда поедем. Тебе понравится в Ницце, — поставил Линторфф точку в споре. Всё, женщина, ты проиграла. Вероятно, ты получишь титул, и, надеюсь, ты внимательно читала брачный договор, потому что он не даст ни цента сверх того, что там написано. Он бывает очень жесток и будет глумиться над тобой до последнего твоего дня. Фердинанд сказал мне, что они с Линторффом хохотали весь полет, читая эту книжку. Линторфф рекомендовал ее нескольким своим приятелям-банкирам, как самое смешное, что он когда-либо читал. Детям повезло больше, чем нам. Утром они в школе и возвращаются домой к чаю. Я тоже несколько раз пытался сбежать, но Баберини меня ловила. У меня, видите ли, «рабочее время». Проклятье, женщина, я — воспитатель, а не мальчик на побегушках! Она нажаловалась Линторффу, что ей почти не помогают, и он приказал мне вести себя с герцогиней по-джентльменски. Ага, правильно. Он сам ей ну оооочень много помогает! Второго числа он сел на самолет и улетел в Нью-Йорк до вечера пятого. Я был вынужден ездить, подыскивая ей нужные вещи или посещая людей по ее поручению. Мне пришлось контролировать флористов и банкетную службу — и ругаться по поводу шампанского, без помощи Жан-Жака — и взять на себя заботу о множестве других вещей, мелких, но противных. Разве у нее для таких случаев нет менеджера, личного шоппера и ассистента? Она пыталась натренировать детей нести кольца на свадьбе — довольно простая задача. Но, увы. Клаус ронял коробочку всякий раз, как она попадала ему в руки, а Карл всего лишь потерял одно из колец. «Непригодны» — такой был вердикт. Стефания решила, что хотя дети и выглядят мило, лучше, если они будут держаться в тени. Я был назначен лицом, ответственным за то, чтобы они вели себя тихо. Честно говоря, я не понимаю, что с ними не так, потому что они никогда не были такими бестолковыми и на мессе вели себя очень хорошо. Наверное, они нервничают из-за того, что придется быть в центре внимания. Вечером шестого числа я вручил ей чертову картину. Похоже, она осталась довольна тем, как я «точно нарисовал платье и ее лицо». Ну да, топ-моделям положено хорошо выглядеть. Линторфф с критическим видом и молча разглядывал портрет, потом сказал: — После свадьбы мы найдем ему подходящее место. Никто даже не заикнулся о том, чтобы заплатить художнику — я бы, конечно, не взял денег, но они могли хотя бы поблагодарить меня, с них не убыло бы. Накануне свадьбы я так устал — и физически, и психологически, что чувствовал себя ходячим трупом. Я даже подкупил мальчишек, чтобы они пораньше легли спать — пообещал им уговорить Жан-Жака сделать им маленький торт. Он очень обижен тем, что на свадьбу наняли банкетную службу. Алексею пришлось использовать весь свой талант дипломата, чтобы уговорить Жан-Жака не увольняться. Я отпросился с ужина, сославшись на мигрень (и не так уж сильно соврал) и отправился к себе в комнату. Упал на кровать и мгновенно заснул. Меня разбудил шорох в комнате, я испуганно сел на постели. — Раньше ты спал крепче. Тебя почти невозможно было разбудить, Гунтрам, — странно мягким тоном проговорил Линторфф. Чертов ублюдок сидел на диване у окна, вперив в меня свои хищные глаза. — Немедленно покиньте комнату, сэр! — твердо сказал я, не закричав только потому, что боялся разбудить детей. — Вы не имеете права здесь находиться. — Мне просто хотелось на тебя посмотреть. Когда ты спишь, ты снова тот милый и невинный мальчик, который меня любил, а не холодный, бессердечный человек, которого ты теперь изображаешь. — Уходите сейчас же. Идите к своей жене. — Одно твое слово, и я все отменю. Клаусу и Карлу она совершенно не нравится. — Уходите. Вам должно быть стыдно! Собираетесь завтра жениться, а сами приходите в спальню своей бывшей шлюхи. — Я никогда не считал тебя шлюхой! Я любил тебя и относился к тебе с величайшим уважением! — он почти кричал. — Вы никого не уважаете, сэр. Вы не способны любить. Все мы, кто побывал в вашей постели, лишь шлюхи для вас. Разница только в цене. А сейчас уходите, пока не разбудили своих детей, — сказал я со всей возможной холодностью и презрением. — Можешь лгать себе, сколько хочешь. Если это помогает тебе в той дурацкой игре, которую ты ведешь против меня, на здоровье. Но помни, я всегда играю до конца, и я получу, что хочу, невзирая на последствия и цену. У тебя был шанс, Гунтрам. Мое терпение закончилось. Мне надоели твои дурацкие игры. Учти, мой ответный ход может быть в десять раз хуже. — Меня тоже от вас тошнит, сир, — сказал я, издевательски выделив последнее слово. — Можешь считать, что тебя предупредили, — сказал он ледяным тоном, поднялся с дивана и вышел из комнаты. Я больше так и не заснул. На следующее утро я встал разбитым и выглядел очень жалко, а ведь этот день должен был стать моим «дембелем». Черт бы подрал этого ублюдка! С огромным трудом я добился того, чтобы оба плута были готовы к половине двенадцатого. Лизетта сдалась после второй попытки и сбежала. Мне пришлось прикрикнуть на них и произнести речь на тему «как должен себя вести юный джентльмен», довольно суровую, но это сработало, потому что потом четыре дня они были как шелковые. После долгих пререканий с Фридрихом мне пришлось надевать тот костюм, в котором я был на свадьбе Михаэля. Как и предсказал ублюдок, в день свадьбы шел дождь. Я решил держать детей наверху как можно дольше и свести их вниз только перед самой церемонией. Кроме того, Стефания явно была не в настроении, и я решил не попадаться ей на глаза — вдруг детишкам придет в голову испортить ее платье или украсть перо из прически. — Гунтрам, люди идут! — сообщил мне Карл около двенадцати. Свадьба была назначена на час. — Мы одеты! Я хочу вниз! Там торт! — заныл Клаус. — Подружки герцогини тоже там. Хотите, чтобы вас затискали и испачкали губной помадой все лицо? Если мы пойдем позже, этого можно будет избежать. Почему бы нам не построить из лего еще один дом? — сказал я. Прокатило — оба смотрели на меня с глубоким отвращением на лице. Бедные дети! Не говоря ни слова, братья принялись доставать блоки из своей коробки. Я с трудом сохранил серьезное лицо. Минут через десять пришел уже одетый Линторфф. Он наклонился над детьми и очень ласково их поцеловал. Возможно, я был к нему несправедлив — он по-настоящему любит своих сыновей. А вот весь остальной мир — другое дело. — Мне нужно идти встречать гостей. Будьте молодцами и держитесь рядом с де Лилем. Не ешьте слишком много на банкете. Не хочу, чтобы у вас завтра болели животы, — сказал он и обнял их. — Приведи их без четверти час, — приказал он, даже не взглянув в мою сторону. — Как пожелаете, сир. Потом заберу их обратно в детскую, чтобы переодеть. Позже мы с мальчиками собираемся в кино. Я уже сообщил об этом мистеру Павичевичу. С нами поедет Михайлович. Вот теперь он посмотрел на меня. — Нет необходимости переодевать детей перед банкетом. Даже если они испачкаются, пусть остаются как есть, — похоже, он злился. — Дети не приглашены на банкет, и никто из гостей не возьмет с собой своих. Будущая герцогиня специально сказала мне увезти их на вторую половину дня. Они пообедают здесь, у них будет свой торт, приготовленный Жан-Жаком (да, у детишек уши, как перископы, так что я заодно напомнил им о взятке за хорошее поведение. Между прочим, мне стоило большого труда убедить их, что банкет — очень скучная штука). — Ясно, — сказал он, едва сдерживая ярость, и до меня дошло, что Барберини ему об этом ничего не сказала. Дерьмо! Я всё испортил. Обалдеть! Последовала очень долгая пауза, потом он снова заговорил: — Проследи, чтобы дети хорошо повеселились и не промокли. Я не хочу, чтобы моих сыновей выкидывали на улицу под дождь. — Я буду осторожен, сир, — очень мягко ответил я, надеясь, что он не слишком на нее разозлится. Мы спустились без четверти час, и я попытался затеряться в толпе, но все равно меня нашли — сначала Фердинанд, потом Михаэль, Горан и Алексей с Жан-Жаком на прицепе (его, к большому неудовольствию Стефании, пригласили по настоянию Линторффа, чтобы загладить нанесенною Жан-Жаку обиду. И потом, он — близкий друг одного из руководителей Отдела Стратегического Планирования). Фридрих решил скинуть все хлопоты в умелые руки Карла Йозефа и взял отпуск на выходные. Элизабетта и Каролина забрали у меня детей и решили показать их другим леди, потому что я «выгляжу плохо и явно нуждаюсь в отдыхе». Церемония проходила в старом бальном зале, специально украшенном к свадьбе живыми цветами. Все прошло без сучка без задоринки. Дети вели себя фантастически — сидели рядом со мной и держались с достоинством, как юные принцы. От Алексея не удалось так легко отделаться. Должно быть, он боялся, что его бойфренд мог плюнуть на поднос, когда увидел, что подают гостям. «Дилетанты», — только и сказал Жан-Жак, не притронувшись к угощению. Я обрадовался, что меня не пригласили на банкет. — Гунтрам, дружище, как ты себя чувствуешь? Это, должно быть, ужасно для тебя, — с сочувствием сказал мне Алексей. — Я плохо спал ночью. Мы через несколько минут уйдем — я повезу детей в кино. Собираемся посмотреть «Рататуй», — промямлил я под его изучающим взглядом. — Зачем куда-то идти? Сегодня ты можешь увидеть крысиное нашествие здесь, на моей кухне, и притом совершенно бесплатно. Долбоёбы! — скривился Жан-Жак, а Алексей вздохнул. — Ладно, молчу. Знаешь, что тот, кто учит крыс готовить, Адриа*, это тот самый человек, на которого я, по словам суки, должен равняться? Великолепно! — обиженно проворчал он. — Жан-Жак, пожалуйста, — устало сказал Алексей. — Мы уже говорили об этом. — Клаус и Карл отчаянно хотят твоего торта. Только поэтому они себя так хорошо ведут, — вмешался я, пытаясь его успокоить. — Похоже, они унаследовали хороший вкус по материнской линии, — ответил Жан-Жак. Алексей бросил на него убийственный взгляд, а я опустил взгляд, чувствуя себя неловко. — Что? Ты думаешь то же самое, просто вслух не говоришь. — Гунтраму и так тяжело, не надо усугублять, а? — Да, ты прав, Гунтрам выглядит ужасно, и это не удивительно. К счастью, ты можешь отсюда сбежать. Я оставил тебе приготовленный вчера вечером обед. Карл Йозеф принесет тебе его. — Спасибо, — я улыбнулся ему. — Взбодрись, Гунтрам. Тебе удастся нормально поесть, и это все скоро закончится, — сказал мне Алексей. — Я в порядке, Алексей. Просто не выспался. Рисовал для выставки. Знаешь, как это бывает: начинаешь и забываешь про время. Я лег очень поздно. — То, чем вы двое обладали, не имело цены. Казалось, что вы идеально подходите друг другу. Атмосфера в доме была иной, и мне нравилось готовить для вас. Герцог совершил огромную ошибку, разорвав ваши отношения. Ему очень повезло с тобой. Такое бывает только раз в жизни, я знаю, что говорю. Сейчас я думаю о том, чтобы уйти отсюда — не выношу эту суку. Остаюсь только из-за тебя и детей, — сказал Жан-Жак. Мы еще немного поговорили, но к двум прием почти закончился, и я забрал детей наверх, так как они хотели есть, но отказывались от всего, что приготовлено не Жан-Жаком. Я был очень рад уехать с Миланом. Что бы он там ни говорил, ему понравился Крыса-Шеф-Повар, и он наслаждался мультфильмом не меньше, чем дети. Потом у нас был поздний чай, и мы вернулись в замок к семи, со спящими на заднем сидении детьми. Я ожидал, что ублюдок уже свалил в свой медовый месяц, но он отложил отъезд, чтобы на прощанье поцеловать детей. Примечания переводчика *“Jet Set Today” — «Элита сегодня», название вымышленного журнала. ** Игра слов. «Jet» — реактивный самолет; «Jet Set» — элита, летающая с одного фешенебельного курорта на другой. *** В старину актеров (как и самоубийц) хоронили за пределами кладбища. **** «Бисмарк» — линкор немецкого военного флота, один из самых известных кораблей Второй мировой войны. * возможно, имеется в виду Ферран Адрия-и-Акоста — знаменитый испанский шеф-повар ресторана «Эль Булли» на побережье Коста Брава. Входит в число девяти лучших поваров мира. Автор нескольких кулинарных книг. Сам он называет свою кухню «провокацией». ========== "10" ========== 15 марта Сегодня к нам приходил Адольф цу Лёвенштайн. Ночью его отцу стало хуже, и врачи дают старику не более нескольких часов, в лучшем случае — день или два. Он отказался от притупляющих боль лекарств и хочет предстать перед Богом в ясном рассудке. Отец Бруно в это время разговаривал с Фридрихом (священник все еще огорчен из-за гражданской свадьбы герцога), и как только узнал о тяжелом состоянии князя, немедленно отправился за утварью для соборования. — Гунтрам, можно тебя на два слова? — спросил Адольф, беря меня за руку. — Да, конечно. Мне жаль, что у вас случилось такое несчастье. Очень тяжело терять родителей. — Отец хочет поговорить с тобой и с Грифоном вместе. — Не уверен, что это хорошая мысль, — сказал я, побледнев. — Прошу тебя! Грифон прервал медовый месяц и будет у нас в четыре. Я только надеюсь, что отец дождется его. — Хорошо. Я поеду с вами, — сказал я очень тихо. На самом деле ехать туда совершенно не хотелось, но иногда приходится себя перебарывать и делать, что дòлжно. Княгиня встретила нас у входа, на нее больно было смотреть. Мне стало ее жаль, но я не смог заставить себя горевать из-за приближающейся смерти человека, который приказал казнить всю мою семью. Понятия не имею, что князю может быть от меня нужно. — У него Отец Бруно, Гунтрам, но он хочет увидеть тебя как можно скорее, — сказала она, пока мы поднимались наверх, к его спальне. Дом был полон людей, некоторые уже надели траур. Мы подождали в коридоре, пока священник не вышел из комнаты князя. Он увел рыдающую княгиню, бормоча ей слова утешения. Я вошёл в спальню. — Вы хотели видеть меня, mein Furst. — Гунтрам, знаешь, в ту минуту, когда я увидел тебя первый раз, я сразу понял, что в тебе больше от Гуттенбергов, чем от де Лилей — как и в твоем отце. Спасибо, что пришел. У меня осталось не так много времени, но я хочу сказать тебе кое-что важное: Конрад не имел отношения к тому, что случилось с твоей семьей. — Он говорил мне это несколько раз, но верится с трудом, ведь он — Грифон. — Да, это так, но тогда он временно выбыл из строя, и принимал решения вместо него я. Видишь ли, он попал в больницу — его пытались убить. Ему удалось спастись, но один из телохранителей был убит. Конраду прострелили плечо; пуленепробиваемый жилет спас ему жизнь. Нам нужно было их остановить, поэтому я решил покончить с изменой раз и навсегда. — Кто напал на герцога? — Несколько ассоциатов. Все они давно мертвы, это те самые люди, которые втянули твоего деда в заговор против Конрада. Совсем скоро я предстану перед Создателем, неужели ты думаешь, что я способен лгать в таких обстоятельствах? Я всегда хорошо к тебе относился. Правда, сначала ты мне не понравился, но потом, когда я увидел тебя и Конрада вместе, я понял, что ты идеально ему подходишь. — Но он мне — нет. — Нет, дитя, он прекрасно тебе подходит, и это смягчает мою вину перед тобой. Я сожалею о том, что случилось с Жеромом. Он был хорошим человеком, но пострадал от амбиций своих родственников, как и его мать. Мог бы ты простить мне его самоубийство? — Если это было самоубийство, то тут нечего прощать. — Да, мой мальчик, но я чувствую, что ты думаешь, будто я направил его руку, угрожая убить тебя. — А разве нет? — Я не собирался ничего делать с семилетним ребенком, к тому же живущему за границей. Наши законы гласят, что тебя нужно было убить, но поскольку самого подлого предателя пощадили, не было смысла преследовать тебя. То, что предложил твой отец, не было необходимо, как и говорил ему Конрад. Жером нас мало интересовал, в отличие от твоего деда и дяди Паскаля — членов Ордена, предавших нас. Прошу тебя, Гунтрам, я хочу умереть, зная, что ты меня простил. Я долго молчал, раздираемый сомнениями. Должен ли я его простить? Ведь он находится на пороге жизни и смерти. — Ступайте к Господу нашему со спокойной душой, потому что я не держу на вас зла, mein Furst. Вы всегда были ко мне добры и защищали меня. Мы примирились, сэр, — наконец сказал я, взяв его правую руку в свои ладони. — Спасибо. У тебя доброе сердце, и ты прекрасный Консорт для нашего Грифона. Без тебя он бы давно пошел ко дну. — Прощайте, сэр, — сказал я, едва сдерживая слезы. Он погладил меня по щеке, и я ушел. В коридоре меня ждал Адольф. — Герцог внизу, он прилетел раньше, коммерческим рейсом. Он спрашивает, не мог бы ты его подождать. — Да, конечно. Где это можно сделать? На лестничном пролете я столкнулся с Линторффом, поднимающимся нам навстречу. Он был подавлен, глаза покраснели. Герцогини нигде не было видно. Я прошел в библиотеку и остался там с Моникой и ее двоюродными сестрами из Лёвенштайнов. Мы пили кофе, практически не разговаривая. Позже пришли Фердинанд и Сесилия, затем Юрген, младший сын князя. — Отец хотел бы еще раз увидеть вас с герцогом, — сказал он мне. Меня это удивило, но не хотелось отказывать князю в последней просьбе. Я пошел с Юргеном обратно в спальню князя. Войдя в комнату, я увидел Линторффа, стоящего у кровати старика. — Конрад, никогда не отпускай от себя Консорта. Помни свое обещание защищать и уважать его. Гунтрам не единожды доказал нам свою преданность, — с огромным усилием проговорил Лёвенштайн. Линторфф подошел ко мне очень близко и взял за руку. Я не отдернул ее лишь потому, что не хотел устраивать сцену перед умирающим человеком, но его прикосновение прожигало меня до костей. — Гунтрам — избранный мною Консорт. Что бы ни произошло между нами, я никогда не отниму у него этот титул. И тут ублюдок поцеловал мне руку! Я с трудом удержался от искушения врезать ему по лицу. — Верю, что Гунтрам простит тебя, как простил меня, мой Грифон. — Мы благодарим вас за вашу службу и будем молиться, чтобы Господь проявил к вам милосердие, — сказал Линторфф, подходя к старому князю, опустился на колени и поцеловал его руку. Потом он поднялся и вышел из комнаты, я сделал то же самое. Было больше шести, когда мы уехали. Линторфф переговорил со множеством людей, а я, как обычно, держался рядом с Лёвенштайнами и Сесилией. — Пойдем, Гунтрам, пора ехать домой, — сказал мне Линторфф. Я послушался, не желая спорить в такую минуту. Во дворе возле его машины стоял Горан. Я залез в салон. Линторфф сел рядом. Он молчал, но я чувствовал глубокую печаль, волнами исходившую от него. Лёвенштайн был ему как отец. Мы были на полпути к замку, когда его мобильный пискнул. Линторфф достал телефон и прочитал СМС. — Князь скончался десять минут назад, — проговорил он. — Я сожалею, сэр, — прошептал я и взял его за руку, чтобы успокоить. Внезапно он прижал меня к себе и разрыдался, как ребенок. Никогда не видел до этого, чтобы он так плакал. Он стиснул меня в объятьях, словно чертову плюшевую игрушку, но я не стал ничего ему сейчас говорить. Я замер, а он плакал на моей груди. Это было ужасно: я не знал, что делать, и мы уже подъезжали к замку. Я приобнял его и погладил по голове — как утешаю Карла или Клауса, когда они упадут и разобьют локоть или коленку. Мы сидели так минут десять. Я заметил, что мы едем к замку не так, как обычно. Наверное, Горан догадался, что происходит, и велел шоферу сделать круг. Так же внезапно, как и начал плакать, Линторфф отпустил меня, и я дал ему свой носовой платок, как дал бы в такой ситуации платок ребенку. Он вытер глаза, пытаясь взять себя в руки. — Ты действительно простил его, Гунтрам? — Да. Я не стал бы шутить с такими серьезными вещами. — А меня простишь когда-нибудь? — Не знаю. Ты начал новую жизнь, мне тоже нужен новый старт. Отпусти меня, и можешь считать, что мы примирились. — Я не могу. Ты — моя душа. Ты принадлежишь мне. — Тогда вы знаете ответ, сир. ========== "11" ========== 21 марта. Страстная Пятница Этим утром в замок начали стягиваться динозавры. Я хотел сразу сбежать с детьми к Элизабетте, но их отец решил, что они должны послушать мессу и позже я смогу отвезти их к ней обедать. Накануне мы стали свидетелями крупной ссоры между новобрачными. Армин сдержал обещание и сбежал в свою квартиру в Цюрихе. Мне очень его не хватает. Ведьма все еще в дурном настроении: медовый месяц пришлось прервать, ее свадебный репортаж отменили из-за смерти князя, Линторфф запретил ей уезжать из Цюриха и куда-либо ходить, потому что она, как член семьи Лёвенштайнов, сейчас официально в трауре. Она едва не разбила сервиз от Версаче об его царственную голову, когда он предложил ей одеваться соответственно. Фридрих до сих пор не может поверить, что женщина может так себя вести. Добро пожаловать в XXI век, и, если я правильно помню, Марианна фон Лихтенштайн тоже обладала взрывным характером. Так как у супругов напряженные отношения — это еще мягко сказано, — Линторфф решил, что я должен каждый вечер — после того, как уложу детей — ужинать с ними. Если спросите меня, то это очень плохая идея. Я совсем этому не рад и стараюсь за столом держаться тише воды ниже травы. Я его не понимаю. Правда. Он ведет войну с Репиным, имеет дело с очень неприятными клиентами, но прячется за моей спиной от своей собственной жены. По словам Фридриха, он боится сорваться и сделать что-нибудь такое, о чем потом пожалеет. Я, дескать, его умиротворяю. Да-да, прямо-таки голубь мира — когда на самом деле мне хочется его прибить. Поскольку ужин был «неформальный», мне пришлось сидеть слева от герцога, лицом к герцогине, потому что Линторфф не позволяет ей садиться во главе стола — это допустимо лишь в торжественных случаях. Нам прислуживали Фридрих и Дитер, и герцогиню раздражало, что Дитер, подавая блюда, метался между мной и ею. Это что, такая месть со стороны Фридриха — отказываться ей прислуживать? Мне он всегда подавал без проблем. — Ты уже решила, что будешь делать завтра, дорогая? — спросил Линторфф с притворной веселостью — обычно к такому тону он прибегает, когда хочет вежливо от тебя избавиться. — Разве у тебя завтра не будет делового обеда с твоими ассоциатами? — Будет. Отец Бруно отслужит нам мессу, и в час начнется обед. Куда ты собираешься поехать? — Никуда. Если тут будут твои дети с де Лилем, тогда я тоже могу остаться. Я — твоя жена и заслуживаю уважения, — твердо сказала герцогиня. — Они останутся только на мессу, и поскольку ты не соблюдаешь католические обряды, тебе лучше не присутствовать. Это очень скучная встреча. Ничего гламурного. — Я — твоя жена. Ты не можешь меня отослать, — она повысила голос. — Да, я в курсе, но ты — женщина, а женщины на наши встречи не допущены, — резко сказал он, выделяя каждое слово. — Де Лиль, выйдите, — почти истерически велела она мне. Я уже поднялся из-за стола, но Линторфф рявкнул: — Сядь и доешь свой суп. Что за навязчивая идея — всегда требовать, чтобы я доел суп?! Может быть, Фридрих заставлял его самого в детстве? Я вопросительно посмотрел на старика. Кого из них мне не послушаться? Хороший вопрос. Фридрих махнул рукой, и я остался сидеть, догадываясь, что ничего хорошего не увижу. — Что с того, что я — женщина? Мы с тобой равноправны! Ты и твои свиньи, которые завтра придут, должны зарубить это себе на носу! Я так же много работаю, как и все вы, и устала слушать ваши шовинистские замечания! — Что не мешает тебе пользоваться моими кредитными карточками, — невозмутимо заметил Линторфф. — Я — твой муж, и ты, как моя жена, должна подчиняться. Если я говорю, что надо уехать, ты должна уехать. Возьми мой самолет, слетай в Рим или Париж, повидайся с друзьями. — Ты сам-то слышишь, что говоришь?! Я не собираюсь тебе подчиняться, сейчас не средневековье. Я — независимая женщина! — Мадам, если хотите, мы можем вместе поехать к принцессе ди Баттистини. Уверен, она будет счастлива видеть вас за обедом, — вмешался я, прежде чем скандал не пошел на новый виток. Думаю, Элизабетта отнесется к этому с пониманием и превратит меня в своего раба всего на десять лет, вместо заслуженных двадцати — за то, что я «привел к ней в дом эту вульгарную женщину». — Сделай так, как говорит де Лиль, Стефания. Это дельный совет. Тебя завтра тут не ждут, — сказал Линторрф. Я уставился на очень раздраженного Фридриха. Да, твоему подопечному стоит освежить в памяти уроки этикета. — Я не собираюсь никуда ехать с этим ничтожеством! — взорвалась герцогиня. — С нищим, который живет за счет богатого мудака, считающего себя пупом земли! Он смотрел на неё с такой ненавистью, что я застыл на месте. «Если он сейчас на нее бросится, я не смогу его остановить», — промелькнуло у меня в голове. — Мадам, вы не в себе. Ступайте к себе и отдохните. Я хочу, чтобы вы уехали завтра в девять утра, — угрожающе пророкотал Линторфф, едва не согнув серебряную вилку, которую держал в руке. Она вскочила и в ярости запустила в него стаканом. Я закрыл глаза, ожидая худшего. Но ничего не случилось. Она вышла из комнаты, перестук ее высоких каблуков эхом разнесся по коридору. Дитер сразу же бросился подбирать осколки. У меня чудовищно заболела голова, и только я хотел извиниться и уйти, Линторфф сказал Фридриху подавать главное блюдо. Чувствовалось, что он едва сдерживает ярость, когда он очень вежливо спросил меня о том, как дела у детей в школе. Нервно сглотнув, я начал рассказывать, что они учатся писать гласные, готовят пьесу к маю и планируют поймать кролика на Пасху, чтобы потом оставить его себе насовсем. Слушая мой голос, Линторфф постепенно успокаивался. — Скажи им, что я запрещаю им заводить кролика. Он испортит всю мебель. Они и так уже отобрали у тебя Мопси. — Собаке с ними очень нравится, сир, — сказал я, переводя дух: похоже, буря миновала. — Они собираются взять ее в школу после каникул, чтобы показать друзьям. — Бедное животное в полной мере отрабатывает свое содержание. Теперь вот еще что, де Лиль: их день рождения. Пожалуйста, устрой всё как можно проще — совсем недавно мы похоронили князя. Пусть пригласят несколько друзей поиграть, но на этом всё. Никаких аниматоров и буйных развлечений. — Как пожелаете, сир. Я передам герцогине, она настаивала на том, чтобы самой заняться этим. Да, это была его идея, что-то вроде извинения за то, что он не позволил ей присутствовать на встречах в Страстную Пятницу и на Пасху — в этом году гораздо более строгих, так как Лёвенштайн был одним из главных лиц в банке — последний из Старой гвардии. Всего несколько кроликов и корзинок для детей, чтобы искать пасхальные яйца, но без музыки и представления. Им придется играть на площадке с Карлом и Клаусом или бегать по саду. Я уже представлял, как у меня отваливаются руки от рисования бесконечных зверюшек. — Когда начинается твоя выставка в Берлине? — Двадцать четвертого, Ваша Светлость. Остерманн уже туда все отправил. — Ты поедешь? — Не уверен, сир. Это зависит от детей. Если они заболеют, как прошлой весной, я останусь с ними. Не так уж я там и нужен. Утро Страстной пятницы началось не слишком хорошо. К десяти дети были одеты, накормлены завтраком и проинструктированы хорошо себя вести во время мессы. Они не первый раз посещают церковную службу, но обычно там присутствуют только Линторффы, Армин, Фридрих, несколько слуг и я. Сегодня же должно было прийти много народа. Очень рано, в половине девятого, я завтракал в малой столовой — только безумец пошел бы есть на кухню к Жан-Жаку, которому предстоит сегодня три раза кормить полсотни богачей — когда Линторфф ворвался туда, уже одетый в темный костюм. — Иди к детям и оставайся там, — сказал он очень мягко, несмотря на резкость слов и хмурое лицо. Я предпочел послушаться. Перехватив Фридриха на лестнице, я спросил: — Ты знаешь, что происходит? Меня отослали в детскую. — Герцогиня не подчинилась Его Светлости. — И ты так просто об этом говоришь?! Ты же прекрасно знаешь, что он может натворить, когда разозлен! Сделай что-нибудь, ради Бога! — Он ее и пальцем не тронет. Она — женщина. Если Его Светлость захочет ее приструнить, он сделает это по-другому. Не волнуйся, дитя, это не твоя забота. Пригляди за юными принцами и не пугайся, если герцог с герцогиней станут друг на друга кричать. Я как раз уговаривал Карла и Клауса вставать, когда услышал снизу неразборчивые крики, в основном, Стефании. Я побледнел, но дети и ухом не повели. — Она злит папу, — сообщил мне Клаус на тот случай, если я вдруг не знаю. — Папа сказал, что он счастлив только с тобой и с нами, — добавил Карл. — Занимайтесь своими делами и не лезьте в чужие. Взрослые сами разберутся. Сейчас же вставайте и одевайтесь. Я не желаю больше слышать, как на вас жалуются, — сказал я им немного строже, чем надо было. Когда полуодетые (я не стал рисковать их галстуками и пиджаками) мальчишки наконец уселись за стол завтракать, я увидел из окна, что герцогиня уезжает. Значит, она жива и невредима, подумал я. — Папа, папа! — восторженно взвизгнули Карл с Клаусом и бросились к отцу, стоящему у двери. — Наконец-то встали, засони. Вас не добудишься! — сказал он, целуя их, пока они пытались на него вскарабкаться. — Сегодня к папе придут несколько друзей, и я хочу, чтобы вы показали себя с лучшей стороны. Не создавайте трудностей Гунтраму. Я буду очень занят до позднего вечера, так что мы теперь увидимся только завтра утром. Ведите себя хорошо у тети Элизабетты. Оба мальчика весело закивали. — Де Лиль, пожалуйста, скажи принцессе, что я позвоню ей завтра утром, и мне нужно, чтобы она заняла место герцогини в воскресенье, так как Стефания плохо себя чувствует. Извинись от моего имени за то, что я так небрежно прошу об одолжении, но у меня до завтра нет ни минуты свободной. — Да, Ваша Светлость. Мы с детьми на мессе будем на заднем ряду — на всякий случай. Он с горечью посмотрел на меня. — Я ожидал, что ты сядешь со мной, но то, что ты говоришь, имеет смысл. Неужели он думал, что я сяду впереди, как раньше, когда был Консортом? После того, как он турнул герцогиню не самым элегантным образом? НУ НЕТ. Может, мне надо подсесть к Репину, чтобы до Линторффа что-то дошло? И мне придется говорить с Элизабеттой от его имени? Вот дерьмо! Во время службы дети вели себя хорошо — я постарался прийти всего за пять минут до начала. К нам подошли некоторые члены Ордена, которым, впрочем, было интересней посмотреть на детей, чем говорить со мной. Когда мы покинули часовню, я увидел, что приехал Константин с Обломовым, в сопровождении нескольких телохранителей. Я направился прямо к нашей машине, но Обломов последовал за мной. Милан открыл дверь, мальчишки запрыгнули внутрь и стали поднимать свои сидения. Клаус справился первым, и я пристегнул его. — Привет, соболь, давно не виделись, — пророкотал Обломов. Я заметил, что Милан напрягся, его рука нырнула под пиджак. — Здравствуйте, Иван Иванович. Прошу меня извинить. Нам надо ехать. — Босс только хочет знать, как ты. Положи его обратно, Михайлович, или ты хочешь повеселиться? — Пожалуйста, Иван Иванович! Со мною дети. Скажите Константину, что у меня все хорошо, и ему не стоит беспокоиться. — Где герцогиня? — Она тоже уехала, как и я — встреча только для членов. Передавайте мои наилучшие пожелания вашему боссу. — Очень хорошо, соболь. Босс увидится с тобой в Берлине, — Обломов пожал плечами. — Пора работать. Пока, — сказал он и ушел. Мне пришлось прислонить голову к металлическому обводу двери. — Поехали, Гунтрам, не грузись. Жаль, что я не могу остаться. Хотелось бы тоже с ним поквитаться. — За Лондон? — Нееет, в Лондоне все было с одобрения Горана. Тут другое. Новое дело, — проворчал он, садясь в машину. Вскоре мы приехали к Элизабетте в Цолликон. Она живет на вершине холма в окруженной большим садом вилле с видом на озеро. Дети сразу же начали гоняться друг за другом, даже не взглянув на нее. Я открыл рот, чтобы отчитать их, но Элизабетта сказала: — Оставь их. Они — дети, им нужно бегать. Твой человек присмотрит за ними. Давай пойдем в дом, и ты расскажешь мне, чем занимался в последнее время. Бедняга Милан, его только что перевели из водителей в няньки. Да, он действительно заслуживает повышения. Элизабетта усадила меня на один из диванов в гостиной. — А теперь рассказывай, дорогой. Остерманн сказал мне, что ты собираешься в Берлин двадцать четвертого. — Еще ничего не решено. Возможно, поеду. Картины отправлены, выставка будет открыта до седьмого августа. Тита очень настаивала и одолжила несколько картин для экспозиции, что очень великодушно с ее стороны. — Ты должен использовать свой дар, мальчик. Учти, я все еще обижена на то, что в этом году ты ничего не дал нам для аукциона. Но ты все еще можешь вернуть себе мое расположение. — Боюсь, что это не очень хорошая идея. Я предпочитаю держаться незаметно, потому что там будет герцогиня, а она меня не любит. — Невозможная женщина. Я до сих пор не понимаю Конрада. — Он сказал мне попросить вас занять место Её Светлости в воскресенье. Он позвонит вам завтра, потому что сегодня это невозможно, — выпалил я. Элизабетта, приподняв бровь, откинулась на спинку дивана. — Отчего вдруг такие перемены? — Герцогиня плохо себя чувствует. — В самом деле? Либо ты рассказываешь, что случилось, дорогой, либо я заставлю своего племянника признаваться. — Я не знаю, Элизабетта. Честно. Сегодня утром герцог попросил меня позаботиться о детях и привести их сюда. Герцогиня уехала утром на машине. — Ты мне сказал, так скажем, процентов двадцать правды. Должно быть, я теряю хватку. Начни сначала, Гунтрам. — Они вчера вечером поссорились, и она его не послушалась, когда он сказал ей уехать на сегодня из дома. Думаю, что он запретил ей появляться и завтра. Не знаю, что между ними произошло. — Мой племянник — идиот. Самая главная его глупость — разрыв с тобой. Женитьба на этой вульгарной женщине выше моего разумения, но я, как член семьи Линторффов, выполню свой долг. Передай ему, что я приеду. ========== "12" ========== 24 марта Сегодня открылась моя выставка, но я не поехал, потому что Карл, а за ним и Клаус, подхватили простуду. Оба лежат в постели с температурой, и поскольку их отец улетел, мне стало жалко оставлять их одних. В Берлине Остерманн, и он потом перескажет мне мнение критиков. 25 марта С этой женщиной невозможно ничего обсуждать. Я честно попытался передать ей распоряжение герцога о скромном праздновании дня рождения детей, но она послала меня куда подальше. Ладно, если герцог рассердится на тебя, это твоя проблема. Я сделал все, что мог. Когда он в очередной раз впадет в бешенство, я не буду вмешиваться. Мне хватает своих забот. 27 марта Это был совершенно обычный день. Утром я отвел детей в школу. После уговоров и слёз я согласился на то, чтобы они подарили своим школьным друзьям экземпляры моей книги. Вышло пятое издание, и на этот раз, уверен, мы останемся в убытке. Я уже нарисовал треть следующего тома, так что глупо допечатывать дополнительные экземпляры предыдущего. Во второй половине дня все шло как обычно — я помог детям с домашним заданием (им надо было нарисовать свою комнату и любимые игрушки), искупал их и накормил ужином. К девяти они уже крепко спали, и я собирался последовать их примеру. Но тут ко мне пришел Фридрих и велел спускаться в столовую, потому что герцог желает ужинать, а герцогиня все еще в Риме, записывает новый выпуск своей передачи. Простите, что? Я не хочу есть с ублюдком, особенно после того, как он мне угрожал ночью перед свадьбой. — Гунтрам, пожалуйста, не упрямься. У герцога была трудная неделя в России и в Китае. Поужинай с ним, ради всех нас. Он так зол, что может случиться всякое, — взмолился старик. — Я сегодня назначен мальчиком для битья? — Он выразительно посмотрел на меня. — Ладно. Я составлю ему компанию, но разговаривать с ним буду только при необходимости, — сердито добавил я. — Спасибо, дитя. Это очень великодушно с твоей стороны. Когда я пришел в столовую залу, Линторфф уже сидел за столом. — Ты опаздываешь. Садись, — рявкнул этот засранец. Он явно в плохом настроении. Возможно, Константин приложил к этому свою руку. Молодец. На секунду мною овладело искушение сказать: «Я опоздал, потому что не знал, что мне полагается ужинать с мудаком», но нет, я воспитанный человек, мать твою! — Да, сэр. Мне не сообщили о вашем возвращении, — едко сказал я, усаживаясь слева от него. — Я хотел обсудить учебу Клауса. Я заметил, что он нормально пишет прописи, но когда его просишь написать что-то самостоятельно, он переворачивает буквы. Ты говорил об этом с учительницей? — Да, сэр, две недели назад. Она сказала, что такое явление совершенно обычно и само собой пройдет в первом классе. Это возрастная проблема, не дислексия. Многие его сверстники испытывают такие же трудности. Карл тоже переворачивает буквы, но не так часто, сир. Мы молча ели, потом Линторфф решил продолжить наш веселый разговор. — Почему ты не поехал на свою выставку? — Дети простудились, а вас не было. Я не хотел оставлять их одних. В Берлине меня представлял Остерманн, — невозмутимо сказал я. — Карл и Клаус пережили бы одну ночь без тебя. У них есть няня. Она обладает всеми необходимыми навыками. — Я подумал, что им будет грустно болеть одним. А я не очень люблю приемы и вечеринки. Мой менеджер справится с этим лучше. — Для неизвестного художника у тебя хорошие отзывы. Остерманн сказал мне, что половина уже продана. — Спасибо, сир, — тихо ответил я. — Я видел их вчера. Они разительно отличаются от предыдущей серии, «Воспоминаний детства». Те были бесплотными, светлыми и невинными, а эти мрачны и насыщены. Фигуры бедняков завораживают своей красотой. Во втором зале картина с пейзажем и животными напоминает прежний твой стиль. Я купил картину с прудом и лягушками. Отправлю ее в свой дом в Амстердаме. — Не было необходимости ее покупать. Проклятье, это была моя любимая! Он упомянул, что был и на предыдущей выставке? Мне казалось, ему не нравятся мои иллюстрации? Он говорил, что они вроде комиксов. — Жаль, что в прошлый раз к тому времени, как я пришел на выставку, все уже было продано. — У детей есть многие из этих иллюстраций, и книга делалась главным образом для них. Незачем было там что-то покупать. — Я теперь понимаю, что заставлять тебя писать портрет Стефании было чересчур. По сравнению с тем качеством, что я увидел на выставке, портрет очень плох. Бессмысленный и никудышный. Надеюсь, ты понимаешь, что я отправлю его в другой дом. Он не может висеть рядом с подлинным искусством. — Да, понимаю, сир. Я тоже им недоволен. Вам стоило нанять настоящего художника. Опытного. — Почему она тебе не нравится? Она, как может, старается освоиться и стать в доме своей. Стефания — новая герцогиня, но мои собственные слуги относятся к ней с высокомерием. Дети постоянно пытаются ее разозлить, и это наверняка твое влияние. — Сэр, я никогда дурного слова не сказал о Ее Светлости. И всегда вежлив с ней, — стал защищаться я. — У нас со Стефанией был разговор. Она видит, что ей здесь не рады. Она хочет подружиться с детьми, но чувствует, что ты ей препятствуешь в этом. Кто, я?! Дети сами прозвали ее «ведьмой», она выгнала их со свадьбы собственного отца! Я открыл рот, чтобы сказать ему все, что думаю, но он предупреждающе поднял руку: — Будет хорошо, если Стефания начнет общаться с матерями других детей и станет чаще заходить в школу. Она хочет научиться выполнять обязанности герцогини. Она посвятила всю прошлую неделю подготовке празднования их дня рождения, но боится, что дети не поймут, что все это устроила она, если ты будешь присутствовать, и подумают, что это сделал ты. — Сэр, они знают, что подготовкой дня рождения занимается герцогиня — я им несколько раз говорил. Я сказал, что это будет сюрприз для них. Заслужить доверие детей тяжело, сэр, и для этого требуется много терпения. Когда я помогал отцу Патрисио, некоторые новенькие поначалу с нами не разговаривали, и проходило несколько месяцев, прежде чем они шли на контакт. — Поэтому я прошу тебя не присутствовать на празднике, — сказал он, словно вообще меня не слышал. У меня перехватило дыхание от негодования. Засранец прекрасно знает, как я ждал этот день — с тех пор, как он выкинул меня с празднования Рождества. Это что, наказание за то, что я не предотвратил его свадьбу?! Чего он от меня ожидал? Что я примчусь к воротам замка на белом коне, застрелю невесту и увезу его в голубую даль на своем жеребце? Ему нужен не психиатр. Ему нужна целая армия психиатров! — Клаус Мария и Карл Мария очень расстроятся, Ваша Светлость. — Может быть. А, может, и нет. Есть только один способ это выяснить. Моника заказала тебе билет в Берлин на завтра, на вторую половину дня. Ты можешь вернуться в воскресенье вечером. Позвони ей завтра утром, де Лиль. Антонов вызвался тебя сопровождать. Чтоб тебя!!! Нет, это слишком мягко. Я надеюсь, что все фурии преисподней сгрызут тебя заживо! Этот сукин сын — да, я знаком с его матерью, — прогоняет меня с дня рождения моих малышей! — Спокойной ночи, сир. Мне надо собираться, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Сядь. Я тебя еще не отпускал, — холодно сказал он. — Мне не следует больше занимать место герцогини, сэр. — Сядь. — Я подчинился. — Я хочу, чтобы ты поклялся, что прекратишь все враждебные действия и перестанешь настраивать персонал против герцогини. И было бы неплохо, если бы ты помог ей освоиться. — Я буду обращаться с герцогиней со всей вежливостью, которую она заслуживает. Но не могу гарантировать, что дети полюбят ее. У них есть собственное мнение, и их привязанности нельзя добиться силой или купить, как в случае со взрослыми людьми. — Хорошо. Я не желаю больше слышать от нее никаких жалоб в твой адрес. В противном случае я уволю тебя, и ты никогда больше не увидишь моих сыновей. У меня нет больше причин держать тебя здесь, поскольку Стефания очень хочет стать Консортом. У тебя была такая возможность, но ты ее не оценил. Свободен. Даже у святого когда-нибудь кончается терпение. А я не святой. — Фридрих, оставь нас, пожалуйста, — спокойно сказал я. Все-таки я — потомок де Лилей, мы носили корону, когда предки Линторффа ловили лягушек в болотах Мекленбурга. Старик поспешно ушел, не дожидаясь герцогского позволения. — Мне посчастливилось очень недолго беседовать с вашей матушкой, но она удивительно точно описала вас одним словом. Жалкий. Не трудитесь мне угрожать — шантаж вам не к лицу. Счастлив, что вы, наконец, оценили Её Светлость. Она вам идеально подходит, сир. Хорошо, я поддержу герцогиню в нелегком деле по завоеванию уважения посудомоек и уборщиц. Спокойной ночи, — я с презрением взглянул на него и поднялся со стула. Я ожидал, что ублюдок сейчас взорвется от ярости, но он опустил голову. ========== "13" ========== Дневник Фердинанда фон Кляйста 9 мая 2008 года Только что вернулся с проклятого аукциона, того самого, который двенадцать лет назад придумала эта тупая корова, моя бывшая жена. Я так считаю: если ты хочешь взять у меня денег, ты должен договориться о встрече, прийти ко мне и объяснить налоговые выгоды от благотворительности. Так, по крайней мере, честнее. А вот устраивать ужин стоимостью десять тысяч долларов, чтобы собрать средства на покупку риса голодающим детям из стран третьего мира, или выставлять на торги поцелуй какой-нибудь звездульки (и потом придется еще и платить за ужин для этой шлюхи) — сплошное лицемерие. Какая женщина позволит, чтобы ее публично продавали? Только наглая корова, которая считает себя лучше других. Я свой вклад внес: купил какую-то мазню за четырнадцать тысяч франков. «Революционный» налог уплачен. Этот лот был одним из первых, и я с чувством исполненного долга прихватил Сесилию и сбежал в сад, решив отсидеться там и вернуться незадолго до закрытия аукциона. Двадцати минут в конце вполне достаточно, чтобы люди запомнили, что ты там был. Конрад, бедняга, не мог последовать моему примеру и был вынужден терпеть мероприятие с начала до конца — с ним сидела его сука. К девяти мы с Сесилией вернулись в зал. Фарс почти закончился. И тут Элизабетта фон Линторфф объявила «специальный сюрприз для всех друзей, кто провел этот чудесный вечер с нами. Доктор Остерманн, прошу». Два человека внесли и поставили на импровизированный мольберт еще одну картину — чудесный групповой портрет наших дам: жены Ван Бреды, вдовы Ольштын, Марины фон Рибентроп и еще одной женщины, кажется, жены Председателя правления «Креди Люксембург» (она новенькая). Художник изобразил их читающими. В зале раздались восхищенные возгласы — что вполне объяснимо. — Многие из вас знают этого художника. Гунтрам де Лиль. Так как мистер Фолькер в этом году украл его у нас на выставку, мы, в свою очередь, решили украсть часть работ Гунтрама для нашего аукциона, в благотворительных целях, разумеется. — Фолькер встал и поклонился Элизабетте, она кивнула ему. — Гунтрам будет рад узнать, что полученные средства мы планируем передать на финансирование образовательной программы для детей из беднейших районов Буэнос-Айреса. Некоторые дамы в зале начали торговаться за портрет, даже не дождавшись одобрения своих мужей. Ох уж эти европейские женщины! Нет, прав я был, переехав жить к Сесилии. Латиноамериканки милы и умеют себя вести. Перед ними невозможно устоять. В Колумбии еще не забыли, как воспитывать настоящих леди. В итоге портрет ушёл за семьдесят пять тысяч франков. Всё началось, когда в зал внесли вторую картину. С портрета на нас смотрела герцогиня Витшток, собственной персоной, одетая в довольно откровенное платье, с блохастой кошкой в руках, на ее груди поблескивала та жуткая побрякушка из «Титаника». Я покосился на Конрада, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Герцогиня же была готова вскочить и завопить. — Эта работа называется «Портрет неизвестной леди с кошкой». Одна из моих любимых у Гунтрама. Очень хорошее вложение денег, — объяснил Остерманн смущенной, но едва сдерживающей смех аудитории. Картина смотрелась жутко, но, в то же время, завораживала. Как «Мона Лиза» — ты не знаешь, в чем там фишка, но не можешь отвести от нее глаз. Портрет напомнил мне другую картину Леонардо — с любовницей герцога Сфорца, держащей на руках горностая. Сногсшибательно. Нельзя сказать, что женщина на портрете была уродлива, но на фоне одухотворенных и элегантных женщин с предыдущего портрета она казалась олицетворением снобизма. Да, иначе не скажешь. Снобизм как он есть. — Разве старуха не выбросила его в океан? — очень громко воскликнул Михаэль Делер, спровоцировав всеобщее веселье. Моя Сесилия, давясь от смеха, выскочила из зала. Уверен, в понедельник Конрад убьет Михаэля, но сегодня Делеру единственный раз в жизни удалось сказать что-то действительно смешное. Счастливчик: самую удачную в его жизни шутку слышали все наши друзья. Дальше все будто с ума посходили. Даже я не удержался. Цена картины поднялась до 23 000 франков. Потом вернулась Сесилия и не дала мне торговаться дальше. Михаэль довел сумму до 27 000 — пока Моника едва не побила его каталогом. Репин взвинтил цену до 50 000, но жена вовремя заткнула его. Смелая женщина. Конрад не произнес ни слова и, тем более, не добавил ни франка, хотя его жена ездила ему по ушам. Терпеть эту мстительную суку целый вечер — настоящее мучение. Лучше бы Конрад бросил ее на съедение нашим волчицам. Под конец из торгующихся остались только вдова Ольштын, ван дер Лу с женой, кто-то из Рибентропов и Фолькер. Поразительно: цена достигла 99 000 франков, это почти 130 000 долларов. Картину в итоге купил Фолькер. Думаю, не уехать ли мне в воскресенье во Франкфурт? Останусь там на несколько дней. До четверга. За это время Конрад должен успокоиться. В машине Сесилия сказала: — Вот интересно, что именно разозлило герцога больше: картина или то, что ее купил Андреас Фолькер? — Второе, милая, конечно, второе. Фолькер — смелый человек. Надеюсь, на Гунтраме это никак не отразится. Люди насмеялись на много лет вперед. — Герцогиня получила по заслугам. Нельзя с боем ворваться в общество, ты должен заслужить свое место. Если бы она вела себя с нами не так вызывающе, никто бы не предложил за её портрет ни гроша. Но она буквально швырнула деньги своего мужа нам в лицо. Надеюсь, сегодняшний вечер заставит герцога задуматься. Моя Сесилия говорит редко да метко. В ту самую минуту, как я получу из Ватикана аннуляцию своего брака, женюсь на ней. 10 мая Я до сих пор не знаю, кого убить сначала: Элизабетту или Остермана. Всё из-за проклятой картины. Ее никто не должен был увидеть, предполагалось, что Остерман уничтожит ее! Впредь буду делать это сам! Так мне и надо, идиоту! Линторфф взбесился и был прав. Вчера вечером, очень поздно, Фридрих пришел ко мне в студию и велел идти в библиотеку — герцог с герцогиней хотели со мной поговорить. Я бросился туда со всех ног, недоумевая, зачем им понадобился. Я несколько раз уговаривал детей присмотреться к герцогине, пел ей хвалы, но они все равно ее не любят. В прошлое воскресенье Клауса опять вырвало на нее обедом. Надо бы показать его доктору. Вдруг это не притворство, а какая-то аллергия, например, на ее духи. Когда я вошел в библиотеку, герцогиня, словно фурия из ада, бросилась ко мне и залепила пощечину. Я непонимающе уставился на нее, а она залезла на софу и начала душераздирающе рыдать. Я решил, что она всё про нас узнала, и жутко смутился. — Твое слово абсолютно ничего не значит, де Лиль, — выплюнул Линторфф, подходя ко мне. — Ты — не мужчина, если способен так оскорбить и унизить женщину. Твой отец стыдился бы тебя. Он был настоящим джентльменом. Его слова больно задели меня. — Я тоже жалею о том, что было, но отец понял бы меня, это же была его идея. Линторфф посмотрел на меня, как на ненормального. — Я про эту чертову картину! Портрет герцогини, который ты написал! Ты унизил мою жену в глазах всех наших друзей! — заорал он. — Знаю, что портрет плох, но герцогиня вполне узнаваема на нем. Вы сами его одобрили. — Да не тот! Ты меня за дурака держишь, мальчик?! — рявкнул он так, что я отшатнулся. Стефания начала плакать еще громче. Я ошарашено глядел на него. У меня нет другой картины с герцогиней. Предыдущие четыре были уничтожены в процессе, вместе с эскизами. — Другого портрета не существует, сир, — сказал я. В ответ он так сильно ударил меня по лицу, что я не удержался на ногах. Как в Венеции, когда он решил, что я обманываю его с Федерико. Из носа потекла кровь, и я поспешно достал платок, чтобы промокнуть ее. В комнату вбежал Фридрих, что-то прокричал Линторффу по-немецки и подскочил ко мне, чтобы помочь подняться. — Я отведу тебя в твою комнату, дитя. Обсудите всё с Его Светлостью завтра, — сказал он. Герцогиня прекратила рыдать и смотрела на меня со злорадством. — Нет. Я хочу знать, в чем меня обвиняют. Герцог посмел упомянуть моего отца, — сказал я, глядя на Линторффа с ненавистью. — Ты нарисовал пасквиль на мою жену и отдал Элизабетте, чтобы она его выставила на аукцион! Ты опозорил наше имя и положение! — Ничего такого я не рисовал! Я начинал чертов портрет шесть раз! Думаете, я стал бы переводить на эту женщину еще больше материалов? — заорал я. — Там твоя подпись. На ошейнике чертовой кошки! Ненавижу, когда мне лгут! Я ужаснулся. Только не то уродство! Его должны были уничтожить! Остерманн сказал, что позаботится об этом! — Я бросил писать эту картину в декабре, перед Рождеством, и попросил мастера Остерманна ее уничтожить. Он пообещал. Я не собирался ее продавать или выставлять. В этом году я вообще ничего не передал в «Линторфф Фаундейшн», потому что готовился к выставке в Берлине. Портрет писался в качестве упражнения! — Как тогда она попала на аукцион, и почему Андреас Фолькер заплатил за нее 99 000 франков? — Я не знаю, честно, — потеряно прошептал я. Герцогиня снова принялась рыдать. — Мадам, я попытаюсь вернуть картину. Это недоразумение, — сказал я, но она зарыдала еще пронзительнее, отчего голова у меня разболелась сильней. — Мой герцог, вам бы лучше сначала поговорить с организаторами аукциона и его управляющим. Совершенно очевидно, что Гунтрам ничего об этом не знал, — вмешался Фридрих, и Линторфф вроде бы задумался над его предложением. — Я опозорена! Моя блестящая карьера разрушена за один вечер! Меня считали иконой гламура и стиля, а он нарисовал меня в виде уличной шлюхи. Все наши друзья видели это! Уволь его! Никто из вас мне не помог и не поддержал! Я делала все, чтобы стать своей в этом доме, но вы только плели интриги и строили планы, как бы меня унизить! В Риме, где я жила раньше, люди по-настоящему ценят искусство, — завывала герцогиня. — Мадам, я поговорю с мистером Фолькером, он вернет мне портрет. Я предложу его купить, — в отчаянии сказал я. — Ему нравится одно полотно с выставки, я отдам его ему, оно стоит в два раза дороже, чем он сегодня заплатил. — Ты меня ненавидишь и сделаешь все, чтобы испортить мне репутацию! Как жить женщине с испорченной репутацией?! Конрад, прогони его! Сейчас же! Он подлый, с ним опасно оставлять детей! — Мадам, это несправедливо, и вам лучше поискать свою репутацию на одном из подиумов, где вы ее потеряли! — я разозлился, услышав предположение, что я могу причинить зло малышам. Теперь она глядела на меня с настоящей ненавистью, а не с презрением, какое обычно доставалось от нее нам, слугам. — Убирайся, де Лиль. Пакуй вещи. Ты уволен. Покинь мой дом сегодня же, — сказал Линторфф. — Когда я могу попрощаться с детьми? — спросил я, пытаясь справиться с комком в горле. — Убирайся. Ты не заслужил право быть рядом с ними, — медленно сказал он. — Фридрих пришлет тебе утром вещи. Моника займется финансовой частью. — Как пожелаете, сир, — я застыл на месте, тщетно пытаясь осознать, что произошло. Он действительно меня уволил? И я никогда больше не увижу моих малышей? — Пойдем, дитя, герцогу надо подумать. Поговорим завтра, — Фридрих потянул меня за рукав. Я не мог не заметить быструю улыбку триумфа, промелькнувшую на губах герцогини. Я позволил Фридриху увести себя. — Будет лучше, если ты не останешься здесь сегодня. Он слишком возбужден, его гордость уязвлена. Поезжай к кому-нибудь из друзей. Позвони Антонову, он вернулся. — Нет, не хочу мешать им с Жан-Жаком. Поеду в отель. — Отель — это не для тебя, дитя. Может быть, мне позвонить принцессе? — НЕТ, она — Линторфф. Не хочу втягивать ее в неприятности с герцогом. Лучше я позвоню Горану, — решил я. — Хороший выбор. Он предан нам. Горан, добрый человек, предложил гостить у него, сколько понадобится. — Чепуха, ты не поедешь в отель. Дай герцогу прийти в себя. Эта сука доведет его до безумия. Он уже уволил Антонова за одно единственное замечание, которое тот сделал, когда герцогиня посмеялась над тем, что он — гей и встречается с поваром. В понедельник он уволит Делера за остроту на аукционе и, возможно, фон Кляйста — за то, что тот торговался за портрет. Они уже рассказали мне про аукцион, а Михаэль скинул фото картины на мобильный. Скажи Милану, чтобы привез тебя сюда, я хочу с ним поговорить, — с этими словами Горан повесил трубку. Я попрощался с Фридрихом и сел в машину к Милану. Парень постоянно хихикал и даже скачал себе на чертов мобильник музыку из «Титаника». — Не волнуйся, Гунтрам. Скоро мы от нее избавимся. — Он уволил меня, он никогда не позволит мне увидеться с детьми! — Я бы не хотел быть на месте герцога, когда он сообщит эту новость мелким. Они — настоящие чертенята, как их отец. Если они пойдут вразнос, две недели не пройдет, как сука сбежит отсюда. Они ведут себя хорошо только из-за тебя, — хихикнул Милан. — Портрет — это что-то, парень! Я попрошу наших айтишников сделать из него обои на рабочий стол. — У тебя будут неприятности с герцогом, Милан! — Это у него будут неприятности с нами, парень. Его власти над нами есть предел. Мы — не русская мафия. Ему не стоит об этом забывать. Горан, не желая ничего слушать, сразу отправил меня в постель, спросив, принял ли я свои таблетки. Мне не хотелось затевать с ним спор, и я пошел спать, но долго не мог заснуть, потому что оба серба в соседней комнате громко разговаривали и смеялись почти до двух часов ночи. Сегодня утром, после завтрака в компании молчаливого Горана (все, что он сказал, это: «Плохо выглядишь. Ты действительно принял лекарства?») ему нанесла визит Элизабетта фон Линторфф. Я поразился, когда увидел ее в гостиной Горана, с осанкой как у принцессы (Гунтрам, она и есть принцесса!). — Благодарю вас, мистер Павичевич. Вы — настоящий друг. Наша семья в долгу перед вами. Поехали, Гунтрам, нам нужно поговорить с моим идиотом-племянником. Я не позволю ему рушить жизни своих детей из-за дешевой шлюхи и собственного идиотизма. — Мадам… — Бери пиджак, — приказала мне она тоном императрицы. Да, она умеет быть убедительной. Мы спустились на улицу, где нас уже ждала ее машина. На пассажирском месте сидел Остерманн. — Не расстраивайся, Гунтрам, ты не виноват. Это была моя идея, — сказал он. — Не присваивай все достижения себе, Рудольф. Изначально это была моя идея. Давненько я так не веселилась. — Эта картина должна была отправиться в помойку! Вы мне обещали, что не будете ее продавать! Линторфф мог застрелить меня, и был бы прав. Я публично унизил его жену! — Продавать – да, запретил, но ты ничего не говорил про благотворительность. Портрет слишком хорош, чтобы его выкидывать, он заслуживает, чтобы его выставили на «Кристис» в разделе современного искусства. Я жалею лишь о том, что Элизабетта уговорила меня продать его на аукционе «Линторфф Фаундейшн». Девяносто девять тысяч франков. Рекордная цена для этого аукциона. Фолькер купил картину, и если он заплатил такие деньги, соперничая с Титой Ольштын, это значит, ты на верхушке рыночного рейтинга, мальчик. Он позвонил мне сегодня утром и сказал, что одна парижская галерея и одна в Нью-Йорке заинтересовались твоими картинами. Ты на подъеме, Гунтрам. Еще пять-семь лет, и мы будем ходить смотреть на твои картины в музеи современного искусства. — Линторфф уволил меня. Я никогда больше не увижу Клауса и Карла. Никакие картины не стоят этого. — Мой племянник — болван, милый. Нет, осёл, которого оседлала злобная мегера. Пора ему услышать кое-что от нас, — сказала Элизабетта, слегка стиснув мою руку. Когда мы приехали в замок, Элизабетта вошла внутрь первой. — Сообщите герцогу, что я здесь, — приказала она совершенно растерявшемуся Дитеру. Он решил, что должен послушаться, и побежал выполнять распоряжение, а мы остались в фойе. — Как вы смеете являться в мой дом! Убирайтесь! — заорала Стефания с лестницы. — Это всё ты, старая карга! Я вздрогнул, услышав оскорбление, но лицо Элизабетты осталось бесстрастным. — Стефания. Это моя тетя! — рявкнул Линторфф, который подошел к нам со стороны библиотеки. Герцогиня смутилась. — Де Лиль, я же велел тебе убираться. — Конрад, прибереги этот тон для своих слуг и жены, — сказала Элизабетта, пристально глядя на него. — Если ты способен держать Geborene* на пороге, твое гостеприимство оставляет желать лучшего, мальчик. Я ослышался, или она назвала его «мальчиком»? — Прошу, Элизабетта, скажи этим людям, чтобы они покинули мой дом. Остерманн, вы освобождены от своих обязанностей. Мой учитель только слегка сгорбился — словно это не имело для него большого значения. — Неужели в последние месяцы ты жил так близко к Трастевере**, что совершенно забыл о манерах, мальчик? Когда Линторфф попросил Элизабетту пройти в гостиную, было заметно, что он едва сдерживает ярость. Остальные последовали за ними, в том числе и Стефания. Элизабетта грациозно опустилась на один из диванов, сделав мне знак сесть рядом с ней, напротив Конрада и Стефании. Остерманн, умный человек, устроился в уголке, подальше ото всех. Я рассматривал узоры на ковре, чувствуя себя крайне неловко. — Первое. Гунтрам не имеет к этому никакого отношения. Решение отправить обе картины на аукцион приняла я как Президент «Линторфф Фаундейшн». Предвидя, что мы не соберем много денег в этот раз, я попыталась исправить положение. — Дело не в деньгах, Элизабетта, и ты это знаешь, — проворчал Линторфф. — Как я сказала, оба портрета невероятно хороши. Большинство наших друзей поздравило меня с хорошим выбором. — Хороший выбор?! Это уродство! Ужасное и отвратительное. Когда мои юристы закончат с тобой… — Конрад, уйми свою жену, — ухмыльнулась Элизабетта. — Угрожать — это так… — на ее лице изобразилось отвращение, — как бы это сказать… по-плебейски, — она сморщила нос. Я замер. Она действительно это сказала? — Стефания, нам не нужен еще один скандал. Пожалуйста, потише, — мягко попросил Линторфф, послав убийственный взгляд Элизабетте. — «Портрет неизвестной леди с кошкой» — очень качественная работа, — заявил Остерманн. — Многие из моих коллег согласны со мной. В картине схвачена самая суть: пошлость, поправшая традиционные каноны красоты и равновесия. Картина разрушает все, что мы называем классическими элементами, но воссоздает их в новой, уникальной манере. Это очень резкий и едкий взгляд на современное общество, отравленное вечной погоней за удовольствиями. Хотя Гунтрам и просил меня, но картина слишком хороша, чтобы уничтожать ее. Он не собирался ее продавать, поэтому я передал ее в дар Фонду. И я рад, что ее приобрел Андреас Фолькер. Она в хороших руках. — Я предложу ее выкупить, — тихо сказал я. — Он не продаст, — сказал Остерманн. — Зачем ему ее продавать, если ты потом отдашь ее женщине, которая ничего не смыслит в искусстве и способна лишь выбрать пару туфель? Чтобы она уничтожила портрет? Нет, он настоящий ценитель искусства. Линторфф был готов взорваться, но Стефания его опередила: — Я — селебрити. Многие модельеры добиваются того, чтобы их имена упомянули в моей программе! Я знаю об искусстве больше, чем вы вместе взятые! — Как вы и сказали, мадам, вы — селебрити. Если вы больше не будете работать на телевидении, через два года никто о вас не вспомнит. Ваша известность краткосрочна, за ней нет серьезной основы. О вас, герцог, лет через сорок никто не вспомнит. Возможно, кто-то прочитает ваше имя в Готском альманахе, но сами вы будете лишь пеплом на кладбище. Но когда люди будут смотреть на эту картину, они узнают, в каком лицемерном, невежественном обществе мы жили. Имя Гунтрама будут помнить через годы. Ваши имена — нет. — Чепуха! Он — лишь выскочка, который не умеет рисовать, более ничего! Почему мы тратим время на этого старика и его щенка? — Два портрета кисти Гунтрама уже висят в кардинальской галерее в Ватикане, плюс там находятся еще пять работ. Одну из них в следующем году переведут в постоянную экспозицию. А ему нет и двадцати пяти. Если вы позволите сравнение, мой герцог, он находится на Олимпе. — Пожалуйста, Рудольф, не надо злить Стефанию — ее собственная карьера в этом возрасте уже закончилась, — вмешалась Элизабетта. — Я только хочу сказать, Конрад, если твоя жена расстроилась, тебе надо поговорить со мной, а не валить все на Гунтрама. Твоя реакция, должно быть, была для него шоком, и я хочу извиниться перед Гунтрамом за то, что не подумала о последствиях своих действий. — Разумеется, я поговорю с тобой, тетя, — запальчиво пообещал Линторфф. — Остерман, хорошего вам дня, а ты, де Лиль, возвращайся к работе. — Что?! — взвизгнула Стефания. — Он нарисовал эту хрень! Элизабетта закрыла глаза: — Дорогая, первое правило для принцессы — научиться смеяться над собой. Если она этого не умеет, она — не принцесса, — очень серьезно сказала Элизабетта. Я снова испугался. — Рудольф, ты не мог бы подождать меня в машине? Это займет всего пять минут. — Разумеется, princepessa, — сказал он, поклонившись. — Минуту, Остерманн, — сказал Линторфф. — Если де Лиль возвращается к своим обязанностям в этом доме, то кое-что нужно изменить. Поскольку весь этот скандал был вашей идеей, тогда вы должны понять мое требование: вы с ним прекращаете любое коммерческое сотрудничество. Де Лиль должен найти себе другого арт-менеджера, если хочет здесь остаться. Это мое условие. Мне стало очень больно. Остерманн больше, чем учитель или менеджер. Он скорее был моим наставником, но альтернатива — жить, не видя моих малышей. Нет, детей Линторффа. Они не мои, вчера он очень доходчиво мне это продемонстрировал. — Пожалуйста, доктор Остерманн, поймите меня. Я и раньше говорил, что Карл и Клаус для меня важнее любых картин, — тихо проговорил я. — Не волнуйся, Гунтрам, я понимаю. — Оставьте у себя картины, которые сейчас в студии. — Хорошо. Я пришлю тебе подходящие кандидатуры. Любой арт-дилер будет счастлив иметь с тобой дело. — В этом нет необходимости, сэр. Я никогда не собирался рисовать профессионально. Искусство не должно делать людям больно. — Люди, которым искусство причиняет боль, это не люди, Гунтрам. До свидания, — мягко сказал он и пошел к двери. Мне было так плохо, что я даже не смог сказать ему «до свидания». Когда он закрыл дверь, Элизабетта заговорила: — Говоришь, вчера был скандал? — она сухо усмехнулась. — Да ты живешь в постоянном скандале с тех пор, как женился на этой женщине! Мы долго терпели твои капризы! Мы согласились принять твой образ жизни, потому что не ты первый, не ты последний! Ты всегда жил по правилам и уважал их, но сейчас твое поведение возмутительно! — Тетя, уймись! — Не смей разговаривать со мной таким тоном, мальчик! Я меняла тебе пеленки и вытирала нос! Гунтрам сделал все, что мог, чтобы эту женщину приняли в наш круг! Он умолял Титу, ван дер Лу, ван Бреда и меня приглашать ее на наши встречи. Выполняя твое требование, он потратил на нее весь кредит доверия, заработанный за многие годы! Послушай-ка меня, мальчик. Она — не одна из нас, и ее поведение это доказало. Когда я поговорю с остальными, вас не примут ни в одной порядочной семье. Они даже не придут на день рождения твоих детей! Гунтрам — один из нас и всегда будет, она — нет. — Я поступаю, как считаю нужным, и ни одна женщина не будет мне указывать, что делать! — Вот что, Грифон, лучше бы тебе начать пересматривать свое поведение, потому что скоро у тебя земля загорится под ногами. Уезжай с детьми отсюда. Если ты станешь и дальше неуважительно обращаться со своим Консортом, ты будешь изгнан из нашего общества. То, что было вчера — это только предупреждение! — рявкнула она, поднялась из кресла и ушла. — Возвращайся к своей работе, де Лиль. Дети ждут тебя, — сказал мне Линторфф. Я смотрел на него. — Иди. Мне надо поговорить с герцогиней, — устало повторил он. Я, как обычно, подчинился, гадая про себя, что имела в виду Элизабетта. Может быть, Грифон действительно лишь «первый среди равных», как однажды сказал мне Лёвенштайн. Зачем кому-то рисковать жизнью и идти против него ради меня? Элизабетта явно блефовала, но Линторфф воспринял все очень серьезно. Он не хочет, чтобы его детей изгнали из общества. Я спросил у Фридриха, что Элизабетта имела в виду. — Она действительно так сказала? Если да, то это очень плохо. Его Светлость может потерять все. Дневник Фердинанда фон Кляйста 16 мая Конрад созвал Михаэля, Горана и меня на личную встречу. Я ожидал, что он уже оправился от пятничного афронта, но Конрад до сих пор рассержен. Он долго кричал на нас из-за того, что мы торговались за картину. Михаэлю за свою реплику досталось больше всех. Я до сих пор не могу подавить смех, когда вспоминаю ее. Карл Отто, мой сын, сказал, что это строчка из песни Бритни Спирс. Когда Конрад закончил свою тираду, в комнате повисло молчание. Я подумал, что ради старой дружбы настало время сказать ему правду, но Горан опередил меня. — Со всем уважением, мой герцог, вы должны нас выслушать. Я не был на аукционе, но видел портрет. Не буду обсуждать его качество — только подоплеку того, что произошло в тот вечер. — Павичевич, ты не из нашего круга. — Я достаточно насмотрелся на него, чтобы знать правила. Семь поколений моей семьи служили Ордену. — Пожалуйста, Горан. Это должен сделать я, — сказал я, и он кивнул. — Конрад, твой брак стал для нас ушатом холодной воды. Принять Гунтрама нам было легко: он скромен, вежлив, не вмешивается ни в чьи дела и «хорошей породы», как говорит Альберт. Они с Лёвенштайном заступались за Гунтрама. Парень знал свое место, относился к нам с уважением и никогда не сказал ни одного неуместного слова. Он благоприятно воздействовал на тебя. Наши правила не говорят, какого пола должен быть Консорт, они лишь гласят, что к ней или к нему нужно относиться с глубочайшим уважением, поскольку Консорт отвечает за следующее поколение. — Мы с готовностью поддержали твою войну с Репиным за него. Никакие мафиозные подонки не будут нам указывать, что делать, — добавил Горан. Михаэль кивнул, соглашаясь с ним. — С тех пор, как ты с ним порвал, с тобой стало невозможно иметь дело. Действительно невозможно. Ты лишился здравого смысла и умения держать себя в руках, — заметил я, ожидая взрыва, но его не последовало. Хорошо. — Я очень рад, что Элизабетта фон Линторфф привлекла твое внимание к проблеме. — Операции с SFCDO_, ФЬЮЧЕРСЫ_* на золото и многие другие схемы, которые ты использовал в последнее время, принесли прибыль только некоторым нашим членам. Ты намеренно разрушил состояния многих людей. Я понимаю, что ты, как и мы, до сих пор недоволен тем, что Репина приняли в Орден, но так случилось. С этим ничего не поделаешь. Ты до сих пор у власти только потому, что сильно потрепал масонов, но кому сейчас интересна эта старая война? Последние два года стали для многих из наших партнеров финансовой мясорубкой. Никого не будет волновать, что наши совместные активы увеличились в прошлом году на 23%, но они начнут спрашивать, почему многие наши члены, находившиеся на верхушке, потеряли все практически за одну ночь, — сказал я. — Я до сих пор не вижу, как это всё связано с событиями пятницы, — рявкнул Конрад. — Полегче, Конрад. Мальчик больше не спит в твоей постели, но ты заставил его жить с тобой, заботиться о твоих детях. Он сохранил титул Консорта даже после твоей женитьбы. Наш кодекс не запрещает тебе взять жену для продолжения рода, как делали многие из твоих предков, но она «должна быть высочайшей породы и добродетели и никогда не должна становиться между Грифоном и его Консортом», — процитировал я. — За последние два года старая гвардия покинула нас. Четверо из девяти твоих советников ушли, на их месте теперь другие. Ты женился на хорошо известной дорогой проститутке и живешь с ними двумя. Многие из нас начинают сомневаться в здравии твоего рассудка. Твое поведение стало, мягко говоря, непредсказуемым, с тех пор, как она здесь. — Наши женщины презирают ее. Моника никогда не сядет с ней за один стол. Я не буду ее заставлять, забудьте об этом, мой герцог. Гунтрам даже спрашивал меня, не мог бы я поговорить с Моникой и с принцессой Лёвенштайн, чтобы они принимали у себя твою жену. Я не буду пересказывать ответ, сир. — Моя Сесилия сказала что-то вроде «если ли бы люди ее приняли, никто бы не предложил ни гроша за картину», — поддержал я Михаэля. — С нас довольно скандалов, мой герцог. Больше никаких финансовых встрясок и наездов на членов Ордена только потому, что шлюха достала вас своими капризами, — поставил точку Горан. — Независимо от того, что вы все думаете, джентльмены, все мои действия станут понятны, когда игра подойдет к концу. Не раньше и не позже. — Лучше бы это случилось побыстрее, потому что наше терпение подходит к концу. Радуйся, что на этот раз дело ограничилось лишь насмешками, Конрад. Ты не выше нас, ты всего лишь наш лидер, а лидерство предполагает подобающее поведение. — Моника беспокоится, что вы слишком близко подпускаете эту Барберини к своим детям. Могу я напомнить, что воспитание будущих Грифонов — это тоже дело Ордена? Гунтрам был назначен их наставником, и мы его поддерживаем. Ваш собственный наставник обеспокоен идеями, которые эта женщина пытается внушить юным принцам. Кроме того, вы угрожали Консорту заменить его ею. Совет никогда этого не позволит, — сказал Михаэль. — Адольф цу Лёвенштайн уже выразил свою озабоченность по этому поводу. Вспомни, Конрад, он контролирует 19% голосов, а ты только 42%. Он нужен тебе, чтобы удержать свои позиции. Я очень сомневаюсь, что в следующем году ты получишь две трети голосов, необходимых для избрания. С тех пор, как умер его отец, Адольф поддерживает Гунтрама. Честь и долг превыше богатства — это недвусмысленно написано в нашем кодексе. Тебе надо поучиться у мальчика. Он — настоящий сын своего отца, — закончил я. — Вы должны положить конец этой ситуации, мой герцог, прежде чем станет слишком поздно, и всё окончательно выйдет из-под контроля, — подвел итог Горан. — Я ценю ваше мнение и принял его к сведению, советники. До Рождества игра будет закончена, и вы увидите перерожденный Орден. Более могущественный и очищенный от всего наносного. Я не предам, не разочарую и не брошу тех, кто мне когда-то доверился. Geborene — «урожденная» (нем.), из «старого» дворянства. ** Трастевере — богемный район Рима (или был таким во времена молодости Элизабетты). *** SFCDO — ценные бумаги, обеспеченные долговыми обязательствами определенного типа (структурированными финансовыми инструментами). **** фьючерс = фьючерсный контракт — это договор о фиксации условий покупки или продажи стандартного количества определенного актива в оговоренный срок в будущем, по цене, установленной сегодня. ========== "14" ========== 24 мая Я до сих пор не могу в это поверить. Тошно. Меня вырвало, когда я увидел эти фотографии на своем ноутбуке. Думаю, что никогда к нему больше не притронусь. Лучше уж бумажные блокноты, хотя компьютер в этот раз спас мне жизнь. Понедельник двадцатого мая начался, как обычный день. Рано утром я отвез детей в школу и поехал обратно, чтобы в кои-то веки спокойно поработать — ведьма уехала за покупками в Париж. Как всегда, назад меня привез Милан. Он собирался сходить на кухню и проверить, не сможет ли что-нибудь там перехватить. Подъехав к замку, мы с удивлением увидели, что у входа припаркован лимузин Линторффа и другие черные машины. Странно, он объявил вчера, что улетает во Франкфурт, участвовать во встречах ЕЦБ. * Остановив машину, Милан почему-то проверил свое оружие. Я испуганно посмотрел на него: он никогда ничего просто так не делает. Подошел Ратко, и они с Миланом принялись возбужденно переговариваться на сербском. — Ты, в дом, — сказал Ратко, мертвой хваткой взяв меня за локоть. — Я надеюсь, мне не придется этого делать, — пробормотал он себе под нос. Милан пошел с другой стороны. Внутри, в фойе, я увидел рыдающую в кресле Лизетту и горничную, Надин, которая пыталась ее успокоить, что-то ей тихо говоря. Когда мы проходили мимо, обе женщины уставились на меня, как на чудовище. Я хотел узнать, что случилось, но Ратко толкнул меня и рявкнул: — Иди! Милан постучался в библиотеку и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Ратко снова пихнул меня. В комнате я увидел очень серьезного Горана, Фердинанда, Хайндрика с посеревшим лицом и Линторффа собственной персоной, злющего, как демон из преисподней. Был там еще какой-то незнакомый человек, он проверял мой компьютер, положив рядом свой ноутбук. Линторфф поднялся из кресла, подошел ко мне и без предупреждения со всей силой ударил по лицу. Я упал. Он резко наклонился, намереваясь меня придушить, но Хайндрик и Фердинанд повисли на нем. В груди сильно заболело, и я, порывшись в кармане, нашел таблетку и проглотил ее. — Не трудись, твое время сочтено, — рявкнул Линторфф и плюнул мне в лицо. — Я не писал Репину и не говорил с ним, как и обещал! — тщетно пытаясь отдышаться, выкрикнул я. — Я с огромным удовольствием избавлюсь от тебя. Ты такой же лицемер, как и твой дядя. — Мой герцог, клянусь, если подозрения оправдаются, я сам этим займусь, — сказал Горан из своего угла. — Нет, это мое право и обязанность, как отца. — Я ничего не сделал! Я больше не общаюсь с Фолькером! Господи, вы что, снова обыскиваете мои вещи?! Это паранойя! — Ты осмелился притронуться к моим детям, мразь! Это так ты мне отомстил! Отыгрался на них! Ты будешь молить о смерти, когда я с тобой закончу. Я только надеюсь, что у меня хватит хладнокровия превратить твои последние дни в ад, прежде чем убить тебя, — такого страшного голоса я у него еще никогда не слышал. — Дети в школе! Утром я отвез их туда! — Я получил анонимное письмо со сделанными тобой порнографическими фотографиями моих детей. Они выложены на сайтах для извращенцев. Весь твой компьютер забит этой мерзостью! — заорал он, порываясь снова на меня броситься. — Это только косвенные доказательства, мой герцог. Я хочу получить прямое подтверждение, что их сделал Гунтрам. Если это так, у меня хватит хладнокровия заставить его мучиться неделю, — вмешался Горан. — Что?! У меня ничего такого никогда не было, и я ничего не делал! У меня даже нет фотоаппарата! Только на мобильном телефоне! — я вытащил его из кармана и бросил Линторффу в лицо. Он с легкостью поймал его. — Ты ненормальный, раз поверил в такую ложь. Я не такой подонок, как ты! Это на тебя работают трейдеры-педофилы! — заорал я на него в ответ. — Отведи его вниз, Хайндрик. Он не будет больше осквернять мой дом. Швед сделал так, как ему приказали, на его лице было написано отвращение оттого, что приходится прикасаться ко мне. Добро пожаловать в криминальный мир, Хайндрик! Тебе придется делать множество неприятных вещей! Он отвел меня в подвал и сел в кресло, с оружием наизготовку. — Не пытайся бежать. Я прострелю тебе ногу, чтобы ты побольше страдал. Отвратительный подонок! — Ты же знаешь меня, Хайндрик! Я никогда бы не сделал ничего такого! Это подстава! — Кто ты такой, чтобы ради тебя все это затевать? Бедная герцогиня рыдала как безумная, когда она обнаружила фотографии и показала их мужу. — Можешь мне объяснить, что произошло? Я ни в чем не виноват. Ты говорил, что ты — мой друг! — Мне было трудно поверить, но факты говорят сами за себя. Материалы были у тебя на компьютере. Кто-нибудь имел к нему доступ? — Никто, кроме целой команды айтишников из банка! Все мои файлы мониторят с 2004 года! У меня там даже обычной порнухи не было! Не будешь же ты считать рисунки обнаженной натуры за порно! Я делал их у Остерманна в студии в присутствии двадцати женщин! — Смотря кто их рисовал. Мы просидели там несколько долгих часов, больше не разговаривая. Он смотрел на меня с презрением и гневом. Мне делалось все хуже и хуже, я замерз, голова раскалывалась, навязчиво крутились мысли о том, что со мной будет. Появился Ратко и сделал знак Хайндрику. Швед дернул меня за руку, поднимая, и толкнул так, что я буквально полетел к двери. Я упал, ударился о камень и слегка рассадил лоб. — Босс не обрадуется, когда обнаружит, что ты сделал, Хайндрик. Скажи спасибо, что Гунтрам не любит жаловаться. — Дерьмо! — выругался Хайндрик. — Молчи об этом, парень, — шепнул он мне, помогая встать, на этот раз более аккуратно. Я неверяще посмотрел на него. Ратко привел меня в библиотеку, где за столом, на котором стоял мой ноутбук, расположился Линторфф. Фердинанд сидел в кресле справа от него, а Горан — слева. — Можешь объяснить, как эти материалы попали в твой компьютер? — спросил Линторфф, разворачивая ко мне экран и демонстрируя огромную фотографию Карла и Клауса, снятых голыми, в развратном виде. Меня затошнило. Изображения сменялись одно за другим, все они были одного и того же толка. Я больше не мог терпеть и вывалил содержимое своего желудка на его великолепный ковер. Хайндрик успел подхватить меня до того, как я рухнул на пол. — Закрой эту гадость, Конрад! — заорал Фердинанд. — Ты хочешь, чтобы у него стало плохо с сердцем?! Слов техника для тебя не достаточно?! — Это реакция педофила, мой герцог? — очень холодно спросил Горан. — Расслабься, братик. Это неумелый фотошоп. Всё это не на самом деле. Хайндрик и Горан усадили меня в кресло, и я, больше не сдерживаясь, зарыдал, закрыв лицо руками. Я не слышал, что они там говорили, и мог думать лишь о детях. Кто мог с ними такое сделать? Задний план фотографий не был похож на интерьеры замка, скорее, на обстановку дешевого отеля. Но дети нигде не бывают, кроме дома и школы. — О Боже, это что, сделано в школе?! — прошептал я. Меня снова замутило. Горан опустился на колени рядом с моим креслом. — Послушай меня, братик. Эти изображения — подделка. Они не настоящие. С детьми ничего не случилось. С ними все хорошо, они в Цолликоне, у Элизабетты фон Линторфф, пьют с ней чай. Ты с ними увидишься, как только придешь в себя. А сейчас успокойся, нам нужно разобраться, кто тебя подставил. — Клянусь, эти фотографии не мои! — Теперь мы это знаем, Гунтрам. Хайндрик, Ратко, выйдите, — сказал Фердинанд, сердито глядя на Конрада. — Кто бы это ни сделал, ему не поздоровится, — рявкнул он своему другу. Оба телохранителя поспешно покинули комнату. — Специалист, которого ты здесь видел, проверил твой компьютер, чтобы посмотреть, нет ли у тебя исходных материалов, но ничего не нашел, — сказал Горан, не отпуская мою руку. — Конечно, ты мог воспользоваться другим компьютером, но в твоем ноутбуке столько порнодряни, что у него возникли сомнения. Он проверил даты записи на твой жесткий диск около двух тысяч файлов с изображениями, и оказалось, что все они появились три дня назад. Либо ты очень любишь качать из интернета, либо передал их с другого компьютера. Техник решил сличить дату их закачки с зеркалом твоего винчестера, имеющегося у него, но ничего не вышло: на зеркале этих файлов нет. В итоге выяснилось, что фотографии детей подделаны. Техник пытается выяснить, когда сделаны исходные фото детей, поэтому у нас будет зацепка. Он полностью отвел от тебя подозрения. Я хочу принести свои глубочайшие извинения, что почти поверил в обвинение. Теряешь способность рассуждать здраво, когда видишь такое. Мне очень жаль, я надеюсь, что ты меня простишь, Гунтрам. — Теперь перед нами стоит вопрос, кому настолько хотелось тебя очернить, — спросил Фердинанд, скорее себя, чем меня. И тут я окончательно слетел с катушек. Ни на секунду не задумавшись (наверно, поэтому Горан не успел вовремя среагировать), я наклонился к нему, выхватил у него пистолет и направил ствол на Линторффа. Горан вскочил, чтобы броситься на меня, но я быстро сказал: — Он будет мертв прежде, чем ты успеешь что-нибудь сделать. — Ерунда, он на предохранителе, — Линторфф пожал плечами. — Это Глок 17. Система «безопасного действия». Он стреляет при давлении больше чем 2,5 кг на спусковой крючок. ** — Ты не осмелишься, — усмехнулся он. — Почему нет? Ты обвинил меня в педофилии и угрожал убить. — Конрад, извинись перед Гунтрамом! Мы все сегодня наворотили дел! — взмолился Фердинанд. Думаю, он осознавал, что я готов это сделать. А я просто смотрел ублюдку в глаза — никогда я не был на него настолько зол, даже когда узнал о его предательстве. — Да ладно тебе, Фердинанд, Гунтрам не сможет, — поддразнил меня Линторфф. Я выстрелил. Ублюдок оказался прав: я не смог. В последнюю миллисекунду я поменял направление ствола и выстрелил не в голову, как сначала хотел, а поверх его плеча. Пуля вошла в стену. В тот же момент Горан прыгнул на меня, отобрал Глок и бросил его Фердинанду. Смертельно бледные Хайндрик и двое сербов ворвались в библиотеку. — Выведите его отсюда! — в бешенстве заорал Линторфф, вскочив с кресла. — Ты за это заплатишь! — В следующий раз получишь пулю в голову, ублюдок. Как ты мог поверить? Я терпел все твое дерьмо ради детей, и ты решил, что я могу их обидеть? Я не подонок, не то, что ты! — заорал я. — Я не буду тебя травить, я выстрелю тебе в живот, будешь умирать несколько дней! — Пожалуйста, Гунтрам, ступай с Хайндриком и Фридрихом, — шепнул Горан, крепко меня держа. — Я знаю, ты не такой, как он или любой из нас, поэтому остановись. Ты только сделаешь себе хуже, — сказал он, обняв меня, словно ребенка, и я истерически зарыдал у него на плече. — Ш-ш-ш, все будет хорошо, мы найдем того, кто это сделал, и накажем его, братик. А сейчас тебе нужно отдохнуть. Ступай с Фридрихом. Ты должен прийти в себя до того, как дети вернутся домой. Кажется, Фридрих и Хайндрик практически тащили меня в спальню, пока я плакал. Теперь я ненавидел Линторффа больше, чем прежде. Дневник Фердинанда фон Кляйста 21 мая Понедельник стал одним из худших дней в моей жизни. В четыре утра из Франкфурта в истерическом состоянии позвонил Конрад, разбудив меня. Он велел собрать команду из тех, кому я абсолютно доверяю, и встретить его в аэропорту в восемь утра. — У тебя же встреча! Ты ее пропустишь! — запротестовал я. — Это серьезнее. Делай свою работу, — и он бросил трубку! Я постарался делать все как можно тише, чтобы не разбудить Сесилию, но она всё равно проснулась. Я велел ей спать, сказав, что у нас возникли осложнения с Японией. Ненавижу лгать собственной жене! Я позвонил Горану. Все-таки это его работа. Разбудить должны были его, а не меня. Самолет Конрада приземлился за несколько минут до восьми, но он не вышел наружу. Нам пришлось зайти в самолет, позволив бедной стюардессе и пилоту проскользнуть мимо нас, сбегая от него. Мы вошли в салон и сели напротив Конрада. Он ничего не сказал, а развернул свой компьютер и показал нам то, что было на экране. Не думаю, что я когда-нибудь забуду эти отвратительные изображения, как и те, что он показал нам позже. Как люди могут получать от этого удовольствие, выше моего разумения. Расстрел — это слишком мягко для них. Их хорошо бы на неделю оставить наедине с ребятами Горана. Вот это будет в самый раз. Горан, похоже, испытывал те же чувства, что и я. На фотографиях были дети Конрада. Как отец я прекрасно понимал его. Это был удар ниже пояса. Кто бы это ни сделал, он заслужил того, что мы собираемся с ним сделать. У меня уже есть несколько идей на этот счет. Горан, я уверен, может предложить еще больше. — Как? — спросил я. — Вчера вечером ко мне приехала плачущая Стефания. Она сказала, что кто-то прислал фотографии на ее электронную почту, по тому адресу, что отведен для поклонников. Она не поверила своим глазам. Изображения были размещены на сайте для извращенцев, их загрузили под ником «секс няня из Цюриха». — Откуда анонимный источник узнал, что это ваши дети, мой герцог? — спросил Горан. Я думал, что ослышался. Он что, изображает полицейского? — Там написано, что это дети «знатного банкира», чей папочка любит поиграть с ними. Нет, я отказываюсь это повторять! Прочти сам! — заорал он. — Я так и сделаю, мой герцог. — Это он, и я убью его за это. Это его месть за семью. Уничтожить моих детей. Я убью его, — сказал он таким тоном, что было понятно: самая буря впереди. — Гунтрам? Нет, Конрад, это смешно. Мы все его знаем. Он живет с тобой семь лет! — И что с того? Вам прекрасно известно, что он обвиняет меня в смерти своего ненормального папаши! Он все запланировал, чтобы разрушить им жизнь! — Конрад, я клянусь, мы во всем тщательно разберемся. Но тебе надо успокоиться, прежде чем что-то делать. Где сейчас Гунтрам? — Дома, собирает мальчиков в школу, — сказал Конрад. — Дерьмо! В субботу Клаус хотел спать в его постели и сильно плакал, потому что ублюдок ему не позволил, — он схватился руками за голову. Мне стало хуже. Горан же иначе смотрел на дело. — Странно, мой герцог. Педофил не упустил бы такой возможности, — сказал Горан из своего угла, все еще глядя на экран. — Выключи это! — крикнул я. — Я докопаюсь до сути этого дела, но методично. Или вы предпочитаете привлечь полицию? — у этого человека в венах не кровь, а вода. Он убивает так же просто, как вы режете лягушку в школьной лаборатории. Худший тип киллеров. Он напомнил мне Зайцева, снайпера в Сталинграде. Более пятидесяти*** немцев было убито меньше чем за десять дней, и он никогда ни о чем не пожалел. — Я позвоню Швельму. Он хороший специалист. Пусть проверит материалы и компьютер Гунтрама. К тому же он всегда делал копии всех его файлов. Если компьютер Гунтрама использовался, там должны быть исходники. — Ты сомневаешься в моих словах? Хайндрик тоже там был! Его до сих пор тошнит! — заорал Конрад на Горана. — У Хайндрика кишка тонка для такой работы, — сказал нам Горан. — Ему нужно сидеть за столом, и чтобы Алексей держал его за ручку. — Горан, замолчи! — крикнул я. — Я позвоню Швельму. Вы можете поехать с герцогом в замок, Фердинанд? Я хочу прежде всего кое-что сделать с этими файлами, — сказал Горан и, не спрашивая, забрал ноутбук Конрада. — Клянусь, я буду убивать его медленно, — пробормотал Конрад. — И я помогу вам, если это окажется правдой. Но сейчас мы должны думать с холодной головой. Возможно, Горан прав. Я до сих пор не понимаю, почему письмо прислали твоей жене. Ты должен отследить, кто его отправил. — Ты обвиняешь Стефанию? — Конечно, нет. Просто странно, что письмо получила она. — Бедная женщина билась в истерике. Рыдала, как безумная. Ей пришлось выпить несколько таблеток, чтобы уснуть. Женщинам нельзя такое видеть. Она получила письмо и оставила детей одних с извращенцем? Странное поведение. Нормальная женщина позвала бы мужа домой и никогда бы не бросила детей одних. Но я держал рот на замке. — Может, это подделка? Когда он мог бы успеть такое сделать? С детьми постоянно находится няня, не говоря уже о слугах и видеокамерах наблюдения. Место на фотографии не похоже на замок, а Гунтрам нигде больше не бывает один. С ним все время либо Милан, либо Ратко. — Наши враги прекрасно знают наши возможности. Они не стали бы делать что-то настолько глупое. В течение нескольких часов мы сможем узнать правду, — сказал Конрад, глядя на меня. — Вряд ли — если мы будем сначала делать, а потом думать. Эта мерзость может любого свести с ума. Я бы, не колеблясь ни секунды, выпустил тому мерзавцу, кто это сделал, пулю в голову. Скажи-ка, Гунтрам все еще Блюститель имущества в случае твоей смерти? — спросил я. — Да, я переведу права, как только мы избавимся от него. — Ясно. У этого мальчика ничего нет: ни денег, ни друзей, ни врагов, за исключением тех, которых он приобрел по милости Конрада. Возможно, Мончениго все еще зол и жаждет крови из-за того, что не получил Конрада, но с другой стороны, ему отдали руководство миланским офисом. Мальчик никогда не вмешивался в дела Ордена и всегда был нам предан. Вопрос состоит в том, кто получит выгоду, если от Гунтрама избавятся. Альберт? Стефания? Гертруда? Георг? Я не знаю. Мы приехали в замок, там никого не оказалось. Дети, разумеется, были в школе. Конрад поймал няню, Лизетту, и приказал ей идти в библиотеку. Он захватил из комнаты Гунтрама ноутбук и пошел за ней. Бедная девушка дрожала от страха. Оно и понятно — Конрад был на грани бешенства. Пароля на компьютере не было. Странно. Мы с Конрадом стали просматривать содержимое, в основном там были университетские задания, текст диплома, письма от его школьных друзей, главным образом касающиеся работы, несколько фотографий детей в саду, сделанных камерой на мобильном телефоне, все они были отосланы Конраду почтой. Множество фотографий рисунков Гунтрама, разные их фрагменты, заготовки для книги, но ничего больше. Его дневник. Его интернет история за десять дней, но и там ничего подозрительного не обнаружилось. — Этого не может быть, — изумлено сказал Конрад. — Мы не смотрели в папке «Мои изображения», — сказал я, чувствуя безмерное облегчение. — Он не такой идиот. Подождем Швельма. — Ну да. Я заглянул туда и обнаружил внутри другую папку под названием «любовь». Я открыл ее, ожидая увидеть старые снимки с Конрадом, но обнаружил там сотни тех самых фотографий. Меня снова затошнило. Конрад вскочил и загнал в угол позеленевшую Лизетту. — Как вы могли?! Вам полагается заботиться о детях, и вы позволили сделать с ними такое! — орал он, тесня ее к стене. Мне пришлось вцепиться в него, пока он ее не прибил. Она, рыдая, что-то проговорила по-французски. — Я не знаю, сир. Я тут не при чем! — Де Лиль. Он прикасался к моим детям? — Я не знаю. Он всегда хотел мыть и одевать малышей сам! Обычно мужчины этим не занимаются! — она истерически закричала, еще раз взглянув на экран. У меня кровь закипела от ярости. Я сдеру с мелкого ублюдка кожу живьем! Медленно. Эта тупая корова сбежала, когда пришел Горан со Швельмом и Фридрихом. — Конрад, можешь мне объяснить, зачем ты третируешь персонал? — спросил Фридрих. — Гунтрам надругался над моими детьми! Посмотри на экран. Он извращенец худшего сорта! — Не желаю смотреть на эту мерзость. Я очень хорошо знаю Гунтрама, и он никогда ничего такого не сделал бы. Мне стыдно за тебя, что ты мог подумать на него. Думай головой, прежде чем кричать, как женщина! Я тебя не этому учил. Фердинанд, ты тоже поверил в эти инсинуации? — обругал нас старик. — Уходи отсюда, Фридрих! — заорал Конрад, и Фридрих ушел, такой злой, каким я его еще никогда не видел. — Мой герцог, Швельм здесь, он может проверить ноутбук. Он принес старые копии с компьютера Гунтрама, — сказал Горан. — Тут нечего проверять. Все абсолютно ясно. — Прошу вас, сир, мы должны это сделать. — Делай, что хочешь, Павичевич. Гляди, что за чудовище твой любимчик! — Если это правда, я накажу его собственноручно, сир. Швельм, приступайте. Мужчина начал просматривать компьютер Гунтрама одновременно со своим ноутбуком. Он полностью погрузился в свое дело. Гунтраму не посчастливилось прийти в библиотеку в ту минуту, когда Конрад еще буйствовал и жаждал крови. Он сильно ударил мальчика и пообещал, что будет убивать его медленно и мучительно. Хайндрик чуть не сломал Гунтраму руку, когда уводил его. Я испугался, что швед что-нибудь с ним сделает. Я думал о том, что Гунтрам — добрый человек, иногда на грани идиотизма — надавив на жалость, ему можно впарить, что угодно. Посмотрите, как он верил во всю ложь Конрада, которой тот кормил Гунтрама целых четыре года! Мы знаем настоящих педофилов, и ты немедленно понимаешь, что с ними что-то неладно. Раскрыть их — лишь дело времени. Гунтрам не похож на человека такого типа. Конрад продолжал орать, что это — месть. Горан молчал, Швельм ничего не замечал, кроме своей работы, а я думал, кто мог это сделать и каким образом. Гунтрам, если он в этом замешан, не такой дурак, чтобы хранить исходники на своем ноутбуке. Ему известно, что содержимое его компьютера мониторят. Его почту проверяют каждый день, и он не выходит из дома без Милана или Ратко. — Всё ясно, сир, — объявил нам Швельм. — Объясните, — ледяным тоном приказал Конрад. — Эти изображения созданы не здесь. У него даже нет необходимого софта для этого. Мне нужно больше времени, чтобы определить IP устройства, на котором они были сделаны, но, думаю, это возможно. Здесь работал не профессионал. У меня есть копия компьютера де Лиля четырехдневной давности. Там этих файлов нет. Я предположил, что он мог сделать изображения на прошлой неделе, но ничего нет. С позволения Вашей Светлости я хотел бы проверить фотографии, что вы мне дали вначале. Думаю, что они тоже сфальсифицированы. Это займет некоторое время. — Делайте. Швельму потребовалось больше трех часов, чтобы все проверить. Мне пришлось выйти, чтобы сделать несколько звонков, чтобы извиниться за отсутствие Конрада на встречах и проверить, как идут дела. Горан тоже исчез вместе с Ратко и Миланом, видимо, чтобы проверить, что делал мальчик и с кем виделся. Я знаю, что эти двое обо всем отчитываются Горану. Конрад лишь позвонил Элизабетте, чтобы попросить ее приютить детей на ночь, и велел Фридриху подготовить сумку с их одеждой. В остальное время он молча сидел у окна. Я очень волновался за него. Обнаружить, что человек, которого ты любишь, из мести надругался над твоими детьми, ужасно. Как те отцы, которые убивают своих сыновей, чтобы помучить жену. Это разъедает тебе душу. Не хотел бы я быть на месте Конрада, если все, в чем он обвинил Гунтрама, было ложью. Тогда парень имеет полное право медленно его убить. Гунтрам многое сносил от тебя, Конрад, только ради детей, и сейчас ты обвинил его в преступлении, даже не дав возможности защищаться. Единственный, кто был справедлив к мальчику, это Горан. Он рискнул головой ради него. Даже я, кто клялся защищать его, этого не сделал. Я такой же подлец, как и Конрад. Нет, Фридрих тоже был на стороне Гунтрама. Он-то думает, прежде чем открывать рот. Господи! Я — второй в команде, а веду себя, как женщина! Это неприемлемо! Когда мы стали такими легковерными? — Это фотошоп. Те, с Ли Харви Освальдом,**** сделаны лучше, чем эти. — Вы уверены? — спросил Конрад со своего места. — На сто процентов, сир. Все фотографии — фальшивки, кроме исходников, но де Лиль их не делал, всё было ему подброшено. Я совершенно уверен, что лазейку создали путем заражения его компьютера вручную. С вашего разрешения я могу попытаться отследить отправителя письма, полученного герцогиней, но это займет некоторое время, и мне, возможно, потребуется взять ее ноутбук и сделать несколько изменений в сервер ее веб-страницы. — Начните работать в офисе. Завтра утром у вас будет ее компьютер. Спасибо за работу. Я этого не забуду, Швельм. — Швельм, все должно остаться в этой комнате. Я не хочу, чтобы слухи испортили репутацию де Лилю, — сказал Горан. — Разумеется, мистер Павичевич. Я буду молчать. Де Лиль — хороший человек. Я знаю его по банку. Техник собрал свои вещи, а ноутбук Гунтрама оставил на столе, с оскорбительными фотографиями на экране. Я попрошу его завтра очистить жесткий диск. Нет, лучше его вообще заменить. — Нам нужно извиниться перед Dachs, — с облегчением сказал я. Если б он оказался виноват, я бы засомневался в своем представлении о жизни. — Я хочу удостовериться, что он не имеет к этому отношения. — Ты же слышал, что сказал специалист! Думаешь, Швельм нам лгал? Тебе прекрасно известно, что он работал в «Vice» до того, как перешел к нам. Он надзирает за всеми нашими людьми! — я отчаялся его убеждать. Почему Конрад такой упрямый баран?! Обалдеть, он все испортил и до сих пор не признает этого! Ему следовало бы бежать к Гунтраму и броситься на колени, вымаливая прощение. Нет, самое разумное, что можно сделать в такой ситуации, — оставить мальчика в покое; отпустить его до того, как Конрад доведет его до сердечного приступа или удушит, что, по словам Фридриха, чуть не произошло некоторое время тому назад. Парень не заслужил такого обращения, а Конрад не заслуживает такого, как Гунтрам. Кто ему идеально подходит, так это его змеюка-жена. Бедному парню стало плохо, когда он увидел фотографии. Я испугался, что у него случится сердечный приступ прямо здесь. Конрад — настоящий засранец. Он знает, что Гунтрам любит детей, словно собственных. Парень практически живет ради них, и дети его обожают. Они бегут к нему, стоит им его увидеть. Мои дети никогда так не бросались ко мне. В некотором смысле, он для них лучше матери. Горан поклялся убить того (тех), кто это сотворил, и я охотно помогу ему, если он позволит. …После того, как Гунтрам выстрелил в Конрада, он совершенно сломался и начал плакать. Хорошо, что с нами был Горан, он смог контролировать мальчика до тех пор, пока не пришел Фридрих и не отвел мальчика в его комнату. Мы остались в библиотеке одни, а Горан решил вернуться в город. Думаю, на сегодня ему хватило. Через двадцать минут пришел разъяренный Фридрих, хотя его не звали. — Я позвонил доктору Вагеманну. Ну что, гордитесь собой? — сказал Фридрих, с презрением глядя на Конрада. — Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете. Лука 6:37. Помните? — Помню, Фридрих. Но я обезумел, когда увидел эти фотографии на его компьютере. Я разрушил все, что построил за последние два года. Он, должно быть, теперь меня ненавидит по-настоящему. — Он плачет, никак не может остановиться. Надеюсь, доктор сможет его успокоить седативными препаратами, иначе придется везти его в больницу. Гунтрам в отчаянии из-за того, что ты мог, хотя бы на секунду, поверить, что он способен сделать такую немыслимую мерзость с его собственными сыновьями! Ты подарил их ему, а сейчас отнял? Есть предел твоей низости?! — Фридрих, тебе нас не понять, у тебя нет детей. Тут нечто такое, что затрагивает самое нутро, — сказал я, защищая Конрада. — Это так вы извиняетесь за то, что разрушили жизнь хорошему порядочному человеку, фон Кляйст? Вы бы повторили это перед Господом столь же гордо? Вы всегда принимаете решения так, как сегодня — словно дитя малое, беря на веру первое, что увидите или услышите? Если так, то вы не годитесь для той позиции, что занимаете. Наш здравый смысл — Глас Божий, но вы оба уже очень давно глухи, — разгневанно проговорил Фридрих и ушел. — Конрад, сожаления не решат проблемы. Нам нужно понять, кто это сделал. Человек, который организовал эту атаку на Гунтрама, попробует снова, и в следующий раз всё может быть еще опасней. — Я едва не убил его. Если бы с нами не было Горана, и он бы не настоял на проверке, я бы убил Гунтрама, — в отчаянии прошептал Конрад. Думаю, он наконец понял, что наделал. — Но ты не убил. Сейчас нам надо сосредоточиться на том, чтобы решить проблему и сгладить последствия. Эта ненормальная нянька практически бездоказательно обвинила Гунтрама. Нам надо избавиться от нее. — Неужели ты не понимаешь, Фердинанд?! Я едва не убил самое лучшее, что было в моей жизни! Без него у меня не было бы детей! Я жестоко обошелся с ним, довел его до предела, а он не смог меня застрелить. — Плохо прицелился. — Нет, Гунтрам стреляет лучше, чем я или Хайндрик. Ты просто никогда не видел. Он очень хороший стрелок, но не способен убить животное. — Вот тебе и ответ. Он не смог выстрелить в животное, — попытался пошутить я. — Нет. Хотя мы больше не вместе, хотя он обвиняет меня в смерти своего отца, он все еще любит меня. Мне только нужно найти способ вернуть его, прежде чем стресс погубит его. — Конрад, он ненавидит тебя! Ты же слышал! Только не снова, пожалуйста! — Нет. Это не ненависть. Он презирает меня, он ничего не чувствует ко мне. Если бы он ненавидел меня, было бы проще вернуть его назад. Мне надо заставить его вспомнить, что у нас было. Он должен забыть про свою проклятую семейку. Он им никогда не был нужен! Он — мой. Что я, по-твоему, должен сделать? Отпустить его обратно в отсталую страну помогать нищим, чтобы на их фоне он не чувствовал себя таким несчастным? — Конрад, оставь его. Дай мальчику жить своей жизнью, если ты его действительно любишь. — Не могу, он мой. Ничего страшного, если мне придется немного надавить на него, как я это сделал в Венеции. Иногда ему требуется твердая рука. Я позволил ему жить своим умом последние два года, и посмотри, что из этого вышло: я женат на шлюхе, которая любит только мои деньги, он несчастнейший человек на свете, снедаемый ненавистью, обманывающий сам себя — как он привык, когда я встретил его, — и я на грани помешательства. Всё это надо прекратить. — Конрад, не делай ничего, о чем мы можем потом пожалеть. Оставь Гунтрама в покое! — заорал я. — Я разведусь со Стефанией. С меня довольно. Гунтрам не ревнует к ней. Уверен, она придумала весь этот ужасный фарс, чтобы получить полный контроль над моими деньгами. Пусть молится, чтобы Швельм не нашел никаких указаний на ее причастность. — Конрад, она недалекая телевизионная потаскушка, не более того. Чтобы провернуть такое, нужны возможности, которых у нее нет. Думаю, кто-нибудь обманом втянул ее в это, чтобы свести тебя с ума, и она сыграла свою роль. До того, как в твоей жизни появился Гунтрам, в твоем завещании было упомянуто много людей, которых там сейчас нет. Моя бывшая жена уже два раза пыталась нанести удар по Гунтраму. Первая попытка почти достигла цели — он едва не умер, во второй раз она понадеялась, что грязную работу за нее сделаешь ты. Твоя мать готова отрезать себе руку, лишь бы тебе было плохо — особенно после того, что ты сделал с ее мужем в прошлом декабре. Множество людей недовольны тобой из-за твоих действий во время кризиса. Сколько ассоциатов ты вывел из игры в этот раз? А как насчет Альберта? Его сын должен был унаследовать около пяти миллиардов, и сейчас у них ничего не осталось, кроме обещания, что один из них станет Грифоном, и 300 миллионов на счетах. С тем, что было, не сравнить. Мне продолжать? — Нет. Я хочу посмотреть на Гунтрама. Доктор уже должен был закончить. — Я пойду с тобой. Мы пошли в детскую. Я помню это место. Мы обычно здесь играли. Много раз мы пытались сорвать ягоды с вишни под окном и чуть не свернули себе шеи. Это была идея Альберта. В дождливые дни мы возились с игрушечной железной дорогой. На минуту я задумался, где она теперь. Конрад постоянно пытался контрабандой протащить сюда ротвейлера со двора, но Фридрих всегда его ловил. Спальня Гунтрама раньше была спальней Фридриха. Фридрих стоял у двери мальчика. — Доктору пришлось дать ему очень сильный седатив. Ему сейчас требуется сон. Не буди его, Конрад. — Я хочу только поговорить с доктором, Фридрих, — робко попросил Конрад. Ради общего блага нам надо назначить Фридриха Эльзессера почетным Президентом. Даже старый герцог и Лёвенштайн не могли приструнить Конрада, когда это требовалось. А этот человек способен, без криков и скандалов. — Подожди его здесь. Врач вышел через несколько минут. Он сказал, что у Гунтрама был нервный срыв, но его кардиологическое состояние стабильно. Должно быть, ему идет на пользу то, чем его пичкает ван Хорн. Парню завтра нужно съездить в клинику для более тщательно осмотра, но сейчас он должен спать. Седативы будут действовать до завтрашнего утра. Конрад велел Фридриху проводить доктора. Мы пошли к Гунтраму вдвоем, поскольку я совершенно не доверял Конраду. Мальчик спал, рядом сидел совершенно несчастный Хайндрик. Он вскочил, когда увидел нас, и вышел, не дожидаясь приказа. Думаю, он тоже ужасается тому, что случилось, как и все мы. Конрад сел на край кровати и наклонился, чтобы, отведя прядь волос со лба Гунтрама, погладить его по лицу. — Он — все, что у меня есть, Фердинанд. Почему я теряю хладнокровие, когда он рядом? — Конрад, я жаждал прикончить его, и я люблю его, как одного из своих сыновей. Тот, кто это все устроил, знал, что любой отец сначала отреагирует и только потом начнет задаваться вопросами. Сейчас нам нужно сосредоточиться на поисках виновников и заставить их платить. — Мне надо изменить свою жизнь, то, что сейчас, плохо и для него, и для меня. Рано или поздно это отразится на наших детях. Игра, в которую он играет, убивает нас обоих. Для начала мне надо избавиться от Стефании и вернуть Гунтрама, даже если он и цепляется за свое упрямство. Я объясню ему, где его место, — сказал Конрад и поцеловал его в лоб. Не думаю, что Гунтрам обрадуется. Конрад поднялся с постели и спросил: — Не хочешь остаться на ужин? — Смотря кто готовит. Приятель Алексея? — Думаю, да. — Тогда я остаюсь. Позвоню Сесилии. Я тут подумал… Мы не можем прогнать няню прямо сейчас — нужен кто-нибудь, кто присмотрит за детьми, пока Гунтраму не станет лучше. — Ты прав, но я поговорю с этой тупой коровой. Почему она сказала, будто Гунтрам всегда настаивает на том, чтобы купать детей самому? Когда мы были на Зюльте, Клаус и Карл не хотели, чтобы она их мыла, и пару раз окатили ее водой. Все это выглядит хорошо срежиссированным спектаклем, Фердинанд. — Она просто служанка. Они не бывают очень умными, иначе бы они не работали прислугой. Поаккуратнее, Конрад, или тебе придется самому убирать за детьми. — Я должен поставить ее на место. Не желаю, чтобы она распространяла ложь. А ты поговори с Хайндриком. — Хорошо. Ужинаем в восемь? — Конечно. Увидимся. Но в восемь мы не поели. К моему ужасу, без четверти восемь вернулась Стефания. Почему ей было не остаться во Франфурте или уехать в Париж или Милан? Ни на минуту не поверю, что в ней взыграли материнские чувства, и она все бросила, чтобы взять на себя заботу о детях. Она не похожа на мою Сесилию. Сесилия будет прекрасной матерью. Эта женщина — Алексей зовет ее Бабой Ягой, Горан и Михаэль предпочитают слово «сука», Гунтраму больше нравится «ведьма», а мне — «шлюха» или «дьяволица» — пошла прямиком в кабинет Конрада, где мы оба в тишине работали, пытаясь наверстать потерянное время. — Полиция забрала его? — громко спросила она. Я встал, но Конрад остался сидеть. Плохой знак для тебя, женщина, это значит, что ты переведена в категорию потаскух; он обращается со своими горничными вежливей, чем со своими шлюхами. — Разумеется, нет. Это был обман, Стефания. Гунтрам никогда и пальцем не тронул моих детей. — Как ты можешь такое говорить?! Ты видел фото и письмо! Если один из моих поклонников знает об этом, мне, вероятно, придется выпустить пресс-релиз до того, как всё это просочится в газеты. Я должна заботиться о своей репутации! — Да, дорогая, дети в порядке, они у моей тети. Спасибо, что спросила, — саркастически сказал Конрад. — Конрад, этот человек — извращенец! Он сделал эти снимки! У него, наверное, их сотни! Он должен ездить в Таиланд каждый год! — Гунтрам никогда не был в Таиланде. Его вырвало на твой новый ковер, когда он увидел их. У него был нервный срыв, и ему пришлось принять седативы. — Он притворяется! Избавься от него! Позвони в полицию. Пусть они обыщут его вещи! — Мы так и сделали, милая. Этим занимался один из моих лучших программистов. Видишь ли, раз в неделю он делает копию личных файлов Гунтрама. На записях с камер не обнаружилось ничего подозрительного, фотографии были подделаны, и те, что мы нашли на его ноутбуке, появились там всего три или четыре дня назад — точно не помню. Это будет в отчете. — Ты делаешь копии его компьютера? Зачем? — Промышленный шпионаж. Я не доверяю никому. Теперь мне нужен твой ноутбук, чтобы мои техники отследили отправителя письма, которое ты получила. Они уже занимаются твоей страницей в сети. Понадобится несколько дней, чтобы выяснить происхождение фотографий. — Я пришлю тебе копию! — Я не разбираюсь в этом, но им нужен твой ноутбук. Не беспокойся, они вернут его в целости и сохранности. — Там личная информация, и он мне нужен для работы! Там все мои сценарии. Там фотографии еще не вышедших коллекций! Если что-то попадет в прессу, мне конец! — очень взволнованно сказала она. — Они привыкли работать с деликатной информацией и никогда не теряли ни одного файла. — У меня там личные материалы. Это вмешательство в частную жизнь! Я не позволю тебе! — Человек, который это сделал, психически больной, и он уже нацелился на моих сыновей. Я найду, кто это устроил, с твоей помощью или без. Тебе выбирать, Стефания. Завтра ты извинишься перед де Лилем за то, что устроила ему скандал и поверила в столь вопиющую ложь. — Я не буду перед ним извиняться! Он извращенец, а я должна перед ним извиняться?! Нет, забудь об этом! — Гунтрам чист. Все твои обвинения голословны, как всегда. Не заставляй меня выбирать между своими сыновьями и тобой. — Он не пригоден для роли учителя. Да и художник он плохой! Зачем он тебе здесь? Только не говори мне о своем обещании его отцу, потому что это нелепость! Он сможет контролировать твое состояние в случае твоей смерти! — Он будет делать все на благо моим сыновьям, и он честен, что бы ты ни думала о нем. Кто-то пытался дискредитировать его, и ему это почти удалось. Я не изменю своего отношения к Гунтраму. Если он все еще хочет, он может работать здесь и дальше. Кстати, доктор рекомендовал ему постельный режим в течение двух дней. Так что можешь взять на себя заботу о Карле и Клаусе, поскольку мне надо завтра утром вернуться во Франкфурт, продолжить то, что ты прервала. Она выскочила, хлопнув дверью. Как грубо! — Эта сука причастна, теперь я уверен. Мне только нужны доказательства. Скажи Горану, пусть проверит всё, что у нее есть, и все ее связи. Не могу поверить, что она низвела меня на уровень дешевых разборок в борделе. Неужели она думает, что я вроде одного из ее продюсеров или ведущих дневного шоу, которого можно уничтожить, разрушив репутацию? Я мог бы напомнить Конраду, что это он взял ее из борделя, что она почти достигла своей цели, что он вел себя, как истеричная девица, но я промолчал. Как хорошо, что моя Сесилия — настоящая леди, не то что эта стерва. Я до сих пор не понимаю, почему Конрад отказал той симпатичной женщине из Швеции, дальней кузине Холгерсона. Она бы знала, как себя вести. У меня возникли сомнения, точно ли герцогиня — одна из Барберини. Было бы хорошо избавиться от нее. У юриста не должно быть проблем. Брачный контракт предельно ясен и благоприятен для нас. — Фердинанд? — Что? — Пусть Горан действует по своему усмотрению. Не вмешивайся. Он знает, что делать. Примечания переводчика: ЕЦБ — Европейский Центральный Банк. ** На самом деле около двухсот. *** Глок 17 — австрийский пистолет. Особенностью его конструкции является отсутствие флажка предохранителя и курка. Принцип действия — «выхватил и стреляй», предохранителя нет, однако выстрел не произойдёт без полного нажатия спускового крючка «безопасного действия». (Википедия) **** Ли Харви Освальд — человек, которого считают убийцей Джона Кеннеди. Фотографии, где Освальд сфотографирован на заднем дворе с оружием и марксистскими газетами, являются одним из самых существенных доказательств его вины, но их подлинность оспаривается. (Википедия) ========== "15" ========== 25 мая Сегодня я полностью вернулся к своим обязанностям. Клаус и Карл приехали от Элизабетты на следующий день после злополучного происшествия. Утро они провели в школе, потом их забрали Милан и Лизетта. Лизетта до сих пор смотрит на меня настороженно, и я ее не виню. Я тоже никак не могу забыть те фотографии. Такое потрясает до глубины души, и ты уже не способен рассуждать здраво. Я должен бы ненавидеть Линторффа за то, что он сделал, но не могу. Если бы я получил такие фотографии и кто-то сказал мне, что их сделал он, я на его месте повёл бы себя точно так же. Мне больно оттого, что он поверил, что я способен так ему отомстить. До сих пор не понимаю, как мог выстрелить в него. Не знаю, что на меня нашло. Это был не мой день. Фридрих присутствовал при нашем «мировом соглашении». Линторфф извинился передо мной, а я — перед ним. Заметно было, что ему действительно стыдно. Не могу сказать про себя того же самого, но и не горжусь тем, что сделал. Жизнь пошла своим чередом. Мы избегаем друг друга еще старательней, чем прежде. Он давно умер для меня. Почему сейчас что-то должно измениться? Я только хочу работать, и чтобы меня оставили в покое. Не было никакой необходимости заставлять герцогиню извиняться передо мной. Могу представить ее ужас, когда она увидела фотографии. Бедная женщина, хоть и ведьма! Она вызвала меня к себе в кабинет и сказала, что ей жаль, что все так обернулось, что герцог верит в мою невиновность, но она не может сразу забыть случившееся. Она станет наблюдать за моей работой пристальней, чем прежде. При этом распоряжаться теперь будет Лизетта, не я. Хорошо, что меня освободили от лишней нервотрепки: я очень устал. Два свободных дня, подаренных доктором, я безвылазно провел в своей студии и почти закончил портрет детей и их отца. Спускаться вниз, в общую столовую для персонала, я не осмеливался. Из затворничества меня вызволил Жан-Жак. — Если из-за того, что мне пришлось тебя ждать, будет испорчено суфле, клянусь, тебе придется есть борщ до следующего ледникового периода. Пойдем, поужинай с нами. Двое французов смогут заткнуть немца, любящего покомандовать. — Он — австриец из Зальцбурга, и ты один более чем способен ему противостоять. — Немец, австриец, какая разница… Идем же, или я пришлю за тобой Алексея. — Мне так стыдно, дружище. Не знаю, почему. Я ничего дурного не сделал, но чувствую себя ужасно. — Это потому, что ты честный человек, который вляпался в дерьмо. Ты чувствуешь себя грязным, но вспомни о цветах лотоса. Они растут в грязи, но они идеально чисты. Продемонстрируй немного надменности этим сплетницам. Один из твоих ледяных взглядов, и они разбегутся, как крысы. — У меня не бывает ледяного взгляда, — возразил я. — Спроси у герцога, дорогой. Спроси у герцога, — фыркнул он. Всё еще напряженный, я спустился в столовую. Фридрих и телохранители приветливо поздоровались. Хайндрик обнял меня, я слегка пихнул его в плечо, и он повинился, каким был индюком. Я сел за стол к Фридриху, Жан-Жаку и телохранителям. Незадолго до окончания ужина Лизетте пришла в голову не самая лучшая идея громко заявить, что герцогиня приказала ей самой вымыть детей. Разговоры за столами стихли, и я слышал только, как часто стучит мое сердце. — Уведомляю вас, Лизетта, что, начиная с завтрашнего дня, вы работаете здесь последний месяц. То же самое будет с каждым, кто позволит себе подобные замечания, — очень медленно проговорил Фридрих. — Таково распоряжение Его Светлости. Вы все будете относиться к мистеру де Лилю с подобающим уважением, так как он занимает здесь более высокое положение, чем вы, и является членом семьи. Его положение равно положению герцогини. — Надеюсь, что нет — она кандидатка на вылет, — прокомментировал Жан-Жак. Когда Лизетта заплакала, мне сделалось нехорошо. Она присматривала за детьми с самого их рождения! Подумаешь, сказала глупость. Единственный способ отменить ее увольнение — поговорить с ублюдком. На следующее утро, двадцать четвертого, я попросил Фридриха ради детей изменить решение, но он не захотел меня слушать. Я умолял его поговорить с Линторффом, но он повторял, что следует прямому указанию герцога. «Я могу организовать тебе встречу с герцогом, если хочешь». Я кивнул. Возможно, Линторфф чувствует нечто, похожее на раскаяние, и позволит Лизетте остаться. Как ни странно, он согласился меня выслушать всего через час после того, как я поговорил с Фердинандом. Разве ему не нужно работать? Разгар мирового финансового кризиса, а он сидит дома? Он работал в библиотеке, на столе высились стопки бумаг, стояло два ноутбука. Одет он был буднично, в полосатую рубашку, галстук и куртку, все коричневато-серого оттенка. Необычно. — Что такое, де Лиль? — спросил он, сразу же раздражаясь из-за моей нерешительности. — Я хотел бы, чтобы вы отменили решение насчет мисс Лакруа. Детям она очень по душе, и она нянчит их с самого рождения. — Я не буду дискредитировать Фридриха перед персоналом. Он выполняет мои распоряжения, и я надеюсь, ты будешь делать то же самое. — Со всем уважением, но герцогиня назначила Лизетту главным ответственным за детей лицом, сир. Я больше не подхожу на эту роль. — Ерунда. Ты вполне подходишь. Я хочу, чтобы все обсуждения прекратились. То, что произошло, было следствием недопонимания. Мы должны оставить все в прошлом. Не желаю, чтобы слуги распространяли ложь и слухи, которые потом могут плохо отразиться на репутации моих детей. Свободен. — Как пожелаете, герцог, — я собирался уйти, но тут в библиотеку ворвалась разъяренная герцогиня. — Как ты мог уволить Лизетту? Как ты посмел оспаривать мои приказы по дому? А вы уходите сейчас же! Это все из-за вас, де Лиль! — закричала она сначала на Линторффа, а потом на меня. — Мадам, — я поклонился и отступил в сторону, пропуская ее к столу Линторффа. — Нет, останься, де Лиль. Тебя тоже это касается, — сказал Линторфф. — Стефания, это мой дом и мои дети. Они — моя ответственность, как мы договаривались с самого начала. Эта женщина оскорбила назначенного мной наставника и, мало того, внесла свой вклад в скандал, заявив, что «он всегда настаивал на том, чтобы самому мыть детей». Очень странное высказывание, если хочешь знать мое мнение, Стефания. — Сир, я делал это, потому что Клаус и Карл не хотели, чтобы их мыл кто-нибудь другой… — Не перебивай меня, де Лиль! — к злорадству ведьмы резко заткнул он меня. — Когда мы были на каникулах в Риме, она продемонстрировала свою некомпетентность, не сумев справиться с мальчиками. Она не могла ни помыть их, ни заставить есть ужин. Де Лиль делает это без проблем, хотя у него нет «специальной квалификации», как у нее. До сих пор я терпел ее только потому, что она нравится Клаусу и Карлу, но мое терпение кончилось. Я не хочу, чтобы за моей спиной распускали слухи. Это и к тебе относится, Стефания. Она рассерженно смотрела на него. — Пресс-релиз, который ты выпустила, поместив при этом имена моих детей на свой веб-странице, неприемлем. Он был удален, и я надеюсь, что мне больше не придется предотвращать результаты твоих действий. Радуйся, что де Лиль не читал его, иначе бы он мог подать иск о клевете, и тебе пришлось бы заплатить ему несколько миллионов да еще и посидеть в тюрьме. Указывать его имя на сайте было очень глупо, женщина. Я молчал; хотелось как можно быстрее уйти отсюда. — Он — никто. Разве ты не видел все эти файлы на его компьютере? Лизетта обнаружила их еще до того, как все вскрылось. Возможно, это она написала анонимное письмо! — У меня никогда ничего такого не было, ты, лживая сука! — заорал я, уже через секунду пожалев о вырвавшихся словах. Линторфф встал с кресла и дал мне чувствительную пощечину, как те, что я получал от него в начале наших отношений за «плохое поведение», например, за грубые ответы ему или за то, что недостаточно быстро двигаюсь. Моя щека загорелась — больше от унижения, чем от боли. Но это мелочь по сравнению с тем, как он ударил меня в прошлый раз. — Как не стыдно оскорблять женщину! Я думал, ты лучше воспитан, — презрительно выплюнул он. Ведьма лучилась от счастья. Какие у тебя ко мне претензии, женщина? Я тебе ничего плохого не сделал. Даже помог сохранить твой идиотский брак. — Пожалуйста, примите мои извинения, герцогиня, — смиренно сказал я. — Я принимаю их, но вы должны понимать, что после этого я не могу больше держать вас у себя на службе. — Да, мадам, — пробормотал я. — Зато я могу. Как я уже сказал, Стефания, дети принадлежат мне. Не вмешивайся. Свободен, де Лиль. Я опустил глаза, смотреть на него не хотелось. Поклонившись, я вышел в коридор. За дверью послышался крик: — Уволь его! — Нет. Он остается. Я скоро объясню ему, где его место в этом доме. 27 мая Лизетта не захотела дальше терпеть сложившуюся ситуацию и покинула замок этим утром. Клаус и Карл все утро проплакали, я никак не мог их успокоить, и мы из-за этого опоздали в школу. Я зашел к директору, извинился и объяснил, что случилось. Потом поехал в студию к Остерманну, чтобы хотя бы немного расслабиться на нейтральной территории. Возможность снова сотрудничать с ним — часть моего «мирового соглашения» с Линторффом. Хоть что-то хорошее вышло из всего этого дерьма. — О, блудный сын вернулся, — поприветствовал он меня. — Начинай нагонять, Гунтрам. — Мне нужно время, чтобы подумать. Если вы не против, — тихо сказал я. — Пойдем ко мне в кабинет, поговорим. Ты плохо выглядишь. Я рассказал ему всю историю. Он ужаснулся, не веря, что кто-то мог подумать, будто я способен на такое. — Не понимаю, почему. У меня нет врагов, и наши отношения с Линторффом давно закончились. Герцогиня хочет от меня избавиться, и я с великой радостью выполнил бы ее желание. Мой мобильник яростно зазвонил. Линторфф. — Да, сир. — Почему тебе потребовалось целых два часа, чтобы отправить детей в школу? Стефания только что звонила мне, — рявкнул он. — Это заняло обычные полчаса. Я пытался успокоить их, они расстроились из-за ухода Лизетты. Они так сильно плакали, что их невозможно было везти в школу. Со мной все время был Брегович. Ему не хотелось, чтобы их вырвало у него в машине, — объяснил я, задетый тем, что он снова поверил наветам этой женщины. Он бросил трубку — должно быть, спешил позвонить Бреговичу, проверить мои слова. — Что это было? — Герцог. Его жена сказала ему, что я задержал детей непонятно зачем на два часа вместо того, чтобы везти их в школу. Няню уволили, и они плакали. Мне пришлось их успокаивать перед отъездом в школу. Телохранитель отказывался сажать их в машину, потому что в таком состоянии их могло вырвать. Их уже дважды выворачивало на герцогиню. — Разумные молодые люди. Гунтрам, ты до сих пор Блюститель имущества? — Да, конечно. — Ты хочешь управлять всеми этими деньгами? Я понимаю, почему она ненавидит тебя. В случае смерти герцога ты будешь контролировать половину его состояния. — Не половину — всё. Он женился, но его собственность и будущие доходы не входят в общее имущество супругов. Они заключили брачный договор, и если он умрет, она будет получать по десять миллионов в год до конца своей жизни. У нее не будет доступа к состоянию детей. — Хорошенько подумай, хочешь ли ты несколько лет с ней судиться. Она может подать иск о присуждении ей законной доли в наследстве: пятидесяти процентов всех денег, что герцог заработал во время их брака. — Вы правы. Я к этому совершенно не готов. Надо поговорить с Лефевром, нельзя ли как-то отказаться. Я не знаю, что с ними делать. — Я всегда готов помочь тебе их потратить, — пошутил Остерманн. — Даже вы не в состоянии это все потратить, — засмеялся я. — Но рисковать не буду, потому что вы можете попытаться доказать мне, что я ошибаюсь. Он усмехнулся, и мы пошли обратно в студию. Оставшееся время я провел, работая над эскизами к книге за столом у окна и получая от других учеников похвалы или поцелуи в щеку. Остерманн как-то сказал мне, что пока я поблизости, ему никогда не найти богатую жену. Женщины тают при виде меня и забывают про него. Поэтому ему приходится работать моим арт-менеджером, и мой долг — оказать ему финансовую поддержку в старости. — Хотел бы я снова быть ребенком… — пробормотал Остерманн. — Рисунок к “Бременским музыкантам” очень хорош. Почему бы тебе не съесть со мной сэндвич? Ведьмы не вернутся до трех. Мы вместе пообедали, немного поговорили о следующей книге. Я вернулся к работе над “Королем-лягушонком», прорабатывал детали одеяния принцессы. В четыре Остерманн выпроводил меня из студии, потому что пора было забирать детей из школы. Вместо Ратко меня подвез Милан. Дети обрадовались моему появлению и вели себя очень хорошо. Дома они выпили чаю в саду и стали гоняться друг за другом. Мопси с лаем крутилась у них под ногами. Пришла одна из горничных и сказала мне, что у Её Светлости болит голова, и я должен увести детей. Я решил взять их в огород, собрать немного клубники себе на ужин. Они, конечно, перепачкались, но все решаемо с помощью ванны. Малыши были страшно довольны собранным урожаем, и я отвел их в кухню, отдать ягоду Жан-Жаку. Он обещал сделать на десерт маленький клубничный торт. Мальчишки с большим интересом наблюдали, как помощник Жан-Жака на огромной скорости строгает зелень. В эту минуту на кухню пришел Фридрих и велел мне идти в кабинет герцогини. Великолепно! Он сказал, что присмотрит за юными принцами. Герцогиня сердито заявила мне, что я некомпетентен, не могу добиться, чтобы дети вели себя тихо, что они не должны выполнять работу слуг, собирая ягоды; что это занятие для бедных иммигрантов из Магриба* или для цыган (???), что ковер испорчен, и она вычтет его стоимость из моей зарплаты. — Конечно, герцогиня может делать, что пожелает, но у вас есть на это разрешение герцога? Насколько я помню, наём нелегалов запрещен. — Разумеется, у меня есть разрешение герцога. Он поддерживает любое мое решение. Возвращайтесь к своим обязанностям. — Мадам, — сказал я и вышел из комнаты. Много чего можно сказать о Линторффе, но он никогда не был мелочным. Однако все меняется… Он же верит, что я — потенциальный педофил. 2 июня Опять я попал под горячую руку, идиот! Когда же я научусь исчезать, когда эти двое поблизости? Коко ван Бреда прислала личного курьера, чтобы забрать готовые иллюстрации к новой книге. Я как раз отдавал ему конверт, когда на кухню явилась ведьма проконтролировать ужин. Она злобно зыркнула на меня, но подошла к Жан-Жаку. — Прошлым вечером ужин был неудовлетворителен. В будущем вам следует больше стараться, — сказала она. Я почувствовал, как от шеф-повара исходят волны ярости. Двое его помощников и повар, занимающийся соусами, прекратили работать, испуганные, как кролики. — Может быть, герцогиня просветит меня, что именно вызвало ее неудовольствие? — спросил Жан-Жак самым вежливым тоном. О, я такой уже слышал раньше — за минуту до того, как Алексея выкинули на всю ночь из собственной квартиры из-за того, что он попросил сыра для макарон. — Ваш стиль старомоден. Возможно, он подходил для холостяцкого дома, но, по моему мнению, он не отвечает современным стандартам. Возможно, вам следует уволиться и поучиться новым веяниям, например у Адрия ИЛИ АРЗАКА. — Я учился у Поля Бокюза**, выиграл «Золотой Бокюз» в 1989 году и две мишленовские звезды за Кёнигсхалле. Я был консультантом в фильме «Ватель», и я абсолютно убежден, что эта новая «молекулярная кухня» — бурда для снобов! — взорвался Жан-Жак. — Как вы смеете со мной так разговаривать! — Разговариваю, как хочу. Я ухожу. Скажите герцогу, пусть сегодня закажет пиццу на ужин! Всё равно вы не заметите разницы, — сказал он, срывая колпак и халат. Он хлопнул дверью, а она осталась на кухне. Это очень плохо. Женщина, ты не должна покушаться на ужин мужчины, особенно такого, как твой муж. Линторфф обожает кухню Жан-Жака. Он почти каждый вечер ужинал в Кёнигсхалле до того, как Алексей устроил там переполох, и он платит Жан-Жаку больше, чем тот мог бы получать, работая в хорошем ресторане. Никто не должен вставать между Линторффом и его любимым мясным рулетом или тем супом из черных трюфелей. После того, как дети поужинали, не так уж и плохо — повар по соусам тоже хорош, — Фридрих сообщил мне, что герцог желает видеть меня в библиотеке. Я глубоко вздохнул. Голодный и разозленный — плохое сочетание, и он решил сорвать досаду на мне. Надеюсь, Алексей употребит все свое обаяние и дипломатию, чтобы уговорить Жан-Жака вернуться… или открыть ресторан в десяти минутах ходьбы от замка, чтобы легко было доставлять еду. Когда я пришел, обе гиены уже были в библиотеке. — Де Лиль, ты знаешь свои рабочие часы? — пролаял Линторфф. — Во время учебного года с семи до десяти утра и с двух до десяти вечера, — ответил я. — Тогда почему сегодня в рабочее время ты занимался посторонними делами? Герцогиня утверждает, что ты принимал частного курьера в этом доме. Если ты хочешь работать дополнительно, делай это в свободное время. С семи до десяти ты работаешь на нас. Это понятно? — Да, сир. Больше не повторится, — ответил я, чуть не вывихнув челюсть от злости. — Я не желаю, чтобы в моем доме появлялись посторонние. Ты здесь работаешь, и больше ничего. — Да, сир. — Свободен. Ведьма светилась от удовольствия. Вот подожди, скоро он узнает, что лишился любимого повара. Примечания переводчика *Магриб - страны, расположенные к западу от Египта (Тунис, Марокко, Алжир и т.д) . ** Ферран Адрия-и-Акоста — знаменитый испанский шеф-повар ресторана «Эль Булли» на побережье Коста Брава. Входит в число девяти лучших поваров мира. Автор нескольких кулинарных книг. Сам он называет свою кухню «провокацией». Хуан-Мари Арзак — знаменитый испанский шеф-повар, кулинарный экспериментатор, один из основателей гастрономического тренда молекулярная кухня и «Новой Баскской кухни». Владелец и основатель легендарного ресторана Arzak, удостоенного трех звезд. Поль Бокюз — французский шеф-повар и ресторатор, один из наиболее известных поваров XX века. В 1987 году он учредил международный кулинарный конкурс «Золотой Бокюз» (Bocuse d’Or), ныне считающийся самым престижным международным конкурсом высокой кухни (Википедия). ========== "16" ========== 15 июня 2008 года Это уж слишком. Она невыносима. Мне все равно, герцогиня она или нет. Ведьма постоянно настраивает ублюдка против меня. Шестого июня я забрал детей из школы, и когда мы приехали домой, она уже поджидала нас с тремя журналистами, то ли из «Мери Клэр», то ли из «Вога», то ли еще из какого-то глянцевого модного журнала. — Вот что, — сказала она мне властным тоном, когда я повел Клауса и Карла в детскую. — Оденьте детей во что-нибудь поприличнее и приведите их в сад. Нам нужно сделать несколько фотографий. — Мадам, — она ненавидит такое обращение, предпочитая, чтобы ее называли герцогиней, — со всем уважением, но меня не предупреждали о фотосъемке. Дети вернулись из школы, они устали и хотят есть. — Эта съемка — для солидного журнала; Флавио сам сделает фотографии. Кто-нибудь, просветите меня, кто такой этот гребаный Флавио. — Его Светлость ничего не сообщал о том, что запрет на упоминание его детей в прессе снят, — твердо сказал я, начиная злиться. Ни за что не позволю тебе обращаться с ними, как с дрессированными мартышками! Ни на минуту не поверю, что Линторфф разрешил эту фотосессию. Он ненавидит прессу, а дети еще слишком маленькие. — Де Лиль, ваша забота умыть детей и привести их через двадцать минут, — строго приказала она. Это женщина принимает меня за Джен Эйр в штанах? — Мадам, я законный опекун Клауса Марии и Карла Марии. Без письменного разрешения их отца я не позволю вам делать их фотографии в коммерческих целях. Журналу требуется письменное разрешение, чтобы их опубликовать, и я его не дам. Если у вас есть документ, подписанный Его Светлостью, тогда другое дело. — Я его жена. Я имею право! — Я не оспариваю ваш статус, мадам, но юридически вы не отвечаете за детей. Вы не усыновили их, и у вас нет соответствующей доверенности. Так что пока в отсутствии герцога я остаюсь единственным ответственным за них лицом. — Вы отказываетесь подчиняться моим распоряжениям? — Вы не можете давать такие распоряжения. Если хотите, я позвоню секретарю герцога, и она у него спросит. Ага, Моника говорила мне, что он отвечает на твои звонки два раза из трех. — Я сообщу мужу о вашем наглом поведении! Вы не годитесь для этой должности! — вульгарно завизжала она. Ну, сейчас ты показала свое истинное лицо. Я молчал и смотрел на нее, Клаус вцепился мне в ногу, Карл тоже начал терять терпение — они привыкли в это время полдничать. — Я хочу есть! — заныл Карл, выпучив глаза. Это верный признак, что он собирается заплакать. — Извините, мадам, мне нужно накормить и переодеть детей, — сказал я, не дожидаясь, когда она меня отпустит. Клаус и Карл побежали вверх по лестнице, я пошел за ними. Придется их уговаривать переодеться, бедняги так оголодали, что готовы наброситься на еду. В итоге я сдался и подкупил их, вручив по печенью. Они отправились в спальню и начали переодеваться. Клаус, как обычно, побросал одежду на пол. — Клаус, никто здесь не будет подбирать за тобой вещи. Отнеси грязную одежду туда, где она должна лежать, — сказал я, и он послушался, не став спорить, только не очень убедительно заныл «Ну Гунтрам!» — Почему она хочет нас фотографировать? — полюбопытствовал Карл. Он никогда ничего не пропускает. — Фотографии нужны для журнала, но папа не предупреждал меня об этом. Когда он подтвердит свое разрешение, вас сфотографируют. — Я хочу, чтобы ты меня нарисовал, — безапелляционно сообщил мне Клаус. — Такого грязного? Нет. Мои кисточки испугаются тебя. Пойди, умой лицо, и тогда я, возможно, что-нибудь тебе нарисую… Например, слона. — Я хочу льва! — Если ему льва, тогда мне жирафа! — немедленно крикнул Карл. — Он больше, — с довольным видом сказал он брату. — Мой лев съест твоего жирафа! Я вздохнул. День обещал быть длинным. Хорошо бы взять малышей в лес, поиграть, потому что в саду их поджидает герцогиня с фотографом. — Я нарисую двух носорогов, и чтобы больше никаких споров. — И двух тигров! — это был Клаус. — И двух муравьедов! — Карл всегда выбирает странных животных. — Я не собираюсь превращать дом в зоопарк! — я изобразил ужас. — Между прочим, тигры могут съесть муравьедов. — Тебе придется нарисовать для тигров клетки, Гунтрам, — сказал мне Клаус, как нечто само собой разумеющееся. Побежденный, я рассмеялся. Мари, одна из новых горничных, накрыла нам стол. После чая я приступил к исполнению своего обещания, предварительно надев на мальчиков по фартуку, чтобы они не испачкали одежду темперой. В комнату поспешно вошел Фридрих. — Могу я поговорить с тобой наедине? — Да, секундочку. Мне пришлось пообещать мальчишкам, что я скоро вернусь и нарисую все, что они захотят, а пока пусть начинают клетку для тигра. Они закивали. Мы вышли из детской и закрыли за собой дверь. — Что произошло у вас с герцогиней? Она выскочила как ошпаренная и побежала искать герцога. Утверждает, будто ты ее оскорбил. — Ничего подобного! Я лишь сказал ей, что она не может фотографировать детей без письменного разрешения герцога! Как их законный представитель, я против того, чтобы их снимали для журнала. Если хочет изображать мамочку перед камерами, пусть сначала усыновит их. — Я только надеюсь, что герцог позволит тебе все объяснить, потому что эта женщина способна устроить скандал по малейшему поводу. — И что будет? Он меня снова уволит? Так это мое самое заветное желание. Единственная причина, почему я остаюсь здесь, это дети. Однако герцог уже продемонстрировал мне, что они только его, и меня в любой момент могут отсюда выкинуть, — шепотом сказал я. У мелких очень хороший слух. — Гунтрам, я не могу указывать, что тебе делать, но она теперь герцогиня и носит фамилию Линторфф. Конрад всегда встает на сторону своих родственников; семья для него — святое. Нет нужды напоминать тебе, как опасно вызвать его неудовольствие. Твоё положение очень уязвимо, дитя. — Да, я помню. Седатив и сильнодействующий яд, коль скоро мне невозможно жить вне Ордена. Кто знает, вдруг это еще актуально. Я больше не Консорт, так что потерял свою «неприкосновенность». Или, быть может, Линторфф уговорит меня выпрыгнуть из окна. У тебя всё, Фридрих? — Не зли его, Гунтрам, тебе не понравится его реакция. Он уже не так заинтересован в тебе, как раньше. Он женат на Стефании ди Барберини. И она легко им вертит. Он же поверил, что ты использовал детей в низменных целях! Ты здесь потому, что тебя любят дети. — Фридрих, я благодарен тебе за заботу. Я поговорю с Его Светлостью, когда он вернется, — строго сказал я, глядя ему в глаза. Он только вздохнул в ответ, и я пошел назад к детям. В семь мы поужинали, и в восемь я уложил малышей в кровати. Я читал им сказку, когда в детскую пришел Линторрф. — Оставь нас, де Лиль. Жди меня в моей студии, — равнодушно приказал он. — Конечно, Ваша Светлость, — сказал я и ушел под жалобы детей, что им не дочитали сказку. Но Линторфф быстро унял их одним из своих фирменных взглядов. Я отправился в его студию. Ведьмы не было ни видно, ни слышно. С тех пор, как я в последний раз заходил в эту комнату, прошло много времени. Шесть месяцев, если я правильно помню. Да, с той ночи, когда он объявил о своей помолвке, я здесь больше не был. Ничего особо не изменилось. Я обратил внимание, что на его письменном столе стоит фотография детей, но нет фото жены. Я огляделся и увидел, что на стене напротив стола висит рисунок, который я подарил ему много лет назад. Мостик на Торчелло. Раньше он висел у него в кабинете в банке, но сейчас он почему-то был здесь. Полагаю, что рубенсовский портрет одной из его прабабушек вернулся на свое место. Не знаю, почему он не выкинул мой рисунок в помойку. Странно. Ведь между нами больше ничего нет, а, значит, нет причин хранить его. — Сядь, де Лиль, — приказал мне Линторфф, прошагав прямо к своему огромному столу красного дерева. Я подошел, сел в одно из кресел напротив и стал ждать, когда он начет на меня орать. — Я не потерплю никакого проявления неуважения к герцогине. Это отвратительно, когда мужчина использует преимущество своего положения перед женщиной. Мне надоела эта ситуация. Я предупреждал тебя, что будет, если ты продолжишь себя вести подобным образом. Моника обо всем позаботится. — Я всего лишь исполнял свои обязанности, сир, — спокойно сказал я. Пусть я теперь вне игры, но ты у меня сейчас поймешь, что она снова сделала из тебя дурака. Козел. Не можешь приструнить собственную жену. — Я был бы признателен, если бы вы, Ваша Светлость, предварительно сообщали мне об изменениях, касающихся быта детей. Он удивленно взглянул на меня. А чего ты ожидал? Что я буду плакать и просить прощения! Унижаться, чтобы сохранить эту дерьмовую работу? Те времена давно прошли. — Объяснись. — С самого их рождения детей никогда не фотографировали для журналов из соображений безопасности. Если этот запрет больше не действует, мистеру Павичевичу следовало проинформировать меня заранее. Я только спросил герцогиню, есть ли у нее письменное разрешение от вас фотографировать Клауса и Карла, так как во всех журналах его наличие — обязательное условие для публикации детских фотографий. Сам я подписывать его отказался. Если Ваша Светлость не удовлетворены моими действиями, мое заявление об увольнении будет у вас на столе завтра утром. На минуту с его лица схлынули все краски. — Я так понимаю, что теперь герцогиня — их мачеха и отвечает за них, особенно после того, как вы потеряли ко мне доверие. Поэтому я хотел бы, чтобы вы отозвали все законные полномочия, которыми наделили меня в отношении ваших сыновей. Логично, что в случае вашей смерти всем будет заниматься Её Светлость, а не я. — Боюсь, что это не так просто сделать, Гунтрам, — мягко сказал Линторфф. — Я проконсультировался с советником Лефевром, и он считает, что мы можем заключить частное соглашение, а затем зарегистрировать его. Он уже подготовил бумаги, так что ваши юристы могут с ними ознакомиться. Я завтра пришлю документы миссис Делер. — Ты обещал заботиться о детях и никогда их не оставлять! Ты не можешь от них отказаться! Они будут переживать! — он почти кричал. — С тех пор, как я дал это обещание, обстоятельства изменились. Тогда у вас не было никого, кто бы мог о них заботиться. Сейчас вы женаты, и для всех нас лучше начать всё заново. Дети привыкнут к моему отсутствию. Им всего по четыре года. — Я отказываюсь это подписывать! — А я отказываюсь от обязанности десятилетиями судиться с вашей женой из-за наследства и опеки над детьми. В качестве знака уважения к ней вам стоит подписать эти документы и перевести все права на нее. — Клаус и Карл — наши дети, Гунтрам. Ты не можешь бросить их. Они любят тебя, как своего отца. — Нет. Они — ваши, не мои. Мне было позволено лишь играть с ними. В последние три месяца вы мне очень ясно дали это понять. С 2006 года я для них не более чем воспитатель, и я пытался выполнять свои обязанности как можно лучше. — И что ты собираешься делать? Уволишься и уйдешь? Ты — часть Ордена. Ты не можешь уехать, даже если хочешь. Ты — Консорт Грифона. — Я был Консортом Грифона, но, к счастью, его действия сняли с меня эту обязанность. Новый Консорт — Стефания Барберини. Временное прекращение сожительства превратилось в постоянное, — сказал я. — И моя будущая жизнь — это только моя забота, Грифон. — Твой отец отдал мне тебя, и я поклялся тебя защищать. — До того, как вы убили моего деда, семью дяди и вытолкали отца из окна, или после? — презрительно спросил я, начиная заводиться. Он чуть заметно вздрогнул. Я встал из кресла. С меня довольно! — Я тебя не отпускал! — прорычал он. — Я не имел отношения к их казни, не давал никаких распоряжений, и ты это знаешь. Твой отец не винил меня в своей смерти! Ты читал его письмо. — Могу представить, в какой обстановке оно писалось. Либо вы, либо один из ваших людей держали пистолет у его виска, не так ли? Вы ему угрожали, что убьете меня. Иначе бы он не написал такого. Я не верю ничему, что там про вас написано! — крикнул я. — Вы — отвратительный монстр и будете вечно гореть в аду! — С тех пор, как ты бросил меня, я уже и так в аду, — пробормотал он, обхватив лоб левой рукой и закрыв пальцами глаза, словно безмерно устал. Это сработало бы много лет назад, Линторфф, но теперь я не куплюсь на твои крокодильи слезы. — Почему ты никак не простишь меня? Я знаю, что ты не хочешь жить со мной так, как раньше, но немного доброты с твоей стороны могло бы смягчить мое наказание, Гунтрам. Я прошу всего лишь о перемирии на твоих условиях. Эта безмолвная война между нами убивает меня, медленно и болезненно. — У герцога есть все, чтобы начать новую жизнь — прекрасная жена и двое чудесных детей, тогда как мне даже не позволено уйти и попытаться заново собрать свою жизнь из обломков. Подпишите документы, примите мое увольнение, и считайте, что мы помирились. Я пошел к двери, но он оказался быстрее — схватил меня за руку и грубо дернул, разворачивая к себе лицом. Я с вызовом смотрел на него, но он выдержал мой взгляд. — Я все еще люблю тебя, — прошептал он, притягивая меня к себе. Сильно толкнув его в грудь, я выдрал у него свою руку. Но Линторфф даже не покачнулся. Молниеносно, как кобра, он поймал мои запястья и до боли стиснул. Заведя руки за спину, он надежно зафиксировал меня и прижался ко мне всем телом. Я попытался вырваться, но в ту же секунду почувствовал острую боль под мышками — он еще сильнее сдавил запястья, чтобы исключить любые попытки сопротивления. Вновь пойманный им, я оказался совершенно беспомощен, и, клянусь, он наслаждался этим. К моему величайшего ужасу и отвращению, его губы коснулись моих, он принялся целовать меня, заставляя все дальше откидывать голову по мере того, как поцелуй становился глубже. Я сжал губы так сильно, как мог. Он оставил мой рот в покое и впился в шею, почти кусая ее. Это меня взбесило, и я попытался боднуть его, но он навалился на меня всем весом, и я потерял равновесие. Мы оба рухнули на пол, я оказался внизу, он упал сверху, чуть меня не задушив. Нависнув надо мной, он, не дожидаясь, когда я начну брыкаться, попробовал снова поймать меня за запястья. Одна моя рука оказалась обездвижена. Я попытался ударить его в лицо другой рукой, но он с легкостью перехватил ее, и я снова попался. Он наклонился, чтобы опять поцеловать меня, но я резко отвернул голову. — Отвали, мудак! — прошипел я. — Тебе никогда не выиграть у меня, Гунтрам. Я достаточно терпел твою непокорность, пора тебе вспомнить, кому ты принадлежишь, — прорычал он, и у меня внутри все заледенело от ужаса. Именно так он сказал в Буэнос-Айресе, в ту жуткую ночь, когда решил наказать меня за то, что я его бросил. Я посмотрел ему в глаза и увидел тот самый сосредоточенный взгляд, какой бывает у него, когда он принял решение. Такие глаза у него были, когда он собирался «поговорить» с Фортинжере или когда он уходил со своими псами, чтобы «сравнять счет» с теми беднягами, которые напали на меня. Я запаниковал, я даже не мог закричать — голос куда-то пропал, а он уже содрал с меня галстук и с мясом вырвал пуговицу на рубашке. — Не сопротивляйся, и не будет синяков... Слишком много не будет. Хотя у меня перед глазами все плыло, и сердце грохотало в груди, как сумасшедшее, я попробовал пнуть его, но в ответ получил удар, который едва не вышиб из меня дух. Я бросил сопротивляться, чувствуя, как на щеку капает кровь из носа. Боль с левой стороны груди стала сильней, и я едва подавил рвоту, а его руки между тем принялись расстегивать мой ремень. Стены вращались вокруг меня все быстрей и быстрей, и я закрыл глаза, чтобы подавить тошноту и головокружение. — Конрад, пожалуйста, у меня сердце болит, — умоляюще прошептал я, на самом деле не надеясь, что он остановится. Он отпустил меня и отодвинулся. Я попытался сесть, а затем встать, но головокружение и боль были слишком сильными. Пришлось положить голову на согнутые колени и глубоко вздохнуть, но этого мало помогло. — Где твои таблетки? — спросил Линторфф, обшаривая карманы моего мятого пиджака. — В моей комнате, — с усилием проговорил я. Мне стало совсем плохо, перед глазами замельтешили черные точки, голова кружилась все сильнее. Я услышал, как он выругался по-немецки, поднялся, подошел к столу и рванул на себя ящик. Затем он встал на колени рядом со мной, разжал мне челюсти, и я почувствовал горький вкус таблетки от давления. Я начал медленно ее рассасывать. Он обнял меня и прижал к груди, медленно укачивая. — Что я наделал… Что я наделал… — бормотал он, механически поглаживая меня по лицу. Я опустил голову ему на плечо и закрыл глаза, чувствуя, как постепенно тяжелеет тело. Очнулся я в своей комнате. Наверное, было уже поздно, поскольку солнце светило не по-утреннему ярко. Я сел в постели, чувствуя головокружение и слабость, не понимая, как здесь очутился и почему на мне пижама. Не помню, чтобы я ее надевал. Взглянув на прикроватную тумбочку, я обнаружил там кучу лекарств, некоторые из них были новые. Я встал с постели, пошел в ванную и умылся. Левое плечо немного болело, запястья начинали наливаться бордовыми синяками. Еще один темнел на левой скуле. Будет трудно объяснить детям, откуда у меня синяки, — если я еще увижу детей. Можно, конечно, обвинить во всем дверь в ванну, но с синяками на запястьях будет сложнее. Рубашка с длинными рукавами в середине июня решит проблему. Я чуть не закричал от резкой боли в запястье, когда вздумал покрутить кистью правой руки. Рисование тоже на некоторое время отменяется. Возвращаясь в постель, я удивился необычной тишине. Сейчас каникулы, и Клаус с Карлом должны в это время играть в саду. Даже такая короткая прогулка полностью меня обессилила. Должно быть, я задремал, потому что Фридрих разбудил меня, дотронувшись до плеча. — Добрый день, Гунтрам. Просыпайся, тебе надо чего-нибудь поесть перед тем, как вы с Миланом поедете в клинику Хиршбаума. Доктор ван Хорн хотел бы сделать несколько тестов, чтобы точнее определить твое состояние. Ты нас вчера так напугал, дитя, — сказал он очень ласково. — Я плохо помню вчерашнее. — Ты поругался с Его Светлостью и потерял сознание. Он принес тебя сюда и вызвал доктора Вагемана. Доктор сказал, что у тебя случился острый сердечный приступ, и нужно хотя бы неделю соблюдать полный покой. Он оставил несколько рекомендаций. Скоро ты должен почувствовать себя лучше. — Ясно. Герцог принес меня сюда? — Да, он очень волновался и сидел здесь, пока не ушел врач. Он распорядился, чтобы тебя не беспокоили ни при каких обстоятельствах. Он помог мне тебя переодеть. Мне стало противно. Думаю, Линторфф просто не захотел объяснять, почему воспитателя его детей хватил сердечный приступ в его кабинете и почему воспитатель при этом был полуодет. — Я не слышу детей. Где они? — Герцог сказал им, что ты заболел, и взял их на неделю на Зюльт. Он вернется пятнадцатого. Ты сейчас не в состоянии с ними возиться. Отлично, ведьма возненавидит меня еще больше за то, что вынуждена довольствоваться обществом морских чаек. — Представляю, как расстроена сейчас герцогиня. Дом на Зюльте находится вдали от развлечений. — Герцогиня сейчас в Париже. После того как ушел доктор, Их Светлости сильно повздорили. Даже дети проснулись от их криков. — С ней все в порядке? — испуганно спросил я. Мне известно, чем может закончиться ссора с ним. — Не волнуйся, Гунтрам. Герцог только наорал на нее за непослушание, он никогда не ударит женщину. Он просил меня отдать тебе это письмо. Извини, я схожу за твоим обедом, — он достал из кармана конверт и отдал мне. — Я сам спущусь поесть, Фридрих, не беспокойся, — сказал я, разглядывая фамильный герб с обратной стороны незапечатанного конверта. — Тебе надо как можно больше лежать. Таково распоряжение доктора. Поменьше двигаться, и никаких волнений, — ответил он, закрывая за собой дверь. С ним лучше не спорить. Я глубоко вздохнул. В письме не может быть ничего очень уж плохого, если конверт не запечатан; наверное, Фридрих одобрил его, прежде чем отдавать мне. Да уж, Линторфф всякий раз, когда наворотит дел, сразу бежит к своему старому наставнику за советом. Фридрих знает гораздо больше, чем говорит. К счастью, он мне симпатизирует. Я развернул письмо с именем и гербом Линторффа, оттиснутыми сверху листа, и узнал его элегантный мелкий почерк. Мой любимый Мне нет прощения за вчерашнее поведение. Я набросился на тебя, а должен был благодарить за то, что ты встал на защиту наших детей. Ты хотел, чтобы я подписал документы — пожалуйста, пришли их Монике, я подпишу. Верю, что когда-нибудь ты простишь меня. Конрад Дерьмо. Дерьмовей не бывает. Он до сих пор называет меня любимым. Репин был сообразительней — он понял, что между нами ничего не может быть после нашего первого поцелуя. То, что он пытался еще несколько раз после того, как я расстался с Линторффом — это другой вопрос. Так или иначе, чувствуя свою вину — да, Гунтрам, как будто такое возможно — Линторфф согласился подписать документы. Я почувствовал облегчение. Это больше не может так продолжаться. Как и говорил мне Константин, Линторфф либо добьется своего, либо убьет меня в процессе. Нет, Гунтрам, ты уже мертв. Ты стрелял в человека, даже если он самый гнусный подонок на свете. Линторфф не колебался бы ни секунды, прежде чем отдать меня в руки своих псов. Я жив только потому, что за меня заступился Горан — не Фердинанд и никто другой. Что, если в следующий раз я не промахнусь и выстрелю Линторффу в голову, как он того и заслуживает? Что, если я убью его в присутствии детей? В тот день я узнал о себе самом больше, чем за всю мою жизнь. Я тоже мог бы стать убийцей, как они. Но я не хочу становиться убийцей и умирать тоже не хочу. Мне нужно уходить отсюда. Я здесь только из-за детей, но Линторфф ясно сказал, что заменил меня Стефанией. Она теперь их мать. В точности, как предупреждал Константин: в ту минуту, как Линторфф найдет кого-нибудь лучше, он выгонит меня и запретит видеться с малышами. Они его, не мои. Вчера он почти уволил меня второй раз, потому что ведьма сказала ему, что я ее оскорбил, разве не так? Я был идиотом, изобретая ему оправдания, словно он — порядочный человек. Я умру в ту минуту, когда расстанусь с Карлом и Клаусом, но это к лучшему. Рано или поздно мы с Линторффом убьем друг друга. Я больше не выдержу. Мне следовало бы уйти уже давно. Возможно, я заставлю детей страдать, но лучше я, чем их собственный отец. Я взял письмо и порвал на мелкие кусочки. Он согласился подписать. Он выгнал меня. Возможно, сейчас я на пороге свободы. Пройдет некоторое время, и дети забудут меня. Им всего четыре года. ========== "17" ========== 17 июня В назначенный срок дети не вернулись, зато мне позвонил Альберт фон Линторфф. Услышать его голос, весело приветствующий меня, было большой неожиданностью. — Мы с женой подумали, почему бы тебе не приехать к нам в Турин на недельку или две и заняться нашим великим плутом. Армину нужно, чтобы кто-нибудь поставил его на место, — усмехнулся Альберт. — Доктор Делер справится c этим гораздо лучше меня, мистер Линторфф, — полусерьезно ответил я. — Ох ты ж! «Мистер Линторфф». Ты заставляешь меня чувствовать себя дряхлым старикашкой. Для тебя я — Альберт! У Strolch, то есть у Армина проблемы с дипломной работой. Он никак не заставит себя взяться за нее, и возможно, ты сумеешь убедить его начать работать. Он ужасный лентяй и отговаривается каникулами. — Клаус Мария и Карл Мария скоро вернутся с Зюльта, и им нужен кто-нибудь, кто за ними присмотрит, Альберт, — сказал я в свое оправдание. — Кузен решил поехать в Лондон, дать тебе больше времени отдохнуть. Cердечный приступ — это не шутка. Он поговорил с врачом и теперь опасается, что дети могут стать для тебя источником стресса. Приезжай в Турин и спокойно отдохни у нас. Я могу отправить Армина обратно в Цюрих, если он не будет тебя слушаться. Делер его мигом построит. Линторффы не любят выносить сор из избы. Все остается в семье. — Боюсь, что не могу принять ваше предложение. Мне надо доделать несколько рисунков для детской книги, последний срок — конец июня. Мастер Остерманн убьет меня, если я не закончу, — придумал я новое оправдание для отказа. Да, у меня есть сроки, но большинство иллюстраций уже готово. Двадцать из требуемых десяти. Пусть выберут, какие лучше. — Ясно. То есть ты никак не можешь приехать к нам? Каролина жаждет с тобой повидаться. — Пожалуйста, передайте ей мои наилучшие пожелания. Я навещу вас, как только смогу, Альберт. — Отлично. Выздоравливай поскорее, Гунтрам, — сказал он поспешно и повесил трубку, не дожидаясь моего ответа. Я снова вернулся к прерванному занятию — акварели с птицами для сказки. И только погрузился в работу, как снова зазвонил мобильник. — Привет, Алексей, — я обрадовался его звонку. — Жан-Жак хорошо себя ведет? — Привет, малòй. С него лучше не спускать глаз, — засмеялся он. — Но я не поэтому звоню. Как ты там? — Гораздо лучше, спасибо. «Малòй» — это не слишком по-американски для тебя? — Холодная война закончилась восемнадцать лет назад. Короче, хотел спросить, можно тебя повидать сегодня? Я забираю Бабу Ягу из аэропорта и везу в замок. Можно было бы послать за ней кого-нибудь другого, особенно после всего, что она тут нам всем устроила, но я хочу на тебя посмотреть и проверить, все ли свои лекарства ты принимаешь, — хихикнул он. — Баба Яга возвращается? Эх, надо было принять приглашение Альберта фон Линторффа. — Ага. Вот такое дерьмо. Я чуть не согнулся пополам от смеха, услышав, как он изображает американское произношение. — Можешь предоставить мне политическое убежище? Обещаю убираться и готовить, — полушутя сказал я. Ни за что не останусь с ней в одном доме. Я мог бы снять номер в отеле, но тогда Милан будет орать на меня из-за нарушения правил безопасности, не говоря уж о Фридрихе, который за ухо притащит меня обратно домой. Он очень консервативен. — Без проблем, но ни шага на кухню. Это территория Жан-Жака. Собери вещи, и вечером уедешь со мной. — Огромное спасибо. Ты мой спаситель. — Как всегда. Я уведомлю герцога о твоем местонахождении. Прежде чем я успел попросить его не делать этого, он отключился. Дерьмо! Почему они все до сих пор обращаются со мной, словно я проклятый Консорт? Все закончилось в 2006 году, а сейчас у нас 2008! Почему они в своем дурацком Ордене никак не могут это запомнить? И Линторфф до сих пор говорит «наши дети». Лицемер! Надеюсь, он исполнит свое обещание и переведет полномочия ведьме. Я больше не могу выносить эту ситуацию и не знаю, как отреагирую, когда увижу его. Рано или поздно он вернется домой. Позже, около четырех, две больших Ауди припарковались на эспланаде у новой части замка. Ну и ну, Алексей распорядился использовать для стоянки место, отведенное для прислуги! Как там было написано на двери у старого герцога в Гюстрове? "Lieferanten und Briefadel zur Hintertür"? («Поставщики и жалованные дворяне* — с черного хода».) Алексей быстро учится у своего босса. Я подошел ко входу и обнаружил, что Фридрих не стал выстраивать персонал в шеренгу, как он всегда делает, когда герцог возвращается из поездки. Я вздохнул, но ничего не сказал. Он достаточно опытен, чтобы понимать, что делает. Надеюсь, герцог не будет на него орать из-за этого. Я встал рядом. — Гунтрам, тебе не обязательно её встречать. Надо же, просто «её». Не «Её Светлость» или «герцогиню». Должно быть, она его действительно достала. — Она все еще герцогиня, — ровно сказал я. — Да, всё ещё, — ответил он, стиснув зубы. — Его Светлость пока не принял решение. Она вошла в фойе, как настоящая королева, — этого у ведьмы не отнять. Она всегда выглядит царственно. Настоящая львица. — Добрый день, мадам, — вежливо поприветствовал ее Фридрих. Я церемонно поклонился. — Де Лиль, пойдемте со мной в библиотеку, — надменно приказала она. — Как пожелаете, мадам. В комнате она села за стол Линторффа. Отважная женщина: это его место, а он никогда не уступает свою территорию. Она не предложила мне сесть, так что я остался стоять перед ней, а она в это время искала какие-то документы в своей папке. — Мой муж решил принять ваше увольнение начиная с завтрашнего дня. Вы получите свое жалование до конца месяца плюс еще за шесть месяцев — в качестве выходного пособия. Вы с вашим состоянием здоровья — обуза, и бесполезны для нас. Он также подписал документы о переводе обязанностей Попечителя собственности на Фердинанда фон Кляйста. Вы больше не являетесь официальным воспитателем детей. Я была бы благодарна, если бы вы покинули дом до завтрашнего утра. Я не хочу, чтобы зрелище вашего ухода причинило детям боль. Я не мог поверить своим ушам. Что, так легко? Свободен?! Мне все равно, если какой-нибудь ревностный член Ордена пустит мне завтра пулю в голову. Я могу уйти отсюда! — Герцог в самом деле подписал документы? — Невозможная наглость! Вы не получите от нас рекомендательного письма! Разумеется, мой муж подписал бумаги! А теперь уходите. — Благодарю вас, мадам. Я вам очень признателен. Желаю вам, как новому Консорту, успехов на этом поприще. — Я не консорт! Я его жена и герцогиня! Наглый сопляк! — закричала она в ответ. Бесценное зрелище. Ей надо бы поучиться у Элизабетты, как устраивать разносы слугам и не выглядеть при этом, словно базарная торговка. Почитать словарь тоже не помешает. Но это больше не моя проблема. Я подписал документы, которые она мне дала, даже не взглянув на них. — До свидания, мадам. Она не ответила, и я ушел. Я почувствовал себя пьяным от счастья. Да, я буду сильно скучать по детям. Знаю, что не случится ни одного дня, когда я не буду думать о них, но так дальше продолжаться не может. Я больше не выдержу. Он убивает меня. Я тоже имею право устроить свою жизнь, как считаю нужным. Ненависть между нами в конце концов отразится на детях. Они этого не заслуживают. Я вернулся в спальню и стал складывать вещи. Мне не хотелось брать много одежды. Большая ее часть осталась с тех времен, когда я был «постельной грелкой» Линторффа, и, честно говоря, мне она не понадобится. Я взял только то, что приобрел за последние два года на деньги, вырученные от продажи картин. У меня должно быть около 89 000 франков, этого достаточно, чтобы продержаться, пока я не найду новую работу где-нибудь за пределами Швейцарии. Счет, куда ежемесячно перечислялась моя зарплата, оставался нетронутым. Там сейчас где-то около 130 000 франков. Я никогда не взял бы деньги за воспитание Карла и Клауса. Линторфф может удержать их, как часть оплаты за мое обучение в университете. Сев за стол, я написал короткую записку Монике с просьбой передать дом в Аргентине в собственность Карла и Клауса. Оглядевшись, я понял, что свои картины я не смогу забрать — будет слишком тяжело их нести. Я пошел в мастерскую, где обычно рисовал, чтобы попрощаться с ними. Там находилось около десятка работ. Я остановился у законченного портрета детей и Конрада. Он был начат в конце 2007 года — когда им еще не исполнилось четырех лет. Я нарисовал их играющими на ковре, с любимыми игрушками. Клауса с его медвежонком, а Карла — с муравьедом. Линторфф тоже сидел на ковре, неформально одетый, каким я запомнил его во время наших каникул на Зюльте, задолго до того, как нас уничтожила буря. Тогда он еще был Конрадом, а не Линторффом. Психоаналитик-фрейдист, а лучше последователь Юнга с удовольствием бы объяснил, почему я изобразил его сидящим спиной ко мне и с лицом (или маской хорошего человека, с которым я встретился в Венеции), отражающимся в зеркале, висящем на дальней стене. Наверное, получилось слишком мрачно — во всей картине свет только над детьми и в зеркале, отражающем умирающий закат позднего вечера. Я действительно влюбился в него в Венеции и любил его даже в самые тяжелые моменты нашей жизни — до того, как его мать расправилась с нами. Получилось хорошо. Мрачно, но хорошо. Сбалансировано. Этот портрет заслуживает того, чтобы повесить его на стену. Я вздохнул. Это Линторфф будет решать, что с ним делать. Портрет уже давно не мой. Он существует независимо от меня. Остальное можно смело выкинуть на помойку. Я написал прощальную записку Фридриху, он сейчас разговаривал с ведьмой в библиотеке. Меня вдруг одолели сомнения. Она не понимает, что стоит за понятием «Консорт», и права на управление состоянием детей в случае смерти Линторффа переведены на Фердинанда. Может ли быть такое, что Линторфф согласился только на мое увольнение, но не хочет меня выгонять? Нет, это невозможно. Она действовала от его имени. Она не осмелилась бы так демонстративно поступать ему наперекор. Ну не настолько ж она ненормальная. Я вызвал такси, но вместо того, чтобы поехать к Алексею, отправился на автобусную станцию. Лучше перестраховаться, вдруг Линторфф передумает. Я тоже имею право начать всё заново. Примечание переводчика *Briefadel (нем.) = жалованные дворяне = те, которые получили дворянство в период с XV века до падения Германской и Авcтрийской империй в 1918 году. ========== "18" ========== Дневник Фердинанда фон Кляйста 17 июня 2008 года Этим утром мы с Конрадом и его детьми приехали в замок. Я был нужен ему, как буфер между ним и его женой, когда он будет говорить с ней о разводе. Он сослался на то, что у меня есть опыт в улаживании подобных дел. — Как называлась юридическая фирма, которая занималась твоим разводом? Они добились для тебя хороших условий. — В данном случае ничего не выйдет, потому что у вас заключен брачный договор. Тебе придется заплатить ей минимум пять миллионов за год брака и предоставить три недвижимости на выбор, за исключением фамильной резиденции и дома в Лондоне. Я объяснял ему это несколько раз, но он не хочет отдавать ей так много. Мы приехали в замок и обнаружили, что: Гунтрам де Лиль был уволен и покинул дом шестнадцатого числа в шесть вечера, хотя доктор ясно сказал, что ему необходим месяц постельного режима. Я разозлился: мальчик должен лежать, а не бегать Бог знает где. Выкинуть его из дома в таком состоянии — практически убийство. Гунтрам не оставил адреса. Его мобильный либо отключен, либо разрядился. Фридрих был отправлен на пенсию в Зальцбург. К счастью, он оказался умнее, и просто переехал в номер в «Эдеме» в ожидании дальнейших распоряжений Конрада. Большинство картин Гунтрама было уничтожено по приказу этой женщины. Избежал огня только портрет детей и Конрада. Одна из горничных спрятала его, потому что не смогла его уничтожить. Это чудесная вещь. Я не разбираюсь в искусстве, но портрет прекрасен. Конрад был восхищен, когда увидел его. Дети Линторффа способны орать так же громко, как их отец. Стефания ждала Конрада, и они начали яростно спорить, когда он, еще не зная об увольнении Гунтрама, сообщил ей, что хочет развестись и готов удовлетворить ее материальные требования в обмен на отказ от титула. Она взбесилась и отказалась разводиться по взаимному согласию. В разгар их дискуссии в библиотеку ворвались дети, за ними бежала их няня. Мартина, если я правильно помню. Оба рыдали, повторяя, что Гунтрама нигде нет. Они производили много шума, особенно Клаус Мария, который довольно точно охарактеризовал Стефанию, назвав ее «ведьмой». — Кто вам дал разрешение входить в мою комнату? — рявкнул Конрад, и дети притихли. — Ваш воспитатель, должно быть, сейчас в Цюрихе и скоро вернется. Выйдите отсюда. Здесь разговаривают взрослые. Я побеседую с мистером де Лилем о ваших манерах. — Я уволила этого никчемного человека. Он бесполезен, у него нет соответствующей квалификации, и он совершенно не умеет себя вести. Нет причин держать его здесь и дальше, даже если ты и дал обещание его отцу. Ему двадцать пять лет, и он вполне может содержать себя сам, — сообщила нам Стефания. Я онемел. Дети снова начали плакать, и няня увела их. — Кто тебя уполномочил? — спросил ее Конрад, пока еще сохраняя спокойствие. — Я сделала это, как главный управляющий в этом доме. Ты сам признал, что он вел себя со мной неуважительно. Так что он уволен. Я заплатила ему компенсацию за шесть месяцев. Он подписал соглашение о конфиденциальности и отказ от любых исков против нас. — Вон. Сейчас же! — прорычал он, уставившись на нее. Я вскочил, готовясь вмешаться, если он набросится на нее. Например, начнет душить. Я хорошо знаю этот его взгляд. — Я никуда не уйду. Я — твоя жена, а ты встаешь на сторону прислуги. — Он для меня важнее, чем ты. Ты всего лишь хорошо оплачиваемая… — Конрад! Не обязательно быть вульгарным! — предупредил я его. Молчи или ты очень скоро предстанешь перед судьей, и это будет стоить тебе сто миллионов. — Да он пустое место! Даже художник он никакой! Весь вонючий мусор, который он после себя оставил, пришлось сжечь. — Что ты наделала, тупая корова?! — воскликнул я. Тянет на «устное оскорбление». Еще плюс два или три миллиона. — Он бросил свою мазню здесь, и я распорядилась убраться в его комнате, чтобы туда можно было поселить следующую няню, которая приедет через два дня. Она бегло владеет английским, французским и немецким и имеет степень по детской психологии. Он даже имел наглость оставить записку твоему личному секретарю о передаче детям какой-то лачуги в Аргентине. — Эта «лачуга» стоит около двух миллионов долларов, — холодно сказал он. Конрад, идиот, не надо ее наводить на мысль об истинном характере ваших отношений с Гунтрамом. Глупая корова настолько жаждала твоих денег, что купилась на историю о бедном сироте, опекаемым тобою. — Зачем он это сделал? — удивилась она. — Потому что он достойный и порядочный человек, но тебе трудно это понять. Я подарил ему этот дом на Рождество в 2002 году. Конрад, не могу поверить. Она сдерет с тебя три шкуры в суде. Ты только что признался, что у тебя с ним были отношения! Хотя все в Цюрихе и так знают, что Гунтрам был Консортом, так что нет большого смысла отрицать или скрывать это. — Ты подарил ему дом за два миллиона долларов? Этому ничтожеству? Зачем?! — завопила она так, что у меня заложило уши. Эти итальянки хороши для постели, но на мой вкус слишком шумные. Я предпочитаю молчаливых и улыбчивых, как моя Сесилия. — Он для меня особенный человек. Он был моим любовником пять чудесных лет, пока не решил прекратить наши отношения. Я заставил его остаться здесь ради детей и чтобы защитить от всего, что может с ним случится вдали от меня. На тебе я женился, чтобы заставить его ревновать, но это не сработало. Так что теперь ты мне бесполезна. Назови свою цену за развод. — Теперь понятно, почему ты так плох в постели. Педик. Ты трахаешься так, словно вспоминаешь порядок действий, прописанный в руководстве для католиков, — выплюнула она. Конрад бесстрастно смотрел на нее. Почему женщины так тошнотворно графичны, когда дело касается сексуального поведения их мужчин? Да, мы обсуждаем анатомию наших партнерш, но детали оставляем при себе. — Хорошо, я заплачу тебе то, что в брачном договоре. Пять миллионов за год брака и три объекта недвижимости. Ты можешь оставить себе квартиру в Париже на авеню Монтень, одну в Риме и маленькую на Манхэттене. Вся остальная недвижимость принадлежит моим компаниям. Это хорошие условия, соглашайся. — Нет уж! У тебя миллиарды, а ты хочешь отделаться пятью вшивыми миллионами?! Я хочу дом на Мэдисон авеню. В прошлом году этот дом оценивался более чем в шестьдесят миллионов долларов, не считая предметов искусства внутри! Там находится большая часть его собрания современного искусства. — Я буду выплачивать тебе пособие пятьсот тысяч евро в год до конца жизни. Если ты снова выйдешь замуж, выплаты прекратятся. Конрад, ты только что пообещал ей сорок тысяч евро в месяц?! Ты ненормальный. Я даю Гертруде всего десять тысяч, и то только потому, что ты настоял. Я долго терпел эту суку — целых двадцать пять лет. Я сам должен был просить компенсацию. — Я не согласна. Ты был мне неверен! Мои юристы уничтожат тебя. — Как бы я хотел, чтобы это было правдой, но увы. Гунтрам на дух меня не переносит, — сухо ответил он. — Я поднимаю пособие до пятидесяти тысяч в месяц, но ты должна подписать соглашение о конфиденциальности. — Не подпишу. Пусть все узнают о тебе! — Стефания, у тебя тоже есть прошлое. Улица Кондотти давно осталась позади, не имеет смысла вспоминать о ней. Но если ты хочешь… Вспомни, как мы познакомились. Пресса обожает такие истории. Лучше воспользуйся моим предложением, выбери обеспеченное будущее, отдохни от вечной борьбы. Возраст очень немилосерден к женщине с твоими талантами. Я признателен тебе и с удовольствием материально поддержу. Мы можем все уладить с наименьшими потерями. Тихо разведемся и выпустим совместный пресс-релиз. Ты заскучаешь, если останешься здесь заботиться о детях до конца своей жизни. Ты — не материнский тип женщины. Но если хочешь поиграть в герцогиню, будь уверена, я очень подробно объясню тебе твои обязанности. Ты слишком долго вела себя, как тебе вздумается. — Вы оба узнаете, что такое ад на земле, когда пресса услышит про вас! «Банкир трахает няня». Над тобой будет смеяться все общество. — Не трогай Гунтрама, шлюха! — рявкнул он, готовый наброситься на нее. — Конрад, оставь это юристам, — вмешался я. — Если Стефания хочет обвинить тебя в неверности, ты можешь поведать суду о том, как много денег она давала тому человеку… Как же его имя? — Делла Роза? — Нет. Темный. Погоди-ка… Франческо Россини! — Да, помню. Тот, что на фотографиях. — Он самый. Судья будет шокирован. И, возможно, аннулирует ваш брачный договор. Разве там нет положений о неверности? Жаль, мы не можем передать фотографии прессе. Даже «Sunday Mirror» не опубликует их! Не знаешь, в журнале «Хастлер» есть страницы, посвященные светскому обществу? — хихикнул я. Разъяренная, Стефания выскочила из библиотеки. Совершенно не умеет проигрывать. — Скажи Фридриху, пусть найдет ей хороший отель на ночь. За вещами она может прислать завтра. — Да, я попрошу Милана позаботиться об этом. Скатертью дорожка! Я до сих пор не понимаю, почему ты не женился на той симпатичной шведке. — Она слишком порядочная, от нее было бы сложно избавиться. Скажи юристам подготовить необходимые документы, и пусть все ее кредитные карточки аннулируют. Я хочу, чтобы ее счета в моих банках опустели. Нужно, чтобы у нее появился стимул всё подписать. — Разумеется. — Позвони Горану, он должен выяснить, куда подался этот глупый мальчишка. Странно, что он не побежал к тебе, как в прошлый раз, или к Алексею. — Конрад, я вернул его домой через четыре дня. Естественно, он мне больше не доверяет. — В таком состоянии ему не следует болтаться Бог знает где. Скажи Горану, пусть найдет его и приведет домой. Только поаккуратнее, он только что после стенокардического приступа. — Конрад, скажи мне, ты все еще его любишь? — Конечно. Почему, ты думаешь, я так долго выжидал и женился на этой женщине? — Он винит тебя в смерти своего отца. На этот раз он тебя не простит. Господь знает, что я люблю его, как сына, но лучше бы тебе его отпустить. Ему всего двадцать пять, и он еще может начать все заново. Это самое порядочное, что можно сделать в данной ситуации. — Гунтрам просто запутался, вот и всё. Эта женщина заставила его поверить, что я отказался от него. Даже если он никогда больше не захочет близости, у него все еще остались обязательства перед детьми. Они не должны страдать из-за наших трений. Гунтрам их официальный наставник, я всего лишь отозвал у него полномочия управлять их состояниями. Ему, с его больным сердцем, это будет затруднительно. — Да, но мне все еще не нравится, что ты перевел семьсот миллионов своих денег на один из его счетов. Это чересчур много. — Если ему придется в будущем содержать детей, надо обеспечить его наличными в необходимом объеме. Он взял что-нибудь с собой? Вели Горану проверить все его кредитные карточки и движения по счетам с апреля 2006 года, включая те, о которых, как Гунтрам считает, я не знаю. — Возможно, сейчас-то мы и обнаружим, что он взял больше, чем ты думаешь. Такая огромная сумма даже святого заставила бы сомневаться. — Только не моего Гунтрама. Он не восприимчив к таким соблазнам. Пришлось оставшееся время инструктировать Горана, который ужасно расстроился, что его «братик» снова учудил глупость. Да, Гунтрам — настоящий идиот, если поверил словам Стефании, даже не попытавшись сначала всё проверить. Но я в это не верю. Почему он не попросил о помощи Горана или Алексея, как раньше? Алексей приглашал его погостить несколько дней, но вместо этого Гунтрам сел на автобус. НЕТ. Наш Гунтрам не такой дурак. Он ей не поверил, но использовал ситуацию, чтобы сбежать. Не могу его винить, я бы сделал так же. Конрад довел его до предела. Мальчику пришлось жить у него, видеть его почти каждый день, заниматься с его детьми, терпеть его дурной характер и обвинения, а потом еще смотреть, как он трахает свою суку прямо у него под носом? Удивительно, как он не застрелил Конрада после этого — тот вполне заслужил. Это правда, что Конрад не виноват в смерти отца Гунтрама. Не совсем виноват. Тот был очень болен и предложил свою жизнь, как залог, чтобы его малыша не тронули. Я глубоко уважаю Жерома де Лиля, как юриста и как стратега. Он всегда знал слабые места Конрада и обманул его, заставив поверить в то, что он выиграл. Жером продал нам по фантастической цене то, что уже было бесполезно, и строил планы отмщения. Я уверен, что это именно он навел нас на след предателей. Жером участвовал в махинациях своих родственников, поэтому позже это дало ему возможность натравить Конрада на ассоциатов и тем самым спровоцировать кровавую бойню внутри Ордена. Однако он не ожидал, что его отец окажется настолько ненормальным и попытается убить Конрада в прямом столкновении. Я согласен с тем, как Лёвенштайн решил этот вопрос. Это был единственный просчет Жерома де Лиля. У него не осталось иного выхода, кроме как предложить Гунтрама Грифону, чтобы защитить сына от «старой гвардии» Ордена. Нам следует изменить наши правила о заложниках. Они совершенно устарели. В наше время существует множество вещей, которые мы можем использовать, как залог при переговорах. Конрад верит, что Гунтрама ему даровал Бог, потому что первый раз увидел его в Нотр-Дам, да еще и в канун Рождества. Может быть. Эту встречу никто из них не планировал. И мы не могли выяснить, кто он, еще два или три дня — до Дома Инвалидов. Большая удача или божественное вмешательство, что в музее в это время был Тибоде, и он притворился простым клерком, чтобы узнать имя мальчика. Как мог Жером предвидеть, что Конрад, как полный идиот, влюбится в мальчика? Если на это и делалась ставка, я преклоняюсь перед ним. Откуда у него взялась безумная идея отдать своего семилетнего ребенка бывшему любовнику своего брата? Конрад чуть не убил его в ту ночь, когда Жером явился к нам. Мы оба хотели сразу сдать его в руки Лёвенштайна, но Жером де Лиль сказал: — Мой герцог, вам прекрасно известно, что вы больше не найдете никого, похожего на моего брата. Ваша душа уничтожена, и вы никогда не вернете былого. Я могу дать вам то, чего вы хотите больше всего на свете, в обмен на жизнь моего сына, жизнь моего брата и мою смерть. Признаю, нужно было иметь огромную смелость, чтобы прийти к нам, особенно после покушения на Конрада, в котором он едва не был убит. — У тебя ничего не осталось. Убирайся, де Лиль. Твой род пресечен. Так решил Совет. — Вы до сих пор любите Роже, но он презирает вас. Что если я дам вам шанс найти кого-то, похожего на него, но с мягким и добрым характером? С лицом моего брата, но без его недостатков. — Кого? — спросил Конрад до того, как я успел выставить де Лиля прочь. Я никогда так не сердился на Конрада, как в тот момент. В тебя стреляли, тебя предали, и кто знает что еще, и ты до сих пор думаешь о Роже? Боже, мой друг — абсолютный идиот! — Моего собственного сына. Гунтрама. Внешне он — копия моего брата. Судите сами, мой герцог, — сказал Жером, протягивая Конраду две фотографии. Он изучал их, как изучают лошадь при покупке. — Сходство значительное, де Лиль, но почему ты думаешь, что мальчик примет меня? Или ты в обмен на свою жизнь предлагаешь своего собственного сына, чтобы я мог насиловать его? Есть пределы цинизма у вашей семейки? — Вы никогда этого не сделали бы. Вы — благородный человек, хоть и Грифон. Я не могу вам гарантировать симпатию Гунтрама. Этот риск вы возьмете на себя. — Убирайся. Мне все равно, как тебя будут убивать. Надеюсь, они найдут для тебя время. — Если вы не примете мое предложение, они убьют моего ребенка. Я смирился со своей участью, но Гунтрам не имеет к нашим делам никакого отношения. Он даже никогда не встречался ни с кем из моей семьи. В отличие от нас, он неиспорчен. Его мать была хорошей женщиной, наполовину немкой. Неужели вы хотите, чтобы на вашей совести была смерть еще одного ребенка? — Тебе нужно было подумать об этом до того, как вы подняли мятеж против своего Грифона, — отвечал Конрад. — Гунтрам очень славный мальчик. Он никогда не ссорится со своими друзьями и очень любит рисовать. Из него может выйти хороший художник. Он умен, чуток и легко привязывается к людям. Может быть, порой упрям, когда решит, что правильно, а что нет, но это было бы хорошо для вас, мой герцог. Вам нужен кто-то, кто будет мягко уравновешивать вашу доминантную натуру. Еще он очень застенчив. Я понял, что Жером победил, когда Конрад не заткнул его после первого же предложения. Он слушал его очень внимательно. Дерьмо! — Убирайся, де Лиль, или я выпущу одну пулю в твою голову, а другую — в голову твоего ублюдка! — заорал я. — Тихо, Фердинанд! Расскажи мне побольше о своем мальчике, де Лиль. — Он похож на свою мать. Она была очень милой, терпеливой и абсолютно бесхитростной. И мухи бы не обидела. Боюсь, что его мягкий характер причинит ему немало боли в будущем. Еще он напоминает мне моего кузена, Герхарда Гутенберга Заксена. Он часто проводил у нас в Пуатье каникулы. Еще дерьмовей! Конраду очень нравился этот парень. Думаю, он увлекся им в клубе конного поло на Зюльте, когда мы были подростками, но Герхард никогда не обращал на него внимания, потому что был старше нас на несколько лет. Он послал семью, Орден и все остальное куда подальше и стал врачом, уехал работать в Африку или куда-то типа этого. Конрад всегда обожал его смелость и мягкую, доброжелательную натуру. — Через десять лет вы можете получить то, что потеряли, но в этот раз без вмешательства моей семьи. Никто кроме нас не знает о ваших отношениях с Роже. Мой сын на двадцать пять лет моложе вас. Им будет легче управлять, чем моим братом. — Перед тем, как принять решение, я должен посмотреть на мальчика. — Нет. Я не скажу, где он, пока вы не поклянетесь, что не тронете ни один волос на его голове. — Я могу очень быстро сам это узнать, де Лиль. — Возможно, мой герцог. Дайте обещание, что вы станете защищать его и примете его решение, если он не захочет быть с вами. Его Светлость уже знает, чего стоят насильно навязанные отношения, и предпочтет, чтобы Гунтрам полюбил его по собственной воле. Вы также поклянетесь, что не тронете его до восемнадцати лет. — Я не буду его обеспечивать. — Вам и не нужно. Я уже позаботился об этом. Итак, мой сын за жизнь моего брата. — А что насчет твоей жизни? — Вы можете забрать ее, как доказательство моей доброй воли. — Жизнь простого юриста ничего не стоит, даже потраченного времени. Твой брат — ассоциат. Мы должны показать наглядный пример, — сказал я, но Конрад перебил меня. — Я принимаю условия. Мальчик за жизнь Роже. Я даю слово перед лицом Господа, что стану защищать его, и если через десять лет он сделается моим любовником, я буду уважать его, — сказал Конрад. Я вскипел. Он так ничему и не научился! — Я слышал ваше обещание, мой герцог. Пусть Господь даст вам силу и ясность ума сдержать его. — Где мальчик живет? — На нейтральной территории. В Аргентине. У меня есть для Гунтрама письмо. Отдайте ему его, только если он узнает о вас с Роже. Я хотел бы облегчить его боль, насколько могу. — Хорошо. У тебя есть месяц, чтобы исполнить свою часть сделки. Если нет, я отдам Роже моим людям. Они очень сердиты из-за наших потерь. — До встречи, мой герцог. Увидимся в аду. Я был ужасно зол на Конрада, когда Жером ушел. — Надеюсь, ты сделал это только для того, чтобы узнать, где находится мелкий паршивец, чтобы им занялся Младик. — Нет. Я сделал это, чтобы защитить мальчика. Убийство семилетнего ребенка не решит наших проблем. Старая гвардия слишком привержена древним традициям и напрасно тратит ресурсы. Никто не тронет мальчика. Что касается Роже, Младик может продолжать свое дело, когда найдет его. Я посмотрю, выполнит ли этот де Лиль свое обещание. Если выполнит, то, возможно, мальчик подойдет мне в будущем. — Ты ненормальный, — воскликнул я. — Почему? Если он внешне похож на дядю, но у него нет его пороков, он может стать мне хорошим компаньоном. Ты сам мне много раз говорил, что Жером не такой, как его брат. Никто, кроме тебя, Фридриха и Лёвенштайна не знает про нас с Роже. — И?! — Если он мне понравится, я возьму его себе. Вы все будете молчать. — Конрад, тебе надо серьезно подумать о том, чтобы обратиться за медицинской помощью. — Фердинанд, ты так серьезен, что с тобой даже невозможно пошутить! — засмеялся он. — Дружище, неужели ты правда подумал, что я буду десять лет сидеть и ждать, чтобы завести нового любовника, который похож на ту змею, которую мне хочется убить? Я учусь на своих ошибках. Никто больше не встанет между мной и моим долгом Грифона. — На минуту я подумал, что ты все это серьезно. — Мне дела нет до этого мальчишки. С меня довольно де Лилей. Роже был великолепен в постели, и я любил его, но всё закончилось. Мне сейчас надо позаботиться об Ордене. Любовь приносит только хаос и боль. Однако у судьбы было иное мнение. В ту минуту, когда Конрад увидел мальчика в Нотр-Дам, он снова потерял голову. «Возьми на себя встречу», — сказал мне этот засранец и ушел, не дожидаясь конца службы. Мне не понравилось его появление в нашей жизни, но Конрад прямо-таки помешался на нем, повторяя, что он выглядит, как Роже де Лиль. Конраду нужны очки. Гунтрам ниже, со светло-русыми волосами, у него, в отличие от Роже, правильные черты лица, и когда я увидел его, я сразу же понял, что он — скромный человек. Фридрих был прав. Мальчик не имел ничего общего со своим дядей. В этом отношении он скорее походил на своего отца, только у того темные волосы и зеленые глаза. Русые волосы и голубые глаза, скорее всего, достались Гунтраму от его матери или от Гуттенбергов, но не от де Лилей. Когда Роже де Лиль появлялся на публике, он всегда становился центром внимания. Он обладал магнетической привлекательностью. Гунтрам же всегда старался держаться как можно незаметнее. Уверен, что он ненавидит, когда на него смотрят, и лучше себя чувствует дома или в музее. Я вздохнул с облегчением, когда Гунтрам порвал с Конрадом в Буэнос-Айресе, но не тут-то было. Конрад не смирился с этим. Он любил мальчика так, как никогда не любил его дрянного дядю. Отношения между Роже и Конрадом были неустойчивыми, основывающимися в основном на сексуальном притяжении. Они могли поругаться только для того, чтобы потом страстно помириться в постели. «Секс, приправленный злостью, лучше всего», — сказал мне однажды Конрад. Ну не знаю. Я предпочитаю помягче. Любил ли он вообще Роже? Конрад считал, что да, и из-за этого испортил себе жизнь на следующие двадцать лет. Он упрям, как осел. Я думаю, то была не любовь, а всего лишь похоть. Однако Конрад скорее отрежет себе мужское хозяйство, чем признает, что он, как и все мы, иногда позволяет своему члену управлять своими действиями. Лицемер! Конраду тоже нравится изображать из себя жертву. Почему он сохранил письмо Жерома, если мальчик его не интересовал, как он утверждал? Конрад лгал мне! На самом деле он подумывал о том, чтобы заняться им! Гунтрама он полюбил по-настоящему. Конрад забыл о своем эгоизме, чтобы сделать мальчика счастливым, и стал вести себя с оглядкой на то, чтобы не обидеть его и не создать о себе плохое впечатление. До этого он заботился лишь о себе и об Ордене. Гунтрам никогда не доставлял нам никаких хлопот и не искал выгоды из отношений с Конрадом, хотя мог бы иметь большие деньги. Сперва я подумал, что его недовольство тем, что Конрад тратит на него слишком много денег и платит за университет, было наигранным. Однако Гунтрам не потратил на себя ни одного лишнего франка и не продал дом в Аргентине, чтобы иметь свободные деньги. Он никогда ничего не просил у Конрада. Он расходовал деньги только на рисовальные принадлежности, и большая часть того, что он заработал с апреля 2006 года, была отдана Конраду «чтобы заплатить юристу», «на школьные расходы», «на оплату врача» или потрачена на детей. Он не взял ни монеты из своей зарплаты в 4000 франков. Только открыл отдельный счет в испанском коммерческом банке, куда переводил выручку от проданных картин или вознаграждение за иллюстрирование книг. Все его расходы покрывались оттуда. Фридрих говорил мне, что Гунтрам отказался брать что-нибудь у герцога и жил, как другие слуги. Бедному старику пришлось нелегко, когда он пытался отделить Гунтрама от остального персонала. Этот парень — лучшее, что могло когда-либо случиться со всеми нами. Он дал Конраду эмоциональную стабильность, и Конрад наконец смог завести потомство и продолжить свой род. Жаль, что эти отношения были отравлены с самого начала. Мне следовало бы сразу прекратить их. Я должен был отдать мальчика албанцам, когда Конрад уехал из Венеции, но Михаэль приказал Горану охранять его. Дерьмо! Уверен, Михаэль разгадал мой план в тот момент, когда я буквально силой заставил Конрада вернуться в Цюрих, чтобы разобраться с глупой ошибкой, допущенной моими людьми. Гунтрам был слишком хорош, чтобы поверить в его искренность. К несчастью, Конрад жить без него не может. Его не волнует, хочет этого сам Гунтрам или нет. Конраду надо, чтобы мальчик спал в его постели (или в своей рядом с детской) каждую ночь, изолированный от всего остального мира. Он надеется, что в один прекрасный день тот сломается под гнетом одиночества. Я предложил разрешить Гунтраму жить в небольшой квартире в Цюрихе и приезжать в замок на работу, так Конрад чуть не убил меня. НЕТ, он хочет контролировать его жизнь целиком и полностью. Гунтрам должен сидеть дома, играть с детьми или рисовать. Мне иногда кажется, что Конрад готов отобрать у Гунтрама ботинки, чтобы тот не смог сбежать. Уверен, Конрад был не до конца откровенен со мной, когда сказал о недавнем рецидиве у Гунтрама. Он сделал что-то такое, чего стыдится, и потому забрал детей, чтобы скрыть это. Я ни на секунду не поверю, что он уехал, «чтобы дать Гунтраму отдохнуть и поправиться». Наорать на него из-за того, что Стефания обвинила мальчика в неуважении, этого мало, чтобы спровоцировать у мальчика сердечный приступ. Возможно, Гунтрам хотел уйти от него совсем, и у них произошла серьезная ссора. Конрад никогда бы не причинил ему вреда намеренно, но у мальчика такое хрупкое здоровье, малейшая неосторожность может стать плачевной для него. Конрад, должно быть, совершенно вышел из себя, если поднял на него руку. Только угроза ухода могла заставить его потерять голову. Конрад всегда рассчитывает свои действия. Его знаменитые вспышки гнева — это лицедейство, нужное для достижения целей. Уверен, он делает это, чтобы скрыть свою холодность. Он никогда не теряет самообладания, только с Гунтрамом его выдержка дает сбои. Мы не в силах всегда оставаться рассудительными, когда дело касается тех, кого мы любим. Любовь выбивает у нас почву из под ног, иначе это не любовь. Да, вполне вероятно. Конрад никогда бы не отпустил мальчика. Он запаниковал, когда Гунтрам решил уйти. Если так, то у Гунтрама на этот раз должен быть какой-то козырь в рукаве — потому что он уже однажды пытался сбежать, но безуспешно. Пора проверить, что узнал Горан. 19 июня О Гунтраме до сих пор нет вестей. Как может человек, восстанавливающийся после сердечного приступа, исчезнуть совершенно бесследно? Это вне моего разумения. Ладно бы у него было распространенное имя. Если бы его звали Джон Смит, Хуан Перес или Ханс Майер, тогда бы было бы трудно отследить его. Он взял с собой только имеющуюся наличность плюс шестьсот франков, которые снял в банкомате на автобусной станции. Одежду, купленную «на его собственные деньги», альбом для эскизов, ноутбук — бедняга верит, что мы больше не можем читать его файлы; кто-нибудь должен рассказать ему про интернет и хакеров, — и деревянную коробку с карандашами. Конрад сказал мне, что подарил ему эту коробку в Венеции, в 2002 году, и что прочел все, что парень написал у себя в дневнике вплоть до 16 июня. — Я, кажется, нашел ключ, как вернуть его назад, Фердинанд. Мне надо было прочесть его записи еще много месяцев назад. Даже его гнев на меня — это притворство. Он совершенно растерян и ищет способ выкарабкаться из того запутанного положения, в которое сам себя поставил. «Человек, в которого он влюбился в Венеции», вот как он написал, Фердинанд. Он уже признал, что ему нужно, чтобы я снова направлял его жизнь. Он знает, что загнан в угол, но он все еще слишком упрям, чтобы это признать. Он на грани срыва. Как только я поймаю его, я получу его обратно. Теперь я знаю, как правильно разыграть карту. Прекрасная теория. Жаль только, что мальчик-то ушел. Конрад будет биться головой об стену непреклонности Гунтрама. Это проигранная битва. Еще он взял с собой фотографии детей, но оставил снимки своей семьи. Могу его понять. Я бы давно их сжег. Они, будучи на том свете, ухитрились испортить ему жизнь на этом. Только один хороший момент. Горничная, Надин, та, которая сберегла портрет, вспомнила, что Гунтрам говорил ей о желании побывать в Пуатье, чтобы увидеть, откуда родом его семья. Она француженка, знает эти края, и рассказала ему, как туда добраться. Горану надо попытать удачи там. Конрад сходит с ума от беспокойства. Гунтрам не взял с собой лекарства. Но почему? Не знаю. Надеюсь, мальчик не натворит чего-нибудь глупого. 23 июня Когда я поймаю Гунтрама, клянусь, я надеру ему задницу, как неразумному ребенку! Пуатье оказался фальшивым следом. Люди Горана искали как следует. Никто с его приметами не жил в отелях или хостелах, не арендовал квартиру или кемпинг. У него нет живых родственников, и он не знает никого, имеющего отношение к его семье. Никто не покупал за один раз набор его лекарств. Что меня действительно беспокоит, так это то, что он сбежал, практически не взяв лекарств. Почему? Я надеюсь, что он не вынашивает ту же безумную идею, как когда-то его отец. Михаэль посоветовал Горану больше не искать Гунтрама под его именем. Он, скорее всего, использует вымышленное. Он не снимал денег со своих счетов, не пользовался кредитными картами. Не связывался ни с кем из университета или арт-студии. Мы даже проверили его связи в Аргентине, но это ничего не дало. По словам Михаэля, лучшее, что мы можем сделать — это получить доступ к базам данным европейских больниц и искать пациентов подходящего возраста со схожими симптомами. Если у нас будет такой список, мы можем сравнить его со списком пассажиров с автобусной станции. У него должны были закончиться лекарства, потому что он взял с собой только недельную порцию. Ему придется идти к врачу, и если только у него нет с собой припрятанных денег, то он не сможет позволить себе частного врача. Жаль, что не все пассажиры на автобусной станции регистрируются. Только те, которые платят кредитной карточкой, так что, боюсь, нам придется проверить всех, кто не купил билет в течение последних тридцати дней. К счастью, больницы в своих отчетах отмечают расовую принадлежность пациента. 28 июня Михаэль не такой идиот, как я думал. Он получил список из большинства стран и исключил тех, кто не обращался за вторым паспортом или потерял его за последние пять лет… что сократило список с 3589 до 28 человек. Теперь Горану есть, с чем работать. Михаэль считает, что страны, где говорят по-немецки, можно не принимать в расчет, потому что Гунтраму мы и так надоели. Нужно искать во Франции, Италии, Голландии, Испании, Португалии и т.д. В результате в списке осталось 16 человек. ========== "19" ========== 20 июня Мне нужно хотя бы одну ночь спокойно поспать. С каждой минутой чувствую себя все более и более уставшим. Убегать — это всегда нелегко, и зачем я убегаю? Потому что параноик. Конрад фон Линторфф уволил меня и перевел права и обязанности попечителя детей. Вот и всё. Точка. Я свободен. Но лучше я буду держаться подальше от его друзей. У меня было мало лекарств с собой, и завтра они закончатся. Меньше всего мне хочется загнуться в приемной скорой помощи от сердечного приступа. Я — идиот, что не взял всё, что было. Может, в какой-нибудь аптеке мне их продадут без рецепта. Надо попробовать — сказать, что я потерял его и что я турист. В конце концов, это не те препараты, от которых можно «заторчать». Не могу не думать о Клаусе и Карле, всё время смотрю на их фотографии. Надо это прекращать — что сделано, то сделано. Он уволил меня, как и обещал. Все к лучшему. Надеюсь, ублюдок позаботится о малышах и не даст Стефании их обижать. Нет, вряд ли она будет так рисковать. Всё, что она хочет, это его деньги, и она не сделает ничего, что могло бы уменьшить шансы их получить. Если дети будут слишком сильно жаловаться, уверен, он пошлет ее куда подальше и быстро найдет ей замену, на этот раз «более соответствующую» его статусу. Она была нужна, чтобы «я понял, где мое место». Я не захотел понять, так что мы с ней оба не у дел. Армин был прав, оценивая мотивы герцога. Он будет хорошим Грифоном. Я в Париже. Он — большой, я — француз, так что не буду бросаться в глаза. Этот хостел для иммигрантов, и тут не интересуются твоим именем и ничего не записывают. Мне нужна новая личность. Как только я где-нибудь представлюсь Гунтрамом де Лиллем, Орден сядет мне на хвост. Я даже отправил свой ноутбук в Мадрид, чтобы они потеряли мой след, и стал вести записи по старинке — в бумажном блокноте. У меня два варианта: пойти в полицию, рассказать все, что знаю, и получить новую личность или позвонить Репину и попросить помощи. Один я не справлюсь. Нет, обращаться к властям не имеет смысла. Никто не поверит мне, а если кто и поверит, я буду убит не больше чем через двадцать минут после разговора с судьей. Мой единственный выход — Репин, но я не хочу стать причиной новой локальной войны или злоупотреблять его великодушием. Он вел себя со мной очень порядочно, неважно, что Линторфф или другие всегда говорили о нем. 29 июня Я позвонил Константину на его частный номер. Он ответил. Странно, обычно это делает кто-нибудь другой. — Гунтрам, с тобой все в порядке? — спросил он, услышав мой голос. — Все хорошо, спасибо. — Он знает? Откуда? — Я хочу попросить тебя об одолжении. Большом одолжении. — Проси о чем угодно. Почему ты не позвонил мне раньше? Люди Линторффа сбились с ног, разыскивая тебя. Они даже осмелились сунуть нос на мою территорию. — Извини. Тогда я лучше пойду. — Нет, подожди. Я знаю, что ты сейчас в Париже. Приходи в мою квартиру на Вандомской площади, дом 22. Один из моих людей будет ждать тебя там и позаботится о тебе, пока я не приеду. Почему все считают, что я абсолютно беспомощен? Мне только нужен один из его наркодилеров, чтобы достать лекарства, и какой-нибудь приятель из тех, что умеет подделывать документы. Больше ничего. Да, поспать в постели без клопов тоже было бы неплохо, но я не могу позволить себе такую роскошь. Как, черт побери, он узнал, что я в Париже? Дерьмо… Он отследил звонок. Вероятно, у него теперь есть и адрес телефонной будки. — Константин, я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы с Линторффом. Если он меня ищет, то может возложить на тебя ответственность за мой уход. Клянусь, он сам меня уволил. Разумеется, уходя, я не взял ничего, что бы мне не принадлежало! — испуганно воскликнул я. Репин подтвердил мои худшие опасения: Линторфф спустил на меня своих псов по причинам, понятным только его извращенному уму. Зная его, можно предположить, что он мог взбеситься от чего угодно, начиная с непонравившегося цвета чернил или формы моей подписи на документах и заканчивая тем, что я подписал их и ушел, вместо того, чтобы рыдать, вымаливая разрешение остаться для очередного изнасилования. — Обломову позвонил Кляйст и спросил, не знает ли он, где ты. Похоже, ты забыл взять с собой лекарства, и он очень беспокоился из-за этого. Ты их принимаешь? — Уже семь дней, как нет. Я услышал, как он что-то громко сказал по-русски. — Прости. Пожалуйста, приходи на Вандомскую площадь и подожди там меня. Я ничего не скажу Линторффу, пока не услышу твою версию истории. Он повесил трубку. Я растерялся. Если Горан ищет меня, то рано или поздно найдет. Уезжать из Европы, не имея фальшивого паспорта, бессмысленно. В ту минуту, как я куплю билет на самолет, они будут знать, куда я собрался. Кроме того, я не могу позволить себе лететь, потому что тогда мне придется воспользоваться кредиткой, привязанной к независимому счету, о существовании которого они, скорее всего, уже знают. Моим единственным вариантом оставался Константин, и мне нужны были лекарства. Я проехал на метро до станции «Opéra» и прошел по Рю де ла Пэ мимо знаменитого кафе на Вандомскую площадь. Репин не может без шика. Номер 22 находился недалеко от «Шанель». У входа стоял огромный человек, похожий на Алексея. Должно быть, все русские большие. Он не выглядел, как швейцар или тренированная горилла. Огромный, но элегантный. Не совсем представляя, что мне делать, я подошел к нему. — Мистер Гунтрам де Лиль? — спросил он. — Да, это я. Как поживаете, мистер... — Мальченко. Я — персональный ассистент мистера Репина в Париже. Прошу вас, поднимемся в квартиру, — он слегка кивнул головой, и откуда ни возьмись появился настоящий сибирский громила и молча забрал у меня рюкзак. Хорошо, что я оставил свой чемодан в камере хранения на Восточном вокзале. Мы вошли в просторное фойе и поднялись на лифте на четвертый этаж. Квартира была по-парижски пышно отделана. Мальченко провел меня в гостиную и предложил чаю. Я молчал, пока он по-русски отдавал распоряжения дворецкому. Потом так же безмолвно пил свой чай, а Мальченко в это время с любопытством меня разглядывал. — Никогда не думал, что познакомлюсь с Консортом Грифона. — От неожиданности я чуть не заплевал ему лицо чаем. — Это честь, сэр. Я так много слышал о вас. Князь цу Лёвенштайн всегда с уважением отзывался о вас. Я увидел ваши картины, когда меня перевели под начало мистера Репина. Портрет его дочери, Софьи Константиновны, фантастический. Моя жена влюбилась в него, когда увидела в Санкт-Петербурге. — Рад, что он вам нравится. Спасибо, сэр. — Мистер Репин попросил меня вызвать для вас врача. Когда вам будет удобно его принять? — В этом нет необходимости. Мне всего лишь нужно несколько лекарств. Если бы доктор оказал любезность и выписал рецепт… — Разумеется, сэр. Если вы напишите названия, я распоряжусь, — сказал он, протягивая мне маленький кожаный блокнот. Я записал, что мне нужно. Надеюсь, добрый доктор понимает немецкий. — Благодарю вас, мистер Мальченко. Вы не знаете, когда я смогу увидеться с мистером Репиным? — Он сейчас в Амстердаме. Так что, наверное, завтра или послезавтра. Он сказал, что вы можете оставаться здесь, сколько захотите. — Насчет Консорта Грифона… Пожалуйста, не называйте меня так. Я уже не пользуюсь этим титулом. — Грифон не изменил ваш статус после своей свадьбы, и о браке никогда официально в Орден не сообщалось. Следовательно, вы — Консорт. Мы очень благодарны вам за поддержку, которую вы оказывали Грифону последние годы. Многие из нас рады, что он выбрал вас и продолжил свой род. — Я был бы признателен, если бы вы не сообщали Грифону о моем местонахождении. — Разумеется. Я подчиняюсь напрямую мистеру Репину. Моя семья — часть Ордена с 1815 года, но моя преданность всегда принадлежала дому Арсеньевых. Мистер Репин выбрал меня ассистентом, когда он вступил в Орден в 2005 году. Я покажу вам вашу спальню. Она наверху. Как обычно, мне отвели фантастическую гостевую комнату на верхнем этаже с видом на площадь, отдельной ванной и большой кроватью. На стенах висело несколько картин XIX века. — Я вас оставлю, отдохните перед ужином. Я долго стоял под душем, чувствуя, как на меня наваливается усталость. Потом надел мягкий банный халат. Когда я вышел из ванной, в комнате дворецкий перебирал одежду. — Надеюсь, она подойдет, сэр. Я видел вас совсем недолго. — Спасибо. Вся одежда была от Hermès. Это рядом, можно сказать, за углом. Я заметил, что мне выбрали более будничный стиль, чем я обычно ношу. Образ жизни Репина свободнее, чем у Линторффа. — Пожалуйста, скажите мистеру Мальченко, что я хотел бы отдохнуть до вечера. — Да, сэр. Я надел пижаму, накрылся покрывалом и тотчас заснул. Дневник Фердинанда фон Кляйста Четвертое июля Американские рынки закрылись, Конрад улетел в Гуанчжоу, а Михаэль — во Франкфурт. Я собирался отдохнуть, но не тут-то было. Домой я вернулся в четыре, но Сесилии не застал, она до сих пор была на работе в Фонде, с Элизабеттой фон Линторфф. С тех пор как Элизабетта стала Президентом, она помолодела на десять лет и с удовольствием командовала, выжимая из нас на благотворительность все до последнего цента. И тут мне позвонил Марсель Териё, глава «Luxury Publishing Group». Они издают журналы, посвященные светскому обществу, моде и дизайну интерьеров. По настоянию Стефании они опубликовали фотографии со свадьбы Конрада. Маленькая частная компания. Териё — член Ордена, но нижнего уровня, на наши собрания его не приглашают. — Фон Кляйст. — Добрый день, мистер фон Кляйст. Приношу извинения, что побеспокоил вас дома, но поскольку вы рано уехали из офиса, я осмелился позвонить вам сюда. — Да. Что я могу для вас сделать, мистер Териё? — Главный редактор одного из наших журналов, «Jet Set Today», итальянское издание, позвонил мне несколько минут назад узнать мое мнение о материале, который они собираются завтра опубликовать. Он очень удивлен, что это делается таким странным образом, поскольку Линторффы обычно прежде высылают официальное коммюнике. Так, например, было с репортажем о свадьбе герцога. — Мне ничего неизвестно о том, чтобы мы отправляли какие-либо пресс-релизы наших компаний в экономическую прессу, тем более в редакции популярных изданий. — Это сообщение о близящемся появлении на свет следующего потомка дома Линторффов. Чтобы сделать подобное объявление, Грифон и герцогиня обычно выпускают совместное коммюнике. А тут всего одна ее фотография и одна со свадьбы — этого мало при таких обстоятельствах. Твою ж мать! Вот сука! — Вы правы, мистер Териё. Должно быть, это ошибка. Традиционно мы не делаем никаких заявлений в прессе, пока ребенок не родится. Вы должны отозвать статью из журнала. — В этом и проблема. Журнал уже сверстан с фотографией герцогини на обложке и с тремя страницами соответствующего материала. Он отправлен в печать. Решение этой проблемы повлечет за собой большие расходы. — Идти наперекор Грифону обойдется еще дороже. Возможно, мы можем заменить материал на этих страницах другим материалом. — У нас мало времени. Нам придется менять обложку и три центральные страницы. Это будет недешево. Около полутора миллионов евро. — Боюсь, без согласования с герцогом я могу предложить вам только миллион, а герцог сейчас в Китае. Можете печатать, как есть, но потом будете сами с ним объясняться. Проклятые итальянцы, им лишь бы побольше денег! Он, что, принимает меня за идиота, который не знает, сколько это стоит на самом деле? Териё минуту думал. Целую минуту. — Я поддержу вашу просьбу о предоставлении кредита на следующий год, — добавил я. — Отлично. Мы поменяем страницы. — В течение часа по этому номеру с вами свяжется Альберт фон Линторфф. До свидания. Дерьмо! Я убью шлюху своими руками… и Конрада — за то, что сделал ей ребенка, никого не предупредив! А сделал ли? Он говорил мне, что не притрагивался к ней с мая, после истории с фотографиями, потому что ему надоела эта высокомерная сука. Мне известно, что он несколько раз ходил налево, до того, как Гунтрам серьезно заболел. Проклятье! Сука забеременела и сейчас хочет узаконить ребенка! Она делает публичное заявление, чтобы Конрад, не желая прослыть рогоносцем, отозвал иск о разводе. Правильно — но только если бы Конрада это волновало. Я набрал номер Альберта. Ему сейчас предстоит поработать. — Ciao, Bambino, — игриво приветствовал он меня. Это что там, техно-поп?! Он на дискотеке в рабочее время? — Альберт, избавь меня от своего идиотизма. У нас проблемы. — Секундочку. — Я услышал, как он удаляется от источника музыки и повторяет: «Scusi». — Я сейчас на модном показе у Татьяны. Она демонстрирует Prada. — У меня нет желания обсуждать твоих подружек. Если будешь открыто появляться на ее показах, жена тебя прикончит. — Ну и ладно. Конрад был прав. Заведи себе кого-нибудь совсем юного, без особого опыта, и почувствуешь, что твое либидо стало, как у кролика. С ней я ощущаю себя на десять лет моложе. — Заткнись и слушай меня! Эта сука, Стефания Барберини, организовала себе фото на обложке «Jet Set Today» и трехстраничный репортаж о ее беременности от Конрада! Я перекупил эти страницы и обложку. А от тебя я хочу, чтобы ты заполнил три страницы рекламой своих компаний. Твоего банка, фонда, чего угодно. Это уже влетело нам в миллион евро! — Putana! Конрад платит миллион? И я могу поместить туда, что захочу? — Да, мы платим. Имя Линторффов должно бросаться в глаза, чтобы сука поняла наш намек. Теперь поторопись, позвони этому человеку, Териё, и отправь ему материалы, какие захочешь. У тебя в распоряжении меньше часа! — Хорошо. Обложка тоже наша? — Он должен заменить ее. Я не знаю. Это не моя проблема. — Не беспокойся. Я позабочусь об этом. Ciao, bello. («Пока, красавчик») Он повесил трубку до того, как я успел ему сказать, куда он может идти со своим итальянским. Лучше бы ему уладить это дело. Завтра я отчитаюсь Конраду о результатах. До этого звонить ему нет смысла. Шестое июля Альберт сделал все, как и договаривались, с небольшими изменениями. Он разместил рекламное объявление фирмы жены — «Каролина фон Линторфф. Организация приемов», своего банка «Prima Banca Veneto Lombarda» и рекламу этого своего отвратительного вина — “Princepessa di Battistini». Он даже прислал нам несколько ящиков в знак благодарности. На обложке журнала под заголовком «Модные тенденции 2009 года» была напечатана фотография Татьяны в потрясающем вечернем платье. Если Каролина убьет его, это его проблема. Никакой адвокат теперь его не спасет. Пора позвонить Конраду и выслушать разнос. У нас до сих пор нет никаких новостей о Гунтраме, все усилия кончились ничем. — Линторфф. — Здравствуй, Конрад. — Вы нашли его? — Нет еще, работаем над этим. Я звоню, потому что в твое отсутствие возникла еще проблема, — я сделал паузу, но он молчал. — Один журнал собирался напечатать материал о том, что у тебя со Стефанией будет ребенок. Я все остановил, но пришлось купить страницы. За миллион евро. Не стоит пока говорить ему о том, как Альберт их использовал. — Ясно. Скажи юристам, пусть прекратят все переговоры с ней. Передай документы непосредственно в суд и перечисли деньги, которые ей причитаются, на депозит суда. Уведоми судью. До свидания. ========== "20" ========== Третье июля Последние дни я ничем особо не занимался, все больше спал. Русский врач, который приходил вечером двадцать девятого, обозвал меня безответственным глупым мальчишкой за то, что я так долго не пил лекарства. — У вас стабильная стенокардия, и недавно был приступ, и вы бегаете по Парижу, не приняв таблеток? Строгий постельный режим в течение трех дней. Или вы хотите, чтобы все стало еще хуже? Мы должны контролировать вашу аритмию. Я проводил время в библиотеке или у себя в комнате. Мальченко — приятный и интересный человек, но ему приходится большую часть времени работать. Я хотел бы выйти из дома, но боюсь кого-нибудь встретить. Завтра приедет Константин, и мы решим, что дальше делать. Четвертое июля Не знаю, что делать. Я опять в растерянности. Константин не хочет мне помогать, и это после того, как из-за него я попал в неприятности. Он приехал к ужину, и я удивился его торжественности. Стол к нашему приходу уже накрыли, шампанское охлаждалось в серебряном ведерке со льдом. Слуг не было видно. Комната тонула в полумраке, большие окна были открыты, впуская легкий ветерок с Вандомской площади. Романтическая обстановка? Ты сдался много лет назад. Я знаю твою жену и написал портрет твоей дочери! — Здравствуй, Гунтрам. Я рад, что ты смог ко мне присоединиться сегодня вечером, и прошу прощения, что не сразу приехал. — Здравствуй, Константин. Я очень благодарен тебе за гостеприимство. — Садись, дорогой. — Он налил бокал шампанского и поставил передо мной. — Люди Линторффа повсюду тебя ищут. Сейчас тебе надо принять решение. Что ты хочешь делать дальше? — Я не могу к нему вернуться. Не могу больше с ним жить. Мне нужно уйти. Много лет назад ты предложил мне помощь, и я хотел бы воспользоваться предложением, если оно еще действительно. — Я ожидал этого, но обстоятельства изменились. Сейчас я — часть Ордена. Номер пять в иерархии. Если я помогу Консорту уйти от Грифона, это будет считаться изменой, и между нами снова начнется война. — Ясно. — Если бы в итоге ты остался со мной, это бы тоже вызвало осложнения между мной и Орденом, но дело хотя бы того стоило, мой ангел. Но ты меня не любишь и не чувствуешь влечения ко мне. Возможно, ты сумеешь изобразить воодушевление в постели, но это не то, что нам обоим нужно. Я все еще люблю тебя и желаю тебе добра, но цена для моей организации слишком высока. — Понимаю. Ты и так долго рисковал собой, предлагая свое плечо. Не мог бы ты свести меня с кем-нибудь, кто поможет с документами? — Конечно, мог бы, но я не вижу, как это решит проблему. Допустим, ты получишь документы на другое имя и на некоторое время оторвешься от них, но, в конце концов, или они тебя найдут, или ты умрешь от нервного срыва. Врач высказался вполне определенно — тебе нужно побольше отдыхать, а придется постоянно переезжать с места на место. Ты не сможешь найти друзей или завести постоянные отношения и будешь скучать по детям. У тебя никогда не будет нормальной жизни, и ты не сможешь забыть старую. — Ясно. Но я должен попробовать. Линторфф убил всю мою семью и моего отца. — Это так, но ты стал залогом, предложенным твоим отцом за сохранность твоей жизни и семьи твоего дяди. В соответствии с законами Ордена, ты принадлежишь Конраду, и он обязан уважать и заботиться о тебе. — То, что мы делали, называется инцест, Константин. Это отвратительно. — Смотря что вкладывать в это понятие… Вы двое — не кровные родственники, следовательно, это не инцест в библейском смысле.* Вы считались бы свойственниками, если бы союз Конрада с твоим дядей был одобрен, но этого не случилось, так что между вами нет никакой связи. Церкви для заключения брака требуется минимум шестая степень родства, но это в данном случае неприменимо. Я вспоминаю историю Филиппа IV Испанского. Он заключил брак со своей племянницей, дочерью собственного брата, потому что его сын, который собирался на ней жениться, умер. Старый король занял место сына, чтобы сохранить свой род, поскольку у него осталась только дочь. Они даже получили благословение Папы Римского «во избежание будущих конфликтов между династиями» — это примерно то же самое, что пытался сделать твой отец, предлагая тебя Линторффу. — Я — свободный человек. Браки по договоренности уже много лет как не заключают. Что, если бы Конрад мне не понравился? Он имел бы право брать меня силой, пока я не прогнулся бы под него? — Я не знаю. Но не думаю, что он бы так далеко зашел. На мою беду, вы случайно встретились, и он решил забрать старый долг. До этого он о тебе даже и не вспоминал. Ты спокойно жил сам по себе в Буэнос-Айресе, разве нет? — Теперь ты его адвокат? — раздраженно проворчал я. — Нет. Честно говоря, я хотел бы, чтобы ты остался со мной, но осознаю, чем это закончится. Лучше возвращайся к нему и проживи свою жизнь счастливо, насколько возможно. Подумай о своих малышах. Ты нужен им, а они нужны тебе. Линторфф поступил очень умно, когда завел с тобой детей. Ты привязан к ним неразрывными цепями. Когда они родились, я понял, что ты ко мне никогда не придешь… Я могу дать тебе две или три недели и задержать Линторффа на это время, но мне придется сообщить ему, где ты находишься. — Пожалуйста, не говори ему. Скажи Алексею или Павичевичу. Они придумают, что делать. — Хорошо, я поговорю с Алёшей. Надеюсь, он не бросит трубку, как это делал в последнее время... Ты уже был в Лувре? — Ещё нет. Я был не в том настроении, — сказал я почти неслышно, чувствуя тошноту оттого, что у меня не осталось выбора и придется возвращаться к этому чудовищу. — Стоит сходить. Завтра один из моих людей составит тебе компанию. Я бы хотел посмотреть на твои последние работы. Тот портрет герцогини невероятный. Очень… забавный. У тебя острый язык, в данном случае, кисть. — Его выставили на продажу по ошибке. Герцогиня из-за него меня ненавидит. Его отправили на аукцион Остерманн и Элизабетта фон Линторфф. — Ошибка стоимостью 99 000 франков. Я бы купил его, но жене он не очень понравился. Почему этого не сделал Линторфф? Это был бы фантастический фамильный портрет, — усмехнулся Константин. — С чего тебе пришло в голову его написать? Мою дочь ты нарисовал очень деликатно и жизнерадостно, а этот агрессивен в своей красоте. Дешевая, агрессивная, снобистская красота. — Остерманн назвал его «Портрет неизвестной дамы». — Да, назвать его «Дама с помойной кошкой и бриллиантами» было бы чересчур! — он засмеялся. — На заказанном портрете герцогиня в вечернем платье с бриллиантовой тиарой и букетом цветов. Лилии и розы в окружении зеленых листьев. Нечто живое и энергичное, как она сама. Не знаю, почему я нарисовал еще один. Он был готов за три дня, и я оставил его сохнуть. Я даже не ждал, когда затвердеют слои. Остерманн взял его без моего ведома. А где сейчас тот, правильный, не знаю. Герцог забрал его. — Скорее всего, сжег. Я бы сделал то же самое, чтобы избавить мир от боли. — Не так уж он был и плох. Просто безжизненный, как всякий дешевый портрет — ничего общего с портретом Софьи. Мне не нравилось его писать, и это видно. Это ее дурацкая идея, не моя. — Ты, как Сарджент — рисуешь души людей. Портрет герцогини, как она сама: дешевые цвета, помойная кошка вместо горностая и драгоценности из «Титаника». Думаю, она хотела унизить тебя, а вместо этого сама заработала насмешки. — А я заработал скандал от Линторффа, — буркнул я. Он рассмеялся. — Должно быть, ему пришлось несладко. Его жену выставили дешевой шлюхой в глазах высшего общества Цюриха. Нет… Хуже. Указали на ее снобизм, и неважно, что она из Барберини, хотя по этому поводу у меня большие сомнения. Дешевая версия Карлы Бруни… Я позвоню Алеше через неделю. Тебе требуется время, чтобы подумать, дорогой. — Я думаю, что нам нужно пойти спать. Вместе. Он уронил вилку на тарелку и уставился на меня, как идиот. — Этим ты не заставишь меня изменить решение, Гунтрам. Это не твои методы. — У нас осталось много вопросов, отложенных с 2001 года. У меня сейчас никого нет, а ты, похоже, все испытываешь романтический интерес ко мне. Я привык думать, что дружба между нами тебе не на пользу, но, возможно, одна ночь вместе поможет нам жить дальше. Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать. — Ты не любишь меня, а всего лишь испытываешь благодарность, — с досадой сказал Константин. — Ты тоже меня не любишь. Я для тебя — просто навязчивая идея. Возможно, если ты получишь желаемое, для нас обоих все станет проще. Не отрицаю, ты очень привлекательный мужчина. Кто знает, может мне следовало влюбиться в тебя много лет назад. — Меньше всего я ожидал услышать такое предложение от тебя, Гунтрам. — У тебя устаревшее впечатление. Я давно уже не тот двадцатилетний мальчик, что с благоговением взирал на окружающий мир и верил в людскую доброту. Мне пришлось делать то, что слишком рано в моем возрасте, и я пропустил много того, что обычно происходит с моими сверстниками. Ради человека со сложным характером я заставил себя повзрослеть. Сейчас я стал старше и знаю, чего хочу. — Это очень неожиданно. Я удивлен. — Давай сделаем это, и никаких сожалений следующим утром. Нам нужно закрыть эту страницу нашей жизни. — Ты-то, может, и закроешь. А я открою новую. Ты никогда не был для меня проходным любовником, — сказал он очень мягко. Я взял его руку и поцеловал пальцы. — Я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, но зато ты, возможно, сможешь изменить свою и найти новую любовь. Я люблю тебя слишком сильно, чтобы лишить себя такой возможности, — очень медленно проговорил Константин. Он потянулся над столом и поцеловал меня в губы. Я жадно ответил на этот почти невинный поцелуй. Жаль, что он не знает, что я никогда не смогу изменить свою жизнь или полюбить другого человека. Задохнувшись, мы оторвались друг от друга. Его темные глаза горели желанием. Я улыбнулся, не чувствуя опасений или смущения, как с Линторффом. С ним я всегда испытывал скованность и боялся испортить момент, ляпнув что-нибудь идиотское, или повести себя, как ребенок. Да, я любил его так сильно, что его малейший жест мог ранить меня или отправить в рай. Он был так важен для меня, что я жил ради его улыбок и поцелуев. Даже узнав, какое он чудовище, я все еще жаждал его прикосновений. Я взял Константина за руку и игриво потянул к себе: — Может, нам пойти в спальню? Я не настолько раскован, чтобы заниматься этим на столе. — Ты не знаешь, что теряешь. Может, потом, — парировал он, заставив меня рассмеяться. Мы пошли ко мне в спальню, в основном потому, что я там чувствовал себя уверенней. Идти к нему — это как-то слишком на мой вкус. Считайте меня глупым, но мне тогда так казалось. Остановившись у кровати, мы начали жадно целоваться. Его язык требовательно стремился попасть в мой рот, и я пустил его. Константин крепче обнял меня за талию и прижал к себе. Я, как мог, расслабился, закрыл глаза, пытаясь забыть обо всем и просто наслаждаться тем, что он делает. Все же это был мой первый гейский опыт. Нет, я не сумасшедший. С Конрадом все было абсолютно естественно с самого начала, даже принудительный первый поцелуй, но сейчас я не мог вести себя, как с Конрадом, плыть по течению, отдав всё в руки Константину. Сейчас я должен был проявить инициативу и посмотреть, понравится ли мне это само по себе. Я разорвал поцелуй и, не отрывая взгляда от Константина, начал развязывать свой галстук. Его глаза немедленно прикипели к моим рукам, отслеживая каждое движение пальцев. Я отбросил галстук в сторону. — Твои руки. Они так красивы, — пробормотал он, его глаза неотрывно смотрели, как я расстегиваю рубашку. Я улыбнулся ему, но он не заметил, полностью захваченный моими движениями. Потом не выдержал, взял мои руки в свои и начал целовать пальцы. — Они создали так много прекрасных вещей, — прошептал он и принялся облизывать пальцы один за другим. Я снова поцеловал его, развеяв угрожающие поглотить меня чары. Потом снял рубашку. Константин тоже принялся раздеваться. Когда я дошел до ремня и брюк, то слегка засомневался. Он мягко усмехнулся. — Гунтрам, ты так же невинен, как много лет назад. Ты покраснел. Позволь мне, моя любовь, — улыбнулся он, помогая избавиться от одежды. Мы упали на постель, и он снова стал меня целовать. Чувствовалось, что он, как и я, волнуется. Оставив в покое мой рот, он покрывал поцелуями шею и грудь, постепенно спускаясь всё ниже и ниже, заставив меня стонать и выгибаться навстречу его губам всякий раз, когда он отрывался от меня. Я понял, что он собирается перейти к оральным ласкам, и сказал: — Нет, давай по-настоящему. Кажется, Константин был слегка недоволен, но он приподнялся, встал на колени у меня между ногами, и притянул меня к себе так, что мои ноги обнимали его бедра. Я почувствовал в себе его палец, он начал медленно меня растягивать. Два года воздержания практически превратили меня в девственника. Рвано дыша, он пробормотал: — Ты такой тесный... Константин действовал очень бережно, стараясь причинять мне как можно меньше боли. Когда он осторожно добавил второй палец, я застонал, как самая настоящая шлюха. Он спросил, уверен ли я в том, что мы собираемся сделать. У меня стояло, какие еще доказательства ему нужны? Придвинулся к нему еще ближе, я практически очутился у него на коленях, мои ноги обхватывали его бедра. Я с жадностью припал к его губам, и он, схватив меня, приподнял и стремительно опустил на свой член. Я едва не закричал от смешанного с болью удовольствия. Обняв его за шею, я начал очень медленно двигаться на нем; мои губы скользили по его шее, язык слизывал соль с его вспотевшей кожи. Я тонул в его невероятных глазах, абсолютно черных и полных желания. Он стал вбиваться в меня сильнее, чем я делал это сам, зафиксировав меня, чтобы глубже доставать и лучше контролировать мое тело. Я укусил его в плечо, чтобы не закричать, но он не обратил на это внимания, полностью захваченный нашей скачкой. — Ангел, позволишь кончить в тебя? — Делай, что хочешь, — я чувствовал, что тоже вот-вот достигну пика. Он быстро ссадил меня с колен и перевернул. — Так намного лучше. Я смогу достать дальше, а тебе будет не больно. Он заставил меня встать на четвереньки и снова вогнал в меня член, задев то самое особое место, от прикосновения к которому сходишь с ума. Его толчки стали плавными, он несколько раз поменял угол, доставляя мне невероятное удовольствие. Мои бедра стали вторить его движениям, и я почувствовал, что он сжимает мой член, играя с головкой. Он зарычал мне в ухо, отчего я потерял последний контроль, и мы кончили. Константин обнял меня, прижал к груди и поцеловал в лоб. — Это было невероятно, ангел. Лучший секс за многие годы, — восхищенно прошептал он. — Мы еще можем это повторить, — засмеялся я, радуясь, что ему понравилось — я почувствовал, что он не лжет. — Снова? Я думал, тебе приходится осторожничать, — ответил он, позабавленный тем, что я хочу еще. Попробовал бы ты два года обходиться без секса! — Мы должны тщательней изучить твою технику. Алексей говорил мне, что в постели ты — нечто. — Алеша, может, и выглядит, как ангелочек, но у него такой опыт, что его трудно забыть. Этому повару чертовски повезло. — Ты и сам не плох. Я действительно хотел бы повторить потом, — сказал я, улыбаясь ему. Странно, но я не чувствовал никакого смущения. Но не было и такой сильной потребности обниматься, как после секса с Конрадом — мне всегда хотелось вжаться лицом в его широкую грудь и почувствовать на себе его ласковые руки или слушать, как он нежно шепчет мне на ухо, что любит. Тем не менее, мы еще дважды сделали это в разных позициях. Один раз стоя у камина, а другой — в ванной, мне пришлось крепко держаться за раковину. Не могу пожаловаться. Это был хороший секс. Очень хороший. У Константина отличная техника, насколько я мог судить, у него было много связей, включая Алексея, который тоже не новичок в таких вещах. Но мне чего-то не хватало. В физическом плане Константин — всё, чего только можно желать от любовника: великолепное тело, хорошо оснащенное, чуткие руки и изобретательность в постели. Линторфф ему уступает — он единственный, с кем я могу сравнивать. Я отлично провел время, но это был всего лишь секс. Просто секс. Не было ни нервного трепетания в области живота, ни скачущего все быстрей и быстрей сердца, ни предвкушения-жажды-ожидания следующего прикосновения. Это как заниматься сексом со своим лучшим другом. Хорошо, но я не мог избавиться от ощущения, что что-то не так. К счастью, Константин выглядел вполне удовлетворенным. Мы оба утолили свою жажду. Мы провели в постели еще два дня. Я до сих пор удивляюсь тому, что Константин дважды позволил мне попробовать себя в активной роли. Это оказалось приятно, но не настолько, чтобы повторять. Возможно, я гораздо меньше «по девочкам», чем всегда представлял. Я задумался, почему Линторфф никогда не позволял мне такого. Однако это не значит, что я собираюсь просить его об этом или делать это с ним. 13 июля Сегодня Константин позвонит Алексею и поговорит с ним. Он уехал в Лондон, чтобы быть отсюда подальше, когда разразится буря. Ну и хорошо. Алексей ненавидит его, и когда он узнает, что я был у Репина, он примчится сюда, чтобы выпустить пулю ему между глаз за то, что молчал… а герцог одобрит. Вчера вечером мы попрощались, зная, что никогда больше не встретимся при таких обстоятельствах. — Прошу, Гунтрам, пойми, почему я возвращаю тебя Линторффу. Ничего я так на свете не хотел бы, как провести с тобой остаток жизни, но ты рано или поздно возненавидел бы меня. Чтобы защитить тебя от гнева Линторффа, я могу предложить тебе только новую золотую клетку, но без твоих детей. Тебе понравилось со мной, но ты не любишь меня, я это вижу. — Я не люблю Линторффа, — возразил я. — Пусть отвалит, — прозвучало не так решительно, как мне хотелось. — Я в этом не уверен. Ты всё время сравнивал меня с ним. У меня отвисла челюсть. Как он это понял?! Я старался себя ничем не выдать. Он фыркнул: — Это то, что я люблю в тебе. У тебя все видно по лицу. Ты не притворяешься, как другие. — Да потому, что мне больше не с кем сравнивать. Возвращайся через пять лет, и мы посмотрим, — проворчал я, умирая от стыда. — Ты? Прыгать из постели в постель? Никогда! Ты просто не способен на это. Ты — однолюб и уже нашел своего единственного и, возможно, однажды простишь ему ложь. В какой-то степени я его понимаю. Я бы тоже сделал все что угодно, лишь бы удержать тебя, мой ангел, — сказал он и в последний раз поцеловал. Я лучше пойду, погуляю. Мне нужно на свежий воздух. Сибирский громила, которого мне выделили для «защиты» — хороший спокойный парень. Возможно, посещение музея Орсе пойдет мне на пользу. Я устал от Лувра. Это ужасно, когда каждые две секунды кто-нибудь заглядывает тебе через плечо и высказывает свое мнение. Знаю, они из добрых побуждений, но я рисую не ради их одобрения. Вечер До сих пор не могу в это поверить. Я так и не добрался до набережной Орсе. Немного не дойдя до моста через Сену, я остановился у киоска, чтобы посмотреть газеты, поскольку уже давно не читал ни одной. Месяц. На первой странице «Пари Матч», как змея в траве, притаилась маленькая фотография Стефании фон Линторфф. Под ней заголовок: “Mort tragique d'une celébrité”. Я купил журнал и сел в ближайшем кафе, чтобы прочесть его. Моя русская тень устроилась рядом, со скукой глядя, как я переворачиваю страницы в поисках статьи. Трагическая смерть знаменитости Стефания Барберини ди Санта Кроче, 37 лет, бывшая ведущая программы на Итальянском телевидении, хорошо известная топ-модель и третья дочь итальянского промышленника Марко Барберини ушла из жизни 10 июля в результате трагической автокатастрофы в Швейцарии. Ее управляющий, Пьеро делла Роза, находился за рулем транспортного средства, в котором они оба погибли. По данным местной полиции, машина въехала в Готардский тоннель,** превысив разрешенную скорость, и врезалась в ряд трейлеров, стоявших в дорожной пробке. Очень ранний час, пять утра — они возвращались с благотворительного мероприятия — в сочетании с плохими погодными условиями не позволил водителю вовремя сбросить скорость, что привело к лобовому столкновению. Других жертв нет. В марте этого года Стефания Барберини вышла замуж за Конрада фон Линторффа, пятидесяти лет, немецкого аристократа, владельца нескольких банков и компаний. Следующей зимой супруги ожидали ребенка. Поминальная служба состоится в Риме. Мне пришлось перечитать материал несколько раз, чтобы понять его. Она была беременна. Несчастная женщина. Такая молодая и так нелепо умерла. Один пьяный водитель, не заметивший грузовик. Мне стало жалко ее, пусть она никогда не любила меня, и я отвечал ей тем же. Бедный Конрад. Он опять потерял ребенка. В прошлый раз он очень расстроился, когда узнал, что только двое из трех малышей выжили в процессе, и сейчас он снова потерял третьего ребенка. И жену. Что бы он там ни говорил о том, что женился на ней якобы для того, чтобы заставить меня ревновать и что он до сих пор меня любит, Стефания ему нравилась. До свадьбы он приходил к ней на ночь несколько раз в неделю. Я иногда сталкивался с ним на лестнице, и это были ужасные для меня моменты. Мне становилось очень больно, но я ни разу не доставил ему удовольствия увидеть, как я рыдаю, словно ребенок, оттого, как просто он нашел мне замену. Мне стало за него неспокойно. Это, должно быть, тяжелый удар для него. В оригинале Репин ссылается на Книгу Левита (Ветхий Завет), в главе 18 которой перечисляются запретные кровосмесительные связи. ** Сен-Готардский автомобильный тоннель — тоннель в швейцарских Альпах; длина — около 16,9 километра. Является третьим автомобильным тоннелем в мире по протяжённости. ========== "21" ========== Дневник Фердинанда фон Кляйста 20 июля Все постепенно входит в привычный ритм, нарушенный смертью Стефании. Совершенно неожиданной смертью. Этот идиот был так пьян, что не увидел бы и бронетанковой дивизии! 1,7 грамм алкоголя в крови! Как он вообще вел машину, и почему она ему это позволила? В таком состоянии он должен был шататься при ходьбе! На дороге даже не было следов торможения. Конрад решил похоронить ее в их фамильном склепе в Риме. Ему пришлось общаться с прессой и изображать горе. Он, конечно, не рад ее смерти, но и не горюет. Он на неделю отложил публичные мероприятия и сидел дома с детьми. Думаю, он им ничего не сказал. Стефания никогда им не нравилась, поэтому не имело смысла сообщать им печальную новость. Клауса и Карла интересует только одно: когда вернется Гунтрам и когда он повезет их на каникулы туда, «где пони». Мальчишки уже избавились от двух нянь, и, по словам Конрада, третья уже готова сбежать. Они неуправляемы, даже их отцу приходится с ними трудно. Это загадка, как Гунтраму удавалось держать этих двух монстров в узде. При нем они вели себя нормально. Сейчас это двое хулиганов, покрывающих один другого. Командный дух часто переоценивают. Этим утром Конрад, Михаэль и я прилетели в Нью-Йорк на неформальную встречу в ФРС (1) якобы по вопросам изменений в банковском законодательстве. Это только фасад для прессы. Нам этот ипотечный кризис играет на руку, но от него пострадают многие наши друзья. Бернанке (2) утверждает, что «Фанни Мэй» и «Фредди Мак» (3) «вне опасности». После нескольких миллиардов финансовых вливаний, возможно, они выживут. Мы держались относительно хорошо, продавая от 12 000 до 14 000, хотя нас и называли ненормальными. Учитывая, как выглядит положение дел, мы можем начать осматриваться с 8 000 пунктов. Только валюта, сырье и европейские ценные бумаги. Остальное — наличными или фьючерсными контрактами на золото. У UBS AG (4) сейчас реальные проблемы. «Берн Стернс», (5) к счастью, мертв, следующим будет «Леман» (6), и это случится быстрее, чем все думают. Я до сих пор не понимаю, почему Конрад не предостерег членов Ордена. У нас были определенные потери, и он позаботился только о своих банках и хедж-фондах, увеличив свое личное состояние, и помог только нескольким средним и мелким членам Ордена. Конрад что-то задумал, это точно. Он так и не простил им Репина, принятого в Орден без его одобрения. Если дело пойдет так и дальше, Репину не надо будет разрушать Орден — Конрад позаботится об этом сам. Самое смешное, что все они до сих пор едят у него с руки, опасаясь, что иначе он не поможет им оправиться от удара, который сам же и нанес. Он даже поквитался с Марианной фон Линторфф. Ее деньги и деньги ее мужа были вложены в частный хедж-фонд, учрежденный на Багамах. Почему-то его управляющие играли на американской фондовой бирже и, как ненормальные, скупали CDO (7). Очень агрессивная манера инвестирования, на мой взгляд. В декабре 2007 года Марианна понесла огромные убытки, и у нее теперь долги на сумму около двадцати семи миллионов долларов. За день до Рождества она разъяренной фурией ворвалась в офис Конрада. Подошла прямо к столу сына и влепила ему пощечину. Конрад никак на это не отреагировал, просто смотрел на нее с любопытством, как смотрел в детстве на пойманную саламандру, внимательно изучая ее. — Ты подкупил моих управляющих, чтобы они скупали эти мусорные бумаги! Ты уничтожил моего мужа! — Сейчас небывалый международный кризис. Никто из нас не застрахован от потерь, мадам. — Ты, дьявольское отродье! Надеюсь, что ты будешь мучиться в аду, как и весь твой род. — Ад, должно быть, чудесное место по сравнению с вашим материнским лоном. Вы уничтожили то единственное хорошее, что было в моей жизни. Как вы тогда сказали, мадам? «Теперь мы в расчете»? — Моего мужа отправят в тюрьму за долги! — Вы можете продать мне художественную коллекцию из парижского дома. Гунтраму всегда нравились мейссенские фарфоровые фигурки. Мои банки ссудят вам остальные деньги под залог компаний вашего мужа. Пенсии, которая вам выплачивается по завещанию моего отца, вполне достаточно — если жить в соответствии с вашим новым финансовым положением. Она в гневе вынеслась из комнаты. Я ничего не знал об этом, иначе бы остановил его. Одно дело наказывать своих жадных и глупых ассоциатов, другое дело — собственную мать. — Конрад, это слишком даже по твоим стандартам. — Это всего лишь деньги. Она едва не убила Гунтрама и разрушила мою жизнь, мстя за то, в чем я не виноват. — Она всего лишь психически нездоровая женщина, до сих пор оплакивающая смерть своего сына. Поставь себя на ее место. — Психически нездоровая женщина не должна обладать такой властью. Конец дискуссии, Фердинанд. ...В самый разгар сильнейшего финансового кризиса, какой мы когда-либо видели, хотя и ожидали его с 2006 года, Михаэль Делер играл в пинбол на своем ноутбуке. — Ты не мог бы прекратить? Ты мне мешаешь, — сказал я ему. — Это помогает расслабиться, и мне лучше думается. Некоторым из нас платят за то, чтобы мы думали, — хохотнул Делер. — Именно поэтому мне нужно сосредоточиться на этих отчетах из «Кэпитал Маркетс». — Да, действительно, не стоит мешать твоему хрупкому мыслительному процессу. Твои мозги могут перегореть от нагрузки. — Михаэль, ты — идиот! — Тихо, вы оба! В следующий раз я возьму с собой Клауса Марию и Карла Марию, и с ними мне будет спокойнее, чем с вами, двумя сварливыми старыми бабами! — прикрикнул на нас Конрад. Мы притихли. Он в плохом настроении с тех пор, как сбежал Гунтрам и был опубликован отчет об общих потерях банковских и финансовых организаций в связи с кризисом на рынке высокорисковых ипотечных займов: 435 миллиардов. Каким надо быть идиотом, чтобы приобретать что-то, называющееся «высокорисковым»? Если вы покупаете «мусорные» бумаги, вы должны понимать, что они собой представляют, неважно, насколько продвинуто они выглядят. Правило номер один в нашем бизнесе: если собираешься инвестировать, подумай, сможешь ли ты вернуть капитал. Это справедливо и для промышленности, и для займов государствам, и для сырья – для всего. А люди смотрят только на циферки перед процентами. В тот самый момент, когда Конрад почти успокоился и вернулся к работе, громко зазвонил мой мобильный телефон. Конрад злобно зыркнул на меня. — Фон Кляйст. — Здравствуй, Фердинанд. Я чуть не помер на месте, когда узнал мягкий голос Гунтрама. — Здравствуй, Гунтрам. — Я почувствовал, что Конрад с Михаэлем пристально уставились на меня, и сделал предупреждающий жест, чтобы они не бросились ко мне. — Приятно снова тебя слышать. С тобой все в порядке, дитя? — Да, Фердинанд. У меня все хорошо. Я прочитал в газетах о смерти Стефании. Соболезную. — Это очень неожиданно и ужасно. Она была такой энергичной. — Как герцог? Там написано, что она была беременной. Как он вообще? — Ты же знаешь Конрада, Гунтрам. В глубине души он переживает, но держится. Не хочешь поговорить с ним? Он очень беспокоится о тебе, и ему будет легче, когда он услышит твой голос, дитя. — Нет. Я не знаю, что ему сказать. Просто передай ему, что я соболезную его утрате и буду молиться, чтобы он оправился от горя. Не мог бы ты передать привет его детям? — Да, разумеется. Я скажу ему. Почему бы тебе не приехать и не увидеться с детьми? Им очень грустно без тебя. Ты им нужен. А нам всем нужно, чтобы ты их заткнул, пожалуйста! — Я отправил посылку с рисунками для них. Она должна прийти к тебе домой завтра или послезавтра. Это иллюстрации к их любимой сказке, о которых они меня просили за неделю до того, как я заболел. Не мог бы ты их им отдать — если герцог разрешит? — Конечно. Я спрошу у Конрада. — Конрад в это время чуть ли не сидел у меня на голове, намереваясь вырвать трубку из рук. — Тебе нужно что-нибудь? Ты уехал без лекарств. Мы даже не знаем, где ты сейчас. — Я еще в Европе, и, возможно, мы увидимся скорее, чем ты думаешь. До свидания, Фердинанд. — Подожди! Увы, он повесил трубку. Я чуть не стукнул мобильником об стол. — Что он сказал? — Он в порядке. Хотел узнать, как ты справляешься с потерей ребенка и жены, но с тобой говорить не захотел. Типичный Гунтрам. Он будет молиться, чтобы ты справился с горем. Он послал несколько рисунков для твоих детей на мой адрес, и только если ты позволишь, я должен отдать их мальчикам. Он упомянул, что мы увидимся «скорее, чем ты думаешь». Вот и всё. — Он сказал, где он? — спросил умный Михаэль. — В Европе, но завтра мы увидим конверт. — Пусть люди Горана на него посмотрят, — глубоко задумавшись, сказал Конрад. — Он думает, что Стефания была беременна от меня? — Конрад, Гунтрам всегда был не от мира сего. Разумеется, он так думает! Ты был на ней женат, следовательно, ты — отец, и сейчас ты подавлен потерей ребенка. У него в голосе звучало такое сочувствие. — Интересно… — пробормотал Конрад, возвращаясь к своим бумагам. 24 июля Хотел бы я знать, где сейчас Горан и Алексей. Оба этим утром без объяснений исчезли в неизвестном направлении. Когда вернутся, я скажу им, что думаю о самовольных отлучках. Посылку Гунтрама тщательно проверили. Она отправлена из Парижа. Наши собираются туда… без Горана. В посылке лежала перевитая красной ленточкой самодельная книжечка с девятью акварелями по сказке Братьев Гримм «Бременские музыканты» с немецким текстом, написанным чернилами наверху каждой страницы. — Эта вещь требует бережного обращения. Я покажу им рисунки и прочитаю текст, но хранить её буду у себя, — решил Конрад. — Рисунки похожи на иллюстрации Артура Рэкема, но менее мрачные. Очень изящно. Понятно, почему продано так много экземпляров его книги. * _ * _ * _ * _ * 25 июля Этим утром я рисовал, нет, иллюстрировал — это более подходящее слова — историю для нового сборника сказок, которые мадам ван Бреда хочет опубликовать. Она сказала, что первая книга была полностью распродана, и ей пришлось выпустить пятое издание, так что она хочет снова рискнуть. Людям нравится том с «Красной шапочкой», «Русалочкой», «Тремя медведями» и «Спящей красавицей». Поэтому мне рекомендовано сделать новую книгу в точности, как первую. «Пожалуйста, сохрани то же качество рисунка, детальное и изящное одновременно. Я думаю о переводе на английский для мировой дистрибьюции». Поскольку я подустал от заносчивых принцесс, я решил, пусть в этот раз будут животные. «Бременские музыканты», «Король-лягушонок», «Золотая птица», «Кот в сапогах»… Я открыт для предложений. В данный момент я занимаюсь «Золотой птицей». Думаю, что Густав Доре и Артур Рэкем уже до меня проделали фантастическую работу, но современные дети видят так много уродливых вещей вокруг себя, что я постараюсь нарисовать что-нибудь, похожее на настоящего волка или медведя. Снова пришлось отвлечься. Пришел Мальченко и объявил, что Обломов и два других джентльмена желают со мной поговорить. Я вздохнул, вытер руки, разгладил складки на рубашке и надел пиджак. В гостиной сидел Обломов, такой же огромный и серьезный, каким я его запомнил, и Горан с Алексеем. Я почувствовал слабость в ногах. Горан поднялся со стула, подошел ко мне, и вместо заслуженного удара я получил крепкое объятье. — Братик. Я беспокоился за тебя. Как ты мог сюда прийти? — Павичевич, не все из нас разделяют твои увлечения, — проворчал Обломов. — Дай соболю сесть, и мы подумаем, как расхлебать кашу, которую заварили наши боссы. — Гунтрам, рад тебя видеть, — сказал Алексей, обнимая меня. — Я тоже рад видеть вас обоих, — смущенно ответил я. — Сядь, мальчик, — велел мне Обломов. — Как ты знаешь, мистер Репин попросил меня сообщить Алёше о том, что ты здесь. Я сделал это еще одиннадцатого, но в связи с текущими обстоятельствами мы решили отложить эту встречу. Тебя нужно им вернуть. Что они с тобой делают, это их проблемы, но я хочу быть уверен, что ты вернешься к Линторффу и останешься там. — Я не хочу к нему. Пожалуйста, Алексей, есть ли другой выход? — Боюсь, что нет, братик, — печально сказал Горан. — Герцог хочет тебя обратно. В ту минуту, как он обнаружит, что ты был здесь, с Репиным, между ними может снова начаться война. — Гунтрам, возможно, тебе пора услышать нашу версию. Точку зрения солдат, а не генералов, — начал Алексей. — Ты видишь только, как герцог и Репин борются за тебя. Ты слышишь их доводы и узнаешь о по-макиавеллиевски хитрых ходах, которые они делают, чтобы переиграть один другого. Для тебя их борьба носит чисто умозрительный характер. Немного крика, ложь, умолчание, несколько тщательно подобранных слов — это все, что ты видел за шесть-семь последних лет. Однако мы, солдаты, устали от этой войны. Мы платим своей кровью за конфликты наших хозяев. Тебе известно о смерти Амундсена в Лондоне и человека Репина в Цюрихе, но это только двое из гораздо более длинного списка. Из-за этой войны я потерял уже сорок человек. — Как сказал Алёша, если ты не вернешься к Линторффу, он придет за нами, и на этот раз начнется полномасштабная война, потому что мой босс не подчинился Грифону. Репин теперь член Ордена. Вместо сорока, счет пойдет на сотни и тысячи жертв. — Рано или поздно между ними все равно случится столкновение. Этого не избежать. Оба хотят одного и того же, и это не только я. — Да, но, возможно, это произойдет только лет через десять или пятнадцать. Как человек, у которого есть дети, скажи мне, хотел бы ты, чтобы дети этих людей остались без отцов сейчас, а не через десять лет? — проговорил Алексей. — Нет, не хотел бы. — Тогда ты знаешь, что делать. Пойдем с нами. Горан поговорит с герцогом и устроит, чтобы ты остался у кого-нибудь из нас, если хочешь. Должен быть какой-то способ решить ваши разногласия, чтобы вы могли мирно жить вместе ради ваших детей. Бедняги постоянно плачут из-за тебя, Гунтрам. Они считают, что ты умер, а их отец не хочет им говорить. Даже если отец — ублюдок, они не должны платить за его ошибки. Возвращайся, Гунтрам. Установи новые правила вашей совместной жизни, но я молю тебя, останови то, что назревает, — слова Алексея звучали очень убедительно. — Алексей, ты не знаешь, о чем просишь. Тебе неизвестны причины нашего разрыва. — Что бы он ни сделал в прошлом, неужели это стоит сотни невинных жизней? Я не наши жизни имею в виду. Линторфф практически на блюдечке преподнес Российской армии целую чеченскую деревню, чтобы отомстить Морозову за убийство своего человека в Грузии, — печально сказал Обломов. Я вспомнил об этом, и мне стало плохо. — Гунтрам, никто не просит тебя его снова любить. Мы только хотим, чтобы ты дал ему второй шанс оправдаться в твоих глазах, — умоляюще сказал Алексей. — Алексей, я хочу спросить это именно у тебя. Скажи мне, ты мог бы простить Константина? Он озадаченно нахмурился и долго смотрел на меня. — Десять лет назад я бы сказал «нет». Теперь уже и не знаю. Есть несколько смягчающих обстоятельств: он дал мне новую жизнь и защитил от других волков. Мы никогда не будем друзьями, это точно. Я хочу забыть о нем. — А я хочу забыть о Линторффе. Мы с тобой не такие уж и разные. — Гунтрам, я говорил тебе однажды, что ты должен простить и двигаться дальше, потому что жизнь во имя мести за погибших — это не жизнь. Подумай о том, хочешь ли ты провести остаток жизни, бегая от него? У тебя может быть новая жизнь, с детьми. — Горан, последние два года я оставался в замке только из-за детей. Меня не волнует, если он сдохнет — моя жизнь станет только проще, — солгал я, не отводя взгляда от темных глаз Горана. — Неправда. Если бы это было так, ты бы не стал звонить Фердинанду, чтобы узнать, как герцог себя чувствует после смерти жены, — опроверг он мои слова спокойным деловым тоном. — Он до сих пор тебе небезразличен, или ты даже все еще любишь его, но по неким причинам не желаешь это признавать. — У меня есть причины, чтобы ненавидеть его, и они достаточно серьезны. — Гунтрам, рано или поздно нам придется ему сказать, где ты, и начнется ад, — виновато и умоляюще сказал Алексей. — Мальчик, если ты думаешь, что я позволю тебе просто взять и уйти, тем самым лишив мою организацию бесценного козыря, ты глубоко ошибаешься. Если ты не пойдешь с ними, то как только они покинут этот дом, я позвоню Линторффу и скажу ему, чтобы забирал тебя. Или лучше я сам доставлю тебя прямо к его входной двери. Я больше не буду рисковать из-за тебя своими бойцами, — раздраженно сказал Обломов. — Я согласился на этот разговор, чтобы они могли немного умаслить тебя, и ты бы ушел с ними и оставался бы у Линторффа, не создавая мне больше проблем. — Ваш босс не позволит вам это сделать, — твердо сказал я. — Мальчик, несколько ночей секса утолили его одержимость тобой. В настоящее время он доволен тем, что получил. Если его новый любовник будет не твоего уровня, возможно, через несколько месяцев Константину снова захочется найти тебя, но у тебя в запасе нет этих месяцев. Горан и Алексей были шокированы, услышав рассуждения Обломова о моих ночных деяниях, на их щеках проступили красные пятна. — Возвращайся туда, где твое место. Все могло быть гораздо хуже. Линторфф — хороший хозяин, если правильно себя вести, и никто из нас, тем более, Репин, ничего ему не скажет о твоих постельных приключениях. Ему не надо об этом знать. У нас сейчас мир. — Я — не одна из ваших шлюх, Обломов. Все, что я делал с твоим боссом, было по обоюдному согласию. — Вот именно. В тот момент, когда ты сделался сучкой Линторффа, ты полностью стал его собственностью. Возвращайся к нему, и радуйся, если он не отправит тебя в один из наших борделей или не отдаст своим людям, чтобы они затрахали тебя до смерти. — Не смейте сравнивать Конрада с такими, как вы! — крикнул я, не успев осознать, что делаю. Обломов многозначительно улыбнулся. — Можешь лгать себе, сколько хочешь, но не пытайся обмануть меня. Ты до сих пор его защищаешь. Ты любишь его. Мне этого достаточно. Алеша, забирай мальчишку. У тебя три часа на то, чтобы покинуть страну до того, как вернется Репин. Думаю, ты не захочешь с ним встречаться. — Конечно, нет. Скажи ему, чтобы забыл мой номер телефона, ладно? — Конечно, парень. Гунтрам, отправляйся домой и оставайся там. Я больше никогда не хочу видеть тебя на своей территории. Серьезно. Тебе нечего делать с такими, как мы. Соболи — для королей, — совершенно не обидно улыбнулся он. — Павичевич, в следующий раз, когда мы увидимся, мы с тобой разберемся. — Жду с нетерпением, — ответил Горан, бросив на него презрительный взгляд, и с силой потянул меня за локоть, поднимая со стула. Он потащил меня к двери, и Алексею пришлось поторопиться, чтобы успеть за нами. Снаружи нас ждал большой черный мерседес. Горан затолкал меня туда и сел рядом, а Алексей — спереди на пассажирское место. — В «Крийон», — рявкнул он шоферу. У отеля из машины вышли только мы с Гораном. — Алексей сейчас едет в аэропорт. Ты остаешься со мной, улетим завтра. Нам нужно поговорить. — Он отвел меня в люкс на шестом этаже. — У меня соседний номер. Не пытайся сбежать, Гунтрам. С тобой останется Милан, и наши номера соединены. — Что дальше? Привяжете меня к кровати? — возмутился я. — Нет. Милан будет сидеть в твоей гостиной. Не ссорься с ним. А сейчас тебе надо заучить историю твоей жизни за последний месяц. В ней не должно быть пробелов, Гунтрам. Герцог должен поверить, что ты вернулся к нему добровольно. — Ничего подобного! Меня выгнал Обломов! — Ты не должен говорить герцогу, что изменил ему с Репиным. Я не хочу, чтобы повторилась лондонская история, — продолжал он, не обращая внимания на мои слова. — Какая измена?! Мы порвали отношения два года назад. Он женился и трахал эту женщину чуть ли не у меня на глазах! Я хотел поставить точку в отношениях с человеком, который был влюблен в меня семь лет, и я изменил? — Ты любишь его? Я имею в виду Репина. — Не знаю. Я воспринимаю его, как друга. — Я не сплю со своими друзьями. — Ладно, я его не люблю, но на тот момент это было самым естественным! Это просто секс! — Хорошо, значит, ты не жалеешь? — Конечно, нет! Мы оба взрослые и свободные. Ну, я, по крайней мере. Я просто хотел расслабиться и посмотреть, как это будет с другим мужчиной. — Тебе понравилось? — Я не буду отвечать! — Он посмотрел на меня так, что мне стало не по себе. — Ладно, это было неплохо, но не то чтобы захватывающе. Повторять не буду. Оно не стоит проблем, — смущенно пробормотал я, но он все еще смотрел на меня тем самым «взглядом». — Ладно, с Конрадом в сто раз лучше, с ним, когда он нормальный, это — как Новый год и День рождения сразу (8). Репин неплох в постели, видно, что он опытен, но все делается механически. Я был немного разочарован, — признался я. — Хорошо, это то, что я хотел услышать. Считай это просто экспериментом, не стоящим чувства вины, и забудь о нем. Никогда не рассказывай герцогу. Все закончилось. И он никогда не рассказывал тебе о своих подвигах. Но не повторяй этот опыт — второй раз мы не сможем тебя прикрыть, братик. Давай проверим твою историю. — Горан, ты говоришь мне держать все при себе, а в прошлый раз я из-за одного единственного поцелуя чувствовал себя ужасно виноватым. — Тогда ты был очень юн и впечатлителен и по уши влюблен в него. Сейчас ты старше и мудрее. Он тебя никогда не спросит, и ты никогда не скажешь. Это невообразимо! ОК, я буду держать язык за зубами. И вообще, Конрада больше не касается, с кем я трахаюсь. С каких пор Линторфф снова стал Конрадом? Дерьмо! Обломов ошибается. Они манипулируют мной, как марионеткой. — Гунтрам, надо, чтобы ты выучил свою часть. Мы действительно не хотим новых осложнений. Мы устали. Сделай это для всех нас, — попросил Горан. — Решите ли вы двое свои проблемы, это другое дело. Он хочет тебя вернуть, а дети постоянно плачут. Жан-Жак сказал Алексею, что Клаус думает, что его отец ему лжет. Ты, должно быть, мертв, потому что оставил всю свою одежду в замке, значит, ты не в отпуске. — Он так думает? — я почувствовал себя ужасно виноватым, что Клаусу и Карлу так плохо. — Дети плачут практически каждый день. Они стали неуправляемыми, не слушаются отца и уже выжили из дома двух нянь. Они ненавидят их и говорят, что эти женщины хотели занять твое место. — Как себя чувствует герцог после гибели нерожденного ребенка? — я не хотел спрашивать о ней. Скорее всего, он переживает из-за ее кончины, но я не хочу об этом знать. Это было бы слишком больно. — Как всегда. Делает самое суровое лицо и работает, как маньяк. После смерти герцогини он только один раз ездил в Цюрих. Думаю, он не хочет ничего признавать, — печально вздохнул Горан. Очень похоже на Конрада. Работать до полного изнеможения, чтобы не думать о том, что потерял. Мне стало его жаль. Он ведь как большой ребенок, окруженный акулами и волками, которому приходится бороться изо всех сил, чтобы оставаться на плаву. Должно быть, ему ужасно одиноко. Когда умер Лёвенштайн, я единственный, кто с ним был. Стефания приехала лишь на похороны. — Возможно, мне следует поговорить с ним, чтобы понять, как он справляется с горем, — задумчиво протянул я. — Я тоже скучаю по моим малышам, и несправедливо заставлять их страдать из-за наших разногласий. Но я не знаю, смогу ли жить с ним под одной крышей. — Гунтрам, ты сейчас в выигрышном положении. Герцог отчаялся вернуть тебя и примет твои условия. Он чуть не свел меня с ума за последний месяц, заставляя искать тебя повсюду и постоянно спрашивая о результатах. Уговори его позволить тебе жить в Цюрихе. Ты можешь оставаться с детьми, пока они не лягут спать, а потом уезжать к себе. — Это может сработать. Я люблю детей так же сильно, как сильно мне ненавистен их отец, — задумчиво сказал я. Не совсем так. Я не испытываю ненависти к нему, хотя и должен. Я ничего не чувствую. Правильно. Безразличие. Если я и защищал его перед Обломовым, то только по привычке. Ничего более. Люди вечно видят что-то там, где ничего нет. — Хорошо. А теперь займемся делом, — вернул меня к действительности Горан. Нет, я не люблю этого мудака. Он разрушил мою жизнь. Он сначала подарил мне весь мир, а потом, не задумываясь, отнял. Он — эгоистичный ублюдок, которого волнует лишь собственное благополучие. Он как ребенок. Константин прав: Линторфф увидел меня, я ему приглянулся, и он решил взыскать долг моего отца, неважно, каким образом. Дети эгоистичны, им нужно все внимание и защита, какие вы можете им дать. Но Линторффу уже за пятьдесят, пора повзрослеть. Правильно? (1)ФРС — Федеральная резервная система США — орган банковского надзора. (2)Бен Бернанке был главой ФРС во время ипотечного кризиса в США (2007-2008 гг). (3)«Фанни Мэй» и «Фредди Мак» — крупнейшие ипотечные банки США, которые государство спасло от банкротства во время ипотечного кризиса, взяв под контроль и обеспечив дополнительное финансирование. (4)UBS AG — крупнейший швейцарский финансовый холдинг, во время ипотечного кризиса испытывал сложности, ему, как и «Фанни Мэй» и «Фредди Мак», помогло государство. (5)«Берн Стернс» — крупный инвестиционный банк США, был поглощен во время ипотечного кризиса. (6)«Леман Бразерс» — инвестиционный банк США. Обанкротился во время ипотечного кризиса. Государство его спасать не стало, и в сентябре 2008 года было подписано заявление о банкротстве. Так что Фердинанд, пишущий в июле 2008 года о близящемся крахе «Леман», совершенно прав. 7)CDO — «долговые обязательства, обеспеченные залогом» = ценные бумаги. Невыплаты ипотечных займов привели к резкому падению цен на CDO, которые являлись существенной частью инвестиционных портфелей финансовых организаций, что, в свою очередь, повлекло снижение кредитных рейтингов и обесценивание акций этих компаний. 8)В оригинале Гунтрам сравнивает секс с Конрадом с 14 июля — «День взятия Бастилии», очень бурно отмечаемый во Франции праздник. ========== "22" ========== 27 июля Горан убедился, что я «заучил свой рассказ». Покинув Швейцарию, я уехал на целую неделю в Мадрид, а оттуда поездом отправился в Париж, где остановился в маленькой гостинице. У меня с собой было немного наличности, оставшейся после недавней продажи нескольких рисунков, и я искал новую работу, когда узнал о смерти Стефании. То, что я позвонил Фердинанду и отправил детям рисунки, подтверждало мою историю. Я сильно расстроился из-за того, что меня «выкинули» из дома, и не хотел ни с кем разговаривать, не осознавая, что все обо мне волнуются. Разумеется, лекарств мне хватило, потому что я запасся ими в Испании, где никто ни о чем не спрашивает, если платишь наличными. Клянусь, Горан в свободное время смотрит мыльные оперы. Какой идиот поверит, что я, после двух лет жизни в этом аду, буду расстраиваться, что меня выгнали, словно проштрафившегося раба? Стоп, рабов не выгоняют, они принадлежат земле и своему хозяину, их «усыпляют», как собак. Так или иначе, я переживал, что бросил детей, и позвонил Горану («Давай оставим Алексея в стороне. Он натворил дел в Пакистане, и герцог недоволен им. Нет, ничего серьезного».) Я попросил Горана «уговорить Его Светлость» ради детей разрешить мне вернуться. Мое единственное условие — жить вне замка. Если я прошу «разрешить мне вернуться», какие у меня могут быть условия?! Эта самая идиотская, детская и неубедительная история, какую я когда-либо слышал. Почти как «мой пёс съел мою домашнюю работу». Горан считает, что все должно пройти гладко, и мне не стоит так напрягаться. Он проведет вводную беседу (???) с Конрадом, а дальше «все пойдет своим чередом». (????) — Христа ради, выкинь свой дурацкий дневник в помойку, Гунтрам! Нет, лучше сожги в ванной. Впрочем, постой-ка. Блокнот — отрывной, и мы можем его немного «подредактировать». Оставим только твои зарисовки Парижа. Весь текст удалим. Ты якобы был слишком подавлен, чтобы писать. — Когда будешь говорить с герцогом, помни одно, — сказал мне Горан на следующее утро в самолете перед посадкой. — Что нужно врать как можно правдоподобнее? — усмехнулся я. — Нет. Они мертвы, а ты жив. То, что похоронено в могиле, пусть там и остается. Не позволяй им испортить тебе жизнь, братик. Нельзя ненавидеть годами. Мы поехали в банк на Борзенштрассе. Меня там явно никто не ждал, потому что симпатичная рецепционистка на входе очень непрофессионально уронила телефон, когда увидела нас. — Никаких звонков, Клара, — рявкнул Горан, проходя прямо к лифту со мной на прицепе. — Разве мы не к тебе в кабинет? — спросил я, увидев, что он нажал кнопку «5». — Гунтрам, не начинай. Все будет хорошо. — Не уверен. Я делаю это только ради вас, а не потому, что мне хочется. — Как знаешь, — устало сказал он. — В любом случае, постарайся. Реакция Моники и других секретарей не отличалась от реакции рецепционистки. Эй, я просто уезжал, а не умер! — Здравствуй, Гунтрам. Очень рада тебя видеть, — поприветствовала меня она, снова вспомнив про свою королевскую осанку. — Боюсь, что герцог на встрече с людьми из ЕЦБ, но они скоро закончат. Не хочешь подождать в его кабинете? — Здравствуй, Моника. Я тоже рад тебя видеть. Если Горан не против, я бы хотел подождать у него в кабинете. — Я позвоню Михаэлю, милый. Фердинанд сегодня в Брюсселе. — Нет необходимости. Кстати, ты подготовила документы, которые я оставлял? О переводе на детей Линторффа собственности на дом? — спросил я. — Его Светлость запретил мне это делать. Прости, милый. — Ясно. Спасибо. Я не хотел создавать тебе проблемы. — Ничего страшного, милый. Выпьешь чего-нибудь? Можешь посидеть у меня, если хочешь. Ты должен рассказать, где был. — В Мадриде и Париже. Сообщи, пожалуйста, когда герцог сможет уделить мне время. — Да, конечно. — Миссис Делер, я бы выпил чаю, не могли бы вы прислать его в переговорную? Пойдем, Гунтрам, — приказал Горан, не оставляя места для дискуссий. Я сердито посмотрел на него, но он и бровью не повел, как всегда. Мы сели за большой круглый стол, наши лица отражались на темной полированной поверхности. Мы молчали, к чаю я даже не притронулся. Минуты тянулись, как медленная пытка. Я не мог не думать, что совершаю ужасную ошибку. Мне надо было спрятаться где-нибудь в другом месте, не у Репина, и тем более не следовало соглашаться с планом Горана и Алексея. Ради чего это всё? Чтобы сохранить жизнь нескольким бандитам? Они найдут другой повод перерезать друг друга. Нет, я здесь, потому что соскучился по детям, и я выдержу присутствие ублюдка, только лишь бы быть с ними. Терпел раньше, потерплю еще. Дверь внезапно открылась, на пороге стоял Конрад, выше, чем я его помнил, одетый в черный костюм и синий галстук — траур по жене и ребенку. Мы посмотрели друг на друга, наши глаза встретились. В отличие от Горана, я не встал. В горле пересохло, а сердце бросилось вскачь, голова закружилась. Я глубоко вздохнул, тщетно пытаясь избавиться от щекочущего чувства в животе. Не в состоянии больше терпеть его пронзительный взгляд, я повернулся к Горану, надеясь, что он начнет говорить, но серба и след простыл. Очень на него похоже. Конрад аккуратно закрыл дверь и двинулся ко мне, словно хищник, подыскивающий удобную позицию, чтобы прыгнуть на свою жертву. Он остановился рядом, глядя на меня так, словно не мог поверить, что я здесь. — Соболезную вашей утрате, мой герцог, — сказал я почти неслышно, голос звучал хрипло. — Спасибо. Потерять ребенка — тяжелый удар, — сказал он с глубокой печалью в глазах. Мне стало его очень жалко. Неважно, что он — ублюдок, он всегда любил детей. — Могу себе представить. Я замолчал, не зная, что еще сказать. — Ты пришел сюда по собственной воле? — спросил он, сев на соседний стул и вынудив меня повернуться к нему лицом. — Да. Я скучал по вашим детям. И хотел узнать, как у вас дела, сир. — Не надо держаться так официально, Гунтрам. Ты никогда не был моим служащим… Не буду лгать тебе, я собирался развестись со Стефанией, но ребенок все изменил. Карл и Клаус ужасно скучают по тебе. Они будут счастливы снова увидеть тебя. Мне каждый вечер приходилось читать книжку, которую ты им прислал, — мягко сказал Конрад, его голос слегка дрогнул. Я молчал и мучительно пытался придумать, что еще сказать. — Вы позволите мне их повидать? — осторожно спросил я. — В любое время, когда захочешь. Ты нужен им больше, чем я. На них тяжело сказался твой уход. У них испортился характер, они постоянно беспричинно плачут. Твоих вещей никто не трогал, но, к сожалению, Стефания приказала уничтожить твои картины. — Ну и ладно. Там всё равно не было ничего хорошего. Разве что портрет Клауса с Карлом, который я хотел им подарить. — Он висит у меня в спальне. Одна из горничных спасла его от огня. Очень красивая вещь. Не хочешь ли навестить детей сегодня? — Если вы не возражаете, я мог бы приехать после обеда и уехать, когда вы вернетесь домой. — Я надеялся поужинать с тобой. Жан-Жак вернулся. У нас есть много, что обсудить. Где ты остановился? — Нигде. То есть, Горан предложил мне пожить у него. — Дети захотят, чтобы ты остался с ними на ночь. Они стали бояться темноты. Пожалуйста, Гунтрам, сделай это для них. — Я не уверен, что это хорошая идея. — Пожалуйста, останься с нами, — сказал он, беря меня за руку, и я позволил, мои пальцы утонули в его огромной ладони. Я кивнул в знак согласия, зная, что делаю ошибку, но я умирал от желания увидеть Клауса и Карла. — Мы можем ехать сейчас, если хочешь. У них скоро обед. — Разве вам не надо работать? — вырвалось у меня. — Простите. Он мягко, но печально улыбнулся. — Да, мне надо кое-что закончить, но я отменил все встречи на сегодня. Пойдем, посидишь у меня в кабинете. — Я не хочу мешать. — Я настаиваю, — сказал он, поднимаясь, и потянул меня за собой. Некоторые вещи никогда не меняются, как, например, его избирательный слух и командирские замашки. Как много лет назад, в Венеции, я смиренно побрел за ним в его кабинет. Там все осталось, как я помнил. Место, где раньше висел мой рисунок с Торчелло, было занято другим, сделанным год назад: дети, сидящие на пляже. На его письменном столе стояла фотография, снятая на Рождество 2005 года, где мы изображены вчетвером: Конрад, дети и я. Я побледнел, но промолчал. Линторфф приглашающе указал на диванчик у окна — обычно я сидел там, когда после учебы приезжал к нему в офис. Я послушно сел и стал смотреть в окно. В кабинет вошел Михаэль, нагруженный папками для Конрада. Видя, что он умирает от желания поговорить со мной, я вместо приветствия слабо улыбнулся ему и снова отвернулся к окну. — Ты хорошо выглядишь, Гунтрам, — не справившись с удивлением и любопытством, сказал он. — Спасибо. Приятно снова тебя видеть, Михаэль, — я печально улыбнулся ему в ответ. — Не хочешь пообедать с нами? Горан тоже будет, — выпалил он, не глядя на своего босса, который, между тем, уже прожигал его взглядом. Конрад громко захлопнул кожаную папку, и Михаэль вздрогнул от неожиданности. — Мы через пять минут уходим. Он будет обедать со мной в Кёнигсхалле. — Ясно. До свидания, Гунтрам, — пробормотал Михаэль, схватил подписанные бумаги и быстро сбежал. — Мой герцог, это не очень хорошая идея — идти туда. Мне нечего делать среди этих людей. — У меня обед с тетей Элизабеттой. Я не могу его отложить. — Я могу вернуться позже. — Нет. Я дал разрешение навестить детей слишком поспешно. Я сейчас думал, хорошо ли это для них или нет. Ты будешь появляться и исчезать, когда тебе вздумается, вселяя в них еще большую неуверенность и страхи. Безопасная, понятная и стабильная обстановка — вот что им нужно. Может, они поплачут еще несколько месяцев, скучая по тебе, но потом привыкнут к твоему отсутствию. — Я понял, сир. Хорошего дня, — сказал я, поднимаясь с дивана и отчаянно борясь со слезами. — Я хочу дать тебе второй шанс, но на своих условиях. Ты будешь жить в моем доме и снова вернешься к обязанностям Консорта. Я не желаю, чтобы ты и дальше изображал приходящего учителя. Нескончаемая война, которую мы вели два года, истощила мое терпение и силы. Ты должен решить раз и навсегда, чего ты хочешь. Либо ты соглашаешься с этими условиями, либо ты уходишь из моей жизни и жизни моих детей навсегда. — И что вы подразумеваете под «обязанностями Консорта»? — резко бросил я, чувствуя, как меня душит желчь. — Твою поддержку во всем. Ты должен постоянно быть с детьми, жить под моей крышей, уважать меня и подчиняться моим приказам. Если я говорю тебе присутствовать на встрече, ты это делаешь. Никакого непослушания с твоей стороны. На данный момент я не прошу тебя возобновить сожительство со мной, но ты должен прекратить вести себя в моем доме, как прислуга. Ты вернешься в свою старую комнату в моем крыле. Ты будешь называть меня по имени, и если я еще раз услышу от тебя этот пренебрежительный тон, который мне приходилось терпеть последние два года, мы с тобой распрощаемся. — Я никогда не позволю тебе снова ко мне притронуться! — крикнул я. — Тебе выбирать, Гунтрам. Ты не захотел и дальше быть наставником моих детей, так что ты либо будешь моим Консортом, либо уйдешь навсегда. — Ненавижу тебя. Ты испортил мне жизнь и уничтожил мою семью. — Твой отец выпрыгнул из окна. Он предложил мне тебя. Я тебя не искал. Сейчас ты пришел ко мне по собственной воле. Ты почти разрушил жизнь моих сыновей, и ты ждешь от меня великодушия? А ты был великодушен к ним и ко мне? Итак, твой выбор? — Я остаюсь ради них, но, клянусь, твоя жизнь станет адом на земле. — Потише, или я выкину тебя вон. Веди себя хорошо. — Я не шлюха, которых ты так любишь. Я не буду изображать фальшивую любовь и уважение к тебе. Ты мне бесконечно отвратителен. — Впечатляющее выступление, Гунтрам. Доволен собой? — он поднял брови и усмехнулся, я бросил на него убийственный взгляд. — Давно я не видел, чтобы ты так живо реагировал на мои слова. Жаль, что у тебя больное сердце, секс со злости может быть чрезвычайно захватывающим. — Ненавижу тебя. — У любви и ненависти больше общего, чем ты думаешь. Даю тебе десять минут, чтобы успокоиться, потом мы встречаемся с Элизабеттой. Посмотрим, как ты будешь себя вести. — Еб*ть! — вырвалось у меня. — Видишь? Ты уже сам просишь. Не так уж это и трудно, да, Гунтрам? — поддразнил он меня. Вне себя я выскочил из кабинета и помчался по коридору. Подбежав к общему лифту, я нажал на кнопку, и у меня перед глазами вдруг всплыли лица Карла и Клауса. Я не могу снова их бросить. Они — мои дети, а я чуть не разрушил их жизни. Когда я вошел в лифт, на меня навалилось печаль, отчаяние и чувство вины. Я нажал кнопку первого этажа, прилагая неимоверные усилия, чтобы не заплакать, и мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы не зарыдать на глазах у секретарши, которая вошла в кабину на втором этаже. Когда лифт остановился, я едва не оттолкнул ее в сторону — хотелось быстрее вырваться из удушающее тесной кабины. Девушка заученно улыбнулась мне и помахала рукой на прощание, я кивнул. Я прошел по фойе к выходу и увидел, что снаружи уже стоит черный лимузин. Я остановился, уставившись на огромную машину, напоминающую гроб. Швейцар побежал, чтобы открыть для меня дверь, и я осознал, что нахожусь на перепутье: я мог уйти навсегда, став по-настоящему свободным, и зачахнуть, не видя моих малышей, или мог сесть в машину и остаться с детьми, живя с чудовищем. Я замер, мучительно решая, что мне делать, а швейцар держал дверь открытой. — Я тебя ждать не буду. Поправь галстук, — невозмутимо сказал Конрад, проходя мимо меня размашистой походкой. Совершенно бездумно я поправил воротник с галстуком, глубоко вздохнул и пошел к машине. Он еще не сел в салон, и я торопливо юркнул внутрь, не дожидаясь, пока он потеряет терпение. Я сел слева и стал смотреть в окно, игнорируя его, а он устроился справа. Установить мои условия? Как же! Мне хотелось содрать шкуру с Горана и Алексея. Живьем и медленно. Проклятые лицемеры! Все это было инсценировкой с начала и до конца, а я, идиот, повёлся. Вскоре мы подъехали к проклятому ресторану. Конрад первым вышел из машины, я — за ним. Он сел за свой постоянный стол рядом с окном, выходящим на озеро, откуда также хорошо просматривался и зал. — Садись слева от меня, Гунтрам. Элизабетта должна сидеть справа, — очень холодно сказал Конрад. Я молча послушался и продолжал игнорировать его, даже когда он отпустил метрдотеля. — После обеда мы поедем домой и вместе пойдем к детям. Сделай лицо попроще — моя тетя не обязана терпеть твое дурное настроение. — Сделаю — когда она придет, — сухо сказал я. Пришлось проглотить рвущиеся наружу слова, поскольку в зал в сопровождении метрдотеля вошла Элизабетта фон Линторфф. Я встал и улыбнулся ей. Она на секунду потеряла дар речи, увидев меня за одним столом с Конрадом. — Привет, мой дорогой, — сказала она, ласково клюнув меня в щеку. — А ты слишком старый и страшный для поцелуев, — пошутила она, глянув на Конрада. Я снова улыбнулся, на этот раз искренне. — Я счастлива видеть тебя снова, Гунтрам, — она протянула мне руку, и я поцеловал ее. — Как поживаете, Элизабетта? Вы хорошо выглядите, — сказал я. Она протянула руку Конраду, впрочем, не уделив ему много внимания. Сев за стол, Элизабетта снова заговорила со мной. — Альберт рассказал мне о твоем рецидиве. Надеюсь, что после отпуска тебе стало лучше. Университет, выставка и эти чертенята — колоссальная нагрузка. Я-то знаю, дорогой: Альберт и Конрад проводили у нас каникулы каждое лето. Куда ты ездил? — Я был в Мадриде и Париже, рисовал, делал эскизы. — В последнее время ты редко появляешься на людях. Тебе стоит чаще выходить из дома. Я не знал, что на это ответить, и промолчал. — Боюсь, тётя, в ближайшие несколько месяцев мы не сможем часто выходить в свет — только на деловые встречи. Гунтрам еще не совсем оправился после болезни, а я в трауре, — вмешался Конрад, глядя ей прямо в глаза. — Пора вам уладить разногласия между собой, Конрад. С тех пор, как ты женился, я стала сомневаться в твоем здравомыслии. Совершенно неожиданный шаг. Счастье, что Гунтрам решил дать тебе новый шанс, — ворчливо сказала она, в ответ прожигая его взглядом. Конрад пристыженно опустил глаза. — Это только ради детей, Элизабетта, — тихо сказал я, смиряясь со своей участью. — Не уверен, что из этого что-то выйдет. — Выйдет, милый. Думаю, за последние два года Конрад кое-что усвоил. Если ты простишь его за то, что он сделал, у вас должно получиться. Двигайтесь вперед потихоньку. Конраду следует подождать, когда ты будешь готов для следующего шага. — Я ни в коем случае не собираюсь торопить Гунтрама. Я люблю его слишком сильно, чтобы снова обидеть, — мягко сказал Конрад, и мне представилось, что мы снова в Венеции, посредине шумной улицы — как много лет тому назад. Я взглянул ему в глаза и на секунду снова увидел перед собой ранимого мужчину-ребенка, в которого я так безумно влюбился когда-то. — Гунтрам, когда дети снова пойдут в школу, ты должен начать помогать мне с фондом. У меня множество дел и планов. Боюсь, что Сесилия нас скоро покинет. В мае она выходит замуж, и у нее скоро начнутся хлопоты с приготовлениями к свадьбе. Я был поражен этой новостью. Фердинанд снова женится? Ну, в общем-то, они уже шесть лет «живут в грехе»… Элизабетта рассмеялась, увидев мое удивленное лицо. — Гунтрам, тебе надо выделить два, а лучше три дня для нас с Титой, чтобы мы пересказали тебе всё, что ты пропустил за последние два года! — засмеялась она. — А теперь, Конрад, о годовых взносах. Я бы хотела, чтобы ты взглянул на цифры, которые я тебе завтра пришлю. У тебя будут выходные, чтобы обдумать, но если ты согласен, ты сможешь уменьшить свои налоговые выплаты следующего года на два процента. — Я посмотрю, но я склоняюсь к тому, чтобы учредить художественный или образовательный фонд в память о Стефании. Почему мне больно? Я же ничего не чувствую к нему. — Да, это будет уместно. Все же она была герцогиней, хотя и недолго. Я проконсультируюсь с юристами, и посмотри, что лучше, дорогой. — Спасибо, тётя. Они говорили, а я сосредоточился на еде, хотя и не был голоден. Смогу ли я все это вынести? Одно знаю точно — я не смогу снова с ним спать. Что если он попытается меня поцеловать? В прошлую его попытку меня едва не хватил сердечный приступ. Я чувствовал усталость и головокружение от десятка сценариев развития событий и множества вопросов, роившихся у меня в голове. Он хочет возобновить отношения? В банке он практически заявил, что мы либо трахаемся, либо я ухожу, а сейчас он сказал, что, оказывается, он «не собирается меня торопить». Ну что ж, Гунтрам, есть только один способ это узнать. — Тебя подвезти куда-нибудь, тетя? — Нет, спасибо. Я приехала с водителем — собираюсь вернуться в офис. Мы сделаем изменения, которые ты предложил, и завтра представим проект. После обеда тебе удобно? — В любое время, когда захочешь, тетя. Мы будем дома. — Тогда я приеду часам к четырем и заодно проведаю детей. До свидания. Мы проводили ее к машине, уже ждавшей у входа. После того, как ее машина отъехала, тотчас подкатил лимузин Конрада; телохранитель, который был мне незнаком, бросился открывать для него дверь. Я снова застыл на месте. — Поехали, Гунтрам, посмотрим детей. Пока что ты ведешь себя хорошо, — мягко сказал он, слегка подтолкнув меня в спину. Я залез внутрь и сел как можно дальше от него. По дороге он не обращал на меня внимания, занявшись документами. Я глядел в окно, не желая разговаривать или думать о том, что делаю. Внезапно он без предупреждения взял меня за руку. Я подскочил и выдернул руку, словно ко мне прикоснулась змея. — Я не смогу. Останови машину, выпусти меня, — сказал я. — Ерунда. Ты просто нервничаешь. Со временем ты снова привыкнешь к моим прикосновениям, — отмахнулся он, не обращая внимания на мою реакцию. Он опять взял мою руку, и на этот раз я, загипнотизированный его изучающим взглядом, ее не вырвал. — Возможно, Карл обижается на тебя. Должно пройти некоторое время, прежде чем он снова примет тебя. Клаусу всё равно — лишь бы ты вернулся. — Я не могу. Я не позволю тебе снова до меня дотрагиваться, — выдохнул я, чувствуя слабость. — Сейчас я всего лишь держу тебя за руку. Я не планирую овладеть тобой ни сегодня, ни в ближайшее время. Тебе было бы неприятно, и это только бы отсрочило наше воссоединение. Но спать ты будешь в моей постели, и это не обсуждается. — Конрад, это безумие. Мы ненавидим друг друга, — с отчаянием сказал я. — Ты снова зовешь меня по имени, так гораздо лучше. Ошибаешься: я не ненавижу тебя, я люблю тебя, но не намерен и дальше мириться с твоими заскоками. — Заскоками?! Ты трахался с моим дядей и убил моего отца! — рявкнул я на него. — У меня были отношения с твоим дядей, а твой отец сам наложил на себя руки, — спокойно проговорил Конрад. — Это произошло почти двадцать лет назад, и, повторюсь, твой отец никогда меня не винил. Твой дед, дяди и их жены всё это заварили, восстав против меня. Лёвенштайн отдал приказ об их казни, прежде чем я успел вмешаться и остановить его. Твой отец сделал все возможное, чтобы сохранить жизнь Роже. Не обесценивай его жертву, руководствуясь своими незрелыми представлениями о любви. Я всегда относился к тебе с глубочайшим уважением, заботился о тебе, и я не сделал ничего такого, за что стоило бы так наказывать, как наказывал меня ты последние два года. Ничего кровосмесительного в наших отношениях не было, и, честно говоря, мне очень обидно, что ты поверил, будто я способен на нечто настолько мерзкое. — Ты прав, ты мерзок! Тебе с самого начало было известно, кто я такой, и ты никогда даже словом не обмолвился об этом! Ты просто взял то, что хотел. Я проклинаю тот день, когда я увидел тебя в Венеции! — Нет, первый раз я увидел тебя в Нотр Дам. Я не знал, кто ты, пока не выяснил твое имя в музее. Но к тому времени я уже не мог от тебя отказаться. Бог послал мне тебя, и я взял. Гунтрам, ты тоже мгновенно влюбился в меня. — Нет, я долго считал тебя заносчивым ублюдком, — с горячностью возразил я. — Почему ты нарисовал канал на Торчелло? — У меня оставалось слишком много зеленой краски, и я хотел ее потратить, — пробурчал я, злясь, что ему всегда легко удается меня поймать. — Акварель не имеет срока годности, Гунтрам, — величественно заметил он. — Еб*ть! — Ты уже дважды использовал это выражение, чего раньше за тобой не наблюдалось. Два года воздержания так сильно сказались на тебе, милый? — С чего это ты так уверен, что у меня никого не было? Не один ты можешь «погуливать», — сказал я, почувствовав огромное удовлетворение, когда он побледнел и растерял всю свою надменность. Я выдержал его изумленный взгляд. — Мы порвали отношения, ты женился. Я тоже имею право начать новую жизнь. — Кто это был? — прорычал он, глаза опасно сверкнули. — Не твое дело. Любой человек может иногда развлечься, — пожал я плечами. — Тогда для тебя не должно быть проблемой, если я трахну тебя сегодня. Раз ты все равно ведешь себя, как шлюха. — Кто бы говорил! — сладко ответил я. — Ты должен быть доволен, Конрад: я смогу оценить твои постельные подвиги по достоинству — теперь у меня есть, с чем сравнить. — Ты отвратителен — весь в своего дядю, — презрительно бросил он. — Отлично. Тогда я буду спать в своей комнате, если, конечно, ты всё еще хочешь, чтобы я остался. — Хорошая попытка, Гунтрам. На секунду я даже поверил тебе. Ты спишь со мной, — сухо приказал он, вновь обретая свои надменные манеры. У него не только избирательный слух, но и избирательное понимание. Я признался. А поверил он мне или нет, это его проблема. Я отвернулся к окну, а он склонился над документами. ========== "23" ========== Мы приехали в замок к трем. Телохранитель распахнул дверь для Конрада, и тот, как всегда, элегантно выбрался из салона. Я остался сидеть, все еще сомневаясь, правильно ли поступаю. Конрад пошел в дом, оставив бедного телохранителя в растерянности. — Должен ли я отвезти вас обратно в Цюрих, сэр? — уточнил громила. — Нет, все в порядке. Пусть босс немного подёргается, — ответил я. Телохранитель весело хмыкнул: — Хайндрик прав. Несмотря на хрупкую внешность, характер у вас имеется. Я — Сорен Ларсен. Приятно познакомится с вами, сэр. Теперь рассмеялся я. — Мистер Делер за спиной называет меня Dachs (барсуком). А недавно меня сравнили еще и с соболем. Приятно познакомится, Ларсен. — Думаю, вам пора, сэр, иначе герцог пришлет кавалерию. — Да уж, Фридрих может быть очень настойчивым и более неприятным, чем Его Светлость, — улыбнулся я, вспомнив старого австрийца. Я вылез из машины и направился к двери, где уже стоял Фридрих, изумленно глядя на меня, словно увидел выходца с того света. — Мой дорогой мальчик! — он бросился ко мне и, забыв протокол, крепко обнял. — Я так волновался, когда герцогиня отослала тебя. Почему ты не поговорил со мной? Меня она тоже уволила, но я поехал в Цюрих, чтобы переждать до возвращения герцога. Тебе следовало бы поступить так же. — Она сказала, что это он уволил меня, потому что я бесполезен. Так или иначе, не будем больше это обсуждать — о мертвых либо хорошо, либо ничего, — ответил я, вспомнив наставления Горана. — Ты не прочел записку герцога, которую я тебе дал? — спросил Фридрих, глядя мне в глаза. — Он писал её две недели назад, во время вспышки вины. Вы сами сказали, что я уже не могу рассчитывать на его поддержку. Мы поссорились тем вечером. Сильно поссорились. И я сделал единственное, что можно было сделать в той ситуации — ушел. — Благоразумие никогда не было твоей сильной стороной, Гунтрам, — сказал Конрад с лестницы. — Пойдем к детям. Фридрих, Гунтрам останется на ночь в моей комнате. Сделай соответствующие приготовления. Старик ошарашено уставился на меня, ища в моем лице подтверждения. Я глубоко вздохнул и стал подниматься по ступеням. Конрад стоял наверху, с очень серьезным лицом. Дождавшись меня, он развернулся и пошел к детской, но на полпути внезапно остановился и снова посмотрел на меня. — Я не хотел сделать тебе больно, Гунтрам. Каждое слово в моем письме — правда. Я не знаю, что Стефания могла тебе сказать, но я никогда не собирался отстранять тебя от воспитания детей — лишь передал финансовые полномочия Фердинанду, потому что тебе, с твоим сердцем, было бы трудно заниматься этим. На твое имя открыт счет с суммой, достаточной для того, чтобы ты смог материально поддерживать детей в случае моей смерти, — объяснял Конрад. — Из-за твоего равнодушного отказа я в тот вечер потерял самообладание. Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня, Гунтрам? — Не знаю. Я хочу увидеть детей. — Как пожелаешь, — он постучал в дверь и открыл ее для меня. Клаус и Карл рисовали темперными красками, устроив вокруг себя ужасный беспорядок. Рядом с ними сидела высокая женщина, видимо, няня. Клаус первым поднял голову и, увидев меня, вскрикнул. Он выскочил из-за стола, опрокинул стакан с водой на няню, и бросился мне в объятья. Мопси басовито гавкнула и потрусила ко мне. — Гунтрам, ты вернулся! Прости, я никогда не буду больше так делать! — заплакал Клаус, вцепившись в меня ручонками. Я крепко обнял его, прижал к себе и стал успокаивать, слегка покачивая, как делал это, когда он был совсем маленьким. — Клаус, маленький, не плачь. Я никуда не собираюсь уходить. Просто я заболел, и мне надо было отдохнуть. — Она сказала, что ты нас больше не любишь и заболел из-за нас, — как всегда, очень серьезно сообщил нам Карл, не двинувшись с места и даже не отложив кисточку. Сказав это, он снова занялся своим рисунком, больше не обращая на меня внимания. — Нет, Карл, что ты! Я был болен за много лет до того, как вы с Клаусом родились. Иногда мое сердце не хочет работать, как положено, и тогда мне нужно отдохнуть. Вы тут совершенно не при чем. Я люблю вас больше жизни и ужасно скучал по вам, — сказал я, гладя Клауса по макушке. — Я кое-что вам послал по почте, не знаю, дошло оно или нет… — Книжку! Папа читал нам ее каждый вечер! — воскликнул Клаус. — Она для меня или для Карла? — Для обоих, и будьте благодарны, что получили ее, — вмешался Конрад до того, как я успел что-нибудь сказать. — Мисс Майерс, должно быть, вы хотите переодеться. — Да, мой герцог, — кивнула няня и исчезла за дверью. — Теперь Гунтрам вернулся и сделает для вас другие книжки. Он снова будет с вами играть. — Я не хочу, чтобы он опять ушел, — твердо сказал Карл, упрямо не слезая со стула. — Он не уйдет. Папа проследит за этим, — пообещал Конрад, и у меня мурашки побежали по спине от его уверенного тона. — Давай, Карл, поздоровайся с Гунтрамом. Он хочет и тебя поцеловать. Карл нерешительно подошел ко мне, бросив взгляд на отца, чтобы оценить, правда это или нет. Он встал напротив меня, сидящего на полу в обнимку с Клаусом. Я как можно мягче спросил: — Можно тебя поцеловать, Карл? — Ты не сердишься на нас? — Я никогда не сержусь на вас. Иди сюда, Карл, дай тебя обнять, — просяще сказал я. — Я не хотел вас обижать, простите, что не успел попрощаться. Он подошёл поближе, снова посмотрел на отца, но, в конце концов, обнял меня и поцеловал в щеку. Я притянул его ближе, поцеловал в лоб и почувствовал легкий толчок локтем в ребро: Клаус надулся, ревнуя, что его брату уделяют так много внимания. Они всегда соревновались за мое внимание. Я взъерошил Клаусу волосы и улыбнулся ему. — Ты останешься с нами навсегда? — спросил он меня. — Так долго, как захочет ваш отец, — осторожно ответил я. — Папа любит Гунтрама и больше никуда его не отпустит, — твердо сказал Конрад, встал на колени и обнял сразу и детей, и меня. От неожиданности я даже не нашелся, что сказать, и не дал ему заслуженный пинок, когда он осторожно поцеловал меня в щеку. — Он останется с вами до ужина. Не мучайте его, ведите себя хорошо. Детишки в восторге захихикали — папа поцеловал Гунтрама! Я не знал, как быть. Конрад поднялся и пошел к двери. Место, которого коснулись его губы, горело огнём. — Ужин в девять, Гунтрам. У тебя достаточно времени уложить этих двух в постель. После семи тебя подменит мисс Майер. — Что вы рисовали? — не очень успешно пытаясь восстановить самообладание, спросил я, когда Конрад ушел. — Ты красный, как помидор. У тебя температура? — спросил Клаус. — Нет, нет, я просто немного запыхался. Это всё погода. Здесь более влажно, чем в Испании, — солгал я. — Что такое Испания? — незамедлительно поинтересовался Карл. — Место, куда можно поехать. Очень солнечное, и там живут дружелюбные люди. Я отдыхал там. — Тебе надо было поехать с нами и с папой на Зюльт. Там было солнечно. А в другом месте, в городе, мокро, и шел дождь. Мы несколько раз ходили в парк. Там белки! — восторженно сообщил мне Клаус. — Они светились! — Клаус, белки с этой планеты не светятся. Просто у некоторых на спине серебристая шерстка. — Нарисуешь мне белочку? — спросил он, состроив жалобные глаза. — Нет, сейчас мы пойдем гулять в сад. Вам нужно погреться на солнышке и спустить пар. Иначе я не смогу уложить вас спать вовремя, — сказал я, испытывая острое déja vu. Перед сном с ними всегда приходилось воевать, особенно когда у Конрада или Стефании были гости. Я отвел их в сад, где они принялись гоняться друг за другом. Мопси бешено лаяла и путалась у них под ногами, заставляя спотыкаться. У этой собаки нет чувства самосохранения. Рано или поздно один из мальчишек ее раздавит. Я заметил, что телохранитель, Сорен Ларсен, всё время держался рядом. Могу вообразить официальную причину: охрана детей. Новая няня, мисс Майерс (Каролина, немка, 35 лет) пришла в пять, чтобы забрать детей пить чай. Они не хотели уходить, опасаясь, что я опять исчезну, и мы пришли к компромиссу: они будут пить чай в саду со мной. Клаус и Карл сидели за столом с серьезными мордахами и вели себя относительно неплохо — не дрались из-за кекса и не кормили собаку под столом. — Мистер де Лиль, вы не представляете, как нам необходима ваша помощь, — устало вздохнула няня. — Они очень милые дети. Послушные. Может, иногда плачут и ломают что-нибудь во время игры, но, думаю, это нормально для четырехлеток, — засмеялся я. — Я — третья по счету няня с июня, работаю тут всего две недели и в понедельник собиралась уволиться. Они никогда не слушаются и все время дерутся. От их отца никакой помощи — он только ругает их, не заботясь выяснить, почему они это сделали. В вашем присутствии они — совсем другие дети. Сегодня они впервые сели рисовать, и только потому, что им пообещали, что вы приедете, если они будут себя хорошо вести. — Я и понятия не имел, что все настолько печально, — пробормотал я, чувствуя себя очень плохо при мысли, через что им пришлось пройти. — Обычно Клаус затевает сыр-бор, а Карл подхватывает, но он не лучше брата. Он бывает невероятно упрямым. Они постоянно ссорятся между собой или с прислугой, — закончила она. — Эти недели они находились в психологическом напряжении. Думаю, герцогиня обвинила их в том, что я заболел, а ведь они с младенчества привыкли к моему присутствию. У меня случилось обострение болезни, и я не успел ни попрощаться с ними, ни что-нибудь объяснить. — Я не была с ней знакома, но здешний персонал ее не одобрял. Ужасно умереть такой молодой. Неделю назад приезжала их бабушка, предлагала позаботиться о них, но герцог выставил ее отсюда. У Его Светлости суровый нрав. — Вы не представляете, насколько, — улыбнулся я. — Он говорил вам что-нибудь о ваших обязанностях? — Мистер Эльзесер сказал, что для меня ничего не изменилось, а вы — наставник и будете наблюдать за моей работой, сэр. Я по-прежнему занимаюсь повседневными задачами — мытьем, одеванием, кормлением. В семь я начинаю сражение: пока надеваешь пижаму на одного, другой уже успевает раздеться и сбежать. Хорошо, что сейчас лето, — весело сказала она. — Возможно, сегодня будет полегче, — ответил я, вспоминая эту привычку Клауса и Карла сопротивляться при переодевании. Разумеется, после второго захода я становился с ними строже, и они прекращали безобразничать. Но в случае с няней они наверняка не успокаивались, пока не доводили бедную женщину до предела. Каков отец, такие и сыновья. К половине седьмого немного похолодало, и я решил, что пора заводить детей в дом. Они сегодня достаточно накричались и набегались. Клаус попросился на руки, но тут вмешался Ларсен и строго сказал, что мне не следует этого делать из-за больного сердца. — Извините, сэр, но это прямой приказ герцога. Они достаточно взрослые, чтобы ходить самостоятельно. Я взял мальчиков за руку, и мы пошли в дом. В детской мы начали строить дом. Между Карлом и Клаусом разгорелся спор по поводу цвета крыши, а потом о том, сделать ли одну из комнат гостиной или конюшней. В итоге они мирно договорились, что у лошадей может быть телевизор и диван. Слушая их, я с трудом сдерживал смех. В комнату вошел Фридрих и объявил, что мне не полагается ни купать их, ни переодевать. Это тяжело, а мне лучше отдохнуть перед ужином. Этим займется мисс Майер. Я поднялся с корточек и повернулся к нему: — Фридрих, я хорошо себя чувствую, а основной источник моего беспокойства находится вовсе не в этой комнате. — Согласен, Гунтрам, именно поэтому ты должен дать ей делать свою работу. Герцог однозначно высказался по поводу твоего положения в этом доме: ты не прислуга, а часть его семьи, — торжественно объявил мне старик. — Ты можешь остаться и проверить, как она справляется, но сам не должен ничего делать. — Спасибо, Фридрих, — коротко ответил я, отпуская его кивком. К восьми детей вымыли, переодели в пижамы, и они без проблем поужинали. Потом легли в постели и попросили меня им почитать. Я согласился, и когда, закончив, поцеловал их на ночь, Карл начал плакать. — Не уходи, Гунтрам, пожалуйста. Останься. — Мне нужно поужинать с вашим отцом. Я и завтра буду здесь. — В прошлый раз ты сказал то же самое! — захныкал Карл. — У тебя нет комнаты. Ее заняла мисс Майер! — выкрикнул Клаус. Я нервно сглотнул. — В этом доме огромное количество комнат. Я найду, где переночевать, а если нет, то приду к вам. Договорились? — А где твои вещи? У тебя с собой нет чемодана, — Карла просто так не одурачишь. — Карл, я не таскаю с собой чемодан весь день. Он был в машине. Фридрих, должно быть, распорядился отнести его в одну из спален, и он мне скажет, куда. Кроме того, когда я уезжал, то большую часть вещей оставил здесь. Наверное, их куда-то убрали, — попытался я его успокоить. — Она сожгла все твои картины, Гунтрам. Только у папы осталась одна с нами всеми. — Всеми нами, Клаус. Не переживай, всё равно они мне не удались. Мы вместе нарисуем новые, красивые. — Папа очень рассердился на нее, гораздо сильнее, чем на нас, когда мы пролили чернила на его бумажки. — Да, я помню этот случай. Конрад плохо подумал и оставил важные документы в пределах досягаемости детей, почему-то считая, что они к ним не притронутся. Он тогда накричал на них, и они больше никогда не прикасались ни к одной его бумаге, но и он научился убирать документы в стол, запретив детям лазить туда. — Они громко кричали друг на друга перед тем, как она уехала. Она не вернется? — Не думаю, милый, — осторожно ответил я. Возможно, Конрад ничего им не сказал. — Теперь спите, а утром мы вместе позавтракаем. — Обещаешь? — Обещаю. Мне пора, ваш отец не любит, когда его заставляют ждать. Спокойной ночи. Я еще раз их поцеловал и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. В коридоре меня поджидал Фридрих. — Поторопись, Гунтрам. Его Светлость назначил ужин на девять, а уже без четверти. Я сложил твои вещи в шкаф в твоей прежней комнате. В башне, — сказал он. — Сегодня неформальный стиль. Надевать галстук не требуется. — Не думаю, что у меня получится, Фридрих, — сказал я, все больше и больше нервничая. — Гунтрам, дитя, сделай это ради маленьких принцев. Я уже давно не слышал, чтобы они смеялись. Ты же добрый мальчик, ты не должен винить герцога за то, что случилось с твоим отцом. Он не отвечает за это. Вопрос решили до того, как он успел вмешаться. Таковы наши правила, дитя. Я всегда желал тебе добра, как и герцог. Прошу тебя, мой мальчик, больше не ссорься с ним. — Он сегодня уже продемонстрировал мне свою доброту. Я либо сплю с ним, либо ухожу навсегда. Он сказал, что я должен вернуться к обязанностям Консорта. Но из этого ничего не получится. — Ты уже не можешь уйти. Дети тебя видели. Герцог больше не обидит тебя, он только хочет получить второй шанс. Он очень жалеет о том, что женился на этой женщине. — Стефания никогда не была для меня проблемой. Проблема — в его лжи и в том, как он поступил с моей семьей. Я любил его больше всего на свете, а он предал меня. Прости, мне надо переодеться, чтобы приготовиться к фарсу. Я пошел в комнаты Конрада. Дверь в его студию была закрыта. На меня навалились воспоминания о том, что там случилось в последний раз. В спальне при виде большой кровати на четырех массивных ножках, накатила тошнота. Все мои вещи снова были разложены так, как я их оставил — словно я никогда и не съезжал из этой комнаты. Я развернулся и пошел в ванну, чтобы сменить рубашку и пиджак. Переоделся, умыл лицо и руки. Лишь одна мысль вертелась в голове: я не смогу. Это слишком. Меня мутило от страха. Я причесался и переоделся. Пришлось ненадолго прислониться к стене и глубоко вздохнуть, чтобы немного прийти в себя и успокоиться. Я достал из пиджака коробочку с таблетками и принял одну на вечер. Было десять минут десятого, когда я добрался до столовой и обнаружил, что она пуста. Не мог же он рассердиться из-за такой малости. Я опоздал всего на десять минут! Еб*ть! Ох, опять это слово. Нет, я не озабоченный — с Константином у меня было более чем достаточно секса. Ладно, не такой уж это был невероятный секс, но не настолько плохой, чтобы заставить меня захотеть трахнуться с этим психом Линторффом! Да, он умеет трахаться… Дерьмо! Один единственный поцелуй и легкое прикосновение к спине, и вот уже я пускаю на него слюни и забыл о его предательстве! Я — больной, больной на всю голову. Нет, я не больной и не сумасшедший. Я не позволял ему прикасаться к себе два года, не дрогну и впредь, пусть сколько угодно смотрит на меня несчастными глазами, я не уступлю. Опять я думаю о сексе с ним — а всё потому, что он снова контролирует ситуацию, говорит мне, что делать, и предусмотрительно снял с меня ответственность за принятие решения. Я могу трахаться с ним, а потом лгать себе, что он заставил меня, или что это ради детей. Еще неизвестно, кто из нас больший лицемер. Проклятье! Как хорошо он меня знает! Он отнял у меня все возможности, так что у меня нет другого выбора, чем сдаться ему, делать то, что он хочет, и не чувствовать никакой вины, потому что я ни на что не могу повлиять. Хуже всего то, что это работает. В глубине души я до сих пор люблю этого ублюдка. Он — сущий дьявол. — Гунтрам, герцог приносит извинения, но он не сможет присоединиться к тебе за ужином. Он на встрече с мистером фон Кляйстом. В Брюсселе возникли проблемы с «Леман Бразерс». Он сказал, чтобы ты поел и шел спать. — Спасибо, Фридрих, — поблагодарил я и сел на свое старое место, справа от герцога. Поужинав, я поднялся проверить крепко спящих детей, а потом пошел было в свою комнату, но вспомнил, что мне полагается спать у Конрада. …Я пишу всё это в блокноте, найденном в моем старом столе. Он ничего не перекладывал с тех пор, как мы порвали отношения в 2006 году. Все мои ящики в том же состоянии, как я их оставил, когда уехал к Фердинанду. Возможно, я просто тяну время, чтобы не идти спать. Я не хочу. — Гунтрам, разве я не велел тебе лечь сразу после ужина? — обругал меня появившийся на пороге Конрад. — Уже час ночи. Бросай все и иди спать. — Минуту, пожалуйста, — прошептал я. Мне стало еще хуже. Он здесь. — Не застывай. Я тоже хочу спать. Не волнуйся, я тебя и пальцем не трону, — устало сказал он. — Ты так напряжен, что это будет скорее мучением, чем удовольствием. Слова уже были готовы сорваться у меня с языка, но он ушел в спальню, оставив меня одного. Я тянул добрые десять минут, прежде чем отправился за ним. Он уже был в постели, что-то писал и на меня не глядел. С трепетом приблизившись к кровати, я обнаружил под левой подушкой свою пижаму и с недоверием уставился на нее. — Ты забыл, что с ней делать? — проворчал он. Я снял пиджак, уткнувшись глазами в пол, и начал расстегивать рубашку. Пальцы совершенно не слушались — настолько я нервничал. — Гунтрам, стриптиз — явно не твой конек. Иди в ванную и переоденься там, пока у тебя не случился новый приступ! Я послушался. Когда я вернулся в спальню, я не мог не заметить, что он отложил документы в сторону и заинтересованно смотрит на меня. Очень заинтересованно. Он похлопал ладонью по моей стороне кровати и поднял брови, заставив меня покраснеть то ли от смущения, то ли от злости. Выберите сами, потому что я не знаю. — Иди сюда. Я не кусаюсь, — шепнул он мне. Чем ближе я подходил к кровати, тем сильнее билось у меня сердце. Он откинул одеяло, и я запрыгнул на постель, вырвал у него одеяло из рук и до подбородка в него замотался. Увидев, что он наклоняется надо мной, я зажмурился, но это был всего лишь целомудренный поцелуй в лоб. — Спи спокойно, Maus… если сможешь, — усмехнулся он. Похоже, мои терзания его только развеселили. Он повернулся на другой бок и выключил свет. Я с большим трудом удержался от того, чтобы не выпалить: «Ты собираешься что-нибудь делать, ублюдок?» Вместо этого я презрительно хмыкнул и отвернулся. Сон упорно не шел ко мне. Ублюдок же спал всю ночь напролет, крепко, как ребенок, и ему совершенно не мешало то, что я всё время ворочался с боку на бок. ========== "24" ========== 29 июля Трудно подобрать подходящее слово к тому, что происходило со мной последние два дня. Странно, дико, чудно… Двадцать седьмого числа я проснулся в чужой постели и обнаружил, что этот ублюдок вольготно развалился на мне. А он тяжелый, между прочим! Так вот почему так болит спина! С другой стороны, не спать же мне на самом краю кровати только для того, чтобы избежать участи плюшевого медвежонка. — Немедленно слезь с меня! — возмутился я. — Кто, еб*ть, позволил тебе меня трогать?! — Что, Гунтрам, уже не терпится с утра пораньше? — фыркнул он. Я покраснел от злости: опять это проклятое слово! — О, да ты уже сердишься. Из-за ерунды. — Не смей меня трогать, когда я сплю! Я не одна из твоих шлюх! — огрызнулся я, откидывая одеяло в сторону и выпрыгивая из постели. — Ты так сильно крутился во сне, что пришлось тебя обездвижить. Признай, что ты спишь гораздо крепче, когда я тебя обнимаю, — небрежно заметил он. Я побагровел от досады. Да, это правда, я очень неспокойно спал последние два года. Должно быть, дело в матрасе. Точно. — Если бы ты немного потратился на улучшение жилищных условий своего персонала, матрасы были бы удобнее, и мне не так плохо спалось бы последние два года! — возмущенно крикнул я, отойдя в другой конец спальни, подальше от него. — Должно быть, я задел твое больное место, раз ты такой злющий этим утром, — притворно вздохнул он. Я уже открыл рот, чтобы сказать, какое «больное место» он задел (мне кажется, или это звучит двусмысленно?), когда в комнату с плачем ворвались Клаус и Карл, жалуясь, что нигде меня не нашли. Давясь рыданиями, они залезли в постель к отцу. Я почувствовал себя очень виноватым. — Ш-ш-ш, Гунтрам здесь. Он провел ночь с папой, как в старые времена. Вот же он, — успокаивал их Конрад. Дети обернулись и увидели меня. Я всё еще был в пижаме, как и их папочка. Боже, как неловко! Клаус бросился ко мне, я подхватил его и поцеловал, пытаясь скрыть смущение. Карл триумфально улыбался, сидя в отцовской постели. — Ты не пришел завтракать, как обещал, — плаксиво протянул Клаус, теребя пуговицы моей пижамы. — Я проспал, простите. Сейчас оденусь, и мы вместе пойдем вниз, — извинился я. — Ты спал с папой? — спросил Карл, испытующе глядя на меня. Я онемел. — Разумеется. Отныне Гунтрам будет спать со мной. Нам нужно приглядывать за ним, чтобы он не сбежал или не заболел снова. Гунтрам хочет дружить с папой, — сообщил Конрад детям, которые выглядели вполне довольными его решением. — Идите вниз, дайте нам одеться, чтобы мы могли все вместе позавтракать, а потом пойти гулять в лес, — закончил он, играючи ссадил Карла с постели и встал сам. Я был ошарашен его бесстыдством. Он использовал детей, чтобы заманить меня в ловушку, играя в какую-то свою извращенную игру. Какой же он все-таки гад! Я так отвлекся на свое возмущение и попытки подавить мучительное желание ему врезать, что не заметил, как близко он стоит. Он взял Клауса у меня из рук, и я решил, что он хочет забрать его себе, но он поставил малыша на пол, обхватил мою голову ладонями и, не дав мне опомниться, глубоко поцеловал. Он увлеченно терзал мой рот, не оставив ни малейшего шанса вырваться. Я попытался отвернуться, но он сильнее сдавил мои щеки, заставив отказаться от этой идеи. Чтобы перехватить воздуху, мне пришлось приоткрыть рот, и в этот момент ублюдок засунул свой язык чуть ли не в горло, наслаждаясь моей досадой. Наши языки встретились. Не знаю, как долго это продолжалось, но я слышал смешки детей. Он прекратил поцелуй так же внезапно, как и начал, и отпустил меня. Мне пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть. Я никак не мог отдышаться. Карл и Клаус засмеялись и убежали. — Ты животное! Нет, ты чудовище! — завопил я. — Ты мерзавец! — Снова привычные проклятья, мой милый? Значит, дело идет на лад. Прости, что пришлось прерваться, но ты возбудился, а дети слишком малы, чтобы на такое смотреть. Им было достаточно поцелуя: родители помирились, и им больше нечего бояться. — Я возбудился?! Ты бредишь! Его ладонь легла на мой пах. — Один простой поцелуй, и у тебя уже эрекция, дорогой. Я бы сказал, что это называется возбуждением. Вполне ожидаемо… Я ненавидел его за то, что он был прав. — У всех молодых мужчин встает по утрам, — как можно небрежней сказал я. — Это абсолютно нормально и не имеет отношения к твоим неуклюжим поползновениям. А ты так стар, что уже, должно быть, забыл, что такое утренняя эрекция, — добавил я, надеясь, что он сейчас взорвется, и мы покончим с этим фарсом. — Понимаю, — задумчиво сказал он. — Тебе так приспичило, что уже неважно, с кем? Ты вроде говорил, что предпочтешь прикосновение кобры моему? — поддел он меня. — А у тебя встает только на членов моей семьи! — заорал я. — Ты больной! Всё, о чем ты можешь думать — как бы меня трахнуть, как ты это делал с моим дядей! — Нет, дорогой, трахать, как ты выразился, твоего дядю — это словно объезжать чистокровного жеребца. Он был восхитителен в постели. Жадный и ненасытный. Он всегда хотел еще и еще — то, что надо, когда тебе двадцать. С тобой всё по-другому: мягко и осторожно — словно трахаешься с ягненком. Ты нуждаешься в послеоргазменных ласках и любишь, когда тебе шепчут нежности на ухо. А Роже любил погрубее, пожестче. Доминирование, власть — вот что там было. Ты не плох, но ты другой. Тебе никогда не достичь его уровня, — объяснял он. Мне захотелось его придушить. Я ушел в ванную, слишком громко захлопнув за собой дверь, и из-за двери услышал, как он смеется. Ублюдок! К счастью, потом он погрузился в свои документы, оставив мне заниматься детьми. После позднего завтрака мы в сопровождении незнакомого телохранителя пошли играть в сад и гуляли там до полдника, пока няня не забрала детей, чтобы помыть и накормить. У меня возникло ощущение, что Линторфф что-то замышляет. В пять в замок с «неформальным визитом» прибыл Альберт фон Линторфф с женой и матерью. Я хотел сбежать, но меня настойчиво попросили составить компанию Каролине и Альберту, пока Конрад с Элизабеттой обсуждали денежные дела фонда. Детей привели показать гостям, и как обычно, Каролина стала нахваливать их манеры и восхищаться фантастической работой, которую я с ними проделал. Около семи малышей отослали, и мне пришлось рассказывать, чем я занимался в Париже, над чем работаю сейчас, и слушать, как хороша моя книга, и что Каролине пришлось купить около трех с половиной десятков экземпляров, чтобы хватило детям всех ее друзей, и что мне стоит подумать о переводе книги на английский язык. Около восьми Элизабетта и Конрад закончили свои дела, и он пригласил их поужинать в «неформальной» обстановке. По случаю теплой погоды стол накрыли в саду. Я попытался уйти, сославшись на то, что детей пора укладывать спать, но Конрад сказал: — Ерунда, Гунтрам. Они должны привыкнуть к мысли, что ты им не слуга, и существуешь не только для того, чтобы исполнять их желания. Няня прекрасно справится сама. Она достаточно профессиональна. Так что мне пришлось остаться и держать лицо — не из-за гостей, эти люди мне нравились, а из-за него. Зашел разговор о каникулах, и как нам их провести. А что тут обсуждать? Он остается в банке, а я сижу с детьми. — Я думал подготовить дом в Ницце, но, возможно, Гунтрам захочет снова съездить в Аргентину. В прошлый раз, когда мы там были, в 2006 году, Клаус и Карл влюбились в пони, — начал Конрад, и я уставился на него, разинув рот. Что?! Он настолько уверенно себя чувствует, что начал планировать каникулы?! — Приезжайте к нам в Турин. Я уже предлагал Гунтраму навестить нас, но он был занят подготовкой книги. Возможно, тогда Армин найдет силы приняться за свой диплом. — Я поговорю с парнем, и он начнет писать диплом прежде, чем ты успеешь оглянуться, Альберт, — рассмеялся Конрад. — Я думал о чем-то вроде семейных каникул, где-нибудь, где Гунтрам сможет расслабиться, а маленькие чудовища не разобьют чего-нибудь ценное. Куда бы ты хотел поехать, дорогой? Я чуть не захлебнулся вином. Странно, мне подали мой любимый мозельский «Рислинг». Обычно мне не разрешали пить спиртное. Дерьмо! Он пытался меня подпоить! Я отставил бокал и сладко сказал: — У меня нет предпочтений. — Почему бы вам не отправиться в Венецию? Вы же там познакомились. Вам обоим это будет приятно, — предложила Каролина, очень гордая своей идеей. Элизабетта ее горячо поддержала. Я запаниковал. — Неплохая мысль. Возможно, мы так и сделаем, — сказал Конрад. Мне стало нехорошо. К счастью, он решил прокомментировать работы, проведенные в городе, и я вдруг странным образом расслабился от звука его спокойного, уверенного голоса — как много лет назад в маленьком ресторанчике близ Сан-Марко. Все это время ему, как и Фердинанду, было известно, кто я такой. Тем не менее, он старался получше меня узнать, как человека, не говоря уже о том, что поддержал во время неприятностей с наркотиками и заботился, когда я болел, ни разу не пожаловавшись на отсутствие секса, мое нытье по поводу ограничений, введенных врачами, таблеток, бессолевой диеты, сидения взаперти. Он свел до минимума визиты в замок своих друзей и деловых партнеров, чтобы они не действовали мне на нервы. Я думал о том, как он всегда оберегал меня и детей, нередко перегибая палку. Он всегда был по-настоящему щедр и добр ко мне. Он был бы идеальным партнером для любого. Для любого, но только не для того, кто носит фамилию де Лиль, думал я, теряясь в его голубых глазах. Кажется, он что-то почувствовал, потому что устремил на меня внимательный взгляд. Я сконфужено опустил глаза. — Гунтрам, не хочешь отдохнуть? Доктор сказал, чтобы ты был осторожнее, — спросил Конрад, а остальные с беспокойством посмотрели на меня. Я извинился и покинул компанию. Конрад пришел в спальню очень поздно, от него пахло дорогим коньяком. Я испугался, что он чего-нибудь захочет, но он залез под одеяло и сцапал меня, как плюшевую игрушку. Я попытался сбросить его руки, но он рыкнул на меня: — Тише. Мы оба хотим спать. На следующее утро он встал очень рано и ушел, а я лежал и чувствовал себя растерянным. Я имею в виду, все-таки это его кровать, и он не любит ее делить. Фридрих сказал, что Стефания никогда здесь не спала. Он всегда приходил к ней в комнату сам. Мне приходилось слушать, как он, проверив детей, громко проходит мимо двери моей спальни. Я закрыл глаза и снова заснул. Когда на меня спящего запрыгнули Клаус с Карлом, я заорал от неожиданности. Сердце скакало в груди, как сумасшедшее. Из студии пришел Конрад, сел на постель и приложил пальцы к моей шее, чтобы проверить пульс. — Сколько раз я должен вам повторять, что Гунтрам болен?! Не делайте так больше! Уходите. Оба! Я поговорю с вами позже! Малыши сбежали, напуганные криком отца. Думаю, они его никогда таким еще не видели. — Конрад, это была шутка. Они же дети! Ты не должен на них кричать, — сказал я, пытаясь освободиться из его хватки, но он если поймал, то никогда не отпустит. — Ты им не игрушка. Они должны беречь тебя и радоваться, что ты у них есть. Я не могу снова тебя потерять, — сказал он, а я застыл. Его ладонь пропутешествовала от шеи к моему подбородку, он наклонился и поцеловал меня, нежно и медленно. От неожиданности я даже не подумал сопротивляться, просто закрыл глаза и позволил ему себя целовать. Ублюдок знает, как это делается. Когда мы остановились, я запыхался и не знал, что сказать. Вот же дерьмо! Что я наделал! Я позволил ему себя поцеловать и не врезал ему по яйцам! Мой отец имеет полное право подняться из могилы и придушить меня. Я встал с кровати и сбежал в ванную. Он больше не кричал на детей и согласился, что это была неудачная шутка. Они пообещали никогда так больше не делать, и я верю им. Бедняги до сих пор под впечатлением от слов Стефании. Она обвинила их в моей болезни и сказала, что я их больше не люблю, потому что они едва не убили меня. Ведьма! В воскресенье вечером мы достаточно легко уложили их спать. Они дали няне себя помыть, а потом спокойно слушали сказку. — Я рад, что ты спишь с папой, — заявил Клаус, нимало не смущаясь присутствием няни. Я побледнел. — Теперь он может о тебе позаботиться. — Клаус, тут нечего обсуждать, — сказал я. — Да, это хорошо, — поддержал брата Карл. — Папа всегда говорит нам, что любит тебя так же сильно, как и нас. Про Стефанию он такого не говорил. — Думаю, вам пора спать, — с нажимом сказал я, донельзя смущенный, избегая взгляда няни. Я поцеловал их в лоб и вышел из комнаты. Каролина нагнала меня на лестнице. — Мистер де Лиль, пожалуйста, нет причин испытывать из-за меня неловкость. Все слуги счастливы, что вы вернулись к герцогу. Они говорят, что с ним очень тяжело, когда вас нет рядом. — Спасибо, мисс Маейрс, — тихо ответил я. Неужели они до сих пор обсуждают, что мы делаем в спальне? Все еще следят, в каком настроении «хозяин» вышел к завтраку? Не переодеваясь, я пошел прямиком в столовую, и долго сидел там один. — Вот ты где. Позвал бы меня, раз так голоден, — сказал Конрад, входя в комнату вместе с Фридрихом, который обрадовался, что я чинно сижу на своем месте. — Можете подавать. Мы ели в молчании, я не находил в себе сил начать разговор, и, честно говоря, все еще со смущением вспоминал наш утренний поцелуй. — Не поехать ли нам на следующей неделе в Аргентину? Могу взять две недели отпуска. Я решил не участвовать в спасении «Леман». — Я еще не готов к такому путешествию, — отказался я. — Мне бы хотелось немного отдохнуть. Последние два месяца выдались тяжелыми. Сначала твоя болезнь, а потом смерть ребенка. — Да, ты прав. Я отказался необдуманно. Я поеду, куда ты захочешь. — Ты тоже должен этого хотеть, Гунтрам, — мягко сказал он. — Мне хочется, чтобы ты был счастлив со мной. — Как я могу быть счастлив с человеком, который заставляет меня спать в своей постели и прикрывается детьми, чтобы поцеловать меня? — воскликнул я. — Докажи мне, что ты ничего ко мне не чувствуешь. Докажи, что тебе все равно. — Я говорил тебе это сотни раз, но ты не слушаешь! Ты просто не хочешь слушать! Тебя волнуют только собственные желания, остальной мир может отдыхать! — закричал я. — Ты убил моего отца! — А я тебе в сотый раз говорю, что я этого не делал! Ладно, давай заключим пари. Я поцелую тебя еще раз, а ты пообещаешь не кусаться и не сопротивляться, и если у тебя встанет, ты разделишь со мной постель. В библейском смысле. — В Библии нет того, что ты собираешься делать! Это считается грехом! — Это была метафора, но смысл ты уловил. Если ты не возбудишься, я оставлю тебя в покое. Если возбудишься, то пойдешь со мной на свидание. — Я не буду участвовать в таких дурацких затеях! Что дальше? Ролевые игры? — Я понимаю. Ты боишься, что не сможешь себя контролировать. Это действительно трудно. — Ничего я не боюсь. Целовать тебя — это как целовать кобру. Мне ничего не стоит выиграть у тебя это пари. — Я разрешу тебе спать одному в любой спальне три недели. И не буду тебя беспокоить. — Наверняка на это время у тебя запланирована командировка. — Ничего подобного. Неужели ты так боишься не совладать с собой от одного крохотного поцелуя? Мы сделаем это вечером, чтобы твоя утренняя эрекция была здесь не при чем. Я прошу всего лишь свидание. Мы пойдем в оперу, на концерт или в театр, поужинаем в ресторане, а потом отправимся в симпатичный отель, чтобы заняться сексом. — Как ты смеешь! Я не одна из твоих шлюх! Иди к ним, если тебе так невтерпеж! Ты всё это затеял, чтобы меня помучить. Думаешь, раз контролируешь ситуацию, то я буду делать всё, что ты захочешь?! Нет. Все кончено! Ублюдок усмехнулся: — Два года я позволял тебе управлять нашими отношениями, и посмотри, что из этого вышло. Мы оба несчастливы. Отныне я снова беру управление на себя, и один из нас доволен этим. Другой может присоединиться к вечеринке или отказаться. Так что ты скажешь, дорогой? Да или нет? Это лучшее предложение, какое ты когда-либо получал. Один поцелуй за три недели свободы. Для тебя это будет легкая победа. Ведь ты все время твердишь, что ненавидишь меня. — Недели выберу я. И если ты позволишь себе что-нибудь, кроме поцелуя, я буду считать, что ты проиграл. — Согласен. Я — честный игрок, что бы ты там себе ни думал. Займемся этим сейчас или после десерта? — После десерта. Неужели я согласился на это идиотское пари? Да, похоже. Гунтрам, ты придурок, если хоть на минуту поверил, что он будет играть честно! Мы в мрачной тишине доели яблочный пирог с мороженым, тот самый, который я любил в детстве. Очень маловероятно, что я смогу возбудиться, вспоминая отца. Я подавил смешок. — Так что, ты хочешь покончить с этим сейчас? — настойчиво спросил я, когда он допил свой кофе с коньяком. — Разумеется. В библиотеке? — Не хочешь пересмотреть свой выбор места действия? Возможно, более романтичная обстановка повысит твои шансы, — поддразнил я его. — Я понятия не имел, что тебе нужны свечи и шампанское. Лично меня обстановка библиотеки вполне устраивает, я и там смогу заставить тебя стонать и умолять о прикосновениях. Может, тебе стоит почитать отчет о перспективах доллара США на следующий год, чтобы немного обуздать свой энтузиазм? Думаю, будет большой удачей, если мы успеем добраться до постели, — ухмыльнулся он. Самоуверенный ублюдок! Не удостоив его ответом, я поднялся и направился прямо в проклятую библиотеку. Он пришел туда через полчаса и притворился, что удивлен, увидев меня там. — Так мы собираемся что-то делать или нет? — проворчал я. — Смотрите-ка, какие мы сегодня нетерпеливые! Иди сюда, и посмотрим, — сказал он, как король рассевшись на диване. Я подошел к нему, чувствуя, что моя решимость поддается его уверенности. Он абсолютно убежден, что выиграет. Нет, он просто блефует, сказал я себе, садясь рядом с ним. — Не кусаться, Гунтрам. Еще ближе, милый, — он смотрел мне в глаза. Он обхватил мой затылок, чтобы я никуда не делся, и я ему это позволил. Когда он положил ладонь на мою щеку, я бессознательно прижался к ней. Его взгляд смягчился, и на секунду я снова увидел того человека, в которого влюбился много лет тому назад. Он подался навстречу и начал покрывать шею легкими поцелуями, медленно дыша в ухо. Ублюдок знает мои слабые места. Я попытался высвободиться из его хватки, но он решительно вернул меня на место, его язык начал играть с мочкой, деликатно посасывая ее. — Ты говорил про поцелуй, а сам трахаешь мое ухо! — возмутился я. — Не беспокойся, любовь моя, до этого мы тоже доберемся, — шепнул он мне на ухо, от его глубокого чувственного голоса меня тряхнуло, словно от разряда тока, волоски на шее стали дыбом. Он оторвался от моей шеи и принялся ласкать губы, словно спрашивал разрешения продолжать. Я почувствовал, как мое тело постепенно стало расслабляться — вопреки тому, что происходило у меня в голове. Губы, словно обладая собственной волей, раскрылись, и я позволил втянуть меня в глубокий поцелуй. Мое тело решило забыть о здравом смысле, оно начало отзываться на его ласковые поцелуи. Он на секунду отстранился, чтобы перевести дыхание, и тут уж я атаковал его. Конрад не замедлил поддержать мое рвение. Каждый из нас пытался захватить власть. Но когда у меня закончился воздух, мне пришлось признать поражение. Он оторвался от моих губ, прижал меня к себе. — Я выиграл, — мягко объявил он, в его голосе не было торжества, которого я почти ожидал услышать. — Так нечестно! Было два поцелуя, а не один! — попытался возразить я, но он заткнул меня новым ошеломительным поцелуем, наваливаясь на меня и распластывая по дивану. Забыв обо всем на свете, мы снова принялись целоваться. Он сполз на пол, увлек меня за собой, и мы продолжили. Не знаю, как, но он перевернулся, и вот уже я извивался на ковре под его весом — именно так, как всегда любил. Его мощное тело, его гипнотическая аура власти всегда привлекали меня, заставляя забыть о сомнениях и неуверенности, оставляя одно лишь желание — принадлежать ему. Я отчаянно хотел сделать что-то, что сведет его с ума, растопит холодность, заставит потерять самообладание, чтобы он наслаждался нашей любовью так же сильно, как я. Я почувствовал, как его рука легла спереди на мои брюки, расстегнула их и сдернула — ему даже не пришлось для этого сильно отодвигаться от меня. — Стоп! Ты сказал — свидание! — От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Я приглашу тебя на ужин завтра, — прошептал он, слегка приподнимаясь, чтобы избавиться от одежды. Я не успел возразить, а он уже снова целовал меня, и я почувствовал, как его мужское достоинство трется о мое, заставляя меня вскидывать бедра навстречу. Сам того не осознавая, я привычно развел ноги, позволяя ему устроиться удобнее. Мне всегда нравилось, когда он наваливался на меня сверху — так я лучше чувствовал его силу. Он крепко сжал мои бедра и вошел в меня. Совершенно неподготовленный, я захлебнулся криком. Все происходило так, как в наш первый раз в Венеции: я вспомнил, как он целовал меня снова и снова, чтобы задушить крик и смягчить боль. Он подождал, пока боль уменьшится, а потом очень медленно и терпеливо начал двигаться, дав мне время привыкнуть к его размеру внутри, затем, поняв, что мои поцелуи становятся настойчивее, стал наращивать темп. Я поднял ноги, чтобы он лучше доставал, и он немедленно дернул их себе на плечи; я застонал от удовольствия — он точно знал, куда надо целиться. Не знаю, сколько прошло времени, я полностью растворился в желании и наслаждении. Думаю, что мы кончили вместе, потому что я почувствовал, как его теплая влага изливается глубоко внутри меня. Не выходя из меня, он рухнул сверху, а я оплел его бедра ногами, чтобы он никуда не делся, и снова стал целовать его лицо. Мы еще долго лежали в таком положении. — Гунтрам, я люблю тебя. Ты — моя жизнь, пожалуйста, вернись ко мне. — Не могу, — в отчаянии ответил я, ненавидя и себя и весь свет, потому что сейчас отказал тому единственному человеку, который идеально мне подходит. Я разрыдался. А Конрад просто обнял меня и держал, пытаясь успокоить, пока я плакал. ========== "25" ========== 30 июля После мы вместе пошли в его спальню. Молча лежали, не касаясь друг друга. Я был так смущен и испуган тем, что мы сделали. Как я мог? Меньше чем за две секунды я забыл обо всём, и мне хватило одного поцелуя, чтобы предать всё, что для меня было важно. Я — ничтожество. «Мертвые так же эгоистичны, как и живые, — возразил мне внутренний голос. — Ты имеешь право жить своей жизнью». Утром Конрад рано уехал на работу, ласково поцеловав меня в лоб. — Увидимся после обеда, Гунтрам. 3 августа В понедельник Конрад улетел в Нью-Йорк. Сказал, что вернется примерно пятого августа. Я остался дома с детьми. Мы много играли, ведь их школьные каникулы скоро закончатся. Вчера мы с няней водили их в зоопарк. Домой вернулись в семь; я валился с ног от усталости после того, как целый день бегал за детьми. Думаю, Каролина поняла, что я выдохся — она пообещала, что присмотрит за ними и приготовит ко сну, а я могу прийти в детскую, когда настанет время читать им сказку. До сих пор не понимаю, почему все зовут их дьяволятами. Да, они очень энергичные, но это нормально в их возрасте. И, кстати, сегодня они вели себя очень хорошо. Я пошел в спальню отдохнуть часок перед тем, как заменить Каролину. Лег на кровать, но через несколько минут зазвонил мобильный. Конрад. Я глубоко вздохнул и ответил ему. — Здравствуй, Конрад. — Как ты, Гунтрам? — Спасибо, хорошо. — Длинная пауза. — А ты? Да, звучит глупо, но что я должен был ему сказать? Ненавижу тебя, потому что спал с тобой и сам этого хотел? — И я неплохо. Я в Санкт-Петербурге, и сейчас очень поздно. На завтра у меня запланирована встреча с людьми из «Голдман Сакс»_ и «Темплтон»_. Как там дети? — Сегодня были в зоопарке. Оба целы и невредимы, — я обрадовался, что он нашел безопасную тему. С одной стороны, мне хотелось повесить трубку, с другой — разговаривать с ним дальше. — А звери? Я рассмеялся, чувствуя бесконечное облегчение. — Звери тоже целы, сидят в своих клетках. Ну не настолько всё плохо. Мисс Майерс отлично справляется со своей работой. — Не давай им себя заездить. Ты еще до конца не выздоровел, — его голос звучал очень тепло, и я отчего-то покраснел. Гунтрам! Вспомни, с кем ты разговариваешь! — На завтра мы ничего не планируем. Не думаю, что смогу в ближайшее время повторить сегодняшний подвиг. Я сейчас в постели, отдыхаю перед вечерней сказкой, — признался я. — Тогда я скажу Монике все поменять. Я думал попросить тебя завтра сесть на Dassault и прилететь в Вену, но, наверное, лучше подождать до утра вторника. Хочется сводить детей в венский музей естествознания, там проходит выставка динозавров из Гоби, есть очень редкие экспонаты, — медленно проговорил он. — Я бы хотел провести с вами несколько дней, отдохнуть от работы. — Конрад, дети разберут динозавров на косточки. Наверняка для них можно придумать что-нибудь другое, — сказал я, заранее представляя катастрофу в музее. — Ну, я еще думал про Испанскую школу верховой езды**. Также можно сводить их в один из венских театров марионеток и даже съездить на день в Зальцбург. Кроме того, есть еще Бельведер и Пратер. Возьмешь с собой мисс Майерс. Пожалуйста, Гунтрам, скажи, что приедешь. — Хорошо, приеду, но насчет музея ты еще раз подумай. — Мы пойдем на компромисс: динозавры в обмен на лошадей. Моника организует билеты на утреннюю выездку. — Ты никогда не сдаешься, — рассмеялся я. — Никогда — если дело касается тебя. Я просто не могу, — ответил он очень серьезно. — Вы трое — смысл моей жизни. Не позволяй им себя утомлять. Ты им не игрушка. Спокойной ночи, Гунтрам. — Спокойной ночи. Увидимся в Вене. — Скажи мисс Майерс, чтобы взяла теплые вещи для детей. Сейчас нежарко. Приятных снов, милый. Он всегда оставляет последнее слово за собой. «Люди, которые так сдержанно разговаривают по телефону, в постели обычно устраивают бурю». Почему мне пришли в голову эти слова моего соседа Жоржа, сказанные им много лет назад? Эти внезапные воспоминания уже становятся слишком навязчивыми. Но хуже всего то, что его слова недалеки от истины. Конраду даже не надо прикладывать особых усилий — он бесподобен в постели. По крайней мере, для меня. Да, секс с ним хорош, и я люблю его сыновей как своих. Но достаточно ли этого, чтобы построить отношения? Смогу ли я когда-нибудь простить ему то, как он поступил с моей семьей? Смогу ли я забыть его ложь о моем дяде? Он, конечно же, скажет на это, что даже называл мне его имя, Роже, просто опустил несколько деталей в общей картине. Я только знаю, что никогда не буду счастлив, если уйду. Как бы я хотел, чтобы отец был здесь. Когда он написал, что молится, чтобы Конрад любил меня и оберегал, на самом ли деле он так думал? Я больше не знаю, чему верить. 5 августа Усадить детей в самолет оказалось более сложной задачей, чем я ожидал. Хорошо, что Конрад дал мне отдохнуть перед Веной. Рано утром, в восемь, я разбудил детей и с большим трудом затолкал в них завтрак. Каролине пришлось попотеть, чтобы их одеть. Оба были возбуждены предстоящим путешествием, тем, что увидят «белых лошадок, которые умеют танцевать» и «замок на верхушке горы». Вчера после обеда Фридрих любезно взял присмотр за ними на себя, но, похоже, переусердствовал с историями про Австрию: эта страна — практически рай на земле, полный марионеток, музыки и вкусных пирожных. Фридриху следовало бы работать в туристическом агентстве. К тому времени, как детишкам пристегнули ремни, мы с Каролиной испытывали большое искушение сказать им, что в таком положении необходимо оставаться весь полет. Увы, мы, пара идиотов, позволили им ходить по всему самолету. Мари, стюардесса, не нашла ничего лучшего, чем дать им полный пакет масляного печенья, которое и было раскрошено по всему салону. Как хорошо, что кресла обтянуты кожей (их легче отчистить) и что их отец не видит, что они сотворили с его замечательным самолетом. — Думаю, я пропущу мороженое и леденцы, сир, — вздохнула Мари, а я кивнул. — К счастью, у нас есть несколько часов, чтобы все убрать. — Если герцог увидит этот кошмар, он не разрешит им подниматься на борт лет до восемнадцати. В прошлый раз, когда мы летали все вместе, таких проблем не возникало. Наконец дети решили, что устали, и заснули. А лететь всего полтора часа! Воздушные путешествия на Зюльт и в Буэнос-Айрес занимали больше времени. Не понимаю, почему в этот раз они такие буйные… Когда мы приземлились и пришли на частную парковку, там нас уже ждал Конрад, одетый не так строго, как обычно. Я-то думал, что ему нужно работать. Карл и Клаус немедленно завопили, что хотят посмотреть лошадей. — Нет, представления проходят только по утрам. Так что посмотрите на них завтра — если будете хорошо себя вести в музее, — умерил их энтузиазм Конрад. Дети приуныли. — Сейчас отправляемся в отель, затем пойдем обедать и гулять в парк рядом с музеем. Мисс Майерс, вы поедете в машине с детьми, — сказал он, меньше чем за секунду превратившись из папы в босса. Машина с детьми и няней отъехала, а мы с Конрадом и двое телохранителей остались стоять у большого армированного мерседеса. — Поедем со мной, Гунтрам. Насладись получасом тишины, — очень мягко сказал он. — Спасибо. Мы в молчании выехали на шоссе. — Я удивлен, что тебе не надо работать на этой неделе. — У моего партнера возникли проблемы с властями, и он не смог со мной встретиться, как намечалось. Налоговую оптимизацию в четыре миллиарда долларов непросто объяснить. Я прилетел вчера из Санкт-Петербурга, — невозмутимо объяснял Конрад. — Ты хотел сказать, четыре миллиона? — Четыре миллиарда. Его компании решили продлить свои фискальные льготы в размере 11% на несколько лет, в то время как российские власти установили им 30%. Коррупция пропитала все российское общество, но если ты попадаешь в немилость к властям, мало не покажется. Он вывез свою семью из страны, и они сейчас в Лондоне. Им придется несколько лет держаться незаметно, прежде чем они смогут воспользоваться своими счетами в наших структурах. — У тебя не будет проблем из-за того, что этот человек вывел из-под налогообложения такую огромную сумму? — Нет, мы не делали ничего незаконного. Налоговая оптимизация это не преступление. Налоговое мошенничество — другое дело. — Обычно ты не обсуждаешь со мной проблемы своих партнеров, Конрад, — ответил я, начиная нервничать. — Ты из-за этого ездил в Россию? — Нет, встреча с «Голдман Сакс» и «Темплтон» была запланирована еще несколько недель назад. Потом отложена из-за кончины Стефании. А рассказываю я всё это потому, что Репин тебе вроде как друг. Ему грозит получить от 20 до 30 лет, — он пожал плечами, словно речь шла о чем-то незначительном. — Возможно, я сумею договориться с властями о том, чтобы выкупить твои картины обратно, конечно, если хочешь. Мне неприятно думать, что они уйдут с аукциона в оплату его долгов. Я ошеломленно уставился на него. Константин в тюрьме? За налоговые преступления? Невозможно поверить, что он мог быть таким идиотом. У него в шкафу наверняка имеются скелеты и покрупнее, чем налоговые махинации. Хотя да, четыре миллиарда — сумма немаленькая. — Это ты?.. — проговорил я, глядя ему в глаза. — Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, но нет. Это их внутренние разборки. Смена лидера. Такое случается в монолитных структурах вроде репинской. В отличие от Ордена, там отсутствует возможность снизить внутреннюю напряженность, поэтому нижестоящим приходится устранять своего лидера, чтобы обновиться. Репин ничего не расскажет о своих делах, если хочет уберечь свою семью. У русских нет принципа Омерты, и семьи никогда не щадят. — Не верю, что ты тут ни при чем. С каких пор бандиты сами бегают к властям? — тихо сказал я. — Возможно, кое-кто из моих людей обратил внимание властей на некоторые правовые аспекты их деятельности, но всё остальное русские сделали сами. Я должен поблагодарить тебя за косвенное участие, милый. Ты достаточно долго отвлекал Репина — Обломову и его друзьям хватило времени спланировать заговор. Естественно, Алексей тоже внес свой вклад, побеседовав со своими старыми приятелями. Падение Репина стало венцом очищения Ордена. Могу тебе сказать, что некоторые из тех, кто был на стороне этого подонка, скоро тоже окажутся под следствием. Месть — это блюдо, которое лучше подавать холодным. — Он — полноправный член Ордена. Ты не можешь так поступать! Тебя убьют! — Спасибо за заботу, очень трогательно, — язвительно проговорил Конрад. — Как я уже сказал, я здесь ни при чем. Они сами устранили своего босса. И это не я голосовал за принятие Репина в Орден. Он посмел угрожать Лёвенштайну, обещая рассказать тебе о моей связи с Роже. Старик голосовал за него только потому, что хотел избавить тебя от этой боли, он пошел против меня, чтобы спасти мою личную жизнь. — Репин доверял тебе и защищал тебя передо мной! — Ты имеешь в виду, когда вы с ним жили в Париже? Я почувствовал, как в желудке образовалась пустота. — Как трогательно, — хмыкнул Конрад. — Возможно, за это я помогу его детям. В любом случае, я не мог спустить ему это оскорбление, мне надоело его постоянное вмешательство в мою личную жизнь. Если он хотел разобраться со мной, ему следовало бы делать это иначе. Но он использовал тебя, чтобы поколебать мое хладнокровие. Раз так, значит, и я свободен в своих действиях, и неважно, член он Ордена или нет. На войне как на войне. — Бедняга просто влюбился в меня, вот и всё. И гораздо раньше, чем ты появился в моей жизни! — возразил я, все больше и больше нервничая из-за того, что он может со мной сделать в качестве «наказания». — Он никогда тебя не любил, Гунтрам. Он жаждал тебя, хотел обладать тобой, но никогда не любил. Если бы он был так влюблен, как ты считаешь, он бы поговорил с тобой еще в Буэнос-Айресе, как я это сделал в Венеции, а не расставлял бы силки. Он должен был быть с тобой искренен с самого начала, как я, а не устраивать фарс с тем аргентинским мальчишкой, наркотиками и проститутками. Ты был ему нужен только для удовлетворения похоти. Он отправил бы тебя в один из своих борделей, как только насытился. Когда Репин понял, что я люблю тебя, отношусь к тебе серьезно — как к своему консорту, он снова приударил за тобой. Он добивался, чтобы я, обезумев от ревности, наделал ошибок. Почему он так стремился попасть в Орден? Чтобы разрушить его и захватить наши ресурсы. У меня есть долг перед моими предками, я обязан защищать свой титул и все, что у меня есть. Жизнь моих детей была в опасности, пока этот подонок оставался членом Ордена. Теперь у Армина появился шанс стать следующим Грифоном. — Кто тебя сказал, что я был у него в Париже? — прошептал я, до смерти испуганный. — Врач, который осматривал тебя в начале июля по просьбе Обломова. Он сообщил, что ты был по-настоящему плох, когда он тебя обследовал, и поэтому я не стану тебя наказывать за то, что ты побежал к этому мерзавцу. Еще несколько дней без лекарств, и ты был бы мертв. Я до сих пор не понимаю, почему Алексей и Горан согласились играть по его правилам. Расслабься, я прощаю тебя, потому что ты в некотором роде помог покончить с угрозой моей семье. Ты десять дней полностью занимал внимание Репина, и этого времени с лихвой хватило Обломову, чтобы сыграть свою партию. По сути, он обменял информацию о твоем местонахождении на финансовые консультации. Обломов очень боялся навлечь на себя мой гнев, укрывая тебя. — И ты еще говорил, что у меня вместо крови водица! У тебя нет сердца. — Сердце у меня есть, но я не сентиментален. Я люблю тебя и хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь. Так я поступаю с врагами, и таким я был, пока в моей жизни не появился ты. — Если ты всё знал, почему принял меня обратно? — Потому что люблю тебя. Я могу простить один промах, учитывая твое сумасбродное поведение последние два года. Ты даже пытался мне признаться в измене. Я спал с твоим дядей, ты спал с моим злейшим врагом. Мы квиты, Гунтрам. Так что не надо делать лицо оскорбленной жертвы, ты сам не лучше. Ты тоже отомстил. — Как я вообще мог тебя любить? Ты чудовище, — прошептал я. — Как я мог думать, что ты мне подходишь? — Потому что я для тебя — лучший выбор, и ты тоже любишь меня, несмотря на все уверения в обратном, — сказал он. — Соберись, мы подъезжаем к отелю. Ты будешь жить в моем номере, а Клаус и Карл — дальше по коридору с мисс Майерс. — Репин не заслужил такого, — пробормотал я, уже не заботясь о том, что он скажет. Мне было жаль Константина. Конрад смеялся до слез. — Не заслужил? Человек, который контролировал торговлю оружием, наркооборот, проституцию и детское рабство на бывшей территории СССР? Ему следует радоваться, что он так легко отделался, и что его семья успела уехать. Гунтрам, ты точно не от мира сего, если веришь, что он — честный человек. Забудь о нем, он никогда больше нас не побеспокоит, моя любовь. — Он взял мою руку и благоговейно поцеловал костяшки пальцев. Я смотрел на него, глаза наполнились слезами. — Мы оба должны многое простить друг другу. — Я сделал это потому, что… Он не дал мне продолжить, прижав палец к моим губам. — Оставь прошлое в прошлом. Ты запутался, был напуган и болен. Ты вернулся ко мне по собственной воле, и это всё, что имеет для меня значение. Я тоже совершил много ошибок, но они позади и похоронены. Я не в силах изменить прошлое, даже если б захотел, могу только учиться на ошибках и никогда их не повторять. Гунтрам, не отказывайся от собственной жизни из-за людей, которых никогда не видел, и которым не было до тебя никакого дела. Где были твои дяди, когда ты родился? Ты получил от них хоть одну почтовую открытку? Нет, твоя семья — это ты и твой отец. Жером сделал для тебя всё, что мог, но он был серьезно болен. На его месте я поступил бы так же, и ты тоже. Это рак отнял его у тебя, а не Лёвенштайн и Орден. — Знаю, — с горечью сказал я, чувствуя, как снова открываются старые раны. — Взгляни на последние два года своей жизни. Ты почти уничтожил себя в погоне за местью. Ты хоть понимаешь, что едва не потерял своих детей? Стресс медленно убивает тебя, здоровье снова ухудшилось. Я не могу смотреть, как ты себя губишь. Пожалуйста, прерви этот замкнутый круг саморазрушения, — проговорил он, стискивая мне руку. Машина остановилась перед отелем, и он вышел первым. Словно зомби, я побрел за ним, не обращая внимания на людей. Я слышал, как он сказал что-то вроде «Мисс Майерс, возьмите на себя детей. Позже мы пойдем обедать». Он крепко взял меня под локоть и потянул к лифту. Мы снова оказались в том же номере, в котором останавливались в прошлый раз — когда он вручил мне кольцо, показал мне снимки детей и пообещал оставить Орден. — Мне нужно несколько минут отдохнуть, — пробормотал я. — Да, конечно. Ступай в спальню. Ты очень бледен. Мисс Майерс обо всем позаботится. В спальне я упал на постель. Конрад обошел кровать, приблизился ко мне и, молча приподняв меня, снял с меня пиджак и ботинки. Я снова улегся на бок, притянув ноги к животу. Он снял пиджак, разулся и прилег рядом. Секунду я подумывал о том, чтобы сбежать из постели, но я слишком устал для этого. Слишком устал, чтобы бороться, ненавидеть, бояться и от всего отказываться. Я закрыл глаза, когда почувствовал, что одна его рука легла мне на талию, а другой он ласково гладит меня по голове. — Тебе что-нибудь принести? — Нет, просто побудь со мной, — ответил я, и он крепче обнял меня. Так мы и лежали. — Гунтрам, уже почти половина первого. Нам нужно покормить детей, не то они набросятся на корзинку с фруктами от отеля, а они обычно покрыты воском. Или ты хочешь остаться в номере? — Нет, я пойду с вами. Дай мне минуту. Я высвободился из объятий, не решаясь посмотреть ему в глаза. Пошел в ванну привести себя в порядок. Умывшись, я взглянул в зеркало. Не помню, чтобы я когда-нибудь был настолько бледным. Выпив стакан воды, я почувствовал себя немного лучше и вернулся в спальню. — Ты себя хорошо чувствуешь? — Я устал, Конрад. Очень устал. — Хочешь остаться? Я смогу с ними справиться. — Нет, я обещал Клаусу с Карлом, что мы вместе пойдем в парк. Без предупреждения он взял мое лицо в ладони, наклонился и поцеловал меня, сначала осторожно, потом более настойчиво. Не знаю, почему, но я закрыл глаза и прижался к нему, как раньше, наслаждаясь знакомым ощущением его тела. — Когда я был с ним… Нет, дай мне договорить… это совсем не как с тобой. Он догадался, что я все время сравниваю вас, — признался я. Конрад смотрел на меня. — Когда я был с Роже, я не чувствовал того, что чувствую с тобой. Благодаря тебе я понял разницу между сексом и любовью, Гунтрам, — ответил он. — Можно ли построить отношения, основанные только на сексуальной совместимости и общей любви к твоим детям? Я не уверен, что мы сможем снова друг другу доверять. — Нашим детям, нашим. Я хочу попытаться и доверяю тебе свою жизнь и жизнь детей. — Мне нужно время подумать. — Думай, сколько потребуется. Я всегда буду рядом и соглашусь с твоим решением. Одного прошу: не принимай его в гневе и ненависти. Побудь с нами в эти дни — как прежде, когда мы были семьей, — и потом сделай свой выбор. *The Goldman Sachs Group, Inc. — один из крупнейших в мире инвестиционных банков. *Franklin Templeton — глобальная инвестиционная компания, одна из крупнейших в США. ** Испанская школа верховой езды — одна из главных туристических достопримечательностей Вены, традиционная школа верховой езды. *** Омерта — круговая порука. ========== "26" ========== Пятое августа Как и обещали, мы взяли детей обедать в ресторанчик рядом с большим парком неподалеку от музеев-близнецов. Когда они покончили с едой (я не смог заставить себя поесть), мы, пройдя по длинной эспланаде, оказались у входа в Музей Естествознания. Конрад спросил меня, не хочу ли я пойти в Музей Истории Искусств, но я посчитал, что это было бы предательством — оставить его одного с двумя скачущими чудовищами, и отправился с ними смотреть динозавров из Гоби. Конрад понимает своих детей лучше, чем я думал. Он сначала отвел мальчишек в зал рептилий и амфибий, где располагался длинный ряд террариумов с разноцветными лягушками, ящерицами, саламандрами и другой живностью подходящего для детей размера. Карл с первого взгляда влюбился в голубых, черных и красных лягушек, а Клаусу пришлись по душе хамелеоны. Конрад отпустил братьев свободно бегать по залу, разглядывая юрких животных, которых нужно было высматривать между листвой, где они прятались. После сорока минут наблюдения (рекорд для Клауса и Карла), настало время смотреть динозавров. Конрад подвел мальчишек к двум среднего размера витринам с протоцератопсами (я прочитал табличку). Странные скелеты выглядели, как помесь орла с крупной собакой, — совсем небольшие для динозавров. Конрад поднял Карла, чтобы тот мог лучше разглядеть скелет. Клаус немедленно дернул меня за рукав, чтобы я сделал то же самое с ним. — Он вам никого не напоминает? — спросил Конрад, и мальчики слегка растеряно уставились на него. — Кого-то с мощным клювом и телом льва? — Грифона! — радостно завопил Карл. — Нет! Грифоны больше, и у них на голове нет короны, — возразил Клаус. — Это грифон! — заявил его брат, приготовившись спорить. — Вы оба правы, — пресёк дебаты Конрад. — В прошлом, когда людям попадались такие кости, они думали, что это останки грифонов. Разумеется, грифон — вымышленное существо, но за всем этим стоит интересная идея. Так как кости этих созданий, протоцераптопсов, часто находили там, где искали золото, люди верили, что грифоны охраняют сокровища и живут высоко в горах. — Гунтрам рисовал нам грифона. У них львиное туловище и орлиная голова. — И крылья! Они высоко летают! — Мы выбрали их геральдическим символом нашей семьи потому, что грифоны — сильные, смелые и преданные. Таковы наши ценности, которые мы защищаем. Грифон также выбран Церковью, чтобы олицетворять двойственную сущность Господа нашего Иисуса Христа. Линторффы всегда старались следовать этим принципам: защищать то, во что мы верим, находить в себе смелость принимать решения за людей, которые от нас зависят, преданно следовать своим убеждениям и заботиться о своей семье и друзьях, — говорил Конрад, а мальчики очень внимательно его слушали. — Главу нашей семьи всегда называли грифоном, но вам еще придется заслужить эту честь. Сравнение с одним из этих созданий — высшая похвала, и вам обоим предстоит много сделать, чтобы заработать её. Конрад прошелся с детьми вдоль витрин, показывая им других динозавров, я тихо следовал за ними. После музея мы отправились в парк и, взяв пример с других родителей, сели, отпустив детей бегать. — Я думал, что следующим Грифоном станет Армин, а ты, оказывается, готовишь на это место Клауса и Карла, — я расстроился, обнаружив, что он и в этом мне солгал. — Армин, если он подойдет, возглавит Орден, но глава Ордена — не то же самое, что Грифон. Это звание получают члены моей семьи, оно не имеет прямого отношения к Ордену. Даже если Линторффы покинут эту отжившую свой век организацию (как я планирую), Клаус и Карл все равно унаследуют огромное состояние и множество компаний, которыми им придется управлять. Они должны научиться делать это, не забывая наших заповедей — думать не только о прибыли, но и о том, как поддержать людей, у которых ничего нет, — как истинные грифоны. Я очень надеюсь, что они переймут у тебя чувство социальной ответственности. Впереди тяжелое время. Очень тяжелое для обычных людей. Орден в ближайшие годы изменится, поскольку я отсек от него всё, что считал лишним. Седьмое августа Сегодня утром мы были в зоопарке и чудесно провели время. Мисс Майерс осталась в отеле отдыхать после вчерашнего — она ходила с детьми смотреть лошадей, а позже в Пратер*, да еще и с Конрадом в нагрузку. Бедная женщина, она отрабатывает каждый франк своей зарплаты! Вечером мы повели детей в маленький театр марионеток. Они просидели все представление с горящими глазами. Когда спектакль закончился, на улице нас ждала Каролина — Конрад решил отправить Клауса и Карла в отель, ужинать. Мальчишки горячо запротестовали и надулись, но отец остался безучастен к их мольбам: — Нет, вы возвращаетесь с мисс Майерс. Уже больше восьми, вам давно пора спать. Спокойной ночи. Карлу и Клаусу пришлось признать поражение и пойти с няней, но, похоже, они не теряли надежды уговорить ее пойти на уступки. Что ж, удачи… Ее выбрал на место няни сам Фридрих. — Я достаточно нанюхался шницелей за эту неделю. Не хочешь сходить куда-нибудь, где на столах льняные скатерти? — спросил Конрад, заставив меня улыбнуться. Вообще-то, мне тоже надоел вездесущий запах жареного мяса. — Думаю, да. Завтра мы едем в Зальцбург, и ты снова вернешься к нелегким родительским обязанностям, — ответил я. Странно, что после нескольких напряженных дней в Цюрихе я вдруг начал чувствовать себя спокойнее рядом с ним… «Гунтрам, ты переспал с этим человеком, и нельзя сказать, что дело было только в пари. Ведь мы оба знаем, что когда ты на самом деле не хочешь, то не хочешь». Я ненавижу мой внутренний голос — на мой вкус, он слишком навязчив. — И не говори. Почему они всегда просят вредную пищу? Уверен, что дома и в школе их таким не кормят, — пожаловался Конрад. Он решительно направился в сторону Кафедрального собора, и мне пришлось выйти из оцепенения и поспешить следом — еще одна вещь, которую я ненавижу, это бегать за ним! — Каждые две недели у них в школе день пиццы. По пятницам. Очень умно: если у детей после такой еды болят животы, то с проблемами приходится разбираться родителям, а не учителям. Ничего страшного — ты же видел, как мальчишки носятся. Они тратят все лишние калории, — выдохнул я, с трудом нагнав его. — Да… Из-за них я ощущаю каждый прожитый год. — Ну не так уж все и плохо. Мы же пережили то время, когда они были маленькими. — Тогда они спали по двенадцать часов, ели из бутылочек, ничего не хватали и не бросали в нас, — мягко улыбнулся Конрад. — Последние два года были очень сложными, — медленно проговорил я, вспоминая, как они учились есть самостоятельно… не говоря уже об использовании туалета. — Ты не представляешь, насколько, — признался Конрад, глядя мне в глаза. — Мы оба виноваты, но сожаления ничего не изменят. Быть может, те годы, что у нас впереди, мы сумеем прожить лучше. — Быть может, Конрад, быть может, — я отвел глаза, избегая его изучающего взгляда. Мы поужинали в небольшом ресторане, говоря главным образом об экономике — эта тема была безопасней, чем предыдущая. К одиннадцати вечера я до смерти устал, и Конрад решил вернуться в отель. В номере я сразу отправился в душ. Когда я, переодевшись в пижаму, вернулся в спальню, Конрад уже сидел в постели и смотрел «Euro-News». — У тебя никогда не бывает отпусков, да? — устало улыбнулся я. — Что делать, жизнь не берет отпусков… И это всего лишь новости. Завтра в поезде я собираюсь почитать документы. — Ты? В общественном транспорте? — неверяще спросил я. — Дети должны хоть раз в жизни увидеть поезд. Я также подумываю в следующий раз отправить их обычным рейсовым самолетом. Ты случайно не знаешь, почему Фердинанд между сиденьями нашел кусочки печенья? — Должно быть, печенье сбежало из коробки. Его очень трудно поймать, — невозмутимо ответил я. Первый раз за долгое время я с ним пошутил, и даже не почувствовал себя за это предателем. — Похоже на то… Мари попросила целую неделю выходных. — Ей слишком легко живется. Полетала бы на коммерческих рейсах, в эконом-классе, забитом студентами, тогда б узнала, почем фунт лиха, — сказал я, забираясь под одеяло. — Бедная Мари, она терпела меня пятнадцать лет, а сейчас мои сыновья меньше чем за сорок пять минут чуть не заставили ее уволиться. В следующий раз я отправлю с ними Анну. — …и неожиданный поворот событий в скандале, связанном с компанией «Кавказ-ойл»: русский нефтяной магнат Константин Репин был найден мертвым в Смоленском следственном изоляторе, где ожидал суда. Он обвинялся в уклонении от уплаты налогов более чем на четыре миллиарда долларов. Российские власти отказались дать какие-либо комментарии по этому поводу. Не веря своим ушам, я уставился на экран. Константин мертв?! Этого не может быть! Он был слишком умен, чтобы так просто попасться! Я почувствовал, как глаза наполняются слезами. — Это ты? — тихо спросил я Конрада. — Нет. Множество людей было обеспокоено его арестом. На меня у него ничего не было. Гунтрам, я не единственный его враг, его устранили его собственные люди. Возможно, смерть Репина выгодна его жене и детям. Это могло быть и самоубийством, — Конрад подвинулся и прижал меня к себе. Какую-то долю секунды мне хотелось его оттолкнуть, но в его глазах не было ни тени неискренности. Я положил голову ему на плечо, борясь с желанием заплакать. — Что бы ты там ни говорил, он любил меня — на свой лад, — прошептал я, смаргивая влагу. — Может и так. Ты умеешь разглядеть суть человека за маской, которую он носит. Я понял это, когда увидел одну твою картину — мой портрет, написанный много лет назад, в Венеции. И еще портрет с детьми, сделанный тобой в самые плохие для нас времена. Иногда я думаю, что ты пришел к нам из другого мира, Гунтрам, — тихо пробормотал Конрад, крепче обнимая меня. — Зачем кому-то понадобилось его убивать? Он бы ничего не рассказал, — я почти плакал. — Никогда нельзя быть уверенным. Последние десять лет он поставлял оружие в горячие точки Африки, контролировал почти весь наркооборот в России, так же как и трафик опиума в Афганистане, не говоря уже о российском черном рынке. Многие ненавидели его и искали возможность с ним расправиться. Если бы Алексею дали сорок пятый калибр и десять минут наедине с Репиным, то итог был бы аналогичный. Я не расстроен его смертью, но меня интересуют те, кто сейчас будет бороться за его место. Теперь Орден свободен от Репина, и это все, что имеет для меня значение. Я уверен, что его друзья больше нас не побеспокоят. — Он умер в одиночестве. Я никогда не хотел для него такого конца. Он был добр ко мне, и не потому, что хотел затащить меня в постель. Его жена говорила, что он был ей хорошим мужем. — Именно она предоставила властям доказательства против него в обмен на полный иммунитет для себя и своих детей. У нее есть счета в некоторых наших структурах, Гунтрам. Она разыграла для тебя фарс «Несмотря на всё, я люблю своего мужа», чтобы уговорить тебя написать портрет дочери. Она добивалась, чтобы я взбесился и убил тебя, полагая, что после этого Репин бы взбунтовался, и я разделался бы и с ним. Всегда удивлялся, почему она ему все спускает с рук. Теперь понятно, почему. Я восхищен ее выдержкой и характером, но не собираюсь делать за нее грязную работу. Ты и его дети, должно быть, единственные, кто поплачет о его смерти. Наверное, Остерманн прав: через несколько лет мы будем ничем, но твое имя останется в памяти людей, Гунтрам. Кто помнит мою бабушку? А Рубенса знают и любят все. Репину повезло, что нашелся человек, который прольет за него слезы. Это больше, чем он заслуживает. — У каждого человека есть кто-то, кто будет плакать после его смерти, — прошептал я. — Да, но большинство из нас исчезает после смерти. Хорошо, что Фолькер все же купил тот портрет. Он в надежных руках. — Ты ненавидел этот портрет! — я разозлился: он опять бессовестно лгал. — Я ненавижу, когда меня учат на глазах у всех. Элизабетта не имела права этого делать. Не так грубо. В феврале я столкнулся с Фолькером на деловой встрече во Франкфурте. Его холдинг просил предоставить им наличные средства, и мне необходимо было присутствовать на обсуждении. Я тогда злился на него и считал, что мне выпал прекрасный шанс ему отомстить, но Фолькер предложил мне поговорить с ним с глазу на глаз. Я ревновал к нему, потому что он мне реальный соперник — гораздо моложе меня, с незапятнанным прошлым, умен и занимает хорошее положение. Репин никогда не был мне опасен в этом смысле, его прошлое мешало тебе полюбить его, но Фолькер мог конкурировать со мной. Мы встретились с ним в отдельной переговорной. Фолькер просто открыл свой ноутбук и показал мне твою картину. «Неужели вы думаете, что тот, кто это нарисовал, не любит вас? У меня с ним нулевые шансы. Я только хотел представить его в артистических кругах, больше ничего, Линторфф». Почему я не торговался за портрет? Я мог бы купить его, одно моё движение, и торги бы остановили. Но я не хотел, чтобы портрет был уничтожен, и оказался прав — Стефания сожгла твои работы. Согласен с Остерманном — ее портрет удивительно точно рисует современные нравы. — Ты правда так думаешь? Я никогда не хотел унизить тебя или Стефанию. До сих пор не понимаю, почему он таким получился. Мне не нравилось, что меня заставляют его писать. Она заявила, что я — любитель, потому что начинал портрет четыре раза. Я просто разозлился. — Я не хотел тебя обидеть, Гунтрам, никогда. Мне только хотелось, чтобы ты был счастлив и оставался со мной до моего конца. Но всё пошло не так… — Не знаю, чего я ждал от тебя последние два года. Мне хотелось причинить тебе боль, но я не мог заставить себя это сделать, так что просто игнорировал тебя. Я жаждал, чтобы ты заплатил за смерть моего отца, но глубоко внутри я всегда знал, что в любом случае остался бы один. Я никогда не видел никого из своей семьи, и они никогда не пытались встретиться со мной. Возможно, сын бедной женщины был недостоин их внимания, а теперь я ношу этот глупый титул**, — признался я. — Может, у твоей матери и не было денег, но если твой отец так сильно любил ее, значит, она обладала другими достоинствами. Я сглупил, что не забрал тебя к себе, когда твой отец умер — тогда тебе не пришлось бы пережить все эти годы душевного одиночества. Никто из окружающих не заметил, что у тебя уже тогда было слабое сердце! Я поступил эгоистично, думая лишь о собственной боли; я струсил и загубил все шансы заново построить свою жизнь. — Людям не дано знать, как сложатся их жизни, Конрад. Возможно, если бы ты тогда в Венеции не заговорил со мной, сейчас я уже был бы мертв и выброшен в какой-нибудь подмосковный овраг, или до сих пор бы разносил кофе в ресторане, а может, был бы женат, имел бы детей, вкалывал, как проклятый, и никогда бы не знал, что теряю. — Знаю, ты мне не веришь, но, клянусь, что в тот момент, когда я увидел тебя в Нотр-Дам, я понял, что Бог дал мне новый шанс. Я проигнорировал ежегодную встречу Ордена только чтобы иметь возможность еще несколько часов смотреть на тебя. Ты… будто излучал сияние, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Я словно ангела увидел. Даже с продавцом кебабов ты говорил так, что он чувствовал значительным, рассказывая тебе о своей родине. Фердинанд целый вечер ругал меня за то, что я не явился на встречу. Мы узнали, кто ты, только когда ты записал свое имя в музее. — Но ты видел во мне моего дядю, — печально сказал я. — Нет, — покачал головой Конрад. — Никоим образом. Ты на него не похож. Ты улыбаешься людям, и они чувствуют себя важными. Ты вежлив с горничными и садовниками и ведешь себя с ними точно так же, как с миллиардерами. Ты разозлился, когда я заговорил с тобой в Венеции, и успокоился только в ресторане. Любой другой человек при упоминании моего титула и денег изошелся бы слюнявой лестью. Я тогда сказал Фердинанду о твоем сходстве с Роже, сочтя, что пусть он лучше считает меня одержимым, чем подверженным мистическим видениям. — В Венеции ты вел себя, как настоящий мудак. — Знаю. Я нервничал, как влюбленный подросток. Ты не заметил, я неправильно представился — смешал свой титул и фамилию? *** — Зачем ты таскал с собой целую свиту? Фердинанда и Хайндрика? — Я не таскал. Они явились сами, — фыркнул Конрад. — Фердинанд очень беспокоился. В отличие от Михаэля. Той ночью, когда ты первый раз пришел ко мне в постель, я был так взволнован, что не мог заснуть. Я чувствовал себя жалким, что поддался старым страхам и так отвратительно обошелся с тобой, чуть не разрушив наши зарождающиеся отношения. Ты оказался таким хрупким существом, почти как ребенок, и ты всё равно пришел ко мне за утешением и защитой. Я тогда понял, как ты одинок, если считаешь меня единственным человеком, кто был добр к тебе. Я не знал, что делать. Только понимал, что ты мне нужен, как никто иной. Ты был таким неискушенным и чистым, и я боялся, что я, такой как есть, оскверню тебя. Ты был моим величайшим счастьем, Гунтрам. Ничто не пугало меня так сильно, как угроза потерять тебя. Та неделя, когда ты лежал в больнице, стала для меня адом. — Я испытал это, когда познакомился с твоей матерью, — прошептал я. — Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за ложь о моем прошлом с Роже? — Я простил тебя ради детей. Но жить с тобой снова будет трудно — слишком много боли мы причинили друг другу. Мне нужно еще время подумать, — медленно сказал я, отметив, что сейчас Конрад в первый раз по-настоящему извинился за свою ложь. Я подвинулся и уютно устроился у него в объятьях. Не знаю, почему я это сделал. Мне просто хотелось снова его почувствовать. В таком положении мы и заснули. Было раннее утро, солнце только всходило, когда я проснулся, все еще в его объятьях, уткнувшись лицом в его мерно вздымающуюся грудь. Долго глядел на его лицо, омываемое растущим светом. Он спал, как ребенок, и я вдруг понял, что для меня другого такого нет в целом мире. Только он. Мы нужны друг другу не только ради детей, но и для собственного душевного равновесия. Я легонько погладил его щеку тыльной стороной согнутых пальцев, почти ожидая, что он сейчас бросится на меня, как ненормальный, но он продолжал спать. Я отважно потянулся к его губам и осторожно поцеловал. — Гунтрам, что… Я не дал ему договорить, снова поцеловав. Обвил руками шею и мягко потянул к себе. Он стал отвечать, слегка придавив меня к постели. Сонный взгляд, словно у ребенка, не понимающего, что происходит, был так нежен, что у меня защемило сердце. — Не думай, Конрад, просто чувствуй, — шепнул я ему. Мой мозг не желал признавать, к чему всё идет, но сердце жаждало продолжения. — Ты, правда, хочешь, Maus? — тихо проговорил он, в его низком голосе звучало желание, вызывая у меня озноб. Вместо ответа я мягко оттолкнул его, заставляя лечь обратно. Он был озадачен, но ничего не сказал. Мои руки принялись расстегивать его пижамную куртку, я склонился над его соском и настойчиво втянул его губами, одновременно пальцами исследуя его голую грудь. Боже, я забыл, как чудесна его кожа. Этого мне было мало. Я приподнялся, сел на икры и начал медленно расстегивать свою пижаму. Он нерешительно смотрел на меня, силясь понять, что происходит, но я слабо улыбнулся ему, и все его сомнения исчезли. Он отвел мои руки от пуговиц и, расстегнув до конца, раздвинул полы рубашки и стал гладить меня по спине. Казалось, он боялся, что это сон, который в любую секунду закончится. Он обхватил мою голову ладонями, я взял его руку и прижался к ней губами. Когда я принялся посасывать его пальцы, он смежил веки и застонал, потерявшись в ощущениях. Для меня его искаженное удовольствием лицо было самым привлекательным и эротичным зрелищем, какое я когда-либо видел. Моя рука нырнула к его пижамным штанам, и я обхватил уже полностью стоящий член, заставив Конрада дернуться. Я успокоил его и, больше не раздумывая, наклонился и принялся водить языком от основания к головке. Я так увлекся его членом, что не заметил, что он уже стянул с меня штаны и ласкает медленно, но настойчиво. От проникновения его пальца я вздрогнул, но стал сосать еще интенсивнее, он тем временем медленно и заботливо меня растягивал. Когда он был уже на грани оргазма, я, роняя капли, выпустил член изо рта и выпрямился; мой собственный член болезненно торчал вверх. Мы оба нерешительно смотрели друг на друга, не понимая, что нам делать дальше. Я прикусил нижнюю губу, затем провел по ней языком. Он сел на постели и смущенно поцеловал меня — как первый раз. Мой рот открылся, язык встретил его язык. Его поцелуи стали более настойчивыми и лихорадочными. Он прижал меня к груди, я снова обвил руками его шею, чувствуя головокружение от его упоительных поцелуев. Мне пришлось подавить стон досады, когда он отстранился и почти силой заставил меня повернуться и схватиться за гладкое изголовье кровати. Откуда-то он взял лубрикант, я вздрогнул, когда почувствовал холодное прикосновение внутри. Он рывком вошел в меня, я дернулся, вскрикнув от удовольствия, но он крепко удерживал меня на месте, вцепившись в бедро. Другой рукой он обхватил меня и надежно зафиксировал, но меня это уже мало беспокоило — я хотел чувствовать его, дикого и безудержного в своем желании. Конрад стал очень медленно двигаться внутри меня, мощно и мерно раскачиваясь взад-вперед, а я податливо принимал его, подчиняясь силе его рук. Он поцеловал меня сбоку в шею, я выгнулся, ища его губы, чтобы вернуть поцелуй. Он убрал руку с бедра, взял в ладонь мой член и стал ласкать его в том же ритме. Мы кончили одновременно, и я рухнул к нему в объятья в поисках тепла. Конрад прижал меня к себе и нежно гладил, бормоча на ухо что-то вроде «mein kleines Kätzchen» (мой котеночек), отчего мое сердце снова рассыпалось на тысячу мелких осколков. Я осторожно отстранился, залез под одеяло и лёг к нему спиной. Я почувствовал его вес, когда он опустился рядом, его рука легла мне на талию, и он притянул меня к себе. Мы долго молчали. Изнуренный, я просто лежал, чувствуя тепло его тела. — Возможно, мы могли бы быть друзьями, — прошептал я, не в состоянии более терпеть напряжение. Он немедленно отпустил меня и сел на постели, на его лице явственно читался гнев. — Друзьями? Типа секс-приятелями? Никогда, Гунтрам. Я слишком стар и слишком консервативен, чтобы на это согласиться. Я хочу, чтобы ты был моим спутником жизни, моей второй половиной, отцом наших детей. Я хочу, чтобы всё было, как раньше: настоящий брак со всеми его радостями и горестями. Я хочу возвращаться домой, в настоящую семью, такую, какая была у нас с тобой, хочу слушать, как ты рассказываешь мне, как прошел твой день, что делали мальчишки, что они поломали, хочу слышать, как ты говоришь, что любишь меня. Мне хочется, чтобы я мог рассказать тебе о своих делах, о том, с кем я встречался, о своих планах на будущее. Я хочу, чтобы ночью ты лежал в моих объятьях. Я хочу состариться рядом с тобой. Мне не нужна дружба и хороший перепихон дважды в неделю. Это не для меня и не для тебя, — яростно проговорил он и резко встал с постели. — То, что мы сейчас делали, было ошибкой, если ты не готов по-настоящему простить меня и снова любить. Он громко хлопнул дверью в ванную, заставив меня вздрогнуть. Я взглянул на часы: семь утра. Пора подниматься и встречать новый день. примечания переводчика Пратер — парк аттракционов в Вене. ** Помните, Армин объяснял Стефании за завтраком, что Гунтрам — виконт де Мариньяк… *** — Конрад, герцог фон Линторфф, — коротко сказал мой новый знакомый; руки он не подал. (первая часть, глава 4). Правильно «Конрад фон Линторфф, герцог Витшток». ========== "27" ========== 8 августа Где-то к восьми мне наконец удалось собраться с духом — я заставил себя вылезти из постели, принять душ, одеться и выйти к Конраду. Я совершенно запутался. Он всё еще хочет, чтобы у нас всё было, как раньше? Я тоже этого хочу? Хочу-то я хочу, но вопрос в том, смогу ли я жить по-старому, не чувствуя при этом вины — в те моменты, когда его не будет рядом, чтобы отгонять призраков из прошлого. Он сидел в гостиной, что-то читал на своем ноутбуке. Я заметил, что он не заказал завтрак и не вызвал дворецкого. — Хочешь позавтракать с детьми? — спросил я, все еще подавленный тем, что между нами произошло. — Я не голоден. Ешь с ними, если хочешь, — сухо ответил Конрад, не поднимая глаз от того, что он там читал. Я пересек комнату, опустился на колени и взял Конрада за руку, вернее, вцепился в нее, не позволяя ему отстраниться. — Конрад, не думай, я не играю с тобой. Но то, что случилось с нами за эти годы, слишком серьезно. Боюсь, у меня не получится всё забыть, — мягко сказал я. — Я и не прошу забывать. Это невозможно. Но тебе пора начать жить для себя, а не для других — не для меня, даже не для детей. Что ты станешь отныне делать, решать только тебе, — сказал Конрад. Было заметно, что он все еще сердится на меня. — Я не хотел обидеть тебя, Конрад, что бы ты там ни думал. Но ты просишь у меня слишком многого. — Я всего лишь прошу тебя быть моим спутником жизни. Мне не нужна шлюха в постели — как ты предложил этим утром. Я хочу, чтобы ты был рядом и в горе и в радости. Ты достаточно взрослый, чтобы понять, что стоит за этими словами. — Не слишком ли много великодушия ты от меня ждешь? Ты просишь простить четыре года лжи плюс еще те два, когда ты превратил мою жизнь в ад, — разозлился я. — Ты тоже был далеко не ангелом и не проявил ко мне ни малейшего снисхождения. Этим утром ты дал мне надежду, что все можно поправить, но не прошло и десяти минут, как ты всё уничтожил одной фразой. — Не моя вина, Конрад, что у тебя эмоциональное развитие, как у семилетнего ребенка. Я был такой же, но своим предательством ты вынудил меня повзрослеть. Перед тобой уже не тот мальчик, которого ты подобрал на Венецианской площади, — живущий ради тебя и целующий землю, по которой ты ходил. Я стал старше, циничнее и понял, куда попал и кто меня окружает. Ты сказал однажды, что юность легче прощает. Моя юность закончилась в апреле 2006 года. Ты говоришь, что хочешь что-то вроде брака со мной, но я не уверен, что ты понимаешь, что такое брак. Брак — это двое людей. Двое! Они принимают решения вместе. В браке нет такого, что один партнер командует другим и устанавливает ему правила и условия. Я так больше не хочу. Я устал от этого. А сейчас подумай, Конрад, действительно ли ты готов к браку на моих условиях, — закончил я и поднялся с колен, на самом деле не ожидая, что он ответит. — Да. — Что? — Да, я готов. Ты и я, на равных. — Посмотрим. Пойду, проверю детей, — ответил я, направляясь к двери. Он ничего не сказал и вернулся к работе. После непродолжительной борьбы нам в итоге удалось посадить детей в машину вместе с няней, и я поехал с ними на железнодорожный вокзал. Конрад собирался присоединиться к нам позже, ему пришлось задержаться по работе. Запихнуть детей в поезд было довольно трудно, они сначала захотели посмотреть шкафчики в камере хранения, затем кассы, потом поезда, платформы, станционные часы и так далее, и так далее. Я и понятия не имел, что на вокзале так много интересного. Двое телохранителей были на грани нервного срыва, когда наконец посадили их в купе первого класса с мисс Майерс. Они практически набросились на кондуктора, чтобы рассмотреть все, что у него было с собой. К этому времени я совершенно выбился из сил и решил, что мне нужно передохнуть. Выйдя из купе и закрыв за собой дверь, я столкнулся в коридоре с Алексеем. — Что ты здесь делаешь? — спросил я, не сильно удивившись. Похоже, что «семейные каникулы» превращаются в деловую встречу. — Прячусь от важного собрания. Фердинанд, Михаэль, несколько заместителей и Горан тоже здесь, в двух следующих купе. Этот поезд теперь напоминает «Ледниковый экспресс»* в Давосе, — он громко рассмеялся, увидев мое обескураженное лицо. — Буду знать, — я улыбнулся. — А есть тут нейтральная территория? — Следующее купе слева от твоего. Оно тоже наше, но там никого нет, так как все набились в те два. В поезде безопаснее разговаривать, чем в номере отеля, — сказал он, открывая для меня дверь пустого купе. — Ты какой-то другой, не такой, как в Париже, — заметил Алексей, садясь напротив. — Горан сейчас вводит герцога в курс последних событий в России, — добавил он, внимательно изучая меня. — Я живу с Линторффом и детьми, — коротко ответил я, вдруг заинтересовавшись пейзажем за окном поезда. — Ты с ним спал! Вот в чем дело! — воскликнул он. — Говорят, конфиденциальность не такая уж плохая штука, Алексей, — проворчал я. — Говори тише! В соседнем купе дети с няней! — Эта женщина уже знает, что вы спите в одной постели не потому, что герцогу нечем заплатить за отдельные номера. Когда Жан-Жак сказал мне, я не мог поверить, — довольно улыбнулся он. — Очень рад, что вы наконец-то разобрались между собой. Я беспокоился за тебя. Было похоже, что ты упиваешься своей болью. — Не торопи события, ладно? Я еще не уверен. — Хорошо. Я молчу, но было бы замечательно, если бы вы с герцогом дали друг другу второй шанс, — вздохнул он. — Алексей, можно у тебя кое-что спросить? — Смотря что, Гунтрам, — мягко сказал он. — Я не знаю, что делать. Ты — единственный мой знакомый, у которого такие же отношения, как у меня. Я боюсь, что если мы с Конрадом начнем все с начала, он снова возьмется за свое, а меня это совершенно не устраивает, потому что он хочет, чтобы я многим пожертвовал. — Гунтрам, мы с Жан-Жаком долго строили свои отношения. С 1996 года. И мы до сих пор ругаемся, как в первый день. Это никогда не изменится. Чтобы быть вместе, нам обоим приходится чем-то поступаться. Я прикусываю язык каждый раз, когда он начинает командовать в моей кухне, а он вынужден помалкивать, когда я сбегаю, чтобы купить что-нибудь в Макдональдсе. Вам придется чем-то пожертвовать, чтобы добиться равновесия, и запомни — это будет всего лишь зыбкое равновесие, которое может нарушиться в любой момент. — Я не знаю, могу ли доверять ему. В ту самую минуту, когда он снова почувствует уверенность, он начнет вести себя, как раньше, и я не смогу больше контролировать ситуацию, — тихо проговорил я. — Гунтрам, за последние два года ты не раз ставил этого человека на место. Ты ужасен, когда твердо решил сделать чью-то жизнь кошмаром. Ты не дрогнул ни на секунду. Он почти лишился рассудка от твоего равнодушия. Посмотри, сколько глупостей он наделал: женился на той женщине, встречался с итальяшкой, его чуть не выперли с его должности за неуважение к своему Консорту, он уничтожил половину ассоциатов за то, что они встали на сторону Репина, ввязался в новую войну с ним. Я до сих пор не понимаю, как герцог за столь короткое время сумел все отыграть назад. Он восстановил свои позиции в ту минуту, как ты вернулся из Парижа. Что, черт возьми, случилось за эти две недели? — Он знает, что я жил с Репиным, Алексей. И знает, что ты тоже там был. — И он не убил тебя? — Нет. Репин никогда не был «серьезным соперником» для него. Фактически, Конрад использовал эту ситуацию, чтобы при содействии Обломова нанести решающий удар Константину. Он позволил мне быть с Константином, чтобы я его отвлек и осознал, что все еще люблю Конрада. Обломов сообщил ему, где я, еще до того, как Константин попросил Обломова связаться с вами. Предполагаю, что Конрад сыграл на том, что Обломов боялся вступать с ним в открытую конфронтацию, — расстроено признался я. — Он еще лучше, как тактик, чем я думал, — восхищенно сказал Алексей. — Послушай, Гунтрам, в любви нет гарантий. Принц может превратиться в лягушку и наоборот. Что бы ни случилось в прошлом, забудь всё. Ты ничего не можешь изменить. Просто подумай, действительно ли ты его любишь. Если да, дай ему в глаз, спусти пар и продолжай любить. Если нет, уходи. Сейчас самое время. — Спасибо, Алексей, ты хороший друг. — Ты тоже. Не говори ему про «дай в глаз», ладно? Он может понять это буквально, ты же знаешь этих немцев. Ну ладно, мне пора возвращаться на собрание. В Ордене неспокойно, многие, словно маленькие утята, бегут к герцогу за помощью и прощением. — Похоже, он снова вернул себе власть. — О да… Многим пришлось заплатить за свою ошибку. Герцог вычистил Орден, сделав его меньше, но эффективней. Думаю, он в итоге понял, что этот мамонт, на котором мы ехали, слишком большой и неповоротливый — очень похоже на Советский Союз. — Ты знаешь, что теперь происходит в России? — Обломов столкнулся с серьезной конкуренцией. Потребуется несколько лет, чтобы всё стабилизировалось. Герцог ясно сказал, что мы туда не пойдем. Нам нужно сосредоточиться на Европе и Латинской Америке. Он не поддастся искушению расширить территорию. — Не очень верится в это. — Это его игра, Гунтрам. Пусть играет, потому что он владеет ситуацией лучше, чем любой из нас. Я до сих пор пытаюсь осознать то, что случилось за последний год. Михаэль очень впечатлен и немного злится, что он не был полностью посвящен в планы герцога. Раздался стук в дверь. Пришел Хайндрик. — Гунтрам, герцог хочет видеть тебя. Прямо сейчас, — сказал он и исчез. — Ну вот — голос его хозяина**, — усмехнулся я. — Не разозли его, Dachs, — улыбнулся в ответ Алексей. — Уже успел утром, — пожал я плечами. Хайндрик и Ларсен «стояли на посту» у дверей купе, где расположились Михаэль с Фердинадом и Конрад, все трое с ноутбуками. Я удивился, как он ухитряется превратить небольшое пространство вроде купе в офис, и откуда здесь взялись эти двое? Ларсен открыл мне дверь, и я вошел. — А, Гунтрам... Тут у нас кое-что назрело этим утром, и я сегодня не смогу составить компанию тебе и мальчикам. У меня будет встреча в Зальцбурге, ты должен меня извинить. Моника прислала программу развлечений для детей и билеты на представление с марионетками. — Они тут чудесные! — не задумываясь, сказал Михаэль. — То есть, я их видел много лет назад, но не думаю, что они с тех пор стали хуже, — поправился он, заметив, что Конрад с Фердинандом неодобрительно на него смотрят. — Как я сказал, мы останемся на ночь, а завтра вернемся в Вену. — Хорошо. Я все улажу с мисс Майерс… Конрад. — Я заметил, что Михаэль и Фердинанд делают вид, что заняты своими ноутбуками, а сами очень внимательно прислушиваются к каждому нашему слову. Оба испустили коллективный вздох облегчения, когда услышали, что я назвал Конрада по имени. — Где мы остановимся? — В Зальцбургском «Захер Отеле», — ответил он с каменным лицом. — При таком срочном заказе больше ничего подходящего не нашлось. — Это приемлемо? — спросил я, глядя в папку. — Больше ничего не было, я же сказал. — Вести детей на «Волшебную флейту». Все же это масонская вещь. Фридрих оторвет мне голову, когда мы вернемся, — сладко сказал я. — В этом мире нельзя иметь всё сразу. Не говори им о символизме оперы, и все будет хорошо. Или ты хочешь сходить на «Звуки музыки»? — Non.*** Хорошо, Конрад. Я присмотрю за ними. — Увидимся вечером, Гунтрам. Не давай им запрыгивать на торты****, — сказал он, возвращаясь к своему занятию. Я улыбнулся пристально изучавшему меня Фердинанду и вышел из купе. В поезде имелся бар, но он был переполнен людьми из Ордена. Взять кофе оказалось нелегкой задачей. Я добыл капучино, чтобы отнести Каролине. Бедная женщина уже два часа сидит в купе с мальчишками. — Привет, Гунтрам, — смущенно сказал Фердинанд, поймав меня на выходе из ресторана. — Это ты ему сказал! — Я ничего никому не говорил. Только то, что ты сам сообщил мне — что ты в Европе и отослал детям книгу, — стал оправдываться он, и я рассмеялся. — Кто бы мог подумать, что я способен заставить тебя нервничать? Извини, Фердинанд, это была неудачная шутка. Ты сказал ему про самолет. — Гунтрам, там был настоящий свинарник. Даже на стекле иллюминатора жирные отпечатки пальцев! — громко и энергично запротестовал он. — Знаю, — фыркнул я, глядя на его шокированное лицо. — Как ты? — Я — нормально, но ты ведь хотел спросить, как мы. Не знаю. Открытой войны, как раньше, уже нет, напряжение ослабло, но на этом всё. Мы действительно спим в одной постели, — всё равно все уже в курсе — но секс не решает всех проблем. Мы более-менее помирились. Но это хрупкий мир. — Уже большой шаг вперед, мой мальчик. Реально большой. Я рад за вас обоих. С тех пор, как ты вернулся, он стал другим человеком, — по-отечески улыбаясь, мягко сказал он. — Я должен отнести кофе няне. Она, наверное, там с ними уже сошла с ума, — смущенно сказал я, не желая дальше продолжать неудобный разговор. — Это все ерунда по сравнению с тем, что было в июле. Они орут в точности, как их отец. Три няни сбежали. Фридрих лишился кредита доверия в кадровом агентстве. Не представляю, как ты это делаешь. — Я ничего особенного не делаю. Они хорошие, просто нервные и напуганные. Стефания сказала им, что я заболел из-за них. — Я рад тому, что с ней случилось, — очень серьезно сказал Фердинанд. — Одно дело ссориться с тобой или Конрадом, другое — отыгрываться на детях. Сука! — Она умерла, не будем говорить о ней плохо, Фердинанд. Давай думать о будущем. Я вернулся в свое купе, отдал Каролине кофе. Она выглядела очень счастливой, когда я ее «спас» на несколько минут. После ее ухода я стал показывать детям, что подготовила для них Моника. — Папе сегодня придется много работать. Может быть, мы встретимся с ним за ужином, а, может, и нет. Мы остановимся в отеле у реки. Он очень красивый. Я был там раньше. — У нас с собой нет пижам! — напомнил мне Карл. — Хорошо, мы позаботимся о ваших пижамах после кукольного представления. Мисс Майерс поможет нам выбрать. — Я хочу посмотреть динозавров! Грифона! — возбужденно воскликнул Клаус. — Может быть, грифон есть в замке на верхушке горы. Это настоящий рыцарский замок, — сказал я, пуская его себе на колени. — Нарисуй нам его, Гунтрам! — попросил Карл. — Динозавра или грифона? — Грифона… и единорога! — потребовал Клаус. — Я тебе не слуга, — сухо ответил я. — Пожалуйста, Гунтрам, пожалуйста! — хором заканючили они. — Уже лучше, — я взял их краски и начал рисовать. Карл прислонился к моим коленям, чтобы лучше видеть. Когда мы наконец добрались до отеля, я отдал номер с двумя спальнями няне, чтобы у нее было хоть немного личного пространства, а номер с одной спальней оставил нам. Она была шокирована, и менеджер отеля предложил, что если мы подождем еще час, он подготовит президентский сьют для герцога. Похоже, слухи о крутом нраве Конрада достигли даже Зальцбурга. Я согласился, поблагодарил его и попросил передать дворецкому, чтобы тот распаковал наши вещи, когда они прибудут. Мне хотелось, чтобы дети перед обедом немного побегали. Мы прогулялись по городу, посмотрели представление, выпили чаю в уютном кафе с видом на замок, и я заставил их пешком подниматься на гору. Мы побывали внутри замка, и мальчишки весело провели время, сравнивая предметы мебели здесь и дома. Туристы изумленно косились на нас. В восемь мы вернулись в отель, и в лобби я столкнулся с Сореном. — Они до сих пор на встрече, в зимнем саду. Там же для них в десять будет накрыт ужин. Не ждите герцога. Я отвел детей ужинать в один из ресторанов отеля, взяв с них обещание, что они будут хорошо себя вести, сидеть «со взрослыми» и без жалоб есть, что дадут. Клаус и Карл настояли, чтобы им сменили одежду и завязали галстуки, «как у папы», а если нет, то они никуда не пойдут. Нам с Каролиной с трудом удалось удержаться от смеха. Дело было улажено. Они вели себя хорошо и съели даже то, что не из «детского меню». На десерт я взял им по кусочку шоколадного торта «Захер». Обоим он пришелся по вкусу, потому что был «прямо как Фридрих говорил». Я думаю, он набрал дополнительные очки. В половине десятого дети уже лежали в кроватях и даже не просили сказку — настолько устали. — Спокойной ночи, мисс Майерс. — Спокойной ночи, сэр. Я действительно рада, что вы здесь. Это замечательные дети, когда вы рядом. Послушные и вежливые. Работать с ними — одно удовольствие. — Благодарю вас. Когда я добрался до своей спальни, то нашел там два набора «Три медведя»*, подаренные персоналом (от горничной, швейцара и повара), и карточку «с наилучшими пожеланиями от Захер Отеля». Наверное, медведи предназначались детям. Шестеро новых ребят в нашем домашнем зверинце. Я слишком устал, чтобы еще что-то делать, поэтому залез в постель и стал записывать вчерашние и сегодняшние события. 12 августа Утром одиннадцатого мы на нескольких машинах уехали из Зальцбурга — на три дня позже, чем предполагалось изначально. Я почти не видел Конрада, он пропадал на встречах, возвращаясь спать очень поздно и уходя очень рано, едва успевая обменяться со мной парой слов. Я понятия не имел, что происходит, но это было похоже на полномасштабную ежегодную встречу динозавров в Страстную пятницу, но только поделенную на два дня. Я старался находиться в отеле как можно меньше, потому что многие из динозавров или их отпрыски меня знали и без конца подходили ко мне здороваться. Как будто я могу что-то сделать, если Грифон сердит на них! Меня с детьми и няней посадили в большой Q7, и мы поехали в Вену, в тот же отель и в те же номера. Конрад вместе с молодым Лёвенштайном и Фердинандом отправился в аэропорт на одном из огромных лимузинов. Когда мы приехали в Вену, было уже четыре, и я решил отвести мальчиков в Шиллерпарк неподалеку от отеля. Сев на скамейку, я стал смотреть, как они бегают друг за другом. В горле словно застрял комок. Именно здесь Конрад рассказал мне, что они скоро родятся, и здесь он отдал мне кольцо. Это стало началом одного из лучших периодов моей жизни. Думаю, я никогда не был так счастлив, как тогда. Да, никогда. Я скучал по тому счастью. Правда. Я бы хотел, чтобы мои малыши когда-нибудь испытали то же самое, что испытал тогда я — пусть даже счастье длилось недолго. Наверное, мой отец желал того же самого для меня, когда вспоминал мою мать. Да, скорее всего. — Вот ты где, — я не ожидал услышать голос Конрада. — Ребятам надо спустить пар, — я почему-то смутился, когда он сел рядом, почти касаясь меня. — Спасибо, что возился с ними эти дни. Вы уже пили чай? — Еще нет. Я собирался их куда-нибудь отвести, — тихо проговорил я. — Давай, я отведу, а ты немного отдохнешь. — Ты, наверное, тоже устал, — быстро ответил я. — Да, но наша поездка задумывалась, как семейные каникулы. Приношу извинения, что этому помешали дела Ордена. После чая мы с Клаусом и Карлом сходим в Собор Святого Стефана поблагодарить Богоматерь. Ведь здесь всё началось, и всё заканчивается тоже здесь. Это почти знак. Я взглянул на Конрада, озадаченный его словами. — Прости, я не понимаю тебя. — На этом самом месте, много лет назад, я сказал тебе, что собираюсь перестроить Орден и сделать его таким, каким его задумали наши предки, братство рыцарей, чтобы защищать нашу веру и нашу Церковь, помогать нашим братьям в нужде, не наживаясь на их несчастьях. У меня ушло пять лет, но я это сделал. А еще здесь ты согласился стать моим мужем. — Это был один из счастливейших моментов моей жизни. Другой — когда я первый раз увидел детей, спящих в своих креслицах в машине, — задумчиво говорил я, а Конрад смотрел мне в глаза. — Я бы хотел, чтобы они тоже такое испытали… — Трудно сказать, какой момент своей жизни я считаю самым счастливым. Все они были по-своему хороши. Для счастья мне надо видеть тебя рядом, но теперь всему этому пришел конец, — печально сказал он, и я не смог вымолвить ни слова в ответ. Малыши увидали своего отца и бросились к нам. Конрад бодро сказал им, что сейчас они пойдут пить чай, а я немного отдохну. Едва передвигая ноги, я побрел в отель. Хотя номер был тот же самый, выглядел он мрачно. Конрад в итоге понял, что все закончилось. На меня накатило отчаяние. Я вдруг осознал, что не хочу, чтобы все заканчивалось. И никогда не хотел. Мне лишь хотелось его наказать, но что он может уйти от меня, такого я представить не мог. Я сел у большого окна, выходящего на улицу, и стал смотреть на проезжающие мимо отеля трамваи и солнце, садящееся за крыши домов. Только одна мысль вертелась у меня в голове: «Прости, папа. Я так больше не могу. И не хочу». Конрад с детьми вернулся в отель очень поздно. Было уже почти девять. Клаус и Карл, счастливые и возбужденные, с криком ворвались в комнату и набросились на меня. — Папа купил нам торт! — Большой, и весь для нас! — Мы его ели и мазали сверху крем! — Помедленней, я не понимаю. Ваш отец купил вам торт до ужина? — от их воплей и мельтешения у меня кружилась голова. Почему я вижу четырех детей, когда их только двое? — В отеле, как тот, в котором мы жили. Мы сидели за столом со взрослыми! — Там внутри было абрикосовое варенье, а сверху везде шоколад! В комнату вошел Конрад, вид у него был слегка виноватый. Я бросил на него испепеляющий взгляд. — Ты купил детям целый торт? — Мы же в Австрии. Где еще ты достанешь по-настоящему свежий «Захер»? — Да там три килограмма чистого шоколада в каждом! Ты совсем рехнулся?! О чем ты думал?! НЕТ, ты вообще не думал! — заорал я, раздосадованный его безответственностью. К счастью для него, в этот момент пришла няня, чтобы забрать детей мыться. — Мисс Майерс, не кормите их ужином. Они уже поели, — со всем возможным достоинством сказал Конрад, пока я кипел от злости. Я поцеловал детей, надеясь, что все обойдется и они под шоколадным кайфом не устроят мисс Майерс веселенькую ночь. Фридрих не погладит нас по головке, если мы потеряем очередную няню. — Гунтрам, не сердись так. Это всего лишь торт. Небольшой, — смущенно оправдывался Конрад. — Посмотрим, что ты скажешь, когда наша с тобой романтическая ночь полетит в тартарары из-за детей, которых будет тошнить нам на постель, — сладко ответил я. Услышав это, он изумленно уставился на меня, потом улыбнулся. Я давно не видел, чтобы у него так сияли глаза. Он обнял меня и поцеловал — осторожно, словно не верил, что это правда. Взял в ладони мое лицо, лаская его любящим взглядом. Думаю, в моих глазах он мог видеть отражение своих чувств. — Их стошнит, но потом все будет в порядке. Одна чашка чая, и они вернутся спать, милый. Нет ничего, с чем бы мы не справились вдвоем, — он пожал плечами, заставив меня широко улыбнуться. Конрад порылся в кармане пиджака, достал коробочку и открыл ее, неотрывно глядя мне в глаза. Взял за левую руку и надел красную печатку Грифона мне на палец. — Навсегда. — Пока смерть не разлучит нас. — Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив, — пообещал он, обхватывая мое лицо ладонями и целуя. Я дотронулся пальцами до его губ и тихо сказал: — Нет, мы будем строить наше счастье вместе. Каждый день. Ты и я — как равные. Никто из нас не должен думать, что он один отвечает за всё. — Да, моя любовь. Клянусь, я сделаю все возможное, чтобы измениться к лучшему. Ради наших детей. — Ради нас, Конрад. Ради нас, — прошептал я, встав на цыпочки и глубоко целуя его. Конец Примечания переводчика Glacier Express (Ледниковый экспресс) — поезд, соединяющий железнодорожные вокзалы двух крупных горных курортов в швейцарских Альпах. ** Возможно, Гунтрам здесь обыгрывает название известной торговой марки “His Master’s Voice”. https://ru.wikipedia.org/wiki/His_Master%E2%80%99s_Voice *** Non — категорический отказ на испанском и французском. Видимо, Гунтрам настолько «любит» этот мюзикл, что заговорил на родном языке. **** Возможно, здесь отсылка к английской детской песенке про корову, запрыгнувшую на луну. * В Зальцбурге кроме квартиры Моцарта и замковой горы есть еще достопримечательность, которой очень гордятся местные жители, — Дом природы, а в нем — экспозиция с тремя медведями. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org