Автор : Бешлей Ольга
Название книги: Мой дикий ухажер из ФСБ и другие истории (сборник)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/beshlei-olga/moi-dikii-uhazher-iz-fsb-i-drugie-istorii-sbornik

Ольга Ильинична Бешлей

Мой дикий ухажер из ФСБ и другие истории

© Пустовая В., предисловие, 2017

© Бешлей О., текст, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *
Бешлей и окрестности

Пишет она от имени неудачницы, которой легко позавидовать.

Молодая журналистка, не поступившая на журфак МГУ, заместитель главного редактора экспериментальной площадки для независимых репортеров Rus2Web, закрывшейся в начале этого года, ведущая блога на «Эхе Москвы» и рубрики на Colta.ru, где исправно публикует свидетельства своей журналистской ловкости и житейской неуклюжести, Ольга Бешлей привлекает тем, что умеет себя показать.

Такой, как есть.

И бесхитростно возражает однажды наставнице по литературному мастерству: меня, мол, «и читают ведь потому, что это действительно происходило со мной. С живым человеком. Не выдумка».

Ее пытаются научить писать рассказы – но из «живого человека» персонажа не сделаешь.

Бешлей не лезет в сюжет – и ее истории обрываются то ли за шаг до, то ли на шаге после «настоящего» рассказа: постоянно сбиваясь с темы, заканчиваясь в растерянности, а главное, переливаясь и смешиваясь, как реальные жизненные воспоминания.

Вот почему эта книга – не коллекция баек, а сборный роман воспитания. В котором можно расти в обе стороны: вперед – обживать взрослость, или назад – разблокировать молодость.

Ольга Бешлей, какой мы ее застаем сейчас, находится между возрастами, между поколениями, каждое из которых в ее историях получает возможность взглянуть на себя со стороны уязвимости. Сверстники споткнутся о неопределенность жизненных приоритетов, а читатели старше натолкнутся на ситуации, в которых ни авторитет, ни опыт не выручают.

Она по-журналистски смело проверяет на прочность правила жизни, провозглашаемые людьми «красивыми, богатыми и умными», привитые семьей установки, советы друзей испытывает на себе. Ее открытость риску и неизвестности заставляют ревновать – пока не поймешь, что качество это не профессиональное, а поколенческое. И вынужденное. Молодая журналистка смела, поскольку беззащитна.

Ольга Бешлей оказывается чутким проводником в сегодняшний мир, где «никто не знает, как писать, никто не знает, что делать». Ее проза – тренинг по освоению зоны дискомфорта.

Главное удивление этой книги, вполне осознанное ее автором: почему так «тяжело живется молодой, симпатичной, здоровой девушке»?

Откуда в ней это переживание неудачи, неловкости жизни?

«Ваше поколение может жить легко. Я хочу, чтобы ты жила легко!» – кричит ей мать в телефон, но здесь случается провал контакта.

Дочь родителей, бросивших стылые институты ради топкого бизнеса, Бешлей нагружена «страшной тревогой», как баулом с барахлом, который ни бросить, ни продать.

Что бы ни говорили родители в телефон, передалось от них другое: расширенный горизонт отзывчивости «читающего, думающего, переживающего человека в России».

Жить легко значило бы для автора задержаться в детстве, с головой погрузиться в милые злоключения, которыми ее книга полнится, но не исчерпывается.

Роман воспитания Ольги Бешлей не о том, как трудно взрослеть.

А о том, как трудно реализовать свое право на взрослость.

И как низок сегодня в России запрос на социальную ответственность.

Вот почему так занятно раздвигается и сжимается кругозор в этой книге. И томным летом на Мальте разгорается спор о русском характере, и белый силуэт домашнего любимца застилает тень войны – зато антикоррупционное расследование обрывается захватывающим откровением о красоте обыденной жизни.

Ольга Бешлей то и дело переступает границу между журналистикой и прозой. Не поймешь, что тут первично: репортерская, вполне рациональная и практичная наблюдательность или писательский иррационализм восприятия? Журналистка Бешлей остро реагирует на смешное в людях и нелепое в системе общественных отношений и в возмущении ищет «слова, обладающие силой крушить безумие, глупость, ложь». Но проза ее сильнее всего там, где репортерская дерзость и трезвый ум автора пасуют перед несокрушимой сложностью жизненной правды. Писательнице Бешлей хватает духу задержаться в зоне удивления, согласиться на неудачу расследования.

Жизнь там, где щемит и гневит, жизнь в том, что тревожит сейчас. Книгой Ольги Бешлей открываем мы серию прозы писателей нового поколения, с каждым из которых можно острее прочувствовать наступивший день.

Это новая литература, готовая ловить уникальность момента. Это проза людей, рассказывающая о том, что еще не попадало в книги – потому что не бывало. Это портал в современность, в которой продуктивнее всего быть таким, какой ты есть.

Сейчашним, удивленным, чутким, не лезущим в сюжет, растерянным от себя.

Живым человеком, который интересен там, где не сочиняет.

_Валерия Пустовая_

Мой дикий ухажер из ФСБ

Часть I

I
И хотя история эта началась в Москве, я, пожалуй, начну ее с Мальты.

– Мальта – самое безопасное место в мире, – самым противным своим голосом зачитывала мать в телефонную трубку тете Тане. – По официальным данным, здесь нулевой уровень преступности.

– А на другом сайте написано – «почти нулевой», – встряла я.

Мать зашипела.

Мне только-только исполнилось девятнадцать, и родители впервые разрешили мне поехать отдыхать одной. Я нервничала. Мне очень хотелось отправиться к морю вместе с парнем, но мой бойфренд вел себя странно: незадолго до поездки он заявил, что ввязался в бандитские разборки в Белоруссии – речь шла о захвате какого-то… бетонного, что ли, завода, и его жизнь находилась в опасности. «Я не хочу подвергать опасности и твою жизнь. В деле ФСБ, – говорил он серьезно. – Нам нужно расстаться».

Но я горячо убеждала его, что готова ко всем трудностям, которые может повлечь за собой любовь к студенту третьего курса факультета бизнес-информатики Высшей школы экономики. Почему студент третьего курса факультета бизнес-информатики Высшей школы экономики воюет с мафией и ФСБ за бетонный завод в Беларуси, я не спрашивала ни его, ни себя.

Тем более что вскоре родители и мой мужественный возлюбленный усадили меня в самолет и отправили к морю. Мой дешевый, невзрачный отель был запрятан в глубине одной из бесчисленных узких улочек, каждая из которых выходила на набережную, протянувшуюся вдоль всего побережья – из одного крошечного городка в другой.

Комната, в которую меня поселили, вполне могла бы сойти за чулан Гарри Поттера: в ней едва помещалась кровать, а единственное окно выходило на глухую бетонную стену.

Закинув вещи, я отправилась к морю, где, искупавшись, с удовольствием растянулась на огромном булыжнике.

– Положи свою сумку под голову. Здесь полно пляжных воров.

Я открыла глаза. Надо мной, загородив солнце, стоял загорелый мужик лет сорока, с небольшим животом, в темных очках и синих шортах. Он говорил по-английски, и я с непривычки не сразу его поняла.

– А, да, спасибо. Воры? Я думала, Мальта – самое безопасное место в мире. Так написано на туристических сайтах.

– Так и есть. Здесь только твоя сумка в опасности.

Он присел рядом и сказал, что его зовут Винсентом. Когда я назвала свое имя, одобрительно поцокал языком.

– Русская. Я так и думал. Но немного сомневался. Если бы ты лежала на животе, я бы сразу все понял. Лучший способ вычислить русскую – посмотреть на задницу.

И заметив мое недоумение, добавил:

– Задницы. Русские задницы.

Тут он что-то такое изобразил, словно в руках у него два шара для боулинга.

– Знаешь, вообще-то мне пора идти. Было приятно поболтать, – ответила я.

И подхватив сумку, быстро поскакала по раскаленным булыжникам к лестнице на набережную. Взгляд Винсента обжигал ягодицы.

II
Спустя четыре часа мы встретились снова. Я сидела на лавочке и раздумывала, не обратиться ли мне в полицию.

– Что случилось? – спросил Винсент.

– Я заблудилась. Не могу найти свой отель. Так глупо себя чувствую. Даже названия не помню. Нужно было записать, но я почему-то решила, что легко найду дорогу. Мне, наверное, стоит обратиться в полицию.

Винсент покачал голубым шлéпком из стороны в сторону, а потом сказал:

– Ты только не подумай плохого, ладно? Пойдем сейчас ко мне, ты поужинаешь, поспишь, а завтра мы найдем твой отель. О’кей?

– Что? Да я тебя вижу второй раз в жизни!

– Проклятье. Знаешь, что меня удивляет? Все русские бабы выглядят так, словно они только и мечтают потрахаться с первым встречным. Но при этом готовы обидеться даже на самое невинное предложение. Да ничего я с тобой не сделаю! Это же Мальта! Самое безопасное место в мире!

Я колебалась.

– Туристы кормят экономику нашей страны. Может быть, среди мальтийцев нет великих физиков, химиков, десятков нобелевских лауреатов, но мы не идиоты, чтобы обижать людей, которые набивают наши карманы. Ты хоть представляешь, что будет, если ты завтра пожалуешься на меня в полицию? Давай, пошли.

– Ну… ладно. Только обещай, что не будешь… ммм…

Я не знала, как будет «приставать» по-английски.

– …не будешь меня трогать.

– Совсем? Тебя нельзя трогать?

– Ну, ты понял.

Я изобразила руками какие-то непотребства с шарами для боулинга. Винсент захохотал и легко взял меня за руку.

Мы пошли сначала вдоль набережной, а затем в глубь улиц. Идущие навстречу парочки улыбались нам, кто-то махал руками, и Винсент махал в ответ. Вечер был густым, душным, небо – черным, с переливами, словно остров затянули шелковым покрывалом.

Винсент открыл дверь одного из домов, мы поднялись по лестнице на третий этаж и вошли в маленькую квартирку. В ней было три комнаты. Из коридора мы сразу попали в гостиную, совмещенную с кухней. Эта комната была проходной. Налево – тесная спальня, вся занятая кроватью, направо – комната неясного назначения, вся заваленная вещами.

Я пошла в душ, а Винсент в это время приготовил пасту, открыл вино и выставил на круглый белый стол хлеб, маслины и немного ветчины.

Вернувшись, я тут же набросилась на еду.

– Ты ведь одна сюда приехала?

– Угу.

– У тебя есть бойфренд?

– Угу.

– Ты поэтому не хочешь со мной спать?

– Нет, просто ты старый и с пузом.

Винсент снова захохотал этим своим дьявольским смехом.

– Перестань. Не такой уж и большой, я просто не занимаюсь сейчас, – он довольно погладил свой мягкий слабый живот. – Почему твой парень не поехал с тобой?

– Ну, у него дела. Он учится со мной в одном университете. И занимается бизнесом. Там возникли какие-то проблемы…

– Криминал?

– Что-то такое.

– Россия… Но он отпустил тебя одну на Мальту, верно? Знаешь, я думаю, он бросит тебя, когда ты вернешься. Так что не отказывай себе в удовольствиях. Тем более что, когда ты на Мальте, а твой бойфренд в России, это все равно что ты на Мальте, а твоего бойфренда не существует. Россия… Господи, где это вообще, что это?

– Полегче. Это моя страна.

– Ладно. Ты можешь расположиться на этом диване. Я оставлю тебе бутылку вина. И холодильник в твоем распоряжении.

– Ты уходишь?

– Да. Ты, глупая русская девочка, можешь сколько угодно тратить свое время впустую, но я, как ты верно заметила, сорокалетний мужик с пузом, а значит, не должен упускать ни одной возможности, пока девушки мне еще дают. Вернусь не один!

С этими словами Винсент взял кепку и исчез за дверью. Я открыла бутылку вина и новую пачку сигарет. Моя жизнь вдруг показалась мне ужасно увлекательной.

«Я на Мальте. Я потеряла свой отель. Я сижу в квартире самого настоящего мальтийца. Я пью вино и курю. Родители бы с ума сошли».

Но родители были в России.

III
Утром я проснулась от жажды. Дотащилась до раковины и с наслаждением напилась воды. На улице уже вовсю гуляло солнце. Затолкав в рот кусок ветчины, я вновь улеглась на диван. И чуть не подавилась: двери в спальню не было, и с моего дивана мне отлично видна была кровать и два голых тела. Одна из фигур зашевелилась и поднялась. Из спальни вышла обнаженная девушка, сказала «Привет» и прошла в ванную.

– Это Юля, – заорал Винсент, приподнимаясь на матрасе. – Юля, девушка на диване – это Оля!

– О’кей! – раздалось из ванной.

Она вернулась к завтраку – укутанная в короткое полотенце, не скрывающее худых загорелых ног. Полотенце периодически сползало с ее груди – небольшой, но с огромными темными сосками, и ее это совсем не смущало. Винсент только довольно хмыкал.

– У меня есть план, – сказал он. – Сначала мы идем на пляж. Плаваем, загораем. После обеда идем искать твой отель. О’кей?

– Да, отлично.

– А, ты же отель потеряла, – протянула Юля на русском. – Он мне, кажется, говорил вчера. Типа не волнуйся, что у меня баба в квартире, она там случайно.

Я пожала плечами, хотя Юлины слова меня задели. Она выглядела старше меня, но я никак не могла решить насколько. Она была красивой, но в чертах лица было что-то вялое, почти надменное, словно она совсем не давала себе труда шевелить лицевыми мышцами.

Когда Винсент собрал тарелки и встал у раковины, я спросила ее на русском:

– Как ты с ним познакомилась?

– В клубе в соседнем городе. Он угостил меня выпивкой и что-то сказал про мою задницу… не помню что.

Винсент повернулся.

– Задницы, – сказал он на английском. И ткнул в мою сторону деревянной лопаткой. – К примеру, твоя. Расслабленная, немного ленивая, меланхолично качается из стороны в сторону. В ней есть что-то грустное. По ней так и хочется хлопнуть. Просто чтобы приободрить. Мне даже кажется, я представляю себе этот звук.

Он хлопнул по руке лопаткой. И указал на Юлю.

– Теперь твоя. Маленькая, аккуратная, но очень вялая. Выглядит так, словно ей насрать на всех.

Винсент начал оглаживать воздух руками, изображая что-то круглое, но немного сдувшееся.

– О чем это он? У меня плохой английский, – сказала Юля.

– Я тоже не очень-то его понимаю, но, кажется, он говорит, что твоя задница похожа на поникшие крылышки купидона или что-то вроде того.

– Да пошел он. Скажи ему, что он извращенец.

– Я не знаю, как будет «извращенец» по-английски.

Винсент как-то сам понял, о чем мы говорим, и смеясь сказал, что он знает несколько слов по-русски: «spasibo», «pozhaluysta» и «khuy».

– Отлично, – сказала Юля. – Винсент, ты хуй.

IV
Экипировка Винсента меня восхитила. Он взял с собой пляжные коврики, надувной матрас, мяч, сэндвичи и бутылку замороженного лимонада. На скалистом пляже было немноголюдно. Искупавшись, мы улеглись на коврики, и я блаженно зажмурилась, чувствуя, как жар от солнца встречается в моем теле с теплом нагретой скалы.

– Винсент, а почему ты не женат? – спросила я вдруг.

Ответа не было. Я открыла глаза и увидела, что Винсент сидит с неестественно прямой спиной, как-то странно втянув в себя живот, и пристально, чуть сощурившись, куда-то смотрит. Я проследила за его взглядом. И тут же безошибочно определила, что завладело его вниманием. На скале, уперев руки в бока, стояла рыжеволосая девушка с такой светлой кожей, что смотреть на нее было почти больно. Девушка переступила с ноги на ногу и, качнув крепкими белыми ягодицами, нырнула в море. Винсент стремительно вскочил и бросился следом.

– Видела? – спросила я Юлю.

– Чего?

– Там такая девушка была…

Я попыталась что-то изобразить руками в воздухе, но у меня ничего не вышло.

Юля зевнула и отвернулась. Вскоре Винсент вернулся. Рыжеволосая девушка шла за ним. Он представил нас. Ее звали Машей.

– Я вам не помешаю? – спросила она.

Юля подняла очки, окинула Машу своим ничего не выражающим взглядом, а потом сказала:

– Тут все просто. Я сплю с Винсентом, а Оля потеряла свой отель, но Винсент не прочь спать и с ней. Тебе просто нужно найти здесь свое место.

Маша выглядела несколько обескураженной.

– Эй, хватит говорить на русском. Я слишком часто слышу свое имя, – встрял Винсент.

Постепенно напряжение между нами сошло на нет, мы разговорились. Маше было лет тридцать. В Москве она работала в итальянской компании, которая продавала плитку для оформления уборных. Тут выяснилось, что и Юля приехала из Москвы. Она училась в каком-то коммерческом вузе, в свободное время подрабатывала по специальности – бухгалтером. Я рассказала, что учусь на журналиста. Винсент все время орал, чтобы мы говорили на английском, но мы вскоре научились его игнорировать.

Маша как-то сразу завладела моим вниманием. Она не была красавицей. И в ее лице не было ничего запоминающегося. Обычное, остренькое личико, разве что проступало в нем что-то беличье, когда она улыбалась. Но вместе с тем тело ее поражало – красивое, рельефное, как из учебника анатомии. И если Господь к каждому из нас приложил свою руку, то к Машиной заднице он приложил обе.

Накупавшись, мы отправились искать мой отель, наткнулись на него в одном из переулков и распрощались, договорившись собраться у Винсента вечером.

V
Следующая неделя пролетела как один день. Все время мы проводили вместе: встречались утром на пляже и расставались глубокой ночью, хорошенько набравшись в одном из прибрежных баров. Особенно мне запомнился вечер, когда, крепко выпив, мы спустились к воде. Море отхлынуло, и холодные, остывшие груды скал едва блестели в густой тьме. Вода слилась с небом, и границу можно было различить лишь по звуку волн. Я тут же навернулась, провалившись каблуком в какую-то щель. Мимо пробежал мелкий встревоженный краб. Маша и Юля кинулись меня поднимать, но я прочно застряла в каменной расщелине. Наконец лениво подошел Винсент, легко вытащил меня из ловушки и усадил на ближайший булыжник.

Он посмотрел на мои туфли, поцокал языком и вдруг опустился на колени и осторожно расстегнул ремешки. Его сильные, шершавые пальцы как-то очень правильно обхватили щиколотку, и волоски на моих руках встали дыбом.

– Можно я понесу твою обувь? – спросил Винсент.

Я кивнула. Он подхватил мои туфли и пошел туда, где шумело море, а я брела следом, словно околдованная. Один лишь раз со мною случалось такое раньше – когда усатый учитель танцев в десятом классе впервые встал со мной в пару и большая мужская ладонь легла мне на спину. Я была пьяна, и мне хотелось что-то сказать Винсенту, что-то хорошее. Что-то о том, что, не будь у меня парня в России, я бы, наверное, его, Винсента, полюбила, и если бы только можно было так все устроить, чтобы мы вчетвером навсегда здесь остались…

Я уже даже открыла рот, чтобы что-то такое сказать, но тут Винсент остановился, крутанул мою босоножку за ремешок, и она улетела в море. А за ней и вторая.

Развернувшись, он спокойно прошел мимо меня.

– Ты выбросил мои туфли, – прошептала я, почти не веря в происходящее.

– Что ты там бормочешь на русском? Я ничего не понимаю! Твои туфли были ужасны. Я куплю тебе новые.

– Винсент! – заорала я что есть мочи. – Винсент, ты хуй!

Никаких туфель он, разумеется, мне не купил.

VI
Хорошо помню я наш последний вечер.

Мы сидели за круглым столом у него дома, разговаривали, пили вино. Я наконец решилась спросить Винсента, почему он всегда знакомится с русскими.

– Моя жена была русской.

– Ого! А где она сейчас?

– Не знаю. Скорее всего, в России.

– Эй, расскажи!

– Сначала вы. Про тебя, Юля, я уже все знаю. Так что Маша. Ты замужем?

Юля оскорбленно отвернулась. Маша замешкалась.

– Ну… нет.

– Была?

– Нет, но…

– Но?

– Я любила одного человека, и он должен был стать моим мужем.

Видно было, что слова даются ей тяжело, словно она вообще не понимает, зачем говорит. Возможно, не будь мы все пьяные, она бы и промолчала.

– Я не в Москве родилась. Я только недавно переехала, всего год назад. Леша… он был очень важным человеком в моем городе. Очень уважаемым. Его боялись.

– Криминал? – спросил Винсент.

– Не совсем… то есть да. Да. Можно сказать и так. Я знаю, что это может показаться странным, но… меня это не беспокоило. Я была счастлива. Я очень его любила. И он любил меня. Я хотела от него ребенка. И… просто… дело в том… просто я знаю, кто его заказал, и я не могла там оставаться. Это маленький город, я не могла больше видеть этого человека. Они с Лешей вместе вели бизнес, хотя он из ФСБ… Ну ты знаешь, у нас есть такая служба… в общем, не важно. Это уже детали. В общем, у меня не очень веселая история, сами видите.

Мы помолчали.

– У меня в Москве есть парень, но у нас сложные отношения, – сказала я, лишь бы нарушить тишину.

– В смысле? – спросила Юля.

– Ну… он такой крутой. Красивый. Классный. Но… мне иногда кажется, что он мне чего-то недоговаривает.

– Например?

– Ну, у него какие-то темные дела, ну, знаете…

– Криминал, – покачал головой Винсент.

Я коротко пересказала историю с бетонным заводом. Минут десять мы объясняли Винсенту, где находится Белоруссия, пока он не начал трясти головой и орать, что «вся эта жопа мира» его не интересует.

– Эм… – Маша смотрела на меня как-то странно и явно не знала, как начать, а потом сказала по-русски: – А ты… ты ему веришь… своему парню?

– Ну, он периодически куда-то уезжает по делам, и…

– Оль.

– …и он как-то показал мне здоровый такой синяк на руке…

– Оль.

– Черт, только… только не говорите, что он просто мне врет.

– Да он, похоже, полный пиздун, – сказала Маша.

Я сникла.

– Хорошее слово – пиздун, – заметила Юля. – Вокруг меня тоже всегда много пиздунов. Хотя, наверное, их вообще просто много. Да, просто одни пиздуны кругом.

– Если вы не перестанете говорить по-русски, я вам больше вина не налью, – встрял Винсент.

– Вот, кстати, тоже пиздун, – Юля кивнула на Винсента. – Как он нас всех собрал вокруг себя, а? Поразительный чувак на самом деле.

Мы перешли на английский.

– Винсент, мы уже рассказали свои истории. Теперь твоя очередь. Что там с твоей женой? Куда ты ее дел?

– Так я, кажется, говорил, что она русская, да? Приехала сюда в конце девяностых. Работала в клубе, ну, вы понимаете… У меня тогда был небольшой бизнес – водные развлечения. Мы познакомились на пляже. Она была очень красивая. Очень. Про Россию она рассказывала жуткие истории. Говорила, что у вас там бандиты всем управляют, что на улицах убивают, что ее семья очень бедная, что она в Москве почти голодала. Она хотела учиться, но ей пришлось пойти работать в клуб. Я жалел ее. И я готов был жениться на ней немедленно. И так оно и вышло. Мы прожили вместе почти семь лет. Не могу сказать, что это было очень счастливое время. Она как будто постоянно чего-то искала, кого-то искала… какой-то лучшей жизни. Иногда я думаю, что вы все такие, все русские женщины. Все время недовольные. Все время требующие большего, хотя вот только что выбрались из дерьма.

– Так куда она делась?

– Уехала с каким-то богатым русским, ужасно толстым. Я думаю, он был каким-то военным. На прощание сказала мне, что рада вернуться домой. Сказала, что в России теперь все по-другому, что вы там все как-то пришли в себя… я не знаю. Хотя судя по вашим рассказам, ничего там не изменилось. Я вообще удивляюсь, почему вам не нравятся нормальные парни? Вот без этого дерьма с криминалом? Такие обычные чуваки с пляжными ковриками, с надувными матрасами?

– Да у нас там нет таких, Винсент, – сказала Юля.

– Тогда Россия – это хуй.

– Ты не можешь так использовать слово «хуй», – спокойно ответила Маша. – Россия – это «она», существительного женского рода, а «хуй» – он, существительное мужского рода. Ты мог бы использовать слово «хуйня», но Россия не хуйня, Винсент. Хуйня – это Мальта. Маленькая такая хуевинка в Средиземном море.

Слово «khuevinka» надолго заняло Винсента.

– Khuevinka, khuevinka, – бормотал он, силясь то ли запомнить, то ли понять.

– Давайте уже расходиться, а то этот хуй с хуевинкой меня под столом лапает. – Маша залпом допила вино и поднялась.

Мы с Юлей с укоризной посмотрели на Винсента.

– Khuevinka – отличное слово, – сказал он.

Часть II

I
Мой парень не встретил меня в аэропорту, а вскоре, как и предсказывал Винсент, мы расстались. И буквально через неделю я встретила его с другой девушкой. Я впала в депрессию, страшно исхудала, и мать в конце концов отправила меня к психотерапевту. Первое, что сказал мне врач, выслушав мою историю, было:

– Мне жаль вас расстраивать, но вы должны понять, что этот человек врал вам. Он просто оплел вас паутиной лжи. Это обычный студент. В жизни обычных студентов, которые живут в общежитии, ничего такого не бывает, понимаете? Не бывает заводов, бизнеса, ФСБ…

Я кивала, уставившись в массивный черный перстень на его пальце, и представляла, как он проводит с пациентками сатанинские ритуалы за шторкой в соседней комнате.

– Вам нужно вырваться из плена фантазий и повернуться лицом к реальности, – продолжал врач.

– Да, разумеется, – пробормотала я, вспомнив, что мы с Юлей и Машей договорились увидеться.

Мы стали общаться с ними почти сразу по возвращении в Москву. Юля немного раздражала меня. Она была красивой, стройной девушкой, но свою красоту доводила до вульгарности и тем самым совершенно себя обезличила. Она носила короткие платья и непомерные каблуки. Губы ее всегда жирно блестели. И это, пожалуй, все, что я могу достать о ней из своей памяти.

Другое дело Маша. Маша была человеком с историей.

Потерю любимого она не принимала как часть реальности, и каждый раз, как мы оставались вдвоем у нее дома, я чувствовала присутствие третьего.

– Леша тоже любит этот суп, – говорила Маша, наливая мне рассольник.

Вся ее однокомнатная квартирка, которую она снимала с еще двумя девушками, была заставлена фотографиями умершего возлюбленного. Не знаю, как терпели это соседки, которых я никогда не заставала, но мне в этой комнате было страшно не по себе. Огромный мужик с телосложением Халка смотрел с этих карточек прямым, жестким взглядом. Смотрел так, словно видел нас всех насквозь.

Но, продолжая цепляться за прошлое, Маша отчаянно желала перемен. Она хотела мужа и детей. Хотела нормальной жизни, где, помимо всего прочего, есть какое-то счастье.

– Я не могу связать свою жизнь с человеком хуже Леши, – говорила Маша. – Мне нужен сильный, надежный мужчина. Настоящий мужик.

– Всем нужен! – отвечала я.

– Нет, ты не понимаешь. Знаешь, как у нас с Лешей все началось? Тем днем я вышла из института, и по дороге домой за мной стал следовать черный «BMW». У нас все в городе знали, что это значит, – приглянулась бандиту. Я очень испугалась. Вдруг из машины вышел Леша, предложил подвезти до дома. Я грубо ему отказала, хотя знала, чем может кончиться. Он сказал, что и не таких гордых ломал. Сказал, что никуда я не денусь. Так вот с тех пор он брал меня измором. Каждый день караулил. Ждал после института или у дома. Звонил. Угрожал. Привозил подарки. Уговаривал. Но я уже поняла, что ничего плохого он ни мне, ни семье моей не сделает. Он не был плохим человеком. Он просто знал, чего хочет. И брал это. И в конце концов я сдалась. И потом ни дня не жалела. Он ведь женат был, и семья моя была против. Но мы были очень счастливы. Он разводиться уже начал, когда его убили. Жене первой много чего отдать хотел, да и содержал бы их. У него сын от нее был. И от меня он ребенка хотел очень. Ничего для меня не жалел. Работу дал, квартиру снял, деньги давал. У меня с ним все было, как за каменной стеной. Закончила я филфак, а работала потом у него в спортклубе – администратором. Он заботился обо мне. Хотел, чтобы я грудь увеличила, но я не успела. Теперь ты понимаешь, какой человек мне нужен? Таких мало.

Я не нашлась, что ответить.

Было очевидно, что Маше просто нужен другой бандит. «Но где же его теперь взять?» – думала я.

Мне очень хотелось сказать ей, что незачем ждать такого, как Леша. Да и фотографии его хорошо бы убрать подальше. Но так я ни разу и не решилась.

Все разумные слова гасли во мне перед силой этой странной любви.

– Думаю, нужно просто почаще выбираться куда-нибудь, знакомиться, – как-то заключила Маша.

Я согласилась. И вот тут-то нам пригодилась Юля. Она не была любителем домашних посиделок и предпочитала развлекаться в клубах. Мы попросили ее быть нашим проводником.

II
Хорошо помню, чего стоили мне эти походы. Я вдруг открыла для себя теневую экономику общежития.

– А ты тогда дай мне свои замшевые сапоги и розовую юбку на пару дней, – говорила девица с шестого этажа, отдавая мне туфли Prada на шпильке.

Но даже если мне удавалось собрать по общежитию лучшие тряпки, рядом с Машей я чувствовала себя невзрачной. Помню, как она доставала из комода новые чулки, и я словно завороженная смотрела, как темная лайкра ложится на длинную белую лодыжку. Я смотрела на нее, как смотрит ребенок на недостижимую куклу, и думала, как здорово, должно быть, иметь возможность одевать такое тело. И, любуясь ее идеальной, натруженной красотой, я не сомневалась, что найти Маше жениха будет совсем нетрудно.

Я ошибалась.

Мужчины нас игнорировали.

Наверное, я была слишком юной, чтобы меня воспринимали серьезно, и слишком серьезной, чтобы со мной можно было просто развлечься. Маша же, облаченная в свои мускулы, как в доспехи, была похожа на персонажа из вселенной DC comics. Наверное, не каждый мужчина осмелится подойти к такой женщине. Успехом пользовалась лишь Юля.

Но у нее была стратегия. Она здόрово набиралась у бара, потом какое-то время дефилировала туда-сюда – вся такая неустойчивая на шпильках – и в итоге просто падала на избранного мужчину. Что уж там она ему потом лепетала, я не знаю, но уезжала она из клуба не одна. Другое дело, что к вожделенным благам – драгоценностям, шубам, свадьбе – эти романы почему-то не приводили.

Мы же с Машей мрачно тянули коктейли в каком-нибудь углу или неловко топтались на танцполе, где грудастые девушки просто отпихивали нас к бару.

III
Как-то раз мы вышли из клуба довольно рано – ни у кого из нас не было настроения. Юля по обыкновению набралась, но свалиться ей было решительно не на кого. Рассуждая, куда отправиться дальше, мы медленно шли по улице. Я ежилась в легком пальто и про себя проклинала чужие сапоги, которые терли ноги.

– Девушки! – раздалось вдруг совсем рядом.

Тут мы заметили два огромных черных джипа, которые медленно ползли за нами вдоль бульвара. Из окна первой машины выглянул крупный мужчина лет тридцати – тридцати пяти и предложил провести вечер вместе. Я ответила, что у нас другие планы, но Юля вдруг, коротко вскрикнув, осела на землю. Далее события развивались стремительно. Рядом с нами моментально оказался мужчина из джипа. И почти тут же появился его друг, который поднял на руки Юлю и отнес в свою машину. Нам с Машей ничего не оставалось, как сесть в первый джип, хозяин которого представился Алексеем.

– Домой отвезите, пожалуйста, – холодно попросила Маша.

– Не вопрос.

Алексей глянул на нас в зеркало заднего вида и ухмыльнулся. Я обратила внимание, что лицо у него полное и белое, как у барина, а губы – красные и пухлые, словно у вурдалака.

Ехали молча.

Сначала решили завезти меня в общежитие. На Кутузовском проспекте нас остановил гаишник. Алексей медленно опустил стекло, показал какую-то корочку, гаишник отдал честь, и мы двинулись дальше.

– Вы из ФСБ? – спросила я вдруг.

Рядом со мной вздрогнула Маша. Вопрос этот выскочил из меня прежде, чем я успела подумать. В какую-то долю секунды мне вспомнился мой одноклассник, который, объясняя свое желание поступать в академию ФСБ, рассказал, что даже с корочкой студента академии можно «ментами повелевать». Мысль эта под воздействием алкоголя быстро связалась во мне с настоящим.

– А что, какие-то проблемы с ФСБ? – Алексей снова усмехнулся в зеркало.

– Нет.

– А хочешь, чтоб были? – Ухмылка его стала шире.

– Нет.

– Так, нечего тут пальцы веером, – жестко сказала Маша.

– Да вы там с норовом девушки, я смотрю. Ничего, и не с такими дела имели.

Он хохотнул.

Наконец мы приехали, и я попросила Машу написать мне, как только она будет дома.

– Да ты не переживай. Уж видно, что подруга твоя и в морду даст, если надо, – сказал Алексей и махнул мне рукой.

– Я ваш номер машины запишу! – зачем-то пригрозила я напоследок. И записала.

IV
Следующим вечером мне на телефон поступил звонок с неизвестного номера. То есть номера никакого и не было. «Неизвестный» – сообщил телефон.

– Ольга Ильинична?

– Да.

– Добрый вечер.

– Здравствуйте.

– Помните, вас вчера подвозил мужчина к общежитию?

– Да.

– Опознать сможете?

– Что?!

– А-ха-ха-ха, да это я и есть, Леша. Ну, чего испугалась? Или не рада?

– Да я… просто… неожиданно как-то.

На самом деле я была в полном недоумении. Маша, с которой мы совсем недавно говорили по телефону, призналась мне, что наш ночной знакомый произвел на нее большое впечатление, сказала, что обменялась с ним номерами и определенно ждала звонка.

– А почему вы мне звоните? – спросила я. – Вы, наверное, Маше позвонить хотели.

– Нет. Я никогда ничего не путаю – запомни на будущее. Твой телефон мой друг Иван взял у Юли по моей просьбе. В общем, чего рассусоливать? Приглашаю тебя на ужин.

Я попросила его перезвонить, а сама набрала Машу. Выслушав меня, она грустно сказала: «Ну чего. Сходи». И положила трубку. И так мне вдруг стало тяжело за нее и грустно, что, когда мне второй раз позвонил Алексей, я сказала:

– Хорошо. Говорите место и время.

– Заеду в восемь, – все, что ответил он.

Я же решила, что во что бы то ни стало должна убедить его этим вечером – брать надо Машу. Во время второго звонка номер абонента все же высветился, поэтому я решительно внесла его в телефонную книжку: «Леша-ФСБ».

V
Роскошные сапоги мне второй раз уже не дали, и я долго металась по комнате, не зная, что надеть.

– Смотри, вот эти замшевые, но потертые, или вот эти черные, но у них тут подошва в одном месте отошла немного.

Я нависла с ботинками над своей соседкой, худой блондинкой из Латвии. Та с неохотой подняла голову от книги:

– Ты на свидание идешь или просить за Машу?

– За Машу.

– Ну а чего тогда наряжаешься? Замшевые надень, а то на черных подошва отвалится, будешь как дура.

Мне стало стыдно, и я выбрала самую невзрачную свою одежду. Уже выйдя из комнаты и почувствовав смутную тревогу, вернулась и оставила соседке номер машины. Она как-то странно взглянула на меня и покачала головой:

– Лучше бы в театр с нами сегодня сходила. У нас с Катей есть лишний билет. Хороший. «Крутой маршрут».

Вновь выбежав из комнаты и миновав лестницу, я выскочила на улицу. Черный джип уже ждал меня рядом с мусорными контейнерами. Забравшись внутрь, я с облегчением отметила, что Алексей был в джинсах и свободном свитере крупной вязки.

– Ну что? В «Пушкин»? – спросил он.

– Как в «Пушкин»? – ахнула я.

Он провел взглядом вдоль всего моего тела, и я вдруг как-то очень ясно почувствовала, что ботинки мои все же слишком истерлись.

– Ты не переживай, – продолжил Алексей. – Главное, чтобы мне нравилось. А что там кто подумает – какая разница. Меня пока все устраивает. У нас в семье знаешь как? Отец всегда говорил: хорошая девушка – скромная. Едем?

– Ну… хорошо.

Поначалу молчали. Я украдкой косилась на него, он ухмылялся. Наконец заговорил:

– Студентка, значит?

– Угу.

– И чего учишь?

– Журналистику.

– В телевизоре, значит, хочешь работать?

– Да не знаю еще. Не очень-то мне телевизор нравится. Лучше бы в газете.

– А приехала откуда?

Я рассказала про родной город, оказалось, что Алексей как-то давно в нем был, и мы даже смогли обсудить какие-то местные достопримечательности. Я немного расслабилась, как вдруг он спросил меня:

– А родители чем занимаются?

– Торгуют.

– Предприниматели, что ли? – Он как-то странно скривил губы.

– Раньше в институтах работали, а в девяностых все развалилось. С тех пор торгуют.

– Науку, значит, бросили? Ради торговли?

– Есть было нечего. Магазинчик у них. Маленький.

Вдруг я поняла, что оправдываюсь, и мне стало не по себе.

– Ну понятно. И что, много там у вас ментам платят?

– Да я не знаю. Мама говорит, что мы такие бедные, потому что они с папой честные.

Алексей захохотал.

– А нечестные, значит, богатые, по-вашему?

– Не знаю. Мы в семье вообще особо не обсуждаем… ну, ничего такого, – соврала я.

– Я тебе так скажу. Кто прав, тот и богатый. А кто богатый, тот и прав. Ты это запомни.

Я сглотнула.

Когда мы выехали на Тверскую, у Алексея зазвонил телефон. Коротко переговорив, он сообщил мне, что планы меняются и нам придется заехать по делу в другое место. Меня покоробило, что он даже не спросил моего мнения – хочу ли я проводить так вечер. Но я смолчала.

Нас ждали на втором этаже в ресторане «Пирамида». За столиком сидел Иван, который подвозил в ночь нашего знакомства Юлю, и пожилой грузин, лицо которого было похоже на оплывшую восковую маску – такие глубокие в нем были морщины.

– Ивана ты знаешь. А теперь познакомься с дядюшкой Амираном, – сказал Алексей. И представил меня грузину.

Тот осклабился, обнажив желтый клык и золотые коронки, тут же назвал меня Оленькой и усадил рядом с собой.

– Ты не бойся дядюшку Амирана, садись ближе, я тебя не обижу, – бормотал он.

Меня начало мутить от ужаса.

– Не пугай мне девчонку, – холодно сказал Алексей. – А ты чего замерла? Не нравится, отсядь.

Я с шумом отодвинула стул.

Дальше они долго говорили про какого-то Саньку, которому срочно пришлось уехать в Киев. Мужчинам принесли водки, а мне сладкий коктейль. Сколько я ни вслушивалась в разговор за столом, понять его было трудно. Упомянутый Санька что-то где-то провалил и поэтому поехал на Украину. Там он должен был кого-то уговорить, чтобы что-то уладить. Потом разговор перешел на Черногорию. Обсуждали какой-то завод. Говорили они странно – не то чтобы намеками, а словно и слова-то им не нужны, чтоб понять друг друга: фразы начинались и обрывались, часто произносилось: «Ясно, не продолжай». Я никак не могла понять, не хотят ли они говорить нормально при мне, или это их обычный язык для обсуждения дел.

К столику подошла грудастая официантка и спросила, желаем ли мы заказать что-нибудь из еды. Алексей так явно уставился на натянутую ткань ее формы, что во мне даже вспыхнуло негодование. Мужчины сделали заказ, а грузин велел принести мне салат из капусты, «чтобы грудь выросла». Я сидела вся красная от стыда.

Тут Алексей отлучился на пару минут. И начался уж совсем кошмар. Жуткий грузин хлопал меня по коленке и все говорил, что я не понимаю, как мне повезло оказаться за одним столом с такими людьми. Он бормотал, что Алексей – из генеральской семьи и что если я буду правильно вести себя, то смогу выйти за него замуж и устроить свою жизнь. И когда я уже готова была вскочить и кинуться прочь, на улицу, Иван вдруг прервал противного старика, спросив меня:

– Ты на кого учишься-то?

– На журналиста.

– На журналиста? Хорошо, – снова вступил грузин. – Веди себя хорошо, в телевизоре сидеть будешь. Что, Иван, неправду я говорю?

– Правду-то правду, дядюшка Амиран, да не болтай очень. Смотри, девчонка вон побледнела. Да не бойся тут, что ты как деревянная!

Иван легонько потрепал меня за плечо, и мне немного полегчало. Тут вернулся Алексей. И нам принесли еду. Я на автомате принялась жевать водоросли. «Господи, – думала я. – Этот грузин, наверное, вор в законе. Бог знает с кем тут сижу. Родители бы с ума сошли».

Но родители были в Обнинске.

VI
Еще с полчаса они обсуждали свои дела. Я даже уже не прислушивалась. Мне одного хотелось: скорее оказаться в нашей комнате, в общежитии, забраться под полосатое желтое одеяло, услышать, как прогибаются под спиной доски и скрипит железная сетка кровати. И слушать сквозь сон, как стучит по клавишам ноутбука соседка. И так провалиться – туда, где ужасный грузин и все специальные службы мира никогда меня не найдут.

– Ну что, пора нам уже. Доела капусту? – Алексей выдернул меня из моих мыслей.

– Угу.

– Грудь выросла?

Мужчины захохотали. Я злобно промолчала.

Когда мы вернулись в машину, я попросила вернуть меня домой.

– Мне завтра к первой паре.

– Правда, к первой? Смотри. Я ведь проверить могу, Ольга Ильинична.

Я вдруг впервые обратила внимание, что он откуда-то знает мое отчество.

– Поедем ко мне, а завтра я тебя отвезу к первой паре, ну?

– Нет, мне… мне там учить надо.

– Зачем тебе учить? Я могу сделать так, что ничего учить не придется. Ты подумай.

– Мне правда вернуться надо.

– Да верну я тебя, не канючь только. Вот связался. Девчонка совсем.

Тут-то я поняла – это шанс.

– Вы меня извините, если что, – робко начала я. – Я же в основном со сверстниками общаюсь. Вам, наверное, со мной не очень интересно. Вот Маша бы, например…

– Маша? Рыжая, что ли? С жопой?

Он отнял от руля руки, чтобы изобразить что-то вроде двух круглых булок.

– Эм, да. Маша. Вот она, конечно… – Я не очень-то понимала, что именно собираюсь сказать. – Она крутая.

– Жопа у нее крутая. А так-то что?

– Ну, она старше меня. Настоящая такая женщина.

– А женщина должна быть порядочной. С такой жопой, как у твоей Маши, порядочной-то, наверное, быть непросто.

– Маша очень порядочная, – горячо заверила я его.

– Да что ты заладила? Маша да Маша. Я тебя выбрал. Были у меня такие Маши с такими жопами. Жена вот моя такая была.

Лицо его неприятно дернулось. Я молчала, не зная, как реагировать на эту внезапную откровенность. Тут мы как раз и приехали к моему общежитию.

– Разговорился я с тобой, – он как-то неловко улыбнулся. – Хорошим, видать, журналистом будешь.

Мы немного помолчали.

– Ну, я пойду, – сказала я.

– Подожди.

Он взял меня за руку. Ладонь его оказалась очень большой и сильной. Я вдруг подумала, что он легко может переломать мне все пальцы, и по спине побежали мурашки.

– Да ты не бойся, Оль, – сказал он неожиданно мягко. – Я ж вижу все. Такой уж вышел вечер. Не самый лучший. Так больше не будет. Сделаем все как надо. Шампанское, ужин, цветы. И еще, – тут он погладил меня по щеке. – Ты зря про себя так думаешь. Маша-то, конечно, твоя хороша, но ведь должно же быть в человеке еще что-нибудь, кроме жопы.

И поцеловал. Правильно так поцеловал, трепетно. У меня даже влага в глазах собралась. И руку все держал – так, что горячо стало.

Потом вдруг потянул куда-то вниз. Я распахнула глаза и отпрянула. Алексей сидел предо мною с расстегнутыми штанами.

– Ну, может, сделаешь приятное на прощание?

С неизвестно откуда нахлынувшим вдруг спокойствием я открыла дверь машины и молча вышла. А потом побежала.

В комнате я разделась и сразу залезла под одеяло. Меня знобило. Латышка, вернувшись из театра, явно испытала облегчение, заметив, что я на месте.

– Как прошло свидание? – спросила она.

Я коротко пересказала весь вечер.

– Ну и чего ты так расстроилась-то? – удивилась она. – Сосед вон наш из двести двадцать пятой тоже чуть что – член достает.

Я вздохнула.

VII
Следующие четыре дня я вспоминаю, как один длинный кошмар.

Алексей звонил мне по несколько раз на дню и требовал встречи. Я выдумывала всевозможные предлоги, чтобы не видеться с ним. Сказать ему, что я не хочу иметь с ним отношений, я не могла. Меня буквально сковало от ужаса.

Он разговаривал со мной очень по-разному: то грубил и почти угрожал, то нежно шептал что-то в трубку – что никогда меня не обидит, что все будет хорошо.

Меня от этих звонков бросало то в жар, то в холод. То я хотела грубить ему в ответ и кричать, что он не смеет разговаривать со мною, как с какой-то девкой. То мне хотелось, как маленькой, разрыдаться и умолять оставить меня в покое. И уж совсем не могла я ответить ему достойно, как полагается, как взрослый человек, который говорит со взрослым человеком, рассчитывая на понимание.

Страх, который парализовал мою волю, был очень глупым. Откуда-то из глубины сознания во мне поднимался ужас – не перед человеком, но перед силой, которая стояла за ним в моем воображении. Раз за разом я спрашивала себя, чего я боюсь, что может сделать мне этот мужчина? И не могла ответить на эти вопросы.

На четвертый день я была совершенно измучена бессонницей и тревогой.

И я решилась: позвонит еще раз – скажу все, как есть. Тут и раздался звонок.

– Ну чего там? Завтра опять контрольная?

– Нет.

– Ну так давай сегодня встретимся.

Я молчала.

– Только ты смотри у меня. Сегодня ко мне поедем. Не отвертишься.

Я молчала.

– Чего молчишь? Я говорю, нечего уже рассусоливать. Ты мне нравишься. Я тебе… ну не нравлюсь, так понравлюсь. Ну, чего молчишь-то?

В горле моем застрял огромный влажный ком. Я хотела сказать: «Никуда я не поеду. Не звоните мне больше, пожалуйста. Оставьте меня в покое» – но ком все мешал мне, и я только что-то невнятно мычала в трубку, что мне надо подумать.

– Что ты там думать собралась? – взревел Алексей. – Задумчивая. Нечего тут думать! Выбирай, куда хочешь сначала – в ресторан? В клуб? Ну?

Взгляд мой, беспомощно блуждавший по комнате, наткнулся на театральный буклет на столе у соседки. Жуткий склизкий ком в горле вдруг обвалился в желудок.

– Леша, – сказала я. – Своди меня, пожалуйста, в театр.

По ту сторону трубки наступила тишина. Потом раздалось неуверенное:

– Куда сводить?

– В театр. Актеры там, сцена. Ну, театр.

– Да знаю я, что такое театр, – сказал он. – Но почему театр? Ты знаешь, когда я последний раз в театре был? В школе еще.

– Ну вот и давай сходим. Я тоже давно не была.

В трубке снова наступила тишина, на этот раз долгая. Наконец он сказал:

– Я перезвоню.

И отключился.

Больше я никогда его не слышала.

Латышка

«Мне нравится говорить «здравствуй» на станциях и не нравится говорить «до свидания».

_«Карьеристки», Майк Ли_
I
Мать бросила меня в общежитии с большим контейнером домашних котлет, какими-то сковородками и халатом такого ядреного цвета, что на конкурсе самых раздражающих женских халатов я бы точно взяла одно из призовых мест.

Мои новые соседки – две толстые, румяные третьекурсницы с факультета социологии – молча наблюдали, как я раскладываю вещи из чемодана и неловко заправляю кровать на верхнем ярусе домашним бельем.

– Котлет хотите? – спросила я.

Ответа не было.

Про себя я порадовалась, что никто не согласился. Котлет, по моим подсчетам, должно было хватить на три дня.

Вообще, со стороны мамы и папы это было довольно подло – столько лет ходить вокруг на цыпочках и что-то там бормотать про «пусть ребенок учится», а потом просто привезти в чужой город и бросить на выживание с какой-то утварью неясного назначения.

Я ничего не умела.

Я никогда не мыла полы и посуду. Не надевала пододеяльники. Не стирала одежду. Не готовила еду. Я не знала, сколько нужно варить яйцо, в какую воду положить сосиски и как купить в магазине мясо. Вид половой тряпки на общей кухне вызывал у меня содрогание, а склизкие макароны в чужой кастрюле – желудочный спазм. Когда на второй день мне сказали, что в постирочной живут крысы, я поклялась не ходить туда никогда и была верна этой клятве все следующие пять лет. Белье я раз в две недели возила стирать за сто километров от Москвы, в родной город.

Мать объясняла потом, что окончание школы, мое июльское семнадцатилетие и поступление в институт наступили слишком внезапно. Когда на третий день я позвонила с вопросом, что я буду есть, когда котлеты закончатся, семью охватила паника. Но первый поход в магазин прошел вполне сносно – я тут же купила на треть всех оставленных денег большую бутыль апельсинового сока холодного отжима и была очень довольна. Новая жизнь вдруг даже перестала казаться мне такой страшной. Пока соседки не попросили помыть полы.

– А разве это не должна делать какая-нибудь уборщица по этажу? – спросила я.

– Нет. Но ты можешь позвать свою мамочку, – неприятно усмехнулась одна из них.

Я посмотрела на ведро с присохшей тряпкой. Потом на своих нахохлившихся соседок. А потом вышла в коридор, дошла до дежурной и попросила переселить меня от злобных социологов.

– Вечно вас, журналистов, все обижают, – проворчала дежурная. – Там на второй этаж переезжают две первокурсницы, и одна тоже с журфака. Давай я спрошу, нельзя ли тебя туда.

На следующий день я стояла в дверях другой комнаты – с чемоданом, грязным контейнером из-под котлет, какими-то сковородками и халатом, о котором одна из моих новых соседок – худая, мрачная блондинка – тут же сказала:

– Пиздец у него расцветка.

То была Латышка.

II
Латышка родилась 9 мая. И более беспощадного к себе и людям человека я не знаю.

На самом деле ее звали Олей – так же, как и меня. Но мне всегда было странно называть своим именем другого человека, поэтому я почти сразу дала ей прозвище. Она родилась и выросла в Риге. Окончила на «отлично» русскоязычную школу, с легкостью поступила в главный латвийский университет на экономический факультет, отучилась там год и, не удовлетворенная качеством образования, подалась в Россию.

Латышка обладала пугающей работоспособностью и физической силой. Все в ней работало как единый механизм: она отключалась в ту же минуту, как ложилась в кровать, и стремительно вскакивала, как только звонил будильник. Меня доводила ее привычка врываться в комнату, и я до сих пор помню звук ее шагов, раздававшийся из коридора, – она приближалась как неотвратимость.

Латышка все делала идеально. Она вовремя сдавала задания, хорошо училась, работала с первого курса и не пропускала занятия. Меня выгоняли с лекций за списывание и ругали из-за прогулов. Утром я открывала глаза, с минуту смотрела, как васильковый халат Латышки вьется по комнате, выключала будильник и терзалась до самого ее выхода. Мне казалось, что если нельзя учиться так, как Латышка, то не следует даже и напрягаться.

Я во всем была слабее ее, но все же были две темы, где я мечтала когда-нибудь ее сокрушить: я хотела хоть раз лучше нее сдать экзамены по словесности и хоть раз победить ее в политическом споре.

Сразу признаюсь: ни то, ни другое мне так и не удалось.

В стенах университета Латышка была непобедима.

Первый раз мы поспорили в самом начале учебы. Это было по дороге с какой-то лекции. Наверное, с политической истории. Я что-то обронила про склонность нашего президента к тирании, а Латышка сказала вдруг, что я несу чушь.

– Еще скажи, что он тебе нравится, – засмеялась я.

– Я очень уважаю президента страны, которой стольким обязана, – спокойно ответила Латышка. – Я умею быть благодарной.

– В смысле – обязана?

– Я приехала из Латвии, у меня нет гражданства. Мне дали возможность наравне с русскими сдать экзамены, поступить на бесплатное в один из лучших университетов, предоставили общежитие и стипендию.

– Ну и что?

– Ну и то, что тебе бы тоже следовало быть благодарной.

Это рассуждение меня так поразило, что какое-то время мы шли молча. До этого мы не обсуждали политику, но я отчего-то была уверена, что Латышка разделяет мои взгляды. Вернее, взгляды моей семьи. Кухонные размышления моего отца казались мне такими логичными, правильными и сильными, что я просто представить себе не могла, как в Москве, в московском университете, кто-то может рассуждать по-другому. Слова Латышки меня не только удивили. Я испугалась, потому что не умела спорить. Те жалкие пару раз, когда кто-то из одноклассников говорил о своих симпатиях к президенту, я просто смотрела на них с презрением – мол, что они понимают. Но на Латышку нельзя было смотреть с презрением. Во-первых, она казалась мне очень умной. Во-вторых, она смотрела с презрением на меня.

– То есть я должна быть благодарна президенту за то, что учусь бесплатно? – спросила я наконец. – Но это ведь… ну это как бы не им установленное правило. Это что-то вроде нашей договоренности с государством, нет? К тому же бесплатное образование осталось от Советского Союза. Это ведь не Путин придумал.

– Не Путин, – согласилась Латышка. – Но благодаря Путину государство может обеспечивать нам такую возможность.

– При Ельцине тоже бесплатно учились.

– При Ельцине люди выживали. При Путине ты можешь не только учиться, но еще и делать это достойно.

– Это просто у нас еще универ богатый. Но ведь не все такие.

– Но ты смогла поступить в этот универ. И твои родители за это не платят.

– Они за репетиторов знаешь сколько заплатили!

– Это уже вопрос твоих личных способностей. У меня не было денег на репетиторов.

Я разозлилась.

– Мы ведь на журналистике учимся! Он уничтожает свободу слова!

– Свобода не должна быть бесконтрольной. Он принимал меры, которые были необходимы. И я не вижу никаких серьезных притеснений прессы. Есть «Новая газета», есть «Эхо Москвы», «Коммерсантъ», «Ведомости», весь Интернет.

Все аргументы, услышанные мной на родительской кухне, как будто вдребезги разлетались о непоколебимую уверенность в Латышкином голосе. Я вдруг пожалела, что из кармана пальто нельзя как-нибудь достать моего папу.

– Но Политковскую ведь убили, – сказала я наконец. – Разве после этого мы можем чувствовать себя в безопасности в этой профессии?

Латышка помрачнела. Она относила цветы на Лесную улицу.

– Политковская такие материалы делала, за которые в любой стране могли бы убить. Журналистика, Бешлей, – вообще опасная профессия. Но тебе пока нечего опасаться. Хочешь быть Политковской – перестань для начала бояться кухонной тряпки.

III
Сейчас на сайте общежития, куда я въехала в 2006 году, сказано, что в комнатах площадью четырнадцать с половиной квадратных метров проживают по два студента, на каждом этаже есть душевые комнаты с кабинками, и кухни открыты круглые сутки. Ну что ж, по крайней мере, теперь я точно знаю, где все изменилось к лучшему за прошедшие десять лет.

Во время нашей учебы жили по трое, и я до сих пор помню спертый утренний воздух в комнате и запах мочалок из таза, который стоял под моей кроватью. Первые три года душевая была всего одна – огромная, беспощадная комната без штор и кабинок, благодаря которой анатомические особенности моего курса мне вспомнить легче, чем все фамилии. А кухни запирали на ночь дежурные. Зачем они это делали, никто не знал, но никто и не спорил.

С Латышкой и Катей – нашей третьей соседкой с психологии – я прожила одну пятую часть своей жизни. Но когда я пытаюсь восстановить те годы в подробностях, в голове возникает какой-то набор эпизодов, которые все вместе, пожалуй, могли бы занять временной отрезок в несколько дней. Может, неделю. Вот я встаю утром или вот не встаю, а сплю до обеда. Толкусь в общем душе. Одеваюсь, кругом опаздывая. Иду в универ. Или не иду в универ, а спускаюсь на два этажа в желтую кафельную курилку и долго пускаю там кольца в прокуренный потолок. Или вот выхожу рядом с церковью. Это серая осень. Или весна. Почему-то никогда не могу вспомнить зиму. Я курю. Дорога в горку. Золотая табличка универа. Второй этаж, третий. Пластиковые двери. Узкие парты. Я ничего не помню. Ни одной лекции. Нет, помню, как ела сосиску с кетчупом на западной словесности. И как поссорились мы с Латышкой на макроэкономике из-за латвийского президента.

Это было на втором курсе. Я принесла на лекцию «Ведомости», и Латышка их, разумеется, тут же отобрала. У нас тогда было модно носить с собой деловые газеты, но Латышка, в отличие от большинства, действительно читала всю прессу. Пробежавшись глазами по полосам, она разложила газету на парте и принялась разрисовывать фотографию Валдиса Затлерса – тогдашнего латвийского президента.

Преподавательница – суровая коммунистка, преподававшая нам макроэкономику, – неспешно прохаживалась у доски.

Я прошептала:

– Он тебе не нравится, да?

– Не нравится.

– А почему?

Латышка кинула на меня презрительный взгляд.

– Да он никто просто, – ответила она после паузы.

– В смысле?

– Я не знаю, кто он такой. Нам представили его за две недели до назначения. Врач-травматолог. У него даже программы не было никакой.

– Ну, слушай, у нас-то ситуация не то чтобы сильно лучше, – робко начала я. – Ты приехала в страну, где президента тоже не выбирают.

– Ты даже не представляешь, насколько его не выбирают в Латвии. Его утверждают депутаты парламента, а не народ.

– Но парламент-то вы выбираете.

– А вы выбираете и парламент, и президента.

– Но это же бред. Никого мы не выбираем, – завелась я. – Все только и говорят о преемнике. «Выборы преемника». Тебя вообще ничего так не смущает в этой фразе?

– Путина вы сами выбрали. Вы, русские, пошли и проголосовали за него. И за преемника пойдете и проголосуете.

– У нас большинство ебанутое, вот и все.

– Ну так ты уж определись, большинство у вас ебанутое или с Путиным что-то не так.

– Все ебанутые. Россия ебанутая.

– Россия не ебанутая, это ты ебанулась. У тебя все есть, у твоей семьи все есть, чего тебе еще надо? Не нравится – уезжай отсюда.

– Да что ты о моей семье знаешь? У меня родители держат маленький магазинчик. А раньше у них было три маленьких магазинчика. Теперь один, потому что налоги, аренда, пожарные ходят.

– Я плохо знаю ситуацию с мелким бизнесом, но я могу судить о более глобальной картине. ВВП растет, доходы населения растут, моей бабушке в Латвии стали платить русскую пенсию. Может быть, конкретно твоей семье здесь не очень живется, но это не значит, что вообще все плохо. Но если ты не готова ждать, когда страна разовьется, если ты не готова внести свой вклад, то и вали отсюда. Я готова. Я хочу получить гражданство, я хочу здесь жить и работать. А ты вали! Тебе никто не мешает. Езжай на все готовенькое.

– Ну и свалю, – буркнула я.

Латышка демонстративно уткнулась в конспект, а я еще минут пять приводила в порядок дыхание. Во мне колотилась злость. Злость на нее – за то, что такая уверенная и убедительная, и на себя – за то, что начала сомневаться.

Больше всего на свете мне в тот момент хотелось – как хотелось потом еще много раз после всех наших споров, – чтобы будущее скорее настало и явилось нам в таком страшном виде, когда никакая Латышка ничего не сможет мне возразить.

IV
Постепенно я перестала с ней спорить. Авторитет Латышки креп в моих глазах с каждым годом. Кроме того, я всегда опасалась, что она мне предъявит мытье полов.

– Я хочу жить как в Европе!

– Ты полы три года не моешь!

Но Латышка ничего не предъявляла. Периодически она просто демонстративно хватала швабру, яростно возила ей по полу две минуты, отчего в комнате, надо сказать, чище не становилось, а затем возвращалась к своей работе за ноутбуком. По-настоящему мыла полы одна Катя – но так скорбно и тихо, что никто из нас ее трудов не ценил и не замечал. Однако Латышкиными усилиями уже ко второму курсу за мною прочно закрепился образ ленивой дуры из обеспеченной семьи. И я – чего уж скрывать – с каждым годом соответствовала ему все больше.

Латышка делала карьеру на государственной радиостанции. Я раз в неделю таскалась на практику в отдел экономполитики «Коммерсанта», не делала там ровным счетом ничего полезного, раздражала замредактора отдела и, разумеется, не получала за это никаких денег.

На третьем курсе Латышка не выдержала и прямо сказала мне:

– Я не могу тебя уважать, Бешлей. Тебе девятнадцать лет, ты сидишь на шее у родителей. Я бы все поняла, если бы ты хотя бы училась. Но ты не учишься. Ты спишь до обеда, не убираешься в комнате, часами торчишь в курилке и проедаешь безумные деньги. В газету ты ходишь только для вида. Где твои заметки? Ну?

Я было хотела ей предъявить какой-то нарисованный мною график из последнего номера, которым я очень гордилась, но под холодным Латышкиным взглядом он вдруг показался мне блеклым и жалким.

Я стала искать работу и вскоре нашла себе место в новом деловом издании. Меня там все время ругали и отчитывали, я с утра до ночи ковырялась в каких-то цифрах, все путала и очень переживала, что меня выгонят. Зато Латышка казалась мною очень довольной и временами меняла свой снисходительный тон на дружеское участие.

На четвертом курсе жизнь стала казаться мне невыносимой. К большому объему работы добавились подготовка к экзаменам и диплом. Спать мы почти перестали. Латышка окончательно превратилась в робота, я – в глубоко несчастное, ноющее существо. Иногда рано утром я спускалась в курилку, вставала у оконной решетки, выдувала наружу дым и представляла себе то время, когда все это кончится. Когда не будет учебы. Когда я перестану быть бестолковым корреспондентом. Когда я дослужусь до редактора и тоже буду на всех ругаться. Когда я буду снимать квартиру и курить на своей кухне.

Я только никак не могла представить, что в этом будущем не будет Латышки.

Она стояла за всеми моими мечтами, и я ждала ее одобрений.

V
Сейчас я знаю, что схожее ощущение – ощущение невыносимой тяжести взрослой жизни – было и у Латышки. Нам обеим не хватало радости и чего-то человеческого во всем, что с нами происходило.

Спасаясь от убогости общежития и какого-то нестерпимого скотства офисной жизни, я влюбилась в университетского преподавателя и тогда стала все объяснять страданием. Много курю – потому что страдаю. Плохо учусь – потому что страдаю. Пропустила дежурство на кухне – страдаю. Опаздываю – потому что ночью опять страдала. От страдания мне становилось легче.

В истинность этой любви Латышка не верила ни секунды, но отрицать ее искренность не решалась – врать я никогда не умела и страдала по-настоящему, с ревом, истериками, отчаянием и алкоголем. Она неловко меня утешала, но разговоры о моих чувствах давались ей нелегко – было заметно, что для таких ситуаций у нее не то что нет слов, а как будто не хватает каких-то реакций.

Никогда не забуду тот день на четвертом курсе, когда я страшно опозорилась.

Преподаватель – тот самый преподаватель – на семинаре попросил нас дать определение Учредительному собранию. Вся группа долго молчала, и тогда я решила спасти ситуацию, встать и ответить на этот очень простой вопрос. Я встала. Открыла рот. И вдруг не смогла ничего сказать. Постояла немного и села.

Вечером Латышка, которая училась в другой группе и сцену эту не видела, устроила мне допрос:

– То есть что значит: ты от любви не смогла ответить на вопрос, что такое Учредительное собрание? Как такое возможно?

Она смотрела на меня с тревогой, раздражением и любопытством. Словно я сейчас открою ей жизненно важную тайну. Я была зареванной, опухшей и ничего внятного ей сообщить не могла.

– Я не знаю. Встала, посмотрела на него, и у меня как будто перехватило все – горло, в груди что-то… знаешь, так стиснулось.

– От любви?

– Не знаю… наверное, от любви.

Латышка немного походила по комнате, потом села и сказала вдруг очень серьезно – так, как она никогда мне раньше не говорила. Словно на равных.

– Только что-то великое может помешать человеку ответить на вопрос, что такое Учредительное собрание, Бешлей. Мне бы хотелось почувствовать что-то такое.

VI
Я не думаю, что перемены в Латышке начались из-за меня и той глупой влюбленности, которой я изводила всю нашу комнату. Я думаю, что-то в ней сдвинулось еще раньше. Сейчас я вспоминаю, что с каждым годом она все больше жаловалась на работу. В какой-то момент у нее появилась идея стать двигателем прогресса на радиостанции, где она работала. Она говорила о реформах, о том, как мечтает постепенно сдвинуть огромную неповоротливую госструктуру в сторону разумной эффективности. Придумывала новые программы, форматы. Без конца писала какие-то концепции. Делала презентации. Разрабатывала благотворительные проекты. Каждый раз все заканчивалось разочарованием. И каждый раз это разочарование было каким-то по-детски недоуменным. «Я не понимаю, – говорила она, – я не понимаю, почему они не хотят меняться. Ведь всем же так будет лучше».

Все чаще она присылала мне новости, которые ее возмущали. Говорила о слабости экономики, нефтяной зависимости, неэффективности власти, низком качестве образования. Я не помню, чтобы мы отмечали получение ею гражданства и русского паспорта.

Окончив бакалавриат (она – с красным дипломом, я – кое-как), мы вместе поступили в магистратуру. Ее недовольство университетом стало стремительно расти. Она начала прогуливать лекции, плохо сдавать экзамены. И в преддверии летней сессии вдруг заявила, что бросает учебу. В своей обычной резкой манере она сказала, что магистратура не оправдала ее ожиданий и что в мире еще много ценностей помимо учебы. В один день собрала все вещи и вылетела вон.

Решение Латышки меня потрясло. Несколько дней я ходила очень взволнованная. Пустая Латышкина койка, застеленная синтетическим одеялом цвета морской волны, вгоняла меня в тревогу. Ночью сетка ее кровати не прогибалась и была недвижима. Сверху никого не было.

Мне было страшно.

Я кое-как прожила сессию, но уже летом поняла, что второй год учиться не буду. Без Латышки учеба совсем потеряла смысл – я утратила ориентир.

Следующие два года мы общались урывками.

Она продолжала делать карьеру и получать должности. Но при каждой встрече уже говорила, что не видит перспектив. Что часто чувствует бессилие и апатию. Злилась на начальство и цензуру. После объявления о политической рокировке в сентябре 2011 года Латышка впервые что-то пробормотала про «пора валить».

У нее появились увлечения, которых никак нельзя было от нее ожидать, – фэн-шуй, психология, гороскопы. Она занялась экстремальными видами спорта и нашла себе странного парня, который, по ее словам, мог открывать замки взглядом. Потом сама занялась восточными практиками и стала приглядываться к разным религиям. Съездила в отпуск в Тибет и, вернувшись, перестала убивать комаров.

Всплеск интереса к окружающей действительности возник у нее во время протестов 2011–2012 годов. Ее снова переклинило на работе. Только на этот раз она решила стать человеком, который все изнутри расшатает. Она радовалась, когда ей удавалось пропихнуть в новостную сводку неофициальные цифры о количестве участников митингов или вставить цитату от лидеров протеста или просто протестующих. Но постепенно протестные новости сменились потоком сообщений об арестах, затем превратились в судебные сводки. Энтузиазм Латышки угас. Последним ее геройством стала речь Алексея Навального с одного из его приговоров, которую она лично дала в эфир.

– Ну ты, мать, крута, – сказала я тогда ей.

Латышка не выглядела довольной.

– Бешлей, не забывай, что наше радио вещает на СНГ. Навального услышали в Таджикистане, Узбекистане, Киргизии. Та еще подрывная работа.

Но я до сих пор считаю, что она поступила храбро.

Вскоре после этого она вдруг пошла на массажные курсы. Я думала, что это увлечение пройдет так же быстро, как остальные. Но Латышка окончила одни курсы и тут же взялась за другие. А потом еще и еще. Она стала регулярно мять спину мне и моим друзьям. Вскоре у нее появились свои клиенты. Работа на радио теперь обсуждалась исключительно как помеха.

– Знаешь, это… это такое счастье, когда вся твоя работа заключается в том, что ты кому-то делаешь хорошо, – объясняла мне Латышка. – Я раньше никогда об этом не думала. Не знала, как это важно – не просто не делать зла, а делать что-то хорошее, правильное, нужное.

Она очень переживала. Когда было ясно, что дело идет к тому, чтобы оставить работу на радиостанции, у нее явно наступил кризис. Ей много платили, она снимала хорошую квартиру, у нее была высокая должность. Наконец, была мама в Латвии, которая так гордилась, что ее дочь вернулась на «историческую родину» и добилась там успеха.

– Как это все оставить, Бешлей? Что я скажу своей матери? А что скажут все? Что скажут наши однокурсники? Мои коллеги?

И я, которая могла и хотела сказать больше всех, ответила:

– Всех на хуй. Ну, кроме матери.

С радиостанции она уволилась вскоре после крымских событий в 2014 году. И тут же ушла в пешее паломничество по пути святого Иакова – в Сантьяго-де-Компостелу.

Статьи о своем путешествии она присылала в журнал, где я тогда работала. Я редактировала ее тексты, со злостью читая про путь, который «у каждого должен быть свой», и разглядывая фотографии – такие красочные и невозможные в пыли моего рабочего кабинета.

«Ладно, – думала я, – в конце концов она же вернется».

VII
Латышка уехала в Латвию.

Уезжала она долго, муторно. Все время оставались какие-то вещи, за которыми она возвращалась. Прощались мы раза три.

В феврале наконец проводили.

Она сняла в Риге квартиру. Зарегистрировала свой бизнес. Делает массаж легально, платит налоги. В Москве это все почему-то было очень сложно и совсем невыгодно.

Пишет, что сыр в Латвии теперь гораздо вкуснее, чем когда она уезжала.

В конце мая ее ждут экзамены в медицинский университет. С европейским дипломом она планирует уехать работать куда-то еще в Европу.

Я часто теперь вспоминаю, как однажды ночью, незадолго до госэкзаменов, я поделилась с ней мыслью о том, что где-то уже существуют то время и то пространство, в которых все настоящее позади:

– Вот представь, что прошло, например, пять лет. Тоже ночь. Ты лежишь. Где ты лежишь?

– Понятия не имею. Но, надеюсь, где-то недалеко будет море. Я по нему скучаю. А ты, Бешлей?

– И я не знаю. Но надеюсь, что у меня будет хороший матрас.

Матрас у меня хороший.

ФСБ и мой большой розовый член

Выкидывайте хотя бы одну ненужную вещь в день

_ADME, десять советов, как выкинуть из дома весь хлам_
I
Не так давно я была на мероприятии, где опытные журналисты, авторы целого ряда книг о спецслужбах, рассказывали, что нужно делать, если на тебя вышли из ФСБ. «Ни в коем случае, – говорили они, – не соглашайтесь на встречу в кафе. Не ходите к ним в управление на беседы. Не вступайте с ними в неформальные отношения. Не думайте, что вы сможете их перехитрить». По словам опытных коллег, сразу после того, как на вас вышли из ФСБ и предложили встретиться для беседы, нужно писать об этом во всех социальных сетях.

«Если вы нигде ничего не сообщили, оперативник, который вам позвонил, напишет рапорт, что контакт установлен и с вами можно работать. Когда-нибудь он выйдет на вас снова. Поэтому сразу дайте понять, что вы ебнутый, что с вами нельзя иметь дело. Тогда оперативник напишет рапорт: «Он ебнутый». И вас оставят в покое».

Эта лекция меня крайне обеспокоила. Дело в том, что в августе 2015 года меня вызвали в ФСБ для неформальной беседы. Я отказалась, но нигде об этом не написала.

Пришло время исправить эту оплошность.

II
Это было 10 августа 2015 года.

Днем.

Можно легко установить и более точное время, потому что «Катя, мне звонят из ФСБ» я написала в рабочем чате своей начальнице в 13:35.

Фамилия, имя и должность звонившего мне сотрудника ФСБ тоже у меня сохранились. Я записала их сразу, как он представился. В какой-то документ, который в тот момент был открыт на моем компьютере. Но что это был за документ, я не помню и найти его пока не могу.

Есть у меня и запись самой беседы. На прошлом моем телефоне стояла программа, которая автоматически писала входящие. Не в тот же день, а уже сильно позже я как-то вдруг подумала, что запись эта может быть важной, и отправила ее себе на почту. На днях я попыталась ее там найти и обнаружила, что регулярно пишу себе письма «Без темы», в которых, среди прочего, была действительно важная тренировка для упругих ягодиц. Телефона того у меня уже нет, поэтому прослушать оригинал невозможно.

В общем, я хочу сказать, что действовала в некотором роде ответственно, несмотря на испуг, который перехватил мне горло, когда из телефона раздался приятный голос молодого мужчины:

– Ольга Ильинична? Федеральная служба безопасности.

Звонок застал меня на крохотной кухне моей съемной квартиры. Я сидела в пижаме, правила текст и доедала яичницу. Солнце заливало стол и грело руки. Было душно. Мужчина представился и вежливо предложил мне приехать в одно из управлений ФСБ для беседы.

Я с трудом выдавила из себя:

– По какому поводу?

– Это я вам при личной встрече скажу.

– А почему не сейчас?

– Это не телефонный разговор.

Тут искреннее недоумение во мне на мгновение пересилило прочие чувства.

– С вами-то почему не телефонный? Вас что, прослушивают?

– Кто прослушивает? – удивилась трубка.

– Не знаю. Просто я так обычно говорю, когда думаю, что вы меня прослушиваете.

Мы немного помолчали.

– Ольга Ильинична, в какой день и в какое время вам было бы удобно прийти?

– А я могу отказаться?

– Я бы вам не советовал.

– А что будет, если я не приду?

– Это не в ваших интересах.

– Вас что-то в моей работе интересует?

– Не могу сказать.

– Какой-то конкретный материал?

– Я вам не говорил, что мы вызываем вас по работе.

– То есть вас интересуют мои отношения с сорокасемилетним неработающим мужчиной?

В трубке запнулись.

– Нет.

– Ну а в остальное время я только журналистикой занимаюсь.

Мы снова немного помолчали. И тут вдруг в моей голове словно что-то включилось, и я сказала:

– Знаете, я, наверное, позвоню адвокату.

III
– Алле, ФСБ? Это Бешлей!

– Это не ФСБ, я же вам личный свой номер дал! – раздражилась трубка. – И зачем вы кричите?

– А. Ну, не знаю. Чтобы слышно было. В общем, мне все сказали, что если у вас нет официальной повестки, то я могу не ходить.

– Кто – все?

– Ну, юристы и журналисты знакомые. Говорят, могу отказаться. А если у вас повестка будет, то с адвокатом пойду.

– Слушайте, никакой повестки у меня для вас нет. Я приглашаю вас к нам на неформальную встречу, которая вам ничем не грозит. Чего вы боитесь? Мы же не МВД. Мы цивилизованные люди. Мы людей во время беседы током не бьем.

– Это вы пошутили сейчас?

– Нет, правда не бьем.

Мы немного помолчали.

– Ну, в общем, не приду я.

– А если в кафе встретимся?

– Нет, все равно не приду.

Мы снова помолчали.

В трубке что-то зашуршало, словно собеседник зашелестел страницами.

– Возможно, мы с вами неправильно начали наше знакомство, – сказал он вдруг очень мягко. – Вы же журналист. Неужели вам совсем не любопытно, о чем я хочу с вами поговорить?

– Ну… любопытно, конечно.

– Вы ведь понимаете, что ФСБ – единственный источник по-настоящему ценной информации?

– Ну…

– Ольга Ильинична, вот вы отказываетесь от беседы. А знаете, какое количество ваших коллег-журналистов от такой возможности не отказались? А знаете, какое количество ваших коллег-журналистов были бы счастливы получить такую возможность?

– Счастливы?!

– Вы даже не представляете, какими довольными от нас иногда уходят люди!

– Довольными?! Из ФСБ?!

– Конечно! Мы умеем выстраивать взаимовыгодное сотрудничество.

– Подождите, но, если у вас уже есть журналисты, которым вы все сливаете, я-то вам зачем?

– Вы вообще очень интересный человек.

– Я?

– Неординарный. Творческий. Талантливый. Я бы даже сказал… выдающийся!

Что-то во мне дрогнуло. Какая-то жалкая часть меня, которая всегда сладострастно желала похвалы и признания.

– Да ну ладно вам, «выдающийся»…

– Правда-правда. Вы даже не представляете, с каким удовольствием я читаю ваш Фейсбук. Такая ирония, такой юмор.

– Серьезно, что ли? Фейсбук мой читаете?

– У вас большое будущее! И мы могли бы помочь вам!

В трубке снова зашелестели страницами.

– Вот, например, вы пишете от пятого марта: «Не хочу быть офисным задротом, хочу быть девушкой Бонда». Ольга Ильинична… хотите, я буду вашим Джеймсом Бондом?

Я представила, как вместо «Астон Мартин» за мной приезжает «черный воронок».

– Нет.

IV
Первые пару дней после звонка сотрудника ФСБ я только и делала, что рассказывала об этом всем знакомым. Как потом выяснилось, интуитивно я действовала почти верно. Почти – потому что одну серьезную ошибку я все же допустила.

Если бы я сейчас писала инструкцию о том, что нужно и чего не нужно делать, если тебе позвонили из ФСБ, то первый пункт был бы таким: НИКОГДА НЕ РАССКАЗЫВАЙ ОБ ЭТОМ СВОЕЙ МАМЕ.

– Оля! Ты проходишь по какому-то делу!

– Да нет, мам, ну по какому еще делу, что ты…

– Я тебе говорю!

– Да у них даже повестки нет.

– А дело есть!

– Ну какое?

– Такое! Просто так из ФСБ не звонят! Вдруг они тебя посадят?!

– Да за что?

– А за что сейчас всех сажают? За какой-нибудь перепост! За мат в Фейсбуке!

– За мат еще не сажают.

– Это я тебе уже как мать говорю: кончай материться, тебя тетя Таня читает, как я ей буду в глаза смотреть? Что это вообще за выражения такие, девушка же, стыдно должно быть, хорошо хоть курить уже бросила, не могу поверить, что моя дочь…

– Мам…

– Не мамкай! Из ФСБ звонят! А вдруг у тебя будет обыск?

– Да зачем им проводить у меня обыск?

– А зачем они у Собчак его проводили? Бедная девушка, ей даже одеться не дали. Будешь тоже стоять вся голая в коридоре, я тебе давно говорю, чтобы ты носки шерстяные надевала в квартире, у вас там метет по полу, там под окном эта щель…

– Мам…

– Оля, запомни. Если придут, сразу звони маме. Я приеду.

V
На третий день со мной стали происходить странные вещи. Так, во время уборки кухонного окна я вдруг заметила, что снаружи в стену вбит крепкий железный штырь. «Если придут, на него можно будет повесить пакет с ноутбуком», – подумала я вдруг и тут же на себя разозлилась: «Нашла, о чем думать».

Но штырь не давал мне покоя и на следующий день.

«Они ведь одного человека в обход дома всегда отправляют. Он увидит, что я на него пакет вешаю. А может, не увидит. Тут дерево. Нужно проверить, видно ли снизу наше окно. Блядь, да кому ты нужна, дура».

Еще через два дня я силилась разглядеть штырь, стоя внизу под окнами с магазинными сумками.

«Видно».

Кризис наступил ночью пятого дня. Я проснулась, словно от толчка в бок, и подумала: «На старом ноутбуке есть голые фотографии». Я вдруг представила худого мужчину лет тридцати пяти. За массивным столом. Почему-то в парадном синем кителе, галстуке и несвежей рубашке. Лица почти не видно из-за того, что настольная лампа повернута в мою сторону.

– Ольга Ильинична, ну что же вы… А такая с виду приличная девушка. А что скажет ваша мама?

Я вскочила с кровати, открыла шкаф, вытащила коробки со старой техникой. Ноутбук этот уже почти не работал, и мне с трудом удалось его загрузить. Папка со злосчастными фотографиями была запрятана так, что на ее поиски ушел целый час. Наконец я все удалила.

Стало как будто легче. Спрятав компьютер в коробку, я вернулась в кровать. Фотографий было немного жаль. Мы с подругой сделали их на четвертом курсе, и я, пожалуй, никогда не была такой взрослой и красивой, как на тех карточках. С таким прямым, спокойным взглядом, словно стоять с голой грудью для меня – обычное дело. Хорошо, что где-то у меня еще лежит диск.

Черт.

Следующий час я искала нужный носитель.

Перерывая коробки, я обнаружила какой-то пыльный пакет. В нем были мои школьные вещи. Мне вдруг пришло на память, что во время обыска у кого-то из оппозиции следователи забрали школьные тетради. Я запустила руку в пакет и достала тетрадку по русскому за пятый класс. Наугад открыла ее. Наверху страницы было выведено салатовой ручкой: «Диктант на Ъ и Ь». Под заголовком толпились слова «булон», «шампинон», «компанон». Двойка.

Я вспомнила вдруг, как смеялась над этим диктантом мама. Человек за массивным столом тоже засмеялся, откинувшись на стуле: «Смотри, Вась, булон, шампинон, компанон, аха-ха-ха-ха!» Из-за спины его вдруг возникла какая-то тень и тоже затряслась от смеха.

Мне стало противно. И глупый этот трогательный диктант вдруг показался интимнее снимков от гинеколога, которые я уже отложила в отдельный пакет. Я достала чемодан и сложила туда медицинские документы и школьные тетради. Решила, что на следующий день отвезу эти вещи кому-нибудь из друзей. Дошла очередь до рабочих блокнотов. Все они вдруг показались мне ужасно компрометирующими: слова «Путин» и «Навальный» на каждой странице, телефоны источников, какие-то схемы и графики, данные соцопросов, фразы «хочу спать» и «все заебало» в уголках страниц.

До пяти утра я выписывала важную информацию и сохраняла ее в Облаке, а затем рвала страницы блокнотов на мелкие кусочки. В какой-то момент мне представился человек в синем кителе, который пинцетом соединял клочки бумаг, но я волевым усилием заставила себя выбросить эту картину из головы.

Снова легла в постель. Сон долго не шел. Я ворочалась. Смотрела в окно. Слушала шорохи. Наконец задремала. Снилось что-то тревожное. В седьмом часу утра я проснулась с мыслью, что ФСБ не должно узнать о моей влюбленности в преподавателя на четвертом курсе, в актера театра «Сатирикон» – на первом курсе магистратуры и в книжного мистера Найтли, к которому я неравнодушна по сей день.

До восьми часов утра я измельчала бумажные дневники.

В девять человек в кителе достал из корзины с одеждой мои кружевные трусы и сказал: «Вот оно, грязное белье оппозиции». Я загрузила стиральную машину.

Между тем пакет с мусором рос.

Когда-то я прочла в одной статье с советами по уборке, что, если ты хочешь избавиться от всего ненужного, ты должен брать в руки каждую вещь, смотреть на нее и задавать себе вопрос: «Чувствую ли я радость от обладания этой вещью?»

Готовясь к гипотетическому обыску, я представляла, как чужой человек трогает мои вещи, и спрашивала себя: «Чувствую ли я ужас?»

Я выбросила хэллоуиновский костюм школьницы, фейковые сапоги от Chanel, гейскую порнографию и нераспечатанный диск с какой-то странной записью Шевчука по истории России. Все это давно надо было выбросить, но теперь эти вещи были не столько лишними, сколько тревожными. Каждая вещь обрела новый смысл.

Я вымыла полы, полки. Разобрала стол.

Наконец, все было кончено.

Все было чисто.

Все было пусто.

В комнате гулял сквозняк, последняя пыль оседала на солнце. По влажному полу мело холодной струей. Мне стало вдруг очень зябко. Я вспомнила, что где-то в ящиках комода лежали шерстяные носки. Открыла наугад самый нижний, поворошила забытую там одежду и вдруг рукою нащупала что-то большое, твердое и бархатистое.

Волоски на руке встали дыбом, когда я вспомнила, что именно там лежало.

Человек в синем кителе, ухмыляясь, запустил руку в ящик и, присвистнув, вытащил из одежды ОГРОМНЫЙ РОЗОВЫЙ ХУЙ С КНОПКАМИ.

– Это не мой, – сказала я.

Человек нажал на кнопку. Хуй агрессивно задергался.

– Кто ж дома чужие хуи хранит? – справедливо заметил посетитель.

Этот член был подарком лучшей подруги на мой день рождения, который я, смущенная и растерянная, засунула от греха подальше. И вот он явился. Огромный, длинный, возмутительно розовый. Гордый, как меч джедая. Экскалибур современной девы.

Господи, какой стыд!

Я схватила розовый член и ринулась к чемодану с вещами, которые я хотела отдать друзьям.

– Возьмите на передержку хуй, – прокомментировал синий китель.

Я остановилась. И правда. Отдать знакомым чемодан с ноутбуком, тетрадями и документами – это одно. Вручить чемодан с хуем… мне вдруг показалось, что это ужасно неприлично. И даже немного подло.

Я сунулась было к пакету с мусором, но вдруг представила розовый хуй в заскорузлых руках дворовых бомжей, дворников, мусорщиков. Меня замутило. Я забегала по квартире с хуем в руках. Должно же быть какое-то место, где никто ничего не найдет.

Взгляд мой заметался по пустым полкам, перекинулся на книжные стеллажи. Засунуть за собрание сочинений Достоевского? Человек в синем кителе омерзительно захихикал. Куда? Куда же его деть? Я пробежалась по корешкам. В голове замелькали обрывки фраз.

Из дома вышел человек. После смерти мужа Софья Петровна поступила на курсы машинописи. Играли в карты у коногона Наумова. Как попадают на этот таинственный Архипелаг? Родные мои, целую вас. Ося.

И вдруг энергия, двигавшая мною столько часов, иссякла.

Исчезла, словно ее и не было.

В голове стало пусто и тихо.

И, ощутив наконец страшную усталость, я твердо положила хуй в центр пустого стола и легла спать.

_P.S._

Свободный хуй, как я про себя с тех пор называю это изделие, лежит на моем столе до сих пор. Иногда кто-нибудь из посетителей находит его среди завалов бумаг и блокнотов, недоуменно вертит в руках и кладет обратно.

Хозяин

А кто всему виноват? Проклятый мусье.

_«Капитанская дочка»_
– I -
Я догадывалась, что хозяин нашей квартиры – мудак. Например, о чем-то таком я думала, когда он занудно и скрупулезно, до самой последней копейки высчитывал мне коммунальные платежи, а затем не возвращал уплаченные излишки. Кроме того, мне настойчиво говорили об этом электрик и сантехник: оба они были убеждены, что только врожденное и напитанное жизнью мудачество могло заставить человека так организовать в доме проводку и приделать на кухне кран. Но мудак – это ведь не просто дурак и бестолочь. Это такое особое сочетание глупости и стихийной подлости, которое до последнего стараешься в человеке не замечать.

Впрочем, что Анатолий-то наш мудак, можно было догадаться почти что сразу. Потому что только у настоящего, отменного мудака так драматично могли похитить икеевскую кровать.

Про кровать эту рассказал еще риелтор, с которым я связалась, увидев подходящее предложение в Интернете. Он долго переспрашивал английское название журнала, где я тогда работала, затем уточнял, нет ли у меня иностранного гражданства (что в те времена еще не было наказуемо по закону), и наконец сказал, что хозяин с некоторым опасением относится к иностранцам и женщинам.

– Понимаете, у него до этого в квартире несколько лет жила девушка. Француженка.

– И?

– Ну и вот он говорит, она у него кровать украла.

– Как украла?

– Ну как-то украла. Вывезла. Не знаю уж, что за кровать. Но, в общем, опасается он. Вы как-нибудь убедите его при встрече, что ничего такого делать не будете.

Как убедить человека, что ты не будешь красть у него кровать, я совершенно не представляла. Поэтому на встречу с хозяином шла в некотором волнении.

Квартира эта нужна была нам позарез. Я не закрыла летнюю сессию в магистратуре, и меня выселяли из общежития. В аналогичной ситуации была и моя будущая соседка. Денег на отдельную квартиру у меня не было: я работала корреспондентом в политическом журнале, и платили мне по тем временам не то чтобы плохо, но и не то чтобы хорошо. Мать моя – человек, обладающий воистину гипнотическим простодушием, – без конца удивлялась, почему редакция не готова оплачивать съем жилья для ценного кадра. Никакой особенной ценности в двадцать один год я, разумеется, не представляла, о чем руководство журнала в лице главного редактора не уставало напоминать. Но маме я ни о чем таком не говорила. «Москва», – отвечала я на все ее причитания.

Обнаруженная мной квартира была спасительной находкой: у нее были замечательное месторасположение, посильная для нас стоимость и почти одинаковый набор мебели в каждой комнате. Препятствием мог стать только хозяин с его странными предубеждениями.

Анатолий оказался подтянутым, даже слегка суховатым мужчиной лет сорока – с седенькой интеллигентной бородкой клинышком и замечательными нежно-голубыми глазами. Если бы не бородка, я затруднилась бы назвать его возраст, потому что лицо его без нее казалось совсем молодым, даже юным.

Голос у него был мягкий и вкрадчивый.

– Как видите, квартира в прекрасном состоянии. Я лично провел здесь ремонт после прошлой… жилицы, – рассказывал он, показывая нам кухню. – Пришлось заменить покрытие на столешнице гарнитура. Та… женщина… вы не представляете, тут все набухло и пузырилось.

Он нежно погладил дешевую водоотталкивающую пленку. Потом похвалил чистые белые стены и широкие, густо выкрашенные подоконники. На кухне мы с трудом помещались втроем.

В комнатах смотреть было толком и нечего: паркет реечками, простые бумажные обои, лампы-плафоны, на окнах – тюль. Из мебели – советские деревянные стулья, уродливый обеденный стол, один шкаф на две комнаты, два дивана. Держа в уме историю про кровать, диванов я сторонилась. Но подруга моя вдруг спросила:

– Вы ведь не против, если мы купим кое-какую мебель?

Анатолий весь подобрался.

– Кровать? – Голос его слегка дрогнул.

– Да нет. Ну, стол, например, другой, письменный. А этот вы бы забрали.

Анатолий секунду поколебался, но все же кивнул.

– Понимаете, – сказал он, смягчившись, – девушка, которая три года жила здесь до этого… француженка… такая приличная, милая девушка… съезжая, украла отсюда кровать.

Мы изобразили возмущенное удивление.

– Я вообще изначально был против этой кровати. Но ей непременно хотелось кровать, и я пошел ей навстречу. Мы выкинули диван, замечательный диван… возможно, немного уже расшатанный, но все же диван, и на нем вполне можно было спать, но вот ей хотелось эту кровать. Я был уверен, что она оставит ее, когда соберется съезжать. Мы даже договорились об этом! И что вы думаете? Съехала в одну ночь и кровать забрала с собой!

Мы снова изобразили возмущение.

– Кровать, конечно, была самая обыкновенная, из этой… «Икеи». Знаете, я вообще не очень люблю эту западную сборную мебель, но все же. И подумать только – француженка! Про них же еще говорят – культурная нация. Мол, не то что мы, русские. Как же. Культурная нация! А кровать-то у русского человека украли.

Анатолий все бубнил про вероломство французов. А я представляла носатого французского президента перед большим экраном в окружении советников и министров. На экране сотрудники французских спецслужб с фонариками и оружием проникают в квартиру Анатолия. «Выносим ее, выносим», – как-то там раздается по рации на французском. И люди в масках выволакивают мебель на лестницу, а затем из подъезда. В темном небе висит вертолет. Кровать быстро цепляют за трос, и вот она уже летит прочь – среди россыпи звезд, вдоль огромной белой луны. Во Францию.

Мы еще раз заверили Анатолия, что диваны вполне нас устраивают и мы все сохраним в лучшем виде.

Квартира в тот же день стала нашей.

– II -
В этой квартире я прожила пять лет. Первая моя соседка съехалась со своим мужчиной, и ко мне затем подселилась очень серьезная девушка – молодой преподаватель-филолог, специалист по Пушкину, Лермонтову и Баратынскому, которая быстро внушила Анатолию благоговейный трепет. Я страшно завидовала ее умению вовремя его выпроваживать, обрывать на полуслове и строго отчитывать за какие-то недоделки в квартире. У меня так не получалось. Хозяин мог час простоять у меня в коридоре, рассказывая о каком-нибудь деле, которое его занимало. При этом составить хоть сколько-нибудь четкое представление о его жизни из этих рассказов было довольно сложно. Он как бы никогда не говорил о себе, а скорее, о неких ситуациях, в которые был вовлечен в это время, – о каком-нибудь споре с приятелем или ремонте в своей квартире. Рассказы его были скучными, да и сам Анатолий был скучным – всей своей суховатой фигурой, вечно застегнутой на все пуговицы или с молнией до самого подбородка. Я знала, что у него есть родной брат, но где этот брат и что с ним, Анатолий никогда не упоминал. Сам он нигде не работал и жил на деньги, которые мы платили ему за квартиру. Один раз он вдруг обмолвился, что когда-то серьезно выпивал, но смог вовремя завязать. Честно говоря, представить Анатолия пьющим, курящим, матерящимся или, к примеру, с женщиной было решительно невозможно. Да чего уж там – сложно было представить за ним хоть какую-то жизнь. Если бы мне сказали, что, вернувшись домой, он идет прямо в шкаф и стоит там до следующей квартплаты, я бы ничуть этому не удивилась. А между тем жизнь у Анатолия была. И, пожалуй, поярче, чем у многих.

Выяснилось это примерно через полгода после нашего заселения. Был конец той зимы, когда Москва волновалась политическими протестами. В городе было радостно и тревожно, предвкушались какие-то перемены, только никто не мог объяснить, какие. Я практически не вылезала из редакции, мало спала, много курила и не могла думать ни о чем, кроме будущей революции, которой, как мы теперь уже знаем, не будет.

– А вот вы, когда свои статьи пишете, с вдохновением это делаете? – спросил Анатолий, уже получив от меня деньги и, как обычно, зависнув у нас в коридоре.

– Ну, с вдохновением-то оно, конечно, проще. Но это же не всегда получается, – ответила я. – Работать нужно каждый день, писать нужно каждый день. И бывает, что пишешь о чем-то нужном и важном, но не очень тебе интересном. Или просто устал.

Анатолий вздохнул и даже как будто поник.

– То есть творчества у вас там совсем нет?

– Ну почему нет. Наверное, все же есть. Но, мне кажется, творчество в чистом виде требует слишком много душевных усилий. Я не уверена, что это так уж необходимо для хорошего журналиста. Если себя на творчество все время раскручивать, можно, наверное, на работе сгореть. В журналистике скорее нужны конкретные навыки.

– Но творческие порывы у вас бывают?

– Да. Но ведь у всех бывают.

– Не у всех! – как-то даже слишком резко ответил вдруг Анатолий.

– Я не знаю. Мне кажется, творчество – это вообще очень правильное и даже естественное состояние, в котором время от времени находится каждый человек. Ну, там, пирог испечь, бизнес открыть – я думаю, это все тоже из этой серии. Созидательная энергия.

– Понимаете, Оля… – Анатолий замялся. – Я вам как-то уже говорил, что я пить бросил несколько лет назад. Так вот, потом со мной что-то случилось. И я стал вдруг… картины писать. Представляете?

Я моргнула.

– В смысле – картины?

– Картины! Настоящие! Холст купил, краски, кисти, альбомы там разные. Абстрактной живописью вдруг занялся.

Я моргнула.

Анатолий и абстрактная живопись никак не сходились в моей голове.

– Знаете, я просто подумал… вот вы же, наверное, тоже отчасти творческий человек… вам, может быть, интересно будет взглянуть на последнюю?

– На картину?

– На картину. Я бы прислал вам фотографию по электронной почте. Если вам, конечно, такое может быть интересно.

– Да я… я же ничего в этом не понимаю!

– Но так и я ничего в этом не понимаю! У меня есть один знакомый искусствовед. Я уже показывал все ему. Он сказал, что это на удивление хорошо. Мне хотелось бы показать еще человеку стороннему. Вы согласны?

Я пожала плечами и написала ему свой электронный адрес.

«Ну вот, теперь придется хвалить какую-то мазню», – уныло думала я.

Картина явилась мне тем же вечером.

И это была не мазня.

Это было все, что угодно, но никак не мазня. Вероятно, это была не очень хорошо написанная картина. Работа дилетанта. Самоучки. Посредственности. К тому же еще и на фотографии. Бог его знает, что бы сказал непредвзятый эксперт.

Но в картине этой – в сочетании этих безумных цветов и линий – определенно был некий смысл. Я разглядывала ее очень долго, и чем дольше смотрела, тем сильнее убеждалась, что все в ней сложилось совсем не случайным образом. На Анатолия действительно что-то вдруг снизошло. Картина его была очень яркой, чего никак нельзя было ожидать от такого блеклого, бесцветного человека. Мне казалось, что я вижу разломленную мякоть каких-то фруктов, и снующих туда-сюда птиц, и корабль с лимонными парусами, и волшебное озеро, и поля со сладкими розовыми цветами, и мороженое, разлитое прямо в воздухе. Я как будто попала в какой-то свой детский сон или фантазию о неведомом острове, о далекой стране. Словно все прочитанные в детстве сказки и просмотренные в детстве мультфильмы слились предо мной в одно целое.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org