Автор : Ларионов Влад Название книги: Кто сказал: Война? (СИ) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/larionov-vlad/583912-kto-skazal-voina-si СОДЕРЖАНИЕ Cover Page Содержание Пролог Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Глава 6 Глава 7 Глава 8 Глава 9 Глава 10 Глава 11 Глава 12 Глава 13 Глава 14 Глава 15 Глава 16 Глава 17 Глава 18 Глава 19 Глава 20 Глава 21 Эпилог [Кто сказал: Война? (СИ) - _0.jpg] Кто сказал: Война? Влад Ларионов ПРОЛОГ Фитиль вспыхнул, озарив всю комнату, и с шипением погас: масло в лампе закончилось. И бездна с ним… на сегодня уже хватит — и так с ночи за работой. Ноги продрогли на земляном полу, пальцы занемели от усталости, а глаза драло, словно в каждый сыпанули по горсти песка. Озавир отложил кисть, закрыл склянку с чернилами притертой пробкой. Напоследок хотел еще раз глянуть исправленную карту, но в полумраке комнаты все равно ничего толком не поймешь. Служба вещателя особо не балует: приходилось и есть в грязных нищих трактирах, и спать в лесу на лапнике, но именно сейчас, в Умгарии Озавир особенно часто вспоминал родной дом в Орбине, теплый, светлый, устроенный для жизни. В этом же подобии жилища становилось холодно, стоило очагу в глиняной печурке погаснуть. А темно было всегда: крошечное окошко, затянутое бычьим пузырем, совсем не давало света. И, хотя на дворе уже около полудня, писать приходилось при дымной масляной лампе. Наработавшись, как сегодня, до рези в глазах, Озавир не раз уже думал: не поделиться ли с этими дикарями секретом изготовления стекла? Только сомневался, что даже под его руководством у них выйдет что-то достойное. Дождавшись, пока подсохнет тушь, он скрутил пергамент и сунул в тубус, закрепленный на поясе — так надежнее. По-хорошему письма следовало не накапливать, а сразу же отправлять в Орбин: пусть Высокий Форум изучает, делает выводы. Но было не с кем — на такой вал новостей никаких гонцов не напасешься. Да… проспали орбинские патриархи Умгарию, упустили. И пенять некому: он сам, славнейший Озавир Орс, уже восемь лет как Отец-Вещатель республики по должности обязан изучать соседей, знать все их помыслы, сильные и слабые стороны. Но в Орбине привыкли больше смотреть на юг, за горы — там богатые страны и торговые интересы, да вполглаза приглядывать за крайним севером — северяне повоевать не дураки. А тех, что под боком, считали совсем уж дремучими дикарями, годными только на поля и в шахты. Тем временем никому до сих пор не известный воевода Вадан по прозвищу Булатный сумел объединить разрозненные умгарские племена и, объявив себя великим кнезом всех умгар, завел общую казну, армию, начал строить собственную столицу. Но Высокий Форум Орбинской республики и на это внимания не обратил. Зашевелились лишь, когда от кнеза Вадана явился вестник с наглыми требованиями понизить цены на металл и торговые пошлины за проезд по Пряному пути и другим орбинским дорогам. А не то, мол, выходите в поле силой мериться. Над «силой» умгарских племен, издавна пахавших землю и разводивших свиней, а по воинской части преуспевших разве что в междоусобицах, патриархи только посмеялись, но посольство все же решили отправить — познакомиться и осмотреться. Ехать к Булатному Озавир согласился сразу же — он-то, не в пример другим славнейшим, уже давненько подозревал, что не все в Умгарии так ладно, как привыкли думать патриархи. Но то, что увидел своими глазами, не просто удивило — испугало! Вдоль границы появились укрепленные заставы, и не с парой десятков ленивых стражников, а с дружинами в несколько сотен, с тренировочными лагерями, где опытные воины ежедневно муштровали новобранцев. От застав к соседним селениям потянулись дороги, а вдоль дорог уже копошились небольшие рынки с постоялыми дворами и ремесленными лавками. И пусть пока это лишь палатки да времянки, Озавир не обманывался: два-три года — и на их месте поднимутся города, благо кругом полно леса, а в умгарских селениях — плотников. Причем разные племена заметно сблизились, научились жить и работать сообща. И сообща же ненавидеть орбинитов, отнявших когда-то их лучшие земли, пленивших братьев, а теперь — захвативших всю торговлю и дерущих непомерные цены. Под самым боком республики выросло молодое государство, жадное, злое, готовое к мести. За первый месяц, пока посольская миссия добиралась от границы до Сокольнича — новой столицы кнеза Вадана — Озавир отослал назад в Орбин почти всех своих спутников, даже личного секретаря с двумя казенными охранниками — последних, кому мог доверить секретные донесения. Сам остался только с наемным телохранителем-ласатрином да старым слугой, умгарским вольноотпущенником. В верности этих двоих Озавир не сомневался — оба были многим обязаны роду Орс и ему лично, но вот в том, что они с тем же рвением будут служить Орбину, уверенности не было. Поэтому многочисленные пометки, записки и измененные карты Умгарии приходилось таскать при себе. Озавир потянулся, встал, и, накинув меховой плащ, вышел на крыльцо. Свет ударил так, что из глаз брызнули слезы. Пришлось зажмуриться и долго, постепенно привыкать к ослепительному солнцу на голубом небе, к искристым сугробам и невозможно, по-весеннему ярким краскам. Так и было: сегодняшняя ночь, самая длинная в году, минула, и день — тут его называли днем Перелома — уже считался весенним, праздничным. Что ж, не каждый день удается побывать на празднике у враждебных соседей. Озавир еще раз проверил спрятанный под мехом тубус и отправился в город. Хотя до настоящей весны было далеко, умгары все равно радовались, как дети. С самого утра выставили огромные столы и устроили пир прямо перед жилищем кнеза, который почему-то величали дворцом. Озавира и самого поселили в этом же «дворце», в дальнем пределе, и он уже успел оценить свои покои по достоинству. Несколько соединенных между собой бревенчатых срубов с тесовыми скатными крышами с виду больше походили на склад или конюшню, чем на дом, достойный правителя: глухие стены с крохотными окошками да огромное парадное крыльцо, которым обычно никто не пользовался. Сегодня крыльцо украсили сосновыми ветками и цветными лентами, очень дорогими для этих мест — народ ждал появления своего правителя, не иначе. С правителем умгар Озавир уже успел неплохо познакомиться. Высокий, грузный телом и уже немолодой, хотя и по-прежнему сильный, кнез Вадан с людьми держался запросто. Иногда бывал весел, но чаще — суров. Среди воевод слыл справедливым: награждать усердных и наказывать провинившихся не стеснялся. Семьей любил похвалиться: красавицей-женой, моложе себя вдвое, младшим сыном, в свои невеликие годы прослывшим настоящим богатырем. Старшего — хромого и горбатого — старался не вспоминать и держать подальше: нечего, мол, бросать тень несчастья на правящее семейство. В общем, обычный варварский вождь, с такими Озавир не раз справлялся, нашел бы подход и к этому, если бы не советник. Йенза, воспитанный в Ордене Согласия, гордо носил черную мантию мага и был настоящей силой, с которой так запросто не сладишь… Впрочем, сегодня смотреть на Вадана и его свиту не хотелось, насмотрелся уже, да и потом успеет. Любопытнее было прогуляться по городу, потолкаться в веселой толпе, увидеть местных артистов и музыкантов, а главное — услышать, о чем говорят жители столицы. Мимо уставленных яствами столов Озавир пробрался к воротам деревянной крепостицы, такой новенькой, что вблизи стены еще ощущался смоляной дух свежего дерева, вышел на площадь. На городской площади народ уже вовсю веселился. Дружинники Вадана выкатили несколько дармовых бочек браги из кнезовых погребов и поили всех желающих: кого из кружки, а кого и прямо из ковша. Брагу тотчас заедали блинами и пирогами, ломтями хлеба с сыром, жареной свининой — благо торговцев всякой снедью вокруг хватало. Тут же затевали игры и шуточные состязания. Озавир остановился у театральной ширмы посмеяться над шутками тряпичных кукол; поглазел, как, скинув полушубки, умгарские парни пытаются влезть на деревянный шест за привязанным к вершине петухом или ленточкой для подружки; как другие парни, сидя на бревне, мутузят друг друга мешками с мякиной. Раз даже чуть не ввязался в кулачный бой — очень уж весело подначивали сокольницкие красавицы «худенького» чужеземца — хорошо, что сумел отговориться. Так, между делом спустился к дальнему краю площади. Внизу, на покрытой льдом реке, молодежь устраивала свои игры: одна ватага слепила из снега крепость и теперь готовилась защищать ее от захватчиков, а вторая — собиралась напасть. Игра еще только начиналась, соперники пока не сражались — больше подначивали друг друга угрозами и насмешками, и, судя по тому, как зло и оскорбительно шутили некоторые остряки, все могло закончиться настоящей дракой. Захватчиками командовал наследник кнеза Вадана Горан — Озавир узнал его по приметному полушубку из пятнистой шкуры снежного барса. Здоровый, плечистый парень, под стать отцу: по прикидкам ему было лет пятнадцать, но выглядел он значительно старше. На берегу толпились зрители: стайки девушек в ярких платках, наверное, выглядывали женихов, ведь в потешных армиях собрались сыновья вождей и самых видных дружинников. Тетки-селянки посмеивались и щелкали орешки; зрелые мужи, вспоминая молодость, травили байки и на свой лад напутствовали молодежь. Только один человек, согнувшись под долгополой лисьей шубой и опершись на костыль, стоял в стороне от общего веселья, не присоединяясь ни к одной компании. И его можно было узнать сразу — старший сын Вадана, лишенный наследства из-за телесной немощи. Оба кнезича здесь… это показалось интересным. Любит ли старший младшего или ревнует, таит обиду? И на что пришел посмотреть сегодня — на его победу или поражение? Озавир спустился к реке и остановился рядом с юношей. Тот тоже узнал нечаянного соседа и, почти не оборачиваясь, кивнул, вежливо поприветствовав: — Здравствуй, южный гость. Весело ли тебе на нашем празднике? Впрочем, тон оказался не приветливым и не праздничным, юноша был сердит и раздосадован, что его уединение нарушили, но Озавир сделал вид, что ничего подобного не заметил. — Здравствуй и ты…— он чуть запнулся, припоминая имя: в отличие от младшего сына, старшего кнез вспоминал редко и по имени почти не называл, — славный Ярмил. Тут мальчишка дернулся и обернулся, широко раскрыв глаза: с чего это он вдруг славный? Мальчишке, да еще и такому хилому, по умгарской традиции никакого величания не положено, пусть он чей угодно сын — сам-то не заслужил, но ведь чужеземец знать таких тонкостей не обязан? И Озавир нарочно вставил вежливое обращение к первородной орбинской знати, которое по-умгарски звучало и вовсе вызывающе. — Не думаю, что я хоть чем-то славен, — нашелся наконец юноша, — разве тем, что никто обо мне не помнит. — Ничего, ты молод, еще прославишься, тогда и запомнят. Он усмехнулся, мол, болтай дальше, глупый изнеженный чужестранец, но Озавир предпочел опять не заметить и продолжил: — Не подскажешь, в чем суть игры, которую эти молодые люди затевают? — Ясно, в чем. По снегу круг очерчен, видишь? Озавир пригляделся и правда заметил, что поле сражения ограничено кругом, выведенным бороздой в снегу. Один парнишка из строителей крепости как раз обходил его и густо сыпал в борозду золу из мешка. Круг был неровным: крепость оказалась ближе к краю, а основное пространство оставалось нападающим для маневра. Теперь о правилах догадаться было несложно, но Озавира и не занимали правила. — Надо врага за круг выгнать, — сухо закончил мальчишка. Видно, все еще надеялся, что чужак отвяжется, уйдет. — И чего в этом сложного? — Озавир сделал вид, что разочарован. — Была бы сила, а толкаться все умеют. — Нельзя толкаться! Руками и ногами врагов трогать нельзя, только снежками. А это непросто! Тут с умом надо, не силой… Рассердился. И на то, что чужак родные обычаи ругает, обиделся. Хорошо…Мальчишка людей сторонится, угрюмый вид напустил, а чуть тронь — вон как ярко отзывается. Зацепить его будет несложно. — А, раз не силой, почему сам не играешь? Мальчишка аж задохнулся от неожиданности и замолчал. Но Озавир и не собирался ждать, пока он опомнится, сам ответил на свой вопрос. — Боишься, что выиграть не сможешь? Но ты ведь и не пробовал? Если нужен ум, хитрость, то, может, и у тебя бы получилось? А если и нет, так не все побеждают, но можно играть просто ради удовольствия. — Брать крепость ради удовольствия? — юноша смотрел на него удивленно, как на сумасшедшего. Конечно, варвары, вроде умгар, ни одной игры не затевают, чтобы просто повеселиться — они должны побеждать, доказывать свою силу и право. А этот мальчик вряд ли избалован хоть какими-то победами. Без полной уверенности в том, что блеснет и всех удивит, ни в какое дело он не сунется. Озавиру стало жаль кнезича, несмотря на то, что сам же хотел расшевелить, обольстить и использовать. — Не любишь бегать и валяться в снегу просто так, — он понимающе кивнул. — У меня сын твоих лет, тоже не любит. Взгляд кнезича сменился с удивленного на недоверчивый: откуда, мол, у тебя взрослый сын? Не в первый раз такое. Худой, гладко выбритый, с белой лентой в волосах, Озавир казался умгарам не то ребенком, не то женщиной. Шукша, старый слуга, не раз советовал бросить орбинские привычки каждый день скоблиться и кудри чесать. Меньше, мол, прихорашивайся, тогда и за своего примут. Но он не собирался быть «своим» среди дикарей, он — голос Орбина, вот и пусть видят орбинита. Подрезал волосы, чтобы проще мыть — и только. Так что о возрасте его спрашивали частенько. Думал, и этот юноша сейчас спросит, но нет, смолчал. Спросил совсем другое: — Твой сын болен? — Нет, просто не любит возню и драки. Говорит: это для дураков. — Не любит, — кнезич презрительно скривился. — Оттого вы, златокудрые, такие слабые. Как женщины. Йенза говорит, боитесь всего, даже собственной магии. Был бы я магом!.. — Всех бы сразу победил? — наивный ребенок… Порой все умгары казались слишком наивными, бесхитростными: приняли чужака как родного, пустили в столицу и даже не приглядывают: броди, где хочешь, делай, что вздумается… Ну да, гость для варваров и есть самый близкий, свято почитаемый. И сам ничем хозяину навредить не может, пока не покинет его землю. Добрые законы-то, чистые… А Озавир что делает? Как раз вред хозяину и творит… или все-таки не вред?.. И точно ли за ним не приглядывают? Может, Булатный и прост, но вот орденский маг-то вряд ли… ох, не обмануться бы. И самому себя не перехитрить. — Побеждает все равно не маг. — А кто же? — губы кнезича кривит недоверчивая улыбка. — Кто умнее: не воин в поле, а командующий, планирующий в своем шатре битву. И не маг, швыряющий силу почем зря, а ученый, который знает, куда приложить малую силу, чтобы многого достичь. Мальчишка кивнул и замер — задумался. Озавир тоже замолчал: пусть подумает. Пусть сам, своим умом дойдет, что все это для него значит, какие открывает возможности. Но долго молчать не стал — указал снова на играющих: — Да и вообще, зачем воевать-то? Война — не самое достойное дело: кровь, боль, смерти. Убивать легко, а кто потом пахать и сеять будет? Чем хуже, например, города строить, дороги? Или посадить сады, чтобы цвели круглый год. Или людей лечить, чтобы не болели… Пока он говорил, кнезич возил костылем по снегу, будто вычерчивал что-то, но последнее, видно, было слишком для него — резко перестал, ударил палкой в середину рисунка. И даже выпрямился. — Врешь ты все, чужестранец, не цветут сады зимой! И люди все равно болеют и умирают. Зря поторопился! Перегнул — сейчас мальчишка развернется и уйдет, не желая больше разговаривать с чужаком, который тычет в нос его увечьем и бередит рану. А второго раза вот так свободно поговорить с кнезичем может и не быть. Озавир, досадуя на себя, не знал, что ответить. Может, теперь лучше вообще молчать? Быстрее забудется… Но кнезич не уходил, ждал ответа. Даже в глаза заглянул — и тут стало ясно: попался. Почуял для себя что-то ценное. Что ж, тогда пусть узнает больше. — В Орбине тоже бывает снег и холод, не как у вас, конечно, редко, но бывает. И по берегу реки иногда намерзает лед. А вокруг главной площади все равно цветет сад. Все потому, что под землей проходят трубы с водой. Зимой воду нагревают, чтобы растения не мерзли. И, конечно, за садом ухаживают люди, умные, ученые. О цветах они знают гораздо больше меня. Другие ученые строят дома, высокие, вон, как те сосны, с большими светлыми окнами. Третьи — мостят ровные дороги… — Должно быть, чудное место — этот ваш Орбин, — перебил его мальчишка. Он по-прежнему недоверчиво ухмылялся, но уже было заметно, как заинтересован. Только вид делает, что ему, мол, все эти чужеземные штучки не нужны. — Да, чудесное, — Озавир улыбнулся, — У нас есть те, кто очищает воду и плавит металл, кто красит в яркие цвета ткани и кожу, варит мыло. И лечит людей. Он замолчал. Но мальчишка тут же вскинул взгляд в ожидании продолжения. Он, наверное, сам не знал, сколько в том взгляде было надежды. — Конечно, врать не стану, и у нас люди умирают от болезней. И тебя даже маги вряд ли сделают таким, как Горан. Но ты сам мог бы лечить себя, других. Да что угодно! Даже играть в снежки. И побеждать. — Озавир весело усмехнулся, — Тем более, чтобы планировать победы сильным и здоровым быть не нужно. Мальчишка мотнул головой и упорно продолжил спорить: — Все равно это сказки. Орбин — вон как далеко. Да и ты скоро домой вернешься. Как же я буду учиться? — По книгам… — сказал — и сразу понял: откуда в такой глуши книги? Сам кнез читает с трудом, а Ярмил, ненужный и незаметный, наверняка вообще не умеет. — Я научу тебя читать по-орбински, хочешь? И книг пришлю. — А когда научишь? Прямо сейчас? Хочешь победить врага — воспитай его сына — так гласит древняя мудрость. Что ж, похоже у Озавира это может получиться. — Так что? — в нетерпении переспросил Ярмил. — Конечно, давай начнем прямо сейчас. Идем? Схватка на льду была в самом разгаре, несколько потешных бойцов уже размазали границы пепельного круга и были изгнаны на берег. Несмотря на потери, кезич Горан со своим маленьким отрядом все яростнее наседал на снежную крепость. Но его старшего брата больше не заботило, победит он или нет. ГЛАВА 1 Гайяри проехал во двор конюшен и спешился. Несколько мальчишек тут же оказались рядом, наперебой предлагая услуги славному господину из старшего рода, но он лишь отмахнулся. Доверять Задиру чужим рукам — этого только не хватало. Сам расседлал, сам хорошенько растер и завел в стойло, расплатившись со старшим конюхом. Ничего, что с начала игр конюшни переполнены — для его серого красавца всегда найдется лучшее место, чистая вода, овес и соленая краюха — недаром же он платил вдвое, и не медью, а серебром. Устроив любимого скакуна, Гайяри вышел во двор и мимо приземистых конюшен направился прямо к громаде Большой арены Орбина. В оружейной галерее под трибунами звенели клинки, лязгали доспехи, перекликались занятые разминкой бойцы. Но стоило там появиться, и все мигом стихло. Невольники арены — ученики и наставники боевой школы — побросали оружие, замерли, уставившись себе под ноги. Чужаки не спешили кланяться, напротив, во все глаза принялись разглядывать златокудрого — одного из тех непобедимых, с кем сегодня предстоит сражаться. Обычное дело. Гайяри даже оборачиваться на них не стал. Где-то здесь, скорее всего, разогревается перед поединком и его нынешний соперник, но что за смысл искать и угадывать? Придет время — любой будет побежден, как и все до него. Навстречу вышел сам Иртан Гнутый Меч, совладелец школы и устроитель игр — коренастый, нестарый еще мужчина, как всегда наряженный не к месту пышно и дорого: в узорчатый атлас и тонкую шерсть. Изрезанное шрамами лицо расплылось в улыбке, показавшей недостаток двух передних зубов. — Приветствую тебя, славный, — сказал он и тоже поклонился, но не как раб, вперив взгяд в землю, а глядя в глаза как равный равному. Иртан сумел подняться от невольника арены до хозяина игр, и свободу, по слухам, заслужил тем, что погнувшимся в бою мечом одолел орбинита старшей крови. Впрочем, и сам он, светло-русый, синеглазый, с породистыми чертами, которые ни шрамы, ни выбитые зубы не могли обезобразить окончательно, скорее всего, был орбинитом не меньше, чем наполовину — не иначе кто-то из славных продал в школу своего ублюдка. Шрам на пробитой ноздре потерялся среди старых боевых отметин, но невольничью серьгу Иртан носил по-прежнему, правда, теперь в ухе — гордился, наверное… хотя чем тут гордиться? Гайяри слегка кивнул в ответ: кланяться полукровке-вольноотпущеннику, пусть и удостоенному гражданства, слишком много чести. Иртан не оскорбился, вроде бы даже не заметил. — Все готово, как ты любишь: горячая вода, чистое полотенце, твой доспех, гребень и ленты. И охрана: никто тебя не потревожит. Собирайся спокойно — все ставят на твою победу. — Не бойся, Иртан, не разорю, — усмехнулся Гайяри. — Златокудрый демон не проигрывает. И, не сбавляя шага, прошел дальше по галерее, мимо личных и рабочих комнат устроителя, мимо фонтана, где бойцы умывались после тренировок, мимо темного прохода вглубь под трибуны, к архиву игр, кельям рабов арены, складам разной утвари и еще целому лабиринту помещений. В самом конце галереи его встретили двое немолодых уже бойцов-невольников из тех, что выжили, но больше не сражались — охрана школы. Просторное помещение за их спинами, с проемом в стене, забранным решеткой, звалось «господскими покоями». Там обычно готовились к выходу на арену бойцы-орбиниты. На трибунах зрители свистели, кричали и топали, приветствуя очередных поединщиков, но сюда шум почти не доносился. И хорошо: ритуал подготовки к бою требовал тишины и сосредоточения. На одном из стоящих вдоль стены ларей Гайяри нашел кувшин с водой, медный таз. Убедившись, что вода не остыла, он разделся и начал тщательно смывать с себя дорожную пыль. «Собрался в бой — готовься к смерти» — так его учили, а чумазым умирать негоже. Боли и смерти Гайяри не боялся, попросту не верил, что такое может с ним случиться, но умывание перед поединком — тепло и плеск воды, звон меди, холодок сквозняка на влажном теле — приносило особенную, обостренную радость бытия, чувство жизни и силы. Покончив с умыванием, он насухо вытерся и взялся за доспех. Еще до потрясения лучшие воины старшей расы, желая помериться силой и мастерством, вручали жизнь Творящим — выходили на бой нагими, доверяясь только своей выучке и полученному от богов дару. Теперь, когда магия ушла из Орбина, вместо дара златокудрые бойцы брали клинки и сражались не между собой, а с любым противником, готовым бросить вызов, поставить на кон жизнь. Но разве это повод менять освященные веками обычаи? Гайяри, как и его древние предки, хотел почтить Творящих за благодать, которую в себе чувствовал, поэтому единственное, что он все же себе позволил — это кожаный пояс с приклепанными по краю стальными пластинами поверх набедренной повязки: очень уж не хотел по глупой случайности доживать жизнь евнухом. Застегнув и проверив пояс, он снял свою обычную голубую ленту, расчесал волосы и туго перевязал другой — алой, траурной. Теперь он был готов. Осталось только вдохнуть, закрыть глаза и представить… …горячий песок под босыми ступнями, знакомый рельеф рукоятей в ладонях, тяжесть клинков, приветственный гул трибун — и дрожь возбуждения потекла по телу, отсекая волнение и суету. Вот сейчас темная огненная сила наполнит кровь, упругими ударами смоет остатки слабости и сделает его непобедимым. Гайяри любил все это: страх, перетекающий в предвкушение, чистый, расчетливый азарт боя, миг победы — и власть! Безграничную власть над жизнью противника, над помыслами тысяч орбинцев, от славнейших патриархов до бродяг и попрошаек, восторженно кричащих с трибун. Любил самозабвенно, без оглядки на честь или риск, потому что знал, чувствовал — именно в этом его истинная судьба. Быть может, кто-то думает, что златокудрый демон готов драться, пока за ним сила и успех, и сникнет сразу, как только станет по-настоящему туго? Напрасно. Ни убийство, ни смерть — ничто его не остановит. Негромкие шаги заставили Гайяри прерваться и оглянуться. Как всегда Иртан явился сам и как всегда произнес только одну фразу: — Пора, славный, — и, дождавшись ответного кивка, повел его через галерею и темный лабиринт коридоров. И вот он, ослепительно-солнечный круг арены. И переполненные зрителями трибуны — теперь они кричат от нетерпения, свистят и топают ради него. Славные орбиниты, их слуги и рабы желают видеть, как он сразится и победит. А пламя уже течет по венам, сила бугрит мускулы, время покорно льнет к рукам, лижет разгоряченное тело прохладным языком летнего ветра. В одной руке — узкий прямой меч, в другой — кинжал-мечелом… и ни страха, ни злобы, ни сожалений. Пора. Едва сдерживаясь, чтобы не побежать, Гайяри вышел на середину арены и, скрестив клинки перед грудью, опустился на одно колено. Крикнул громко, как можно громче, в самые небеса: — Жизнь моя — Творящим и гражданам славного Орбина! Несколько долгих мгновений смотрел на зрителей: делясь счастьем, восторгом и силой. И только потом поднялся, чтобы встретить противника. Это был ласатрин, высокий, мощный, похожий на того медведя, что красовался на его нагруднике. Он шутя перекинул из ладони в ладонь полуторный меч, и на лице, заросшем бородой, весело блеснули серо-зеленые глаза. Гайяри тоже стало весело. Этот северянин, видно, очень гордился собой: окинул его долгим взглядом и басовито захохотал. А потом расшнуровал доспех, тоже сбросил на песок. Кого он видел напротив? Голого мальчишку? Недоумка, решившего поиграть во взрослые игры? И даже не подумал, какая это ошибка — смотреть в глаза орбиниту, готовому к драке. Мог бы проиграть уже сейчас. Но публика любит зрелища, и, Творящие свидетели, Гайяри даст все, что она любит! Он бросился вперед, метя в голову, чтобы вмиг присесть и ударить по ногам. Северянин опешил от такой наглости, но меч вскинул и отскочить успел. Хорошо! Попрыгай. А теперь побегай за мальчишкой! Достанешь? Справа? Слева? А нет! Я тут, лови — разворот кинжала: по ребрам бьет только рукоять. И через миг — уже сбоку ступней под колено. Гайяри откровенно смеялся над верзилой, гоняя по кругу. А тот не мог понять, почему с ним играют, и все больше свирепел. Уже не улыбка — оскал прятался во всклокоченной бороде. Еще миг — и северянин зарычал. Глаза налились кровью, взгляд потек, смазался. Такой боец не поддастся на испуг так запросто. Значит, теперь будет всерьез. И быстро. Вихрь битвы, звон стали… Орбинский клинок надежнее, но северянин сильнее — каждый его удар выворачивает локоть, выламывает плечо. Забудь! Забудь о теле, о боли. Не смотри на врага. Не злись, не думай — слушай, чувствуй: дыхание, скрип песка, дрожь воздуха… И свист клинка. Вот он, справа наискосок. Разворот навстречу и локтем — снизу в челюсть. И тут же в сторону — не зевай. Тяжелый ласатрин от удара лишь слегка покачнулся и тут же крутанул мечом. Поверху. Белые искры взлетели снизу, золотые — у виска… плохо! Волосы — не голова, но это первый знак. Значит, начал уставать, пора заканчивать. Северянин прет напролом, весом, грубой силой. Но отступать больше нельзя. Еще раз, под клинок. Соберись… и — между вдохом и выдохом, между мигом и другим, пока песок вихрится в ногах и не коснулись плеч взлетевшие пряди — кинжал запирает оружие северянина, а меч Гайяри с размаха бьет по шее. Плашмя. Но добивать врага нужно сразу, и в бездну боль и кровавые сопли. В ужасе северянин замирает, Гайяри ловит его взгляд. «Ты мой! Раб», — приказывает он. И враг сдается: «Твой». Тяжелый меч замирает, едва не срубив ему полруки, и падает. «На колени», — скрещенные лезвия меча и кинжала осторожно, почти ласково ложатся на шею уже поверженного ласатрина, чтобы не ранить, даже не оцарапать. Гайяри не нужна его кровь. Зачем? Ужас и благоговение во взгляде врага, восторг и любовь орбинцев — это все, чего он желает. Миг славы и могущества, еще. И еще!.. Теперь восторг и любовь переполняют и его тоже, и мир — весь огромный мир кажется родным и прекрасным! Наконец Гайяри поднял голову, посмотрел на трибуны. На самые верхние, оставленные пришлым инородцам, невольникам и прочему городскому сброду; на мелких торговцев и мастеровых, расположившихся посередине; на приятелей-семинаристов. Некоторых узнавал в лицо, видел их счастливые глаза, улыбки, полные дружеской гордости — и тогда ему становилось еще веселее и радостнее — это им, жителям великого Орбина, он дарил свои победы. Только передние ряды, устланные коврами и задрапированные тканями, старался не рассматривать слишком пристально. Эти места занимали патриархи с сыновьями, их жены и дочери, выглядывающие из-за пестрых пологов паланкинов… но среди них никогда не было его матери. Слабая, болезненная, а оттого подозрительная и чересчур пугливая Бьенна Вейз не приходила смотреть на опасные игры старшего сына. И дочь, его любимую сестренку-близнеца, не пускала. А отец… что ж, если не приглядываться, можно было думать, что славнейший Геленн там, хотя бы надеяться на это. Гайяри еще раз обвел взглядом трибуны и крикнул: — Граждане Орбина! Мой соперник… Воздуха не хватило, и голос подвел. Он тряхнул кудрями, засмеялся и начал снова: — Он честно бился и достоин жить! Он не враг нам! — Да! — радостно взревела публика. — Не враг! Пусть живет! Тогда Гайяри уронил клинки на песок, поднял ласатрина с колен, а потом со словами «благодарю тебя за битву, друг», обнял, словно и впрямь лучшего друга. — Благодарю за битву… — растерянно повторил северянин. А Гайяри тихо добавил: — Не люблю крови, но выйдешь против другого орбинита без доспеха — умрешь. Когда шестнадцатилетний наследник Вейзов, шестого из старших родов Орбина, заявил родителям, что будет сражаться на арене, он ждал негодования и запрета, но вышло иначе. Отец удивился, но позволил, и даже мать не стала с ним спорить. И вот теперь, спустя всего год, он — лучший. Непобедимый златокудрый демон Большой арены Орбина. Но все же каждый раз находился тот, кто готов бросить ему вызов. Кем они были и чего искали? Невольниками, готовыми платить жизнью за свободу? Наемниками, набивавшими себе цену, или благородными господами, мечтавшими о славе? Он не знал. Да и было ли ему дело до дикарей? Главное — они ждали его здесь, среди гула тысяч голосов, на белом, разогретом солнцем песке. Значит, надо выйти к ним и победить. Раз за разом он выходил и побеждал. И в этом было его счастье. После поединка Гайяри наскоро ополоснулся в фонтане для мытья, переоделся, набросил шерстяной плащ и уже хотел забрать своего коня, чтобы отправиться домой, когда увидел отца. Славнейший Геленн Вейз поджидал у входа в конюшни, держа под уздцы и свою, и его лошадь тоже. — Надо поговорить, — сказал он, передавая повод. От арены они свернули к центральной площади, сверкающей, как колотый сахар. Соседние здания — Форум, театр, городской архив и библиотека — облицованные белым мрамором и палево-розоватым ракушечником, отражали солнечные лучи, заполняя все вокруг ослепительным сиянием. И только в самом дальнем конце грозовыми тучами нависали гранитные своды семинарии и базальтовая глыба святилища, такая древняя, что, казалось, видела самих Творящих. Посередине площади вокруг каскада из двух больших и шести малых фонтанов благоухал вечноцветущий сад. Устроенный еще в те времена, когда пресная вода была главной драгоценностью этих мест, окруженный плеском ручьев и звоном струй, он пережил море и пустыню, не погиб во время великого потрясения тверди и непрерывно цвел вот уже восемь сотен лет. Одни растения сменялись другими, садовники, что ухаживали за ними, приходили, старились и умирали, но сам сад был все так же юн и красив. Сейчас он пестрел разноцветьем азалий, утопал в прозрачной пене миндаля, манил ковром нарциссов, гиацинтов и крокусов. Стоило отцу и сыну выехать на площадь — та взорвалась криками. Горожане, особенно праздная молодежь, спешили приветствовать своего любимца: они свистели, визжали и топали, юноши махали руками, девушки бросали цветы. Гайяри тоже радостно вскинул руки, а потом, не в силах устоять перед искушением, проскакал вокруг фонтанов, распугивая голубей и бродячих кошек. У самого выхода с площади девочка лет двенадцати с растрепанной косой протянула венок из миндальных веток с вставленными среди них желтыми нарциссами, перевязанный вынутой из косы белой ленточкой. Гайяри придержал коня, склонился за венком и звонко чмокнул девичью щечку. Девчонка залилась краской, он подмигнул, а потом взгромоздил на голову тоненькие веточки, усыпанные розовыми цветами, и ускакал догонять отца. Когда поравнялся и пристроился стремя-в-стремя, Геленн Вейз, не поворачивая головы, спросил: — Рисуешься? Отвечать было нечего, Гайяри только дернул плечом. — Ты хорошо сражался, — продолжил отец, — красиво, благородно, молодец. Я горжусь тобой. Может, и правда гордился, только сказано это было как-то слишком насмешливо. Стоило уточнить. — Но?.. — Но ты слишком легко побеждаешь. Легко? Он сам бы так не сказал. Этот ласатрин чуть было не прикончил его сегодня. — Ты был там? — Гайяри посмотрел отцу в глаза. — Видел? — Я почти всегда смотрю, — Геленн удивленно приподнял брови. — Ты не знал? Он не знал. Хотел этого, надеялся, но… считал маловероятным, оттого даже не спрашивал. В самом деле, с чего бы стяжателю Орбинской республики глазеть на поединки? Грубая сила никогда его не интересовала. — А раз смотришь, должен был видеть, что ничего легкого там не было. — Победить обученного бойца вдвое старше и крупнее себя — это легко, подчинить его, даже не оцарапав — это очень легко, сын. Безответственно, опасно легко. Не прикидывайся, будто не понимаешь, о чем я говорю. Еще бы, не понимать. Старая песня: не делай того, что получается, не стремись к тому, чего хочется — не буди дар, держись подальше от магии! А если ему нравилось? Если только так — собственными руками заставляя этих неотесанных медведей, этих твердолобых быков признавать его силу и власть над собой — он был счастлив? Держаться подальше от счастья? Они ехали по одной из главных улиц Орбина, широкой и прямой, выходящей на Пряный путь — знаменитый торговый тракт, прорезающий насквозь Поднебесные горы и соединяющий север и юг материка. Собственно, она и была Пряным путем, самым его началом. Стрела Диатрена, так ее называли. По хроникам Диатрен Объединитель, один из последних истинных магов, рожденный еще до Потрясения, проложил ее, пустив из лука всего одну зачарованную стрелу. И такими же стрелами пробил потом сквозь горы Пряный путь. Диатрен Объединитель, Диатрен Вейз был их родоначальником. Уж он-то наверняка делал то, к чему звала душа, а не бегал трусливо от своего дара. Поэтому его наследие кормит и возвеличивает потомков вот уже шесть сотен лет. Гайяри тряхнул головой, прогоняя крамольные мысли. Один из нарциссов выпал из венка и зацепился за гриву лошади, желтым лоскутом повис среди серых волос. — Гайи, ты мой наследник. Пройдет не так много времени, и тебе достанется место в форуме и все это, — Геленн кивнул на уходящую в горизонт дорогу. — Управлять Пряным путем — вот истинная власть, которой хватит на десяток таких, как ты, мальчишек… но ты же помнишь: маги не правят, маги не могут владеть и наследовать, маги служат людям, только служат — и больше ничего. Это закон, освященный Творящими со времен Потрясения, он нерушим. А я не хочу, чтобы мой первенец служил кому бы то ни было. Понял? — Но я не практикую магию и не призываю дар сверх того, что приходит само, почти незаметно: обостренные чувства, сила, удача… и этого хватает — мои враги подчиняются. Не веришь? — Я верю тому, что вижу. А вижу то же самое, что и весь Орбин. Надеюсь, в Серый замок ты не рвешься? Зачем бы боги дали ему способности, которые нельзя использовать? Это было как-то глупо и неправильно. Но отцу такого не скажешь, блюстителям — тем более, а в замок к магам, и правда, как-то не тянуло. О магах бродили разные слухи, все больше о том, что попавшие к ним полностью теряют право решать за себя и выбирать судьбу самостоятельно. Может, и вранье, но пусть уж это кто-нибудь другой на себе проверит. Геленн помолчал, ожидая ответа. Не дождался и продолжил сам: — Ты разумный юноша, Гайи. Надеюсь, поразмыслишь и сам поймешь, что я прав. Но я хотел поговорить о другом — мне нужна твоя помощь. — Моя? В чем? Раньше отец помощи не просил, да и вообще о своих делах многого не рассказывал. — В Форуме зреют серьезные разногласия: вещатель Орс давно говорит, что умгары объединяют племена, что они хотят Пряный путь с рудниками предгорья и не отступятся, пока не получат, а мы, мол, завышаем цены на металлы и требуем непосильные торговые пошлины. Гайяри слушал внимательно. Нечасто отец рассказывал о делах Форума и еще реже делился сомнениями и сложностями, а это было интересно. Значит, вещатель Орс и отец враждуют… а Салема, его маленькая сестренка-близнец, без памяти влюблена в сына вещателя. Нарайн Орс, конечно, простофиля и чистоплюй, но Сали, кажется, ему тоже дорога. Гайяри давно знал это: сестра ему доверяла, а вот родителям — вряд ли. — …он утверждает, что вскоре Орбин может оказаться на грани войны с Умгарией, — продолжал отец, — и предлагает, пока не поздно, начать переговоры. — Война с Умгарией? Чушь. Гайяри мог ошибаться в политических оценках, но в возможностях умгарских бойцов он разбирался, ведь он имел дело с лучшими. Берготам или ласатринам ни один умгар даже доспехи чистить не годился. — Умгары к скоту ближе, чем к людям — они не посмеют. — Сын, не будь наивным. Форумские игры и действительность — не всегда одно и то же. Но если даже Орс не лжет и не заблуждается — все равно. Пряный путь и предгорья не только наше родовое достояние — это стратегическое достояние республики. Пока Поднебесье под моей протекцией, ни один дикарь туда носа не сунет. — Ладно, ты прав, — кивнул Гайяри. — Но я-то что могу? Я же не славнейший глава рода. — Ты можешь очаровывать. — Да? — Гайяри изобразил удивление. — У тебя не вышло соблазнить достаточно сторонников? А я думал, это наш родовой дар. Но отец словно не расслышал сарказма. — Все вышло, — ответил он — Сторонников и друзей мне хватает, но только один человек может сразу и окончательно обеспечить нам победу — глава республики, избранник Форума. — Геленн повернулся в седле и посмотрел сыну прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты очаровал Айсинара Лена. — Избранник Форума неравнодушен к мужчинам? — Гайяри все еще смеялся. — К мужчинам, к мальчикам — не знаю… но, судя по всему, он неравнодушен к тебе — с тех пор, как ты впервые вышел на арену, не пропустил ни одного поединка. Он ест тебя глазами, как нищий горячую лепешку. Так вот в чем дело! Выходит, отец не шутил, что почти всегда смотрит… только не на его победы, а на слабости избранника Айсинара. Что ж, это неприятно, но ожидаемо. Все равно Пряный путь нужен ему не меньше, чем отцу. Тем более что славнейшего Лена он заметил и запомнил: высокий, хорошо сложен, моложе отца лет на десять. И, главное, сильный: холодный взгляд, жесткий рот, твердые скулы — а руки нервные, подвижные… что-то в этом было неправильное, какая-то червоточина или тайна. Занятный человек. Что ж, раз отец хочет — пусть, не страшно. Он может узнать Айсинара Лена поближе. — Хорошо. — Хорошо? — Удивленно переспросил Геленн, словно не ждал такого безропотного подчинения. — Хорошо. — Повторил Гайяри. — Если тебе нужно — я осчастливлю избранника. Некоторое время они оба молчали. Гайяри поднял лицо к солнцу и закрыл глаза. Яркие лучи скользили по векам, отражаясь в глазах цветными пятнами, грели щеки и пощипывали губы. Тихий ветерок перебирал волосы, от венка на голове пахло сладко и тревожно. Возбуждение боя наконец-то полностью схлынуло, оставив после себя тягучую, почти любовную истому. Думать о чем-то еще было лениво, но кое-что все же надо было уточнить. Гайяри разлепил глаза и спросил: — А, раз мы договорились, ты не запретишь мне поединки? Геленн ответил почти сразу: — Я и не собирался. Помолчал еще немного, потом добавил: — Гайи, я знаю, какой ты. Не хочу, чтобы, подавляя дар, мой сын истек кровью или превратился в пускающего слюни куцитраша — лучше уж арена. Только прошу по-хорошему, будь осмотрительнее. И — главное — скромнее. Осмотрительнее, как же… Вот получит он свое место в Форуме, лет через десять-пятнадцать, станет полноправным протектором Пряного пути и… чем там еще угрожал ему отец? Ах, да! Женится и заведет кучу наследников — и тогда будет важным, степенным и осмотрительным. Да и чем он тогда будет развлекаться? Официальными речами, таможенными законами и проблемами с контрабандой? А еще детским писком и бабьими жалобами… если жена попадется похожая на его матушку, вечно больная, слабая и слезливая, то ему точно ничего не останется, кроме осмотрительности и скромности. Но кому придет в голову быть скромным и осмотрительным в семнадцать? Разве что тому же Нару Орсу. Почему-то вспомнилось, как этот умненький дурачок случайно подловил их с одним приятелем, целующихся за колоннами семинарии, и, должно быть, перепутал с сестрой. Ох, как он дернулся, как вызверился! Сколько ярости и боли! Прямо так бы и убил сразу. А как только разобрался — вспыхнул, точно девица, и сбежал. От этих воспоминаний Гайяри расхохотался едва не в голос. — Мне быть скромнее и осмотрительнее? А как же тогда Айсинар Лен? — Что ты хохочешь? Смешно ему… — Отец думал о чем-то явно неприятном, но тут тоже не смог сдержать улыбки. — Над чем вы с Сали вечно смеетесь? На вас посмотреть, так можно подумать, что жизнь — сплошной праздник. Детишки… А почему бы их жизни не быть праздником? Он молод, силен и умеет побеждать. А у Салемы есть любимый Нар, и ей, кажется, этого хватает. Да, можно считать, что жизнь — праздник, во всяком случае сегодня. Гайяри глянул вперед — крыша особняка Вейзов только что показалась из-за деревьев. — А слабо обогнать меня и первым въехать в ворота? — спросил он отца. — Или патриарху стыдно гоняться за ребенком? И, не дожидаясь ответа, ускакал вперед. ГЛАВА 2 Едва пригубив вино, Айсинар отставил кубок. Умница Райянна тут же поняла намек: велела няньке увести детей и, сославшись на заботы по дому, тоже удалилась. Две прислужницы шустро убрали со стола, оставив только вино и фрукты. — Ну что ж, к делу, — Геленн приподнялся с шелковых подушек, сдвинул в сторону блюдо с фруктами и начал раскладывать документы. — Тут полные своды по доходам и содержанию Пряного пути за последние три года, славнейший Айсинар. Своды прошлых лет есть в архивах, и ты их, конечно, уже видел, но я все же приложил списки, чтобы можно было сравнить. Приглашая славнейшего Геленна Вейза на дружескую беседу, Айсинар знал, что будет понят правильно: вовсе не застольные байки нужны избраннику Форума от стяжателя. Но такого подробного отчета по всей форме он все же не ожидал. Между тем, Геленн отчитывался так охотно и уверенно, что это невольно завораживало — неудивительно, что половина Форума заглядывает славнейшему Вейзу в рот и готова повторять все, что бы тот ни сказал. Только не Айсинар — ему хватало воли не поддаться обаянию. Хотя уловить истинный смысл за складными фразами, ясным взглядом и доверительным тоном было не так-то просто. — Таможенные пошлины выросли, но не за счет торговых сборов, упасите Творящие! Только за счет налога на клинок и руку, а он появился не от хорошей жизни. Ты же помнишь, славнейший? Айсинар помнил. Налог на клинок и руку, положивший начало расколу Форума, возник не для повышения доходов, а как ответ на многочисленные жалобы купцов. Вооруженные бродяги всегда слонялись по торговому тракту в поисках заработка, и никто не видел в этом беды, пока они не наглели. Но постепенно все переменилось: началось с пьяных драк и поножовщины, а закончилось разбойными вылазками и даже грабежом фарисанского каравана. Славнейшие Орбина, как хозяева Пряного пути, посчитали делом чести навести порядок и предложили ввести особый налог. Если ты мужчина от пятнадцати до пятидесяти пяти, не гильдийский торговец и не охранник, нанятый опять же через цеховое поручительство — строго не более одного человека на повозку торгового обоза — то плата твоя за проезд будет два элу вместо одного, причитающегося со старика или женщины. А если при этом ты хочешь путешествовать с оружием — то еще по два элу за каждый клинок длиннее ладони. Вещатель Орс и тогда был против: считал, что такой налог оскорбит ближайших соседей. И умгары, и берготы не мыслили свободного мужчину безоружным, при том что для многих из них этот самый клинок длиннее ладони и был единственным достоянием, а серебряных монет они в глаза не видели. Это орбинцы, мол, привыкли к богатству и безопасности и знать не знают, какова бывает жизнь, когда меч или топор в руке — единственная надежда не подохнуть с голоду и не стать чужой добычей. Но соседи-то и по сей день так живут, оттого не простят подобного отношения. Помнится, Озавир предлагал решить вопрос иначе: передать часть дохода дороги умгарским кнезам и туманным герцогам вместе с обязанностью обезопасить самые сложные участки, а в случаях грабежей и поборов с них же спросить возмещение убытков. Но ни один из славнейших патриархов Форума его не поддержал. В прошлом Пряный путь охраняли орбинские каратели, но год от года их становилось меньше — граждане республики все чаще выбирали мирную жизнь: торговлю, науку и искусства, а охрану и войну оставляли наемникам-инородцам. Только ни умгары, для которых род и племя святы, ни берготы, помешанные на вассальных клятвах, не годились в наемники; зато годились ласатрины, кафинцы и шиварийцы, чьи торговые интересы куда меньше зависели от Орбинской политики. Пустить же на Пряный путь армию, хранящую верность своим вождям, а не проплаченную казной республики — об этом и речи быть не могло. Закон о налоге на клинок и руку был принят в Высоком Форуме девяносто двумя голосами из ста и в тот же день одобрен цеховыми представителями. «Республика качается, вы уже слышали звон храмовых колокольчиков, — кажется, так сказал тогда оскорбленный Озавир, — давайте, раскачивайте сильнее — и услышите набат последнего дня». Дерзкие слова, высокомерные и злые, но такие ли пустые? Может, в речах вещателя была своя правда? Может, и сейчас он не так уж неправ? Пора было развязать этот узел, а не выйдет — так разрубить, время уговоров и мягких решений давно прошло. Но для того, чтобы не ошибиться, следовало отделить ложь и выгодную кому-то полуправду от истины, а Айсинару все еще не хватало понимания. — …как я и сообщил Форуму, содержание дороги съедает почти половину дохода. Уменьшить расходы, не потеряв доверия купцов и торговых преимуществ, никак нельзя — они выверены до пайра. — Продолжал Геленн Вейз. — Вторая половина — казенная. Можем обсудить сокращение этой доли, но тогда надо спросить благодетеля Сейна, зачем ему столько общественных бань и приютов, созидателя Рута о каналах и акведуках в кварталах бедноты, а также блюстителя Тира о стоимости уличной стражи и ночного освещения, да и остальной Форум тоже. Казна, конечно, не пустует, но и бездонной ее не назовешь. Отчеты я представил — проверяй, если хочешь, пересчитывай… Он, конечно, проверит и пересчитает, и не только сам, но стяжатель выглядел настолько уверенным, что Айсинар понимал: ничего не найдет. Руки Геленна Вейза чисты или, самое меньшее, дочиста отмыты. Да и зачем бы ему, одному из богатейших граждан Орбина, владельцу половины поднебесных приисков, рисковать честью рода ради казенных крох? — Есть еще моя личная доля, и для одного гражданина эта доля немалая. — Словно в подтверждение его мыслей напомнил Геленн. — Если на то будет воля Форума, моя семья охотно откажется от части, даже почтет за честь помочь Орбину в тяжелый день. Но, поверь, славнейший, в общих суммах мой доход столь ничтожен, что сократив его даже на три четверти, ты не заметишь разницы. Все так, Геленн Вейз, все так: ты душой радеешь за казну Орбина, стараешься и считаешь каждый пайр, готов даже поступиться личными доходами… что ж, я тебе верю. Да и как не верить человеку со столь открытым лицом, столь искренним, мудрым взглядом? Только вот за этим взглядом слишком ясно виделся другой: такие же небесно-синие глаза, но шальные и дерзкие, полные восторга. И раскинутые руки, словно готовые обнять мир, и звонкий боевой клич — златокудрый демон, празднующий победу, самый юный и самый любимый зрителями боец орбинской арены, сын стяжателя республики Гайяри Вейз. И такая же, как сегодня, искренность в словах славнейшего Геленна: «Мальчику хочется, так почему бы нет? Ему нужны приключения, впечатления, опыт — все мы когда-то были молоды». Что это было? В самом деле, отец позволяет сыну творить любые безрассудства, надеясь, что юноша справится, наберется опыта и поумнеет? Или стяжатель просто предлагает избраннику Форума взятку, да такую, за которую, пожалуй, не расплатиться?.. Айсинар снова вспомнил вчерашний поединок. Странный он был, какой-то нечистый и надломленный, как толпы нищих инородцев на верхних трибунах, как паланкины, в которых теперь прятались знатные дамы, как стража, приставленная к славнейшим на время игр — как все в Орбине в последнее время. Никогда до этого Гайяри не проливал кровь — побеждал ловкостью, лихой храбростью и напором, очаровывал, порабощал… а потом просил для поверженного пощады. Юный Вейз казался символом Орбина — сильным, прекрасным и великодушным. Но только не в этот раз. В этот раз бой не заладился с самого начала, и Айсинар, сам мечник не из последних, сперва не мог понять, почему: и противник — какой-то южанин с кривыми саблями — казался не опаснее прочих, и Гайяри был, как всегда, весел, словно играл, а не сражался. Но чего-то явно не хватало… огня и власти! Благодати старшего рода. Это стало очевидным, когда мечелом Гайяри, намертво сцепившись с кривым клинком, улетел в песок, а сам он чудом ушел из-под второй сабли и, потеряв опору, едва успел достать плечо соперника: ткнул всем весом, разрывая связки и круша сустав. Когда Гайяри поднялся над поверженным противником, трибуны стихли. Геленн Вейз, сидевший неподалеку, сжал кулаки и до скрипа стиснул зубы — испугался. А ведь казалось, что за сына он совершенно спокоен. Айсинар не знал, приходилось ли юноше убивать раньше, но в этот раз ему точно уже хватило. Не дожидаясь, пока трибуны опомнятся, он вскинул вверх пальцы, сложенные знаком жизни, и крикнул: — Пощады побежденному! А потом Гайяри повернулся к зрителям, счастливо улыбаясь, будто не было смерти в волоске от его горла, будто не он сам только что искалечил человека, едва не убив. И сразу вспомнились другие поединщики, красный от крови песок под их телами — уж наверное молодой Вейз знал, на что идет… А еще посвящение в каратели, когда юношей, не старше этого героя, гнали в любое приграничное поселение и заставляли истреблять всех жителей подчистую, чтобы потом, в настоящем бою, убийства их уже не страшили. И стало досадно: какое ему дело до чужого по сути мальчишки? А особенно раздражало то, что не получалось думать о нем, как о чужом. От тягостных мыслей отвлек все тот же Геленн: — Благодарю тебя, славнейший, что избавил Гайи от убийства, — сказал он. — Молод он еще, только кажется, что все нипочем… а разреши, я вас познакомлю? И, не дожидаясь ответа, отправил одного из стражей позвать сына. Пришел Гайяри, спокойный, улыбчивый юноша, поприветствовал славнейших и их дам, выслушал похвалы, сам ответил тем же. Потом повернулся к Айсинару: — Спасибо за жизнь моего соперника, славнейший. Я не хотел его убивать. Казалось, златокудрый демон остался там, на арене, уступив место благовоспитанному сыну патриарха, но нет! Дерзкий и прямой взгляд Гайяри Вейза словно проверял на прочность, бросал вызов, и от этого взгляда кровь гудела и ударяла в голову, мешая здраво мыслить. Принимая вызов, Айсинар тоже улыбнулся и спросил: — Что-то случилось? Раньше ты крови не проливал. Всего на миг Гайяри переменился: хищно сузились глаза, искривились губы. Мальчишка глянул на отца, словно ударил, но тут же взял себя в руки и ответил небрежно, как о пустяке: — Кинжал сломался. В бою не заменишь — пришлось как-то выкручиваться. Косого взгляда Геленн вроде и не заметил, но про кинжал услышал сразу. — Надо проверять оружие, Гайи, ты мог погибнуть. — Но не погиб. Эти двое явно говорили не о том, что слышали остальные. Противостояние, тайный смысл, сговор — и это нарочитое знакомство. С чего бы? Геленн не дурак, чтобы не заметить пристрастие избранника, которое тот даже и не скрывал. Но и Айсинар не первый год играл в такие игры, и сейчас ход игры ему не нравился. Еще вчера он смотрел на юношу издали, не думая о чем-то еще. Но вот сейчас Гайяри здесь, живой и искрящийся силой, с сияющими глазами, с выбившимися из-под ленты кудряшками. И нет сил противиться желанию. Остается только разглядывать стройное тело, покрытое золотистым загаром, любоваться лоснящимися от пота мышцами, примечать бурые крапины запекшейся крови на груди и прилипшие к животу песчинки. — Сломанный клинок — дурной знак. Быть может, пора бросить арену? И к чему он это сказал? Какое ему дело до чужого сына, до едва знакомого человека? — Не страшно. Я не верю в дурные знаки. Велика беда — кинжал сломался! — Гайяри тряхнул головой, отбрасывая назад упавшие на лицо пряди. — Подыщу другой мечелом, а пока возьму щит. В глубине глаз мальчишки по-прежнему веселились все твари бездны, и Айсинар вдруг понял, что может протянуть руку, заправить под ленту волосы, и Гайяри не отстранится, наоборот, сделает шаг навстречу. И, быть может, все намеки Геленна — правда: мальчишка сам этого хочет, а отец лишь позволяет сыну самостоятельно повзрослеть. Наваждение затягивало все глубже, но… Но Айсинар оставался избранником Высокого Форума Орбина, а мальчишка — сыном влиятельного политика и интригана — это было главным, а все прочее — блажь и недостойные мечты. Он просто придет в следующий раз посмотреть на поединок, а если этого будет мало — купит себе красивого невольника. Айсинар еще раз выслушал, как счастлив юный Вейз быть представленным самому избраннику, а потом простился со всеми и покинул трибуны. Но поехал не домой, а к мастеру Лерту, лучшему оружейнику Орбина, еще хранящему магические секреты ремесла. Ферен Лерт, коренастый старик, рядом с дюжими подмастерьями казался таким древним, что напоминал времена потрясения тверди. При виде Айсинара он радушно улыбнулся, обнажая желтые, но все еще крепкие зубы. — Что привело ко мне славнейшего избранника? Неужто решил вспомнить юность и взяться за меч? — Нет, мастер Ферен, мне нужен не меч, а кинжал-мечелом, самый лучший, достойный мастера. И красивый. О цене не волнуйся — заплачу, сколько скажешь… — Заплатишь, куда ты денешься. — Кивнул старик, а потом спросил шепотом: — Мечелом-то кому? Уж не малому ли Вейзу? Любишь на него смотреть? Слышал-слышал… Да, этому мальцу — самый лучший и красивый… не беспокойся, сделаю. Я знаю, что ему по руке. Нет, сейчас, слушая отчет Геленна Вейза, Айсинар ни на миг не жалел, что отказался от его сына. Он понимал, что поступил правильно. Точно так же, как понимал и то, что никакие доводы разума не заставят его отказаться от Гайяри во второй раз. ГЛАВА 3 Короткая хлопковая туника, кожаные штаны для верховой езды, высокие сапоги на шнуровке; волосы, забранные в пучок, туго перевиты лентами — почти мужская одежда, в самый раз для прогулки. Только пояс, набранный из опалов и серебряных звеньев, кокетливо застегнутый повыше, сразу подчеркивал округлость девичьих грудок — Нарайн обязательно заметит, будет краснеть, сопеть и отводить взгляд. Салема засмеялась этой своей мысли, еще раз глянула в зеркало: нет, ему точно не устоять — и побежала во двор. Во дворе мастер Ияд уже поджидал ее, держа в поводу материного рыжего мерина. Застоявшийся коняга нетерпеливо приплясывал, всхрапывал и мотал головой. — Помнишь, чему я учил, пчелка? — Помню, мастер, — кивнула Салема. — Поберегу старичка, слишком гнать не буду. — Умница. Давай помогу… Длинный и сухой, как жердь, Ияд, подставив руку, легко подкинул в седло. Салема благодарно кивнула и, тронув повод, дала коню волю, тот сразу же рванул к воротам. На пустынную улицу Салема вылетела уже галопом, направляясь к центру города: у Сачина, торговца тканями, купить бисер и шелковые нитки; у Мирры, в лавке благовоний, заказать притирания для матери; и там, и там выспросить новости… все это сущая чепуха! Главное — ветер в волосах, теплое весеннее солнце и радостный перестук подков по мостовой. И еще: она увидит Нарайна! Как бы ни было, чего бы ни стоило, а она обязательно его увидит! Потому что шесть дней без любимого, без его взгляда, даже без малейшей вести о нем — это невыносимо. Обычно Салема выезжала в город в паланкине: восемь невольников-носильщиков огромного роста, тяжелые пестротканые занавеси, духота и скука — все как положено по правилам приличия и последней моде. В расшитом и со всем тщанием задрапированном хитоне, который боязно помять или запачкать, она вынуждена была сидеть рядом с толстухой Рахмини, материной доверенной рабыней, нюхать ее душные благовония и откровенно зевать, выслушивая давным-давно заученные до последней фразы притчи и наставления. Зато братья, даже самый младший, выезжали верхом. «В мужских штанах, в пыли, как лошадник — это грубо! — брезгливо морщилась госпожа Бьенна Вейз. — Ты уже не ребенок, доченька. А девушка на выданье должна знать себе цену». И лишь сегодня для нее сделали исключение. А все потому, что братья на занятиях в семинарии, а матушка опять приболела, и терпеливая Рахмини стала ей куда нужнее верховой лошади. Так что Салеме повезло выгулять ее коня, да еще и съездить в город без неусыпного надзора. Верховую езду, как и остальные мальчишеские забавы, Салема любила с детства, и ни кто иной, как отец привил ей эти, по сути ненужные завидной орбинской невесте, привычки. Однажды, Салеме с братишкой было тогда лет шесть, отец решил, что ласковые шиварийские нянюшки должны заниматься только с малышами, а старшим близнецам пришла пора получить толику мужского воспитания. На следующий день в доме появился страшноватого вида дядька, высокий, смуглый до черноты, с головы до ног замотанный в белый бурнус. Отец назвал его мастером Иядом, братом вождя детей Хибы и новым наставником близнецов, велел слушаться беспрекословно. А потом еще и припугнул: мол, в юности Ияд был первым мечником племени и сам лично, своей рукой, положил не меньше сотни настоящих воинов. Салема помнила этот разговор. Они с братом не на шутку перетрусили, тогда Геленн посадил их на колени, обнял и сказал: — Послушайте-ка, мои родные: мы, Вейзы, высшие из старших, кровь и плоть Орбина — вершители. Дети Хибы и Джиннана, дети шиварийских гор и фарисанских долин, дети туманных берегов Бергота и льдов Ласатра — они всего лишь обычные людишки, жалкие варвары. Но мы — дети Свободы, самого властелина бездны беззакония. Мы происходим напрямую от Творящего миры бога, нам ли кого-то бояться? — А раз так, то я и слушаться никого не буду. — Заявил хитрый братец. — Зачем, если я все равно сильнее? — Договорились, — согласился отец, — любого, кого сумеешь побить на мечах и обыграть в стратега, можешь больше не слушаться. Разрешаю. Салема засмеялась про себя, вспоминая этот уговор: обыграть в стратега мастера Ияда оказалось еще труднее, чем побить на мечах. С тех пор верховая езда, рукопашный бой и бой с оружием стали их каждодневными уроками. Правда, мастер Ияд вовсе не настаивал, чтобы Салема занималась всем этим наравне с братом, он почему-то сразу ее полюбил: смотрел с восхищением, звал золотой пчелкой и только хвалил, что бы она ни делала. Зато к Гайи относился совсем иначе. Бывало, с бедняги десять потов сходило, а наставник все равно пренебрежительно кривился и заставлял повторять. Мастера Ияда брат ненавидел, всей душой желал ему провалиться в бездну, а занимался только из страха перед отцовским наказанием да из ревности к успехам сестры. Поначалу Салема и сама верила в свое превосходство над братом, тем более что в ту пору она была и сильнее, и выше ростом. Но вскоре поняла: от нее просто ничего не требовали — и оскорбилась. Из затеи с воинским искусством так бы ничего и не вышло, если бы не один случай. Прошло около года с тех пор, как Ияд поселился в доме Вейзов, когда в предгорьях Поднебесья пробудились демоны. Сначала горы трясло, но это никого не пугало — Поднебесье часто трясет, а в глубине гор, как говорят купцы, каждый год одолевающие с караванами Пряный путь, демоны вообще никогда не засыпают. Но когда один за другим обрушились четыре штрека на Алых Соснах, крупнейшем медном прииске, и еще в нескольких горных выработках были замечены трещины, Геленну Вейзу пришлось обратиться за помощью к магам. Детям, конечно же, ничего не рассказывали, однако близнецы, постоянно соперничая и выхваляясь друг перед другом, давно уже научились подслушивать, подглядывать и первыми узнавать новости. Хоть Алые Сосны и были наследством Салемы, судьба прииска ее волновала мало, еще меньше беспокоили судьбы погребенных заживо горняков и их обреченных на нищету семей. Зато очень любопытно было глянуть, кого же пришлет орден Согласия на помощь? Оказалось, что прислали женщину, древнюю старуху орбинитку, по слухам, родом из Дуара, а значит из какого-то совсем уж захудалого побочного рода — пренебрежительно говорила матушка, а следом за ней и вся прислуга. Тем не менее, посланницу ордена со свитой встречала целая делегация патриархов Форума под охраной отряда городских блюстителей. От самой заставы через весь город ее проводили прямо к гостевому дому в усадьбе Вейзов. Близнецы, как и все домашние, вышли встречать гостей. Посланцев ордена было четверо: двое молодых мужчин жуткого дикарского вида с длинными косами и нитями бус на шее, увешанных оружием; женщина в лиловой мантии магистра, пожилая, но вовсе не такая старуха, как о ней шептались на кухне; и темноволосый мальчик немного старше Салемы, весь в белом, словно породистый гусь. Мальчик был красивым, с гордой осанкой, тонкими чертами лица и выразительными черными глазами. Когда он проходил мимо, она улыбнулась в надежде если не подружиться, то хотя бы познакомиться. Но мальчишка только заносчиво вздернул нос — настоящий гусь. Потом взрослые ушли на половину отца говорить о делах, а близнецов, как обычно, забрали на уроки. Однако Салема все еще сгорала от любопытства и, едва дождавшись вечера, стала уговаривать Гайи пробраться в гостевой домик посмотреть на магов. Братишке, как всегда после занятий с мастером Иядом, измученному до полусмерти, ничего такого не хотелось, только поскорее завалиться в постель. Лишь когда Салема пригрозила, что пойдет одна и уж тогда ни за что не расскажет ему, что видела, он тоже решил пойти. В гостевом домике было тихо. Только у входа прямо на земле сидел один из жутковатых охранников колдуньи и потихоньку наигрывал на свирели. Он ничего не сказал, просто проводил взглядом, но так, что сердце сразу обвалилось в живот и застряло. Салема хотела сбежать, но брат не позволил — потянул за угол дома. Он не смотрел на охранника, зато уже заметил мальчишку, того самого, темноволосого в белых одежках. Мальчик крутил в руках короткую палку, видимо, упражнялся. И получалось у него здорово: палка свистела на взмахах, а вращалась так, что и не разглядеть. Несколько мгновений близнецы просто смотрели, потом Гайи сказал: — Я тоже так умею, подумаешь… На что мальчишка почему-то рассердился. — Ну, иди сюда, — он прищурился и ухмыльнулся. — Вон, видишь, вторая палка. Бери, раз умеешь. Не успел Гайи поднять палку, как мальчишка резко взмахнул рукой и ударил воздух. Брат рухнул на спину, но тут же собрался, вскочил и развернулся к противнику. Он уже готов был напасть, но опять опоздал: чужой мальчик развернул свою палку и ткнул в землю, припечатав сверху второй ладонью. Гайи опять свалился, теперь вперед, вывернув руку и чуть не расшибив лицо. Второй раз он поднимался неуверенно, кривясь от боли. Но как только выпрямился — снова упал. Казалось, ноги его совсем не держат. — Ты даже подойти ко мне не сможешь, златокудрый сопляк, — мальчишка скорчил рожу и засмеялся. Но братец никогда не был тем, с кого легко сбить спесь, он, опираясь на палку, поднялся снова. И тут же снова упал, сбитый словно ударом в грудь, закашлялся и всерьез разозлился — из носа потекла кровь. Сначала Салема так растерялась, что могла только смотреть, не понимая, что же ей делать? Но вид крови на лице брата быстро привел в чувство. Она подскочила к чужаку и зашипела: — Что это ты творишь? Еще тронешь брата — глаза выдеру! Понял? Но мальчишки, оба в один голос, закричали: — Уйди! — Я — вершитель, — добавил Гайи, — а он — грязный уродский дикарь. Я все равно сильнее, и размажу его по стенке. Он снова встал и снова упал на колени, зажимая живот. Из глаз брызнули слезы. Салема тоже была готова разреветься. Ей хотелось немедленно бежать к отцу, к мастеру Ияду, да хоть к матери или тетке Рахмини, к кому угодно, кто сможет остановить все это. Только она не решалась, ведь родители велели гостей не беспокоить. Да и брат не простит предательства. С самых ранних лет между ними был уговор: взрослым тайны не рассказывать. — Ты вершитель и трус! А я — маг. — Теперь, чувствуя свою полную безнаказанность, мальчишка смеялся в голос. — Ты мог бы меня размазать, но никогда не посмеешь — кишка тонка. Салема, наверное, все же выдрала бы ему глаза. И волосы. И нос бы расквасила. Если бы не вмешался тот самый жуткий охранник со свирелью. Он появился как-то сразу: вот его еще нет, только звуки дудочки доносятся с той стороны дома — а вот он уже перехватил палку вредного мальчишки. — Стыдись, Датрис, — Сказал он. — Как ты посмел поднять руку на необученного? — А что я сделал? — Фыркнул мальчишка и дернул плечом, освобождаясь. — Он же златокудрый, вершитель! Сам так сказал. — Вершитель, — кивнул охранник, — только ничего не умеет. Иди в дом, Датрис, или мне позвать магистра Майялу? Мальчишка еще раз презрительно фыркнул, но послушался. — Да не завидуй — нечему тут, — добавил вдогонку охранник и подошел к Гайи, помог ему подняться, осторожно вытер кровоточащий нос. Сначала он глянул на ладонь, принюхался и даже лизнул кровавый след, а потом присел, снизу вверх посмотрел в глаза и долго что-то там изучал. Братишка замер на месте, как примороженный, и даже рот открыл. После него настала очередь Салемы — и она тоже застыла. Страшные раскосые глаза охранника раздевали до костей, выворачивали душу, вытряхивали все сокровенные тайны… Салема не понимала, что происходит, почему и зачем это нужно, но знала: вряд ли когда-нибудь сможет забыть. Изучив их обоих, странный парень поднялся и заговорил с братом совсем нестрашно, даже ласково: — Тебе сейчас очень больно, но это пройдет. Вытерпишь? Если черноволосый мальчишка, хоть и явно орбинитом не был, говорил по-орбински чисто, то речь охранника, такую же странную и чужую, как он сам, разобрать было трудно. Смысл сказанного скорее угадывался, возникал сразу, чем складывался из отдельных звуков и слов. Гайи шмыгнул носом и кивнул. Он уже не плакал и даже не злился — был спокоен, как будто понял для себя что-то новое, принял важное решение. — Вот и хорошо, бери сестру, и бегите домой. Только обещай: про кровь из носа ты обязательно расскажешь родителям. Если идет кровь, значит, ты можешь навредить себе или кому-то рядом. Обещаешь? Гайи опять кивнул, а потом схватил Салему за руку и в самом деле поволок к дому. На следующий день еще до рассвета отец вместе с гостями из ордена Согласия отбыл на рудники, а назад вернулся уже без магов. Ни вредного мальчишку, ни странного охранника Салема больше никогда не видела. Про кровотечение, как и вообще про драку, они, конечно, никому не рассказали. Только с того дня Гайи сильно переменился: мастера Ияда и его уроки ненавидеть перестал, напротив, ждал с нетерпением и всегда просил: еще один прием, еще один бой, еще один вид оружия… Теперь уже Салема и не мечтала за ним угнаться, а вскоре матушка вовсе забрала ее на женскую половину — вышивать, читать стихи, играть на арфе и готовиться к замужеству. На верховую езду и фехтование времени почти не осталось. Так и закончились ее мальчишеские забавы. Между тем брат в пятнадцать лет впервые побил наставника на мечах, и тот сам признал поражение. Сейчас Гайяри побеждал четыре раза из пяти, но все равно считал, что Ияд из племени Хиба — самый лучший и самый сильный соперник. Правда, обыграть его в стратега Гайи удалось только пару месяцев назад. А вот Нарайна любимому братику не обыграть ни сейчас, ни через год, никогда — в этом Салема была уверена. ГЛАВА 4 Так, за размышлениями, Салема незаметно добралась до центра Орбина. Вечноцветущая площадь встретила журчанием фонтанов, ароматом цветов, плеском голубиных крыльев и очень редкими прохожими — до обеда было еще далеко, для веселья и прогулок — слишком рано. Зато на Купеческой с раннего утра царили шум и толкотня. Особенно тесно было в передней части, где мясные и молочные лавки чередовались с пекарнями, винными погребками и лотками зеленщиков. Хозяйки и кухонная прислуга закупали продукты на день, и от корзин и тележек, от шумных навязчивых торговцев и прижимистых по бедности покупателей было не протолкнуться. Тут Салема еще раз порадовалась, что верхом: там, где паланкин давно бы завяз, лошадь проходила легко — ей не нужна была целая свободная улица, а попасть под копыта или хлыст златокудрого всадника никому не хотелось. В лавках, торгующих роскошью, посетителей почти не было — Салема быстро купила и шелк с бисером, и притирания, выслушала сплетни о дрязгах в Форуме, о похоронах, свадьбах и супружеских изменах. А с болтушкой Миррой даже присела на чашечку шиварийского высокогорного чая и за чаем поохала о том, какой же смелый и красивый у нее брат, как страшно за него все переживают, а особенно — и это, конечно, шепотом на ухо — славнейший избранник форума Айсинар Лен… а бедняжка Райяна-то все время с детьми и с детьми, и совсем ее не видно, а он мужчина хоть куда, и молодость опять же, все эти семинаристские глупости… да-да… А еще, не слыхала ли славная Салема, поговаривают, что скоро может быть война. Как кто говорит? А вещатель-то наш, Озавир умгарский миротворец… почему умгарский? Так потому что сам кнез Вадан его миротворцем и называет. Глупости? Ну, может и так, чего только люди не наболтают, особенно дамы. Дамы-то они, знаешь, славная, слышат щебет — и думают, что соловей, да-да… К третьей чашке от сплетен и тревожных мыслей распухла голова. Салема поблагодарила Мирру за угощение, забрала покупки и переулками отправилась в сторону семинарии. Солнце почти поднялось в зенит, и если она собиралась встретиться с Нарайном, сейчас было самое время вернуться на Вечноцветущую. В конюшни Салема заезжать не стала. Спешилась прямо у ворот, черномазому мальчонке, сыну одного из младших конюхов, кинула повод, добавив медную монетку, а сама чуть не бегом побежала через площадь. Утренние занятия заканчивались как раз в полдень и до вечерних у семинаристов оставалось немного свободного времени. Ученики разбредались кто куда: кто-то шел на базар, чтобы перекусить свежим пирожком с лотка или основательно пообедать в харчевне, кто-то спешил в библиотеку доучивать урок, кто-то просто слонялся с приятелями по городу. Стоит запоздать — и на площади никого не останется. Салема успела вовремя: она как раз минула сад и каскад фонтанов, когда семинарский колокол отбил окончание занятий и целая толпа мальчишек вывалилась из арки входа. Первыми были, конечно, малыши — ватага орущих надоедливых задир. Где-то среди них были и ее младшие братья: только зазевайся — заметят, а потом непременно проболтаются дома. Салема шмыгнула в тень ближайших азалий у малого фонтана, но тут же об этом пожалела. Из-за густых ветвей площадь совсем не было видно, и, если она будет тут прятаться, Нарайн запросто уйдет по своим делам. Пока она раздумывала, что хуже: разоблачение или упущенное свидание, кто-то успел подкрасться сзади. Салема услышала лишь шелест веток, а потом теплые объятия укутали со спины, и долгий поцелуй чуть ниже уха заставил ее смутиться. Хотя кто бы это мог быть, как не ее нахальный братец? — Гайи? — Она вывернулась, шутливо отбиваясь. — Отстань! Что ты тут делаешь? — Я-то? Учусь, если помнишь, а вот ты что? — ответил брат и тут же понимающе усмехнулся. — Хочешь Нарайна подкараулить? Вот уж точно: то ли напасть, то ли удача. Родители за подобные выходки по головке не погладят. Но Гайяри никогда ее не предавал, и впредь, она верила, не предаст. Правда, Нарайн Орс ему, как и отцу, тоже не нравился, особенно последнее время. Причин этому Салема определенно не видела: наследник четвертого рода казался ей вполне подходящей партией. Неужели все из-за тех слухов о войне и умгарском миротворце? Глупости же… Ладно, отец — того волнует политика, Форум, влияние и все такое, но чтобы это вдруг стало важным для брата? А ведь сейчас ей как никогда нужна его помощь и поддержка! — Так что, сестренка, найти твоего ненаглядного? Она кивнула, а потом добавила: — За что ты его не любишь? — Нара-то? Почему не люблю? Смешной он, наивный, только и всего, — Гайяри перестал улыбаться и закончил уже серьезно: — И зачем мне его любить? Главное, что ты его любишь. Но… по-моему, больше придумываешь. Жди здесь, я его приведу и присмотрю, чтобы вам не мешали. Но ты все-таки подумай: нужна ли тебе эта любовь? Пока ехала, пока делала покупки и пила чай, даже пока говорила с братом, Салема была уверена, что хочет, очень хочет, больше всего на свете желает видеть Нарайна. Но только Гайяри ушел — и уверенность растаяла: часто забилось сердце, задрожало, защекотало под ребрами волнение. А как послышались торопливые шаги — так и вовсе захотелось сбежать… — Салема? Голос, такой знакомый! Сердце на миг замерло, потом понеслось вскачь. Горячая волна опалила щеки. — Нарайн… я тут. Салема шагнула из тени азалии и остановилась. Так хотелось подойти ближе, сразу — навстречу и обнять! Уткнуться лицом в плечо, в пахнущие солнцем волосы, и чтобы он обнял, прижал к себе, близко-близко… и… даже поцеловал, как только что Гайяри. Нет, не так! По-другому: смело и властно. И, быть может, в губы. Но с Нарайном никогда так не было. Дерзкая с другими, перед ним она замирала и робела. И могла только смотреть, смотреть бесконечно на его чистый высокий лоб, на брови вразлет, темные, почти русые, на вздрагивающие ресницы, на крылья носа, трепещущие от дыхания, на неулыбчивый рот… Пока он сам не брал ее за руку, чтобы привлечь к себе. — Салема, как ты тут оказалась? — Матушка приболела, Рахмини осталась с ней, вот я и выпросилась одна на рынок. Ты не рад? — Ты что! Я счастлив. Он наконец набрался смелости обнять ее по-настоящему. Вот бы еще поцеловал, каждый раз думала Салема, и сама не знала, хочет этого или боится. Но Нарайн ни разу так и не попытался: то ли смущался, то ли соблюдал приличия. Правду сказать, приличия в Орбине соблюдали больше на словах, чем на деле: дочерей старшие семьи берегли, как берегли свою кровь от варварских примесей, а семьи от бастардов, и невесток предпочитали брать в дом девственными. Остальной же опыт в делах любовных если и осуждался, то не слишком. Юношей и вовсе никто ни в чем не ограничивал. Несмотря на это Нарайн никогда не пытался переступить границу, возбуждался, волновался и дергался, порой даже сбегал от нее, но ни разу не потребовал большего, чем просто объятия. Салема выросла среди братьев и неловкости перед юношами не чувствовала. Поцеловать или высмеять какого-нибудь воздыхателя — пустяковое дело. Было бы желание — можно было пойти и дальше поцелуя. Только никто, кроме Нарайна, ей не нравился, а с ним все было слишком серьезно. Еще месяц назад они решили, что обязательно поженятся. Вот как только он закончит семинарию… — …Сали, я не хочу ждать и не могу. Недавно говорил с родителями, хотел, чтобы они попросили твоей руки для меня. Нарайн выпалил все это на одном дыхании и замолчал. — И что родители? Ну, рассказывай! — Отказали. Говорили что-то глупое, мол, рано, я еще слишком молод, должен повзрослеть, осознать… а чего там осознавать? Они сами женились в семнадцать. Он снова прервался, отстранился и отвернулся, словно не хотел рассказывать дальше. Салема не торопила. Она почувствовала, что и сама знает ответ: слышала только что в лавке болтушки Мирры. Слышала и не хотела верить. Все это казалось ей странным, глупым и несправедливым: почему именно она должна расплачиваться своей любовью за то, что кто-то выдумывает мифические войны и распускает трусливые слухи? Наконец Нарайн продолжил: — Правда, потом отец все же объяснился. Вейзы, мол, не отдадут единственную дочь за Орса, потому что это все равно, что подарить предгорные прииски умгарам. Он ведь давно считает, что Форуму пора разделить с кнезом Ваданом заботу о наследстве Диатрена. Вот как. Значит, она — не самая красивая девушка Орбина, не любимая дочка и не желанная невеста, а всего лишь часть наследства Диатрена? — А ты? Тебя тоже волнуют прииски? — Глупая, — он опять обнял ее и прижал, тепло и близко, как ей и хотелось. И даже поцеловал куда-то в волосы, — любимая моя глупышка! Никакие прииски меня не волнуют. Ничего, слышишь? Я возьму тебя и без наследства, и даже если Геленн из дому выгонит. С тобой я готов быть хоть степняком-погонщиком. И тут Салема вспомнила про день Младшей сестры, он же совсем скоро! Как она могла забыть? Браки, заключенные в день, посвященный Любви Творящей, считаются священными и признаются всеми, даже несмотря на то, что в Орбине уже давно не верят в величие богов и почти не молятся. — Тогда давай поженимся сами, без родительского согласия? День Младшей сестры меньше, чем через месяц. — А ведь ты права, — он впервые за все это время улыбнулся, — когда узнают, всем придется смириться — закон будет на нашей стороне. Нужен подходящий храм где-нибудь за городом, небогатый, но уважаемый. Я найду такой, и тогда… — он вдруг запнулся, заглянул в глаза и спросил: — А ты согласна на свадьбу без наряда, без пышной церемонии, цветов и гостей? — Конечно! Нар, я люблю тебя. — Сали! — И он вдруг поцеловал ее, в рот, глубоко и долго, как ей всегда мечталось. Она прижалась, подалась вперед, отвечая и раскрываясь навстречу… время замерло, сердце забыло биться, а в голове сделалось прозрачно и гулко. И так хотелось, чтобы этот поцелуй длился бесконечно… Но Нарайн все же отпустил ее, а потом глянул еще раз в глаза и легонько подтолкнул к тропинке: — Теперь иди первая, пока твой братец чего не заподозрил. Салеме не хотелось отрываться от любимого, а еще было неприятно, что он так плохо думает о брате, надо было объяснить ему, как они близки. И что Гайи скорее сам поможет ей сбежать, чем выдаст кому-то. Но сейчас явно было не место и не время. Она все же попрощалась и вышла из зарослей на мостовую. Щеки ее горели, и все время казалось, что поцелуй так и сияет на губах и все-все это обязательно увидят, будут оглядываться, показывать друг другу и шептаться. Гайяри сидел на краю малого фонтана, плескал водой на камни и думал о чем-то своем, но, увидев Салему, махнул ей рукой и улыбнулся. — Ну что, сестренка, удалось свидание? Видно, да, раз так сияешь. Что у вас случилось? Рассказывай. — Да ничего. — Салема сперва смутилась, но, ради Творящих, разве Гайяри сам такого смущался?! И она решила, что тоже не станет. — Он меня поцеловал! И, знаешь, Гайи, целуется он лучше всех! Даже ты, я уверена, так не умеешь, вот! Он опять засмеялся, хотел что-то ответить, наверняка ироничное и колкое, но она не стала слушать. — Пойду я, а то матушка потеряет. — И гордо пошла через площадь. Пока возвращалась домой, все мысли вертелись вокруг побега и тайного бракосочетания, а губы вытягивались в блаженной улыбке, и на них все еще чувствовался вкус поцелуя. ГЛАВА 5 Айсинар, вынужденный с самого утра тащиться через полгорода в старом паланкине, выдергивал по одной нитке бахрому полога и злился на себя за опрометчивое обещание. Орс, видно, совсем одичал в своей Умгарии, раз решил болтаться по ремесленным кварталам выряженным как подмастерье. С другой стороны, надо же узнать, что такого важного он хочет показать, чего никак не увидеть славнейшему избраннику. И главное — как это связано с возможной войной и его последней речью в Форуме. Речь эта уже не первый день крутилась в голове, не давая покоя. Началось все с очередной лавины, почти перекрывшей Пряный путь, и жалоб созидателя Рута на недостаток работников. Орс в который раз предложил разделить бремя содержания дороги с соседями, а Вейз — временно увеличить торговые пошлины. И тогда вещатель заговорил о войне. — …Мы и умгары — исконные враги. Родовой чести не важно, сколько поколений сменилось, они не простили горечи поражения и позора рабства. В каждом роду до сих пор помнят, на чьих землях разбиты наши сады и виноградники, чьими руками они обрабатываются. Простой люд мечтает о мести. Этим воспользуется знать, можете не сомневаться. Кнезам нужен металл для орудий, золото и серебро, нужна беспошлинная торговля с югом, а еще — занять чем-то своих недорослей, мечтающих помахать мечами. Мы стоим на пути, и нас ненавидят — чего уж лучше? Прошлогодний закон о налоге на клинок и руку стал еще одним ручейком наполняющим море злобы северян, их желания воевать, а повышение пошлин, как предлагает наш славнейший стяжатель, — Озавир нарочито вежливо поклонился Геленну и, получив ответный поклон, продолжил, — я убежден, окажется последней каплей… — Временное повышение, заметь, славнейший, временное: всего лишь на сезон, — прервал доклад хриплый бас Варела Рута, — чтобы закончить ремонтные работы к осенней ярмарке. Вещатель замолчал, позволяя противнику высказаться, но в ответ на его слова только слегка улыбнулся: — Вадану Булатному и его советникам, поверь мне, славнейший созидатель, — еще один вежливый поклон, — нет ни малейшего дела до наших забот о надежной проходимости Пряного пути. Его не волнует, сколько фарисов доберется до Мьярны к осени. Зато очень беспокоит то, чем будет занята тридцатитысячная армия, чем станут кормиться семьи воинов, и, соответственно, будут ли умгары также радоваться объединению племен по осени, как радовались зимой, или кнезы расплюются и разъедутся по своим уделам. Озавир Орс был непреклонен, как всегда, когда пытался доказать то, во что искренне верил. И сегодня он казался убедительным не только Айсинару, но и доброй половине Форума. Патриархи перешептывались, некоторые даже согласно кивали, но вслух поддержать боялись: слишком горькую правду выдавал им вещатель, слишком в лоб, слишком болезненно и оскорбительно. И ведь мог же иначе, точно мог! Он умел, не обижая и не угрожая, уговорить любого дикаря, а вот лгать и подслащивать лекарство для своих не считал нужным. — Тридцатитысячная армия? — раздался пренебрежительный смешок. — Не кажется ли тебе, славнейший, что это излишнее беспокойство — обращать внимание на стадо, пусть и большое? Да и кто сказал, что именно тридцать тысяч? Ты что, по головам считал? А вот блюститель провоцировал его специально: каждый знает, что потомственный вещатель Озавир Орс — шпион из наилучших, и если уж он называет какие-то цифры, то все они не раз проверены. Славнейший Тир не сомневался в точности, он просто ждал, когда в запале спора кто-то скажет нечто такое, что потом пригодится для шантажа. Зверинец… настоящее паучье логово. Только Озавир, слишком долго живший среди врагов, может поверить, что вернувшись в Орбин, попадет в родной дом, где примут, поймут и не ударят в спину. — Армия, славнейший блюститель, а не стадо. Армия, закаленная десятилетиями междоусобиц и стычек с соседями, более чем наполовину состоящая из личных дружин племенных умгарских кнезов. Тридцать тысяч уже мобилизованных и еще приблизительно дважды по столько, если война затянется и потребуется восполнить потери. И каждый из них кровно связан со своим командиром. Скольких воинов может выставить против этой силы республика? И сколько из них настоящих орбинских карателей, одаренных и обученных, а не наемников, дерущихся за золото, готовых сменить хозяина при первом поражении? Если начнем подготовку немедленно, через три или пять лет, быть может, армия республики превзойдет умгарскую, хотя, наблюдая, куда мы идем, я в этом сильно сомневаюсь. Но развязать войну сегодня — это положить мальчишек зря, а самим стать рабами и слугами. Отказываясь договориться и уступить часть, провоцируя войну, вы идете прямо в пасть дракона и потеряете все, вместе с жизнью. В пасть дракона сейчас шагаешь ты, безумец! Айсинар вдруг увидел, что почти разорвал полу церемониальной мантии. Орс не глуп, но, убежденный в своей правоте, перед сопротивлением Форума не отступит. Но и Вейз ни при каких условиях не отдаст Пряный путь. Айсинар сам не мог представить большего унижения, чем передача варварам наследия Диатрена. Тем более он не желал остаться в истории избранником, признавшим падение Орбина до уровня умгарских навозников. Между тем, Озавир Орс закончил речь и занял свое место на скамье слева. Базен Гтар, ветеран-каратель, один из старейших патриархов Форума, хлопнул его по плечу и сказал: — Ты прав, славнейший, во многом прав. Я тебя поддержу голосом, только из той ямы, что ты себе сегодня выкопал, боюсь, не вытащу: карателями-то уже десять лет командую не я. Слова старого вояки показались Айсинару эхом собственных мыслей. Он тоже повернулся к вещателю: — Славнейший, я хотел бы поговорить с тобой один на один. Озавир посмотрел на него зло и озабоченно, но потом согласно кивнул. — Хорошо. Но тогда я должен показать тебе Орбин. Только, боюсь, славнейший избранник Форума ничего не увидит… могу я рассчитывать на прогулку с Айсином Леном, моим семинарским приятелем? Как и было условлено заранее, Айсинар оставил паланкин у библиотеки и пешком спустился на набережную. Несмотря на жаркое солнце, у реки отчетливо чувствовалось, что время голубой ласточки — это еще далеко не лето. Дул сырой, пронизывающий ветер, от высокой воды тянуло тиной, а старые причалы пахли смолой, дегтем и гнилым деревом. Айсинар плотнее запахнул полы плаща. Грубая ткань натирала шею, но от холода спасала надежно. Озавира он увидел сразу: даже наряженный в дешевую полотняную робу и овчинную безрукавку, орбинит резко выделялся среди полукровок и вольноотпущенников мастерового города. Вещатель тоже его узнал, поклонился, а вместо приветствия указал на причалы и виднеющиеся выше по течению доки старой верфи. — Вот, смотри, избранник, какой Орбин я хочу тебе показать. Наследие Агердина-морехода. У одного из причалов стояла лодка, вокруг нее суетились люди, разгружали какие-то бочонки, похоже, с зерном или мукой. Остальные три причала пустовали. Зрелище заброшенной верфи было и вовсе удручающим: стены полуразобраны, перекрытия обвалились, ребра стапелей почернели от времени. — Ты помнишь, когда в Орбине спустили на воду последнее судно? — продолжил разговор Озавир. — Нет, — честно признался Айсинар, — я даже не знаю, когда это случилось. Он, конечно, знал, что орбинская судостроительная верфь давно заброшена за ненадобностью: выходов к морским путям у республики нет, а по Зану и Лидине ходят мьярнские ладьи, и этого вполне хватает. Но одно дело знать, и совсем другое — видеть своими глазами. — А я помню, правда, очень смутно. Собралась толпа народу, пестрая, нарядная, все радовались и кричали. И я, совсем маленький, сидя на плече у деда, смотрел на высоченный серо-голубой парус и тоже что-то кричал. А дед говорил: «Паруса — это наши крылья, Оз. Ничего нет прекраснее летящих над волнами парусов». Озавир мечтательно смотрел вдаль, а Айсинар удивлялся: он никогда еще не видел вещателя таким, как сегодня. — Разрушенная верфь — это, конечно, печальное зрелище, но, Озавир, кому нужен мощный флот на такой реке, как Лидина? — Когда нас еще не называли златокудрыми орбинитами, были просто люди, Айсин. И море — голубая бездна, дитя Свободы, как и мы. Море было нашей кровью, поэтому кровь человека солона. Пока Айсинар думал, к чему вся эта поэтическая чепуха, Озавир сам усмехнулся своим словам и, отвернувшись от реки, указал в сторону ремесленных кварталов. — Идем, избранник, покажу тебе, как далеки мы теперь от детей Свободы с морем в крови. Сначала кузница. Ты же наверняка заказываешь все необходимое мастеру Лерту, так? Но один мастер не вооружит целую армию. Сейчас ты увидишь, чем мы можем ее вооружить… И потом полдня они разглядывали клинки, что гнулись и тупились чуть ли не от первого удара, неподъемно-тяжелые доспехи и кое-как сбалансированные стрелы. Потом Озавир потащил его осматривать фундаменты зданий: сначала первой стены, остатка той самой древней крепостицы на дальней окраине, которой когда-то был блистательный Орбин, а потом — купеческих особняков, построенных лет десять назад. Заставлял потрогать кладку, оценить ширину зазоров между камнями, испытать прочность раствора. Наконец ближе к полудню вернулись на площадь, присели на ступени библиотеки. — Ну что, избранник, теперь ты меня понимаешь? — спросил Озавир. — Разве ты показал мне что-то новое? — Это ты сам себе скажи. Хотелось казаться равнодушным, но это не было правдой. Конечно, Айсинар знал, как знали все в Орбине, что наследие магов уходит, но знать и видеть воочию оказалось совсем не одно и то же. — Даже то оружие, которое мы видели сегодня, лучше умгарского, и даже сегодня мы строим быстрее и прочнее любого племени, — ответил он. — Наши стены неприступны, каждый наш воин стоит десятка варваров, а некоторые — даже сотни. — Это ты про молодого Вейза? — Озавир понимающе кивнул. — Талантливый юноша. Один из тех, кто мог бы вернуть все это, — он указал за спину на здание библиотеки, — истинное наше богатство и силу. Тогда Орбин в самом деле стал бы непобедимым. Вот это было по-настоящему неожиданно. Неужели вещатель, и правда, настолько ему доверял, что посмел делиться идеями, считающимися самой страшной крамолой вот уже шесть сотен лет? А если Айсинар решит поддержать Вейза и истолкует эти слова, как преступные намерения? — Славнейший Озавир, я не ослышался, ты хочешь вернуть в Орбин общедоступную магическую практику? Казалось, он должен смутиться или испугаться, что сказал лишнего. Но нет, вещатель остался спокоен, словно ничего не произошло. — Что ты, Айсин! Вспомни детские игры: это ты любил подбить приятелей на что-нибудь особенное, вроде прыжков с моста зимой или прогулок по крыше семинарии. Я никогда не был способен на такие подвиги. Зато хорошо умел выпросить у трактирщика кружку-другую ночной невесты, когда вы начинали харкать кровью. И ни разу не донес родителям, не забыл? — Нет, Оз, не забыл, — почему-то стало стыдно, как будто он только что планировал предать друга, хотя никогда они не были настоящими друзьями. — Видишь, я не касаюсь магии. Во всяком случае, делаю это куда реже, чем многие в Форуме. Расплывчатые намеки Геленна и этот разговор давили, словно каменные глыбы. Как ему понять, что правильно для Орбина и для него самого, для его чести и совести? Хватит ли решимости действовать, когда, наконец, поймет? Однако кое-что он должен был сделать уже сейчас. — Оз, я понимаю, ты борешься за то, во что веришь. Но прими совет: отошли семью из Орбина. Ты не только славнейших дразнишь, ты покушаешься на богоизбранность орбинитов, на нашу извечную исключительность. В Форуме у тебя есть сторонники, но если они поверят, что ты призываешь отказаться от статуса вершителей — отступятся… да и зачем я тебя учу? Просто отправь жену и детей подальше. Айсинар еще говорил, но уже видел: вещатель не послушает. Так и вышло. — Отослать семью, значит, сдаться. Этого не будет, — ответил он. — Мой предок был одним из тех пяти, кто удержал звезду покаяния над Орбином, когда земля плавилась под ногами и небо рушилось на головы. Они умерли, но не ушли — и город выжил. Неужели ты думаешь, я сбегу, предам их память, их дело? Потом он поднялся и на прощание добавил: — Ты не о том печешься. Позаботься лучше, чтобы мальчишка Вейз, великолепный боец арены, не стал воином. Он для тебя важен, так? — А тебе-то что за дело? — Обычное. У меня тоже есть сын, которому, если что, захочется воевать. Когда вещатель ушел, Айсинар еще посидел на ступенях, пытаясь все же решить, что ему делать. Но решение не приходило. Тогда он подумал, что для начала стоит забрать у мастера Лерта кинжал-мечелом. Кинжал был великолепен: сталь, позолота, голубой шелк… он походил на того, для кого был сделан — на Гайяри Вейза. Так же сильно, как сам Гайяри — на знамя Орбина. Дарить его теперь, после разговора с вещателем, было неуместно. Только последний глупец мог бы поверить, что благосклонность молодого Вейза ничего не стоит. С другой стороны, подарок — это ведь еще не требование благосклонности? Напротив, это лишь его, Айсинара, внимание. До конца игр Гайяри осталось шесть поединков, хорошее оружие пригодилось бы. И… о, Творящие! Конечно, он не невольник арены и не какой-нибудь босяк — сам может заказать кинжал, но ведь так хочется позаботиться. Хочется, чтобы он запомнил. Легкий порыв ветра приподнял полог паланкина. Айсинар невольно повернулся и выглянул на улицу. На удачу или нет, но первый, кого он там увидел, был именно Гайяри Вейз. — Стой, — скомандовал Айсинар носильщикам раньше, чем сам решил, что будет делать. Гайяри сидел на краю чаши малого фонтана, подставив под струю раскрытую ладонь и улыбался. Не так, как на арене, совсем не так: тихо, задумчиво, даже немного печально. Другой семинарист подошел к нему сзади, слегка ударил по плечу. — Ты идешь? — На урок оружного боя? — он ухмыльнулся. — Чего я там не видел? — Ну, как знаешь… Вскоре молодежь разошлась на занятия, Гайяри остался один. Он ничего не делал — просто сидел и играл с водой. Мальчишка… Айсинар так устал от политических интриг и ответственности за все на свете, что даже не подумал: его демон арены всего лишь семнадцатилетний мальчишка-семинарист, почти ребенок. Вот он, чистый, светлый, весь как на ладони — в каких хитростях, в каких заговорах его можно заподозрить? В бездну! Как вообще может править страной, тот, кого способен смутить семнадцатилетний сопляк? Он хочет покорить этого мальчишку, и если мальчишка так дерзок, что сам лезет на рожон, то так тому и быть. Айсинар откинул полог и, не дожидаясь, пока паланкин опустят, спрыгнул на мостовую. — Гайяри! Юноша отвлекся от фонтана и своих мыслей, посмотрел по сторонам и, узнав его, поднялся навстречу. — Славнейший? Доброго дня. — Прошу тебя, подойди. И, когда юноша подошел, он показал кинжал. — В прошлый раз ты сказал, что тебе нужен новый мечелом, а Ферен Лерт по случаю мой старинный друг. Вот я и решил заказать для тебя эту вещицу. Посмотри, подойдет? — Это мне?! Гайяри восхищенно уставился на кинжал, потом схватил его в руки и чуть не запрыгал от радости. Он вертел обновку так и этак, перебрасывал из ладони в ладонь, потом начал носиться по площади, изображая блоки и выпады. А Айсинар смотрел и видел перед собой ребенка, получившего долгожданную игрушку, этот ребенок был мил и нежен, но совсем не походил на забрызганного кровью демона, взмокшего от пота, припорошенного песком арены, в глазах которого бесновалось всетворящее пламя. Ребенка он не хотел. Это сразу успокоило. Наконец юный Вейз наигрался и снова вернулся к Айсинару. Совершенно серьезный — ни следа веселья или детской восторженности. Как же быстро он умел меняться! — Благодарю тебя, славнейший избранник Форума, — сказал и низко поклонился. — Очень дорогой подарок, за такой отдариваться нужно. Чего бы тебе хотелось? Хотелось? Смотря кто об этом спрашивает: мальчик-семинарист или боец, не знающий страха победитель. — Мне нравится, как ты сражаешься. Не лишай меня этой радости. — Как сражаюсь на арене? — прямой взгляд стал острее дареного кинжала, в нем был вызов, тот самый, брошенный после боя и оставшийся без ответа. — Или, быть может, тебе понравится самому со мной сразиться? В первый миг Айсинар растерялся, потом начал прикидывать, как давно не брал в руки меч и насколько успел заплыть жиром, сидя на форумской скамье. Выстоит ли его сила и опыт против юной дерзости и постоянных тренировок Гайяри?.. И только тут понял, насколько это нелепо. Мальчишке стоило отдать должное — он умел обескуражить. — Может быть когда-нибудь, сейчас мне пора, пожалуй, — усмехнулся он. — Тогда, может быть, ты возьмешь меня? Неуместная, двусмысленная фраза, но она все и сразу расставила по местам: нет никакой игры. Вызов брошен, и ответ — за ним. Ну что ж, он ответит. Прямо сейчас. — Возьму, — и указал на откинутый полог паланкина. ГЛАВА 6 Ночью разразилась гроза. Тяжелые капли дождя, разбитые ими листья и лепестки цветов, мелкие веточки летели прямо в распахнутый проем окна, на постель не попадали, но она все равно казалась влажной. В комнате пахло мокрой землей, деревом и измятой зеленью. Гайяри не спалось: прошлый вечер никак не шел из головы. Казалось бы, о чем тут думать? Еще один тонкий ценитель, избалованный вседозволенностью, соблазнился его красотой, силой и ликующей улыбкой — вот уж невидаль! Среди славных орбинцев таких девять на десяток. Гайяри сам был таким: знал, что желанен, ни в чем себе не отказывал. Потому и к просьбе отца отнесся легко, как к очередной шалости. Но… видно, Высокий Форум не выбирает заурядностей. Затевая игру с избранником, чего он ожидал? Смешной покровительственной нежности или сопливого благоговения?.. Ни того, ни другого не было: славнейший Айсинар Лен честно принял вызов, а потом — силу и гордость победителя… да! Кроткие ласки тут были бы явно не к месту. Клинок, покорный воле бойца, знамя, реющее над головой — вот что ему нужно, как оказалось. Что ж, он будет клинком и знаменем, будет побеждать и дарить победы славнейшему Айсинару. А уж славнейший Айсинар пусть сбережет для него и север Поднебесья, и Пряный путь. Такая связь Гайяри нравилась. А еще больше нравилось сразиться с тем, кто сильнее, покориться, но при этом — не проиграть. Шалость вышла куда серьезнее, чем поначалу думалось, и теперь грозила перерасти во что-то глубокое и настоящее... Такие мысли не успокаивали, только распаляли и без того растревоженный дар первородного вершителя. Кровь бурлила, билась гулкими ударами в сердце, в жилах, то чуть стихая, то ускоряясь вновь. И не давала заснуть. Извертевшись так, что вся постель собралась комом в ногах, Гайяри наконец решил, что бороться с бессонницей бесполезно. Встал, прихватил меч с кинжалом и, чтобы не будить домашних, вылез в окно. Сад встретил дождем и не по-весеннему холодным ветром, но для доброй разминки так даже лучше и пламя в крови остудит надежнее. А поляна среди старых грушевых деревьев — самое подходящее место: есть, где развернуться, и из дома не видно. Гайяри принял стойку, сосредоточился и начал урок. Вы-ыдох… медленно, до боли в груди, до конца… Вдох — и снова, до-олгий выдо-о-ох… Зеленый мрак сада, темная синь весенней ночи и хрустальная чистота дождя; вы-ы-до-о-о-х… Отражением старой груши виснет в небе молния. Ветер вязнет в густой сети капель, умирают звуки. Вдох! И тело взрывается движением. Свист — вскипают рассеченные клинками капли. Плеск — и сыплются под ноги, сминая траву. Свист-плеск, свист-плеск сливаются в одном взмахе, в едином миге. Гайяри нигде и везде сразу. Удар — ветви груш вздрагивают, роняя листву. Удар — дрожью отзывается земля. Воздух искрит магией. Удар — искры разлетаются, исчезают. Мир вокруг оживает. Сила по клинкам, по рукам и ногам стекает вниз и рассеивается... После трижды повторенного урока с оружием, пламя в крови наконец угасло, оставив после себя телесную слабость и умиротворяющее опустошение. Дождь тоже прекратился. Небо на востоке уже засветлело первыми лучами, но если наскоро утереться и вернуться в постель, то можно еще успеть подремать немного, пока не проснулось все семейство. Гайяри так бы и сделал, но мешала одна назойливая мысль: так неправильно — столько сил отдано впустую! И это в который уже раз. Если в самом деле начнется война, если придется сражаться в настоящей битве, то вооруженный магией Гайяри был бы куда сильнее и полезнее Орбину, чем с двумя никчемными железками. Эта идея крутилась в голове с того самого дня, когда отец впервые заговорил о войне и о том, что он побеждает магией. Обойти закон, отыскать способ подчинить свой дар, не связываясь с Серым замком — это было так соблазнительно. Ведь такой способ наверняка был, и несложный, доступный каждому: до потрясения, если верить хроникам, даже дети практиковали магию и успешно справлялись с даром. Значит, дело только в том, что теперь этого никто не умеет, забыли… Вот бы научиться, вот бы узнать как! А может… он уже знает, где искать? Например, в древних родовых реликвиях, таких, как припрятанный отцом дневник Диатрена-Объединителя? Первый раз Гайяри увидел этот дневник лет в десять. У отца в кабинете хранился редкой красоты ларец: из красного с черными прожилками дерева, он казался твердым и тяжелым, как каменный. Поэтому вдвойне удивляло мастерство резчика: причудливая вязь резьбы, сплошь покрывала крышку и боковины. Цветы и листья, порхающие птицы, звери, застывшие в прыжке — и все эти картины были выписаны не просто штрихами, линиями и бороздками, а витиеватыми буквами фарисанской азбуки. В ту пору Гайяри и Салема только-только выучились разбирать письмо южан, и им стало любопытно в подробностях разглядеть загадочную шкатулку. Вдруг удастся прочесть, что же такое написано на зверях и птицах? Но стоило спросить — и отец тут же строго-настрого приказал забыть о ларце. А мастер Ияд, единственный из домашних, кто знал фариси не хуже учителя близнецов, при упоминании о картинках прошептал только: «Колдовство! Нельзя», — и, отгоняя зло, тут же припечатал их лбы скрещенными пальцами. Понятно, что все эти тайны лишь разожгли интерес, и как-то днем, когда отца не было, брат с сестрой прокрались в кабинет, чтобы вдоволь налюбоваться запретной шкатулкой. Письмена так и не прочли: уж очень мудрено переплетались буквы, а слова, которые с трудом удалось сложить, оказались незнакомыми и непонятными. Между тем, в другом ребята преуспели. Шкатулка была заперта, но замок оказался простенький: употребив вместо ключа стило и швейную иглу, близнецы довольно легко с ним справились. Внутри нашли книгу, и книга эта оказалась гораздо удивительнее и интереснее ларца: маленькая, легкая, в мягкой бархатистой наощупь обложке и с листочками такими тонкими, полупрозрачными, что их было страшно переворачивать — вдруг порвутся или сломаются? Но обложка держалась крепко, листы не рвались, даже не мялись. И вообще, несмотря на потрепанный, местами чумазый вид, эта книга оказалась гораздо прочнее тех, что хранились в библиотеке. А главное: ее можно было читать! «Рабочий дневник. Владелец — Диа Вейз» — гласила полустертая надпись на обложке. Буквы вполне орбинские, да и предложения составлены явно по правилам. Гайи и Сали тут же улеглись на ковер и принялись перелистывать страницы, вглядываясь в письмена и картинки. Какие-то части архивов, оставшиеся от родоначальников, сохранились во многих старших семьях. Они передавались от патриарха к патриарху как ценнейшие реликвии и почитались не меньше, а порой даже больше, чем созданные магами машины, строения или рецепты зелий и составов. Но Гайяри в ту пору ни о чем таком понятия не имел, и эта находка казалась ему величайшим открытием. Впрочем, прочитать хоть что-нибудь внятное им тогда не удалось. Множество необычных слов, непонятных схем и графиков только запутали, а времени разбираться почти не оказалось. Вскоре вернулся отец и застал их прямо на месте преступления. Увидев вскрытый ларец и детей, сосредоточенно уткнувшихся в книгу, он рассвирепел не на шутку. По правде сказать, Гайяри вообще не видел славнейшего Геленна в такой ярости ни до этого, ни после. Он вздернул близнецов за шиворот и как нашкодивших котят вышвырнул из кабинета, и это было только начало! Единственная и любимая дочка отделалась лишь парой пощечин, больше звонких и обидных, чем болезненных, а Гайяри, как старшего и мужчину, выпороли вожжами так, что следующие пару дней он даже не помнил. Вскоре ларец красного дерева оказался у матери под баночками с благовониями и краской для лица, а дневник исчез бесследно. Хотя… Гайяри и по сей день был твердо уверен, что ценная реликвия по-прежнему где-то в отцовском кабинете, осталось только отыскать. И сделать это надо быстро, пока домашние не проснулись. Изо всех сил стараясь не шуметь, Гайяри прокрался в кабинет, принялся за дело — и тут ему повезло. Он готовился к долгим тщательным исследованиям обстановки, стен и пола кабинета и даже успел обшарить со всех сторон стол и кресло, когда заметил, что один из резных камней обрамления, украшающего оконный проем, окружен чуть более густой тенью. Присмотрелся, ощупал пальцами — так и есть: камень не закреплен, можно поддеть и вытащить. За камнем в самом деле открылась ниша, а в ней — целая пачка всяческих документов. Только вот были это письма, договоры, долговые расписки и прочие бумаги Творящие знают, зачем нужные. Наверное, для отца они были важны, раз спрятал, но для Гайяри — просто чепуха, на которую не стоило и время тратить. Он уже хотел вернуть все на место и закрыть тайник, когда нашарил рукой углубление в кладке, а в нем — сверток. Раскрутив два слоя — промасленную кожу и плотную шерстяную ткань — он увидел ту самую книгу: «Рабочий дневник. Владелец — Диа Вейз» — по-прежнему гласила надпись на обложке. Да! Нашел! Теперь-то уж его никто врасплох не застанет — он просмотрит все записи и лично убедится, есть или нет там что-нибудь полезное. А уже потом, когда сам решит, вернет реликвию на место. Скрутив и засунув в тайник документы вместе с оберткой дневника, он вернул на место камень и поспешил в свою комнату. Место между окном и кроватью было выбрано отлично: от входа сразу не видно. Если кто войдет, можно успеть спрятать крамольную книгу в постель, а самому сделать вид, что потерял какую-нибудь мелочь и теперь разыскивает. Гайяри растянулся на полу и, едва не дрожа от нетерпения, раскрыл дневник. Но стоило начать читать, и все заботы об осторожности, как и прочие посторонние мысли, тут же вылетели из головы. В дневнике говорилось о переходе одного вещества в другое с поглощением или выделением энергии, о произвольном преобразовании энергий, о создании вещества из энергии и наоборот, о перемещениях в пространстве и даже во времени!.. Все тайны мироздания разом в книжке с две ладони величиной. Только чтобы понять все написанное Гайи явно не хватало ни знаний, ни представления, где и как эти знания взять. Нужно, просто необходимо было найти что-то попроще, с чего мог бы начать самый непросвещенный ребенок, ведь именно таким он себя и чувствовал. Но тщетно. Записи великого Диатрена Объединителя были слишком сложны для потомка из мира, погрязшего в страхе и предрассудках. Целиком поглощенный тайным искусством магов, Гайяри уже в третий раз перелистывал страницы в поисках хотя бы одной знакомой схемы или описания, которое он смог бы понять от начала до конца, когда услышал прямо над головой: — А-а! Ты все-таки нашел его! Дай посмотреть! И чуть не подскочил от неожиданности. К счастью это была лишь Салема, любимая сестренка, которая не выдаст. С облегчением переведя дух, Гайяри подвинулся и уступил ей место рядом. — Нашел. Но толку-то? Все равно ничего не понимаю. Так, отголоски смысла… слишком уж он умный был, Диатрен этот. — Угу… — мыкнула в ответ Сали, то ли соглашаясь, то ли даже не расслышав, что он сказал: она тоже с интересом уткнулась в записи. Но, дважды прочитав несколько страниц, добавила: — Вообще не знаю, как ты собирался что-то тут понять? Я если понимаю, о чем речь, и то хорошо. Сестра была права: разобраться в записях самостоятельно было им не под силу, даже мечтать об этом не стоило. Гайяри попробовал отшутиться: — Вот так и пожалеешь, что ты из шестого рода, а не из какого-нибудь девяносто третьего. Там, наверное, все было бы попроще и подоступнее. А сестренка вдруг встрепенулась, словно о чем-то вспомнила. — Не девяносто третий, просто третий тебя устроит? — и улыбнулась, так хитро и многозначительно, будто знала что-то такое, перед чем ему ни за что не устоять. — Не знаю, проще или нет, но кое-что интересное узнать можно. — Третий? Мор? — Гайяри в самом деле удивился. — Почему именно Мор? С чего ты взяла, что они что-то знают? Если кого-то и можно было заподозрить в тайных практиках, то только не третье семейство — Моры, как никто другой в Орбине слыли приверженцами Закона и кодекса республики. Славный Ниараи Мор за безупречную репутацию и твердость в убеждениях даже был избран одним из Высоких судей. Ради этого поста он передал место в форуме, а значит звание главы рода и право наследования власти, своему аж троюродному брату, который и в столице-то никогда не жил. Это, в общем-то, никак не повлияло на положение самого судьи Ниараи — разве что больше стали уважать. Гайяри этот случай хорошо запомнил, потому что сам не горел желанием сидеть в форуме и морочить голову государственными делами. Судить сограждан, впрочем, он тоже не мечтал… А еще — потому что Ниараи Мор был их ближайшим соседом, а его младшая дочка Лолия — лучшей подружкой Салемы с ранних лет. Вейзы и Моры Творящие знают с каких пор жили рядом: между садами, окружающими особняки, даже ограды не было, будто все давно забыли, где на самом деле пролегает граница. Поэтому дети бегали друг к другу в гости запросто и, понятное дело, сдружились. — Спроси у Лолии. Еще одна новость. Понятно, что ему бы и в голову не пришло спрашивать про магию у Лоли. Не зря же Салема чуть не прыгала от радости, что удалось так удивить… Гайяри и Лолия уже давно почти не разговаривали, разве что обменивались приветствиями при встрече. И каждый раз она смущалась, хихикала невпопад и вела себя довольно глупо, так что он был даже рад, когда Салема подхватывала подружку под руку и утаскивала секретничать. Ну и что? К девичьему вниманию Гайяри давно привык, потому продолжал считать Лоли Мор кем-то вроде еще одной сестренки, маленькой и наивной, которую знаешь так хорошо, что и смотреть на нее лишний раз необязательно. И тут вдруг такая неожиданность! — Отлично, давай спросим у Лоли. Прямо сейчас, пойдем! — Нет уж, к Лолии — без меня, — отрезала Салема. — Третий лишний. К тому же я — девушка воспитанная, мне на ваши магические штучки и смотреть-то стыдно, — встала и, многозначительно стрельнув глазами напоследок, ушла. Гайяри вслед только усмехнулся. Хитрости сестренки давно известны: думает, что сосватала подружку — вот и радуется. Что ж, он не дурак, догадался, что соседушка давно на него глаз положила, обижать только не хотел. Но если она что-то знает и может рассказать, то он, разумеется, сам обратит внимание, будет заигрывать, и, если понадобится, воспользуется ее глупой влюбленностью. Сказано — сделано. Припрятав дневник, Гайяри тут же отправился к дому Моров. В кухне только начинали разогревать печи, чтобы готовить завтрак: соседи могли еще не проснуться, но так было бы даже лучше — со старшими Морами встречаться не придется. А уж Лолию-то он как-нибудь сумеет вызвать в сад, даже если придется поднять с постели. Обойдя стороной главный вход, Гайяри остановился под окном девичьей спальни. Второй этаж особняка — довольно высоко, хотя влезть он бы все равно смог — ничего сложного. Тем более что рама из проема, как и в других комнатах, выставлена, и даже тонкая кисея занавеси сбилась в сторону. Но вторгаться вот так, рано утром без приглашения, все-таки не стоило: слишком оскорбительно. Лолия-то, может быть, не обиделась бы, даже обрадовалась, но вот ее родители! Заявят, что после такой наглости приличный человек на девице жениться должен. Обзаводиться семьей в ближайшее время Гайяри не хотел, поэтому просто насобирал пригоршню мелких камешков и прошлогодних шишек и принялся кидать в окно. Должна же она заметить рано или поздно? Пришлось перекидать почти два десятка, пока — наконец-то — в окне появилась Лолия, сонная и сердитая: — Кому с утра пораньше бока намять? Сейчас садовников позову — сделают! — крикнула она, и даже растрепанные кудряшки встопорщились воинственно. Но увидев Гайяри, тут же сменила гнев на милость, пригладила волосы, улыбнулась: — Гайи! Это ты?.. Доброе утро. — Доброе-доброе, — кивнул в ответ он. — Лоли, спустись, а? Дело есть. — Какое?.. — спросила, но тут же передумала, — сейчас спущусь, подожди на скамейке, хорошо? Скамеек и беседок в саду было множество, но Лолия, конечно, говорила о той, что недалеко от тропинки между двумя особняками, спрятанная за высокой живой изгородью из самшита. В детстве они часто там играли; да и теперь, если Лолия и Салема хотели поболтать без лишних глаз, шли именно туда: и привычно, и с дорожки не видно — кто не знает, сразу не найдет. Ждать пришлось недолго: Лоли явилась почти следом за ним, румяная, с сияющими глазами. От дыхания грудь поднималась высоко и часто — всю дорогу бежала, не иначе. Между тем, волосы были причесаны и заплетены в косу, перевитую лентами, а светлый хитон лежал столь аккуратными складками, что Гайяри невольно восхитился: когда только успела? А Лоли сразу выпалила: — Вот она я, чего хотел? — и зарделась еще ярче. Ну что же, за дело — так за дело. — Салема сказала, что ты знаешь, с какой стороны можно подступиться к магическим практикам. Расскажи? — Болтушка твоя Салема! — тут же последовал ответ. — Взяла бы, да сама рассказала, раз язык без костей. Нахмурилась, рассердилась — вот-вот убежит. Что же, вполне ожидаемо. Практиковать магию — не бутыль вина из погреба стянуть, за такое простым выговором не отделаешься. Гайяри на месте Лолии сам бы десять раз подумал, стоит ли признаваться, поэтому сейчас решил довериться первым. Взял за руки, усадил и рассказал про дневник Диатрена. — … мы с Сали как ни старались, ничего не поняли, тут она и проговорилась, что ты можешь помочь. Помоги, а? — голос поласковее и взгляд молящий. — Поможешь — что хочешь, для тебя сделаю. Расчет был верным — Лолия сдалась. — Расскажу. Но как рассказать, не знаю… это как танцевать, понимаешь? Или на арфе, но не по записи, а на слух… Ладно! Покажу, так и быть. Только… не торопи, хорошо? Сейчас… Она отошла на пару шагов в сторону, опустила руки, прикрыла глаза и замерла надолго. Гайяри не торопил, напротив, смотрел внимательно, примечал: вдруг да увидит что полезное? Вдруг поймет? Вот затуманился взгляд, словно она задумалась, потом расслабились и опустились плечи, лицо стало умиротворенным, даже легкая улыбка на губах появилась. И возник свет. Он проступил изнутри, из глубинного ее естества, сначала робко, чуть заметно, потом ярче, теплее. И тогда Лолия подняла голову, посмотрела на верхушки деревьев, а потом взмахнула руками и словно заиграла, перебирая пальцами невидимые струны: еще миг назад был почти полный штиль, и вдруг пронесся порыв ветра. Сад тут же ответил. Подчиняясь движениям рук, закачались, зашумели ветви. Одни — лишь вздрагивали, другие — упруго прогибались, третьи — кланялись чуть не до земли. Шелест то нарастал, то стихал, выпевая мелодию, тревожную и зовущую, сорванные листья и цветы кружились, завиваясь маленькими вихрями. Гайяри смотрел на давнюю подружку и не узнавал. Более пышная и медлительная, чем Салема, со своим вздернутым носиком и слишком полными губами, она всегда казалась ему простоватой и оттого неинтересной. Но сегодня он увидел совсем другую Лолию Мор: сильную, гордую, пахнущую грозой и магией, невозможно-красивую в свете всетворящего огня. Представление удалось на славу! Лолия повернулась к Гайяри, глянула гордо, как победительница, и засияла еще ярче. Раз, другой, третий пропустила она колдовской ветер сквозь трепещущие кроны, разгоняя и усиливая. Деревья уже не просто качались — скрипели, и гнулись под ударами разбушевавшейся стихии, грозя в любой миг сломаться. Потоки силы, исходящей от ее пальцев так уплотнились, что казались осязаемыми, даже видимыми и от этого все больше становилось не по себе. В какой миг ее красота из чарующей стала страшной. Когда внимание и любопытство сменилось жуткой оторопью? Гайяри не заметил. Только вдруг почуял, безошибочно, как на арене: пора остановиться! Сейчас же!.. но сказать ей об этом, предупредить — как?!. Стоило ему так подумать — раздался сухой треск: большой старый тополь раскололся, и чуть не полкроны рухнуло вниз, сминая самшиты и решетку шпалерных роз. Лолия сдавленно вскрикнула. Потоки силы натянулись и лопнули, как оборванные струны, свиваясь в спираль. Гайяри зацепило первым, оторвало от земли и швырнуло прямо на Лолию. А потом их вместе — в куст живой изгороди. Единственное, что он успел сделать — прикрыть ее своим плечом, чтобы не дать пораниться о жесткие ветви. Не успели они опомниться от падения, как услышали: — Госпожа! Маленькая госпожа! С вами все хорошо? И следом топот ног по тропе. — Садовник!.. — шепнула Лоли, дрожа от ужаса, — если он видел и расскажет отцу?! Было чего бояться. Если расскажет — быть Лолии в Сером замке. После такого представления судья Ниараи ни за что не станет скрывать мага, пусть это и его собственная дочь. Что делать — даже и думать не пришлось. Гайяри обхватил девчонку, задирая хитон, свалил прямо в мокрую траву и, подминая под себя, впился в губы. Кто-то протопал совсем рядом, остановился, пошумел ветками, пробубнил что-то невнятное, и только потом пошел дальше. Видел их этот кто-то или нет, Гайяри не понял, но сейчас это и неважно: если видел, у него не могло остаться сомнений, ради чего хозяйские дети сбежали в сад в такую рань. И уж точно какая-то ерунда, вроде шквального ветра или упавшей с прогнившего тополя ветки, не могла отвлечь их друг от друга. Еще немного, чтобы наверняка… и он отпустил девчонку. Лолия, ошеломленная и растерянная, уставилась на Гайяри круглыми глазами и только шумно дышала, не в силах вымолвить ни слова. Он сам был взволнован не меньше. Шутка ли — разбушевавшаяся стихия хватает и швыряет тебя куда попало, словно пук соломы или пустой мешок. Любой испугается. Но только ли страх гнал вскачь его сердце? Не-ет, не меньше страха было возбуждение: никогда в жизни он не видел столь сильной магии, тем более — вот так близко. А еще сама Лолия: острый и пьянящий вкус грозы на губах, запах девичьего тела с тонкими оттенками померанца и горького миндаля, ощущение объятий… Растрепанная, в мокром помятом платье, она больше не казалась ему обычной или слишком простой, теперь он узнал совсем другую Лолию, удивительную, загадочную. И опасную! Достойную соперничества, достойную любви. — Гайи… — наконец, отдышавшись, прошептала она, — ты же не расскажешь?.. — Нет, — отрезал он. А потом снова притянул к себе и поцеловал уже не ради обмана или шутки, а по-настоящему, потому что захотел. Оставив Лолию у ее крыльца, он направился к дому, но не дошел, а вернулся на поляну под грушами — успокоиться и подумать. Да, поразмыслить было над чем. Во-первых, магия, запретный дар первородных: теперь он точно знал, что овладеть этим даром можно, сам видел. Но стоило ли? Как выяснилось, опасность магии вовсе не преувеличивали: всего лишь одна глупая девчонка могла сегодня снести дерево, а если бы не испугалась — так и не одно… И ведь она наверняка почти ничего не умеет и не знает, откуда бы ей? А он, Гайяри, без всяких осознанных практик может уделать любого соперника. Так стоит ли хотеть большего? Значит, от опытов с даром разумнее отказаться? Он откажется, точно! Прямо сейчас прокрадется к отцу и вернет дневник Диатрена туда, где ему и место. Если только не война. Во-вторых, Лолия: девчонка влюблена в него, это ясно. Но раньше он внимания не обращал — Лоли ему не нравилась, а мало ли девчонок, которые не нравятся, мечтают о его любви? Гайяри до них дела нет. Но теперь… теперь он узнал совсем другую Лолию. Эту другую он хотел сам, от ее любви он бы отказываться не стал. Но не жениться же?! И не ссориться из-за этого с соседями и, что еще хуже, с сестрой? В любом случае Лоли он не выдаст, никогда и ни за что. А любовь, война… Творяще с ними. Сегодня еще ничего не случилось, а завтра, глядишь, и все как-нибудь разрешится само собой. ГЛАВА 7 Берготский посол и вся его свита человек в десять вместе с лошадьми и повозкой появилась во дворе особняка Ленов около полудня. Вещатель Орс вместе с двоими секретарями своей службы должен был встретить гостей еще за городом и принять как подобает. Айсинар не слишком интересовался, как именно подобает, просто велел приготовить гостевые комнаты и счел это достаточным. Но никак не ожидал, что посол пожелает представиться немедленно, да еще с таким напором, что не остановить. Он, конечно, гостя принял: пригласил в кабинет, прислуге велел позаботиться об угощении, но только бергот, казалось, ничего этого не заметил. — Мне запрещаль взять мой меч! Мне, наследному принцу правитель Эссира! — возмущенно начал кричать он еще за дверями. — Оставиль без оружия мою охрана! Наглость! Это невиданный наглость и позор! Озавиру насилу удалось его успокоить, чтобы представить: — Светлый принц Иврес Ру-Касар, наследник правителя Эссира. Прибыл в Орбин с посольской миссией по поручению и от имени всех четырех герцогств Бергота: Эссира, Нода, Баста и Саюл… Пока он говорил, светлый Иврес церемонно раскланивался, но стоило вещателю закончить — тут же надменно вздернул нос и принялся за свое: — Ты, правитель Орбина, дольжен наказать свои люди за этот наглость и позор. Бергот был уже не молод, довольно высокий, поджарый и длинноносый, с жестким ежиком коротко стриженых волос. В черно-бурой бархатной куртке, изрядно вытертой на локтях, суконных штанах и тяжелых сапогах не по погоде он больше походил на вояку-ветерана, чем на политика. Тем более странным казалось, что такой человек может обижаться и яриться как мальчишка. К тому же понять, что именно так его обидело, было непросто: чем сильнее он злился, тем заметнее становился акцент в речи. Айсинар так и не разобрался, пока Озавир не объяснил. — Отец-избранник Высокого форума Орбина, — начал он, склонив голову с видом глубокого раскаяния, — наш высокий гость недоволен тем, что клинки его самого и его охраны опечатали на таможне. Я пытался сказать, что таков закон Орбинской республики: в стенах городов никто не носит оружия. Но, как видно, мне это не удалось. Прошу простить за оплошность. — И, отвернувшись от гостя и его свиты, одними губами прошептал: — Он притворяется. После такой речи Айсинар едва не расхохотался. Но высмеивать посла соседней державы вряд ли было уместным. Берготская знать хоть и бедна, как поденщики, но по гонору и спеси равных им не сыскать. Не стоило портить отношения с соседями ради минутного удовольствия. Поэтому пришлось сдержаться и говорить как можно более ровно и доброжелательно: — Светлый Иврес, тебе сказали чистую правду: в Орбине никто не носит оружия, кроме государственных блюстителей, охраняющих порядок. Смотри, — он поднялся, протянул гостю открытые руки и даже развел их в стороны, чтобы было видно, что при нем нет ни одного клинка, ни на поясе, ни в складках одежды. — Я, избранный правитель Орбина, тоже безоружен. — Без меча есть только смерды, женщины и дети, — ответил светлый Иврес по-прежнему недовольно, но уже не так гневно, как раньше. — Поэтому никто и не посмел отнять у тебя меч, светлый, разве не так? — Айсинар сам не заметил, когда в диалоге с послом перешел на тон, каким привык говорить с десятилетним сыном. — Так, — буркнул он, в который уже раз хватаясь за рукоять и ощупывая сургучную нашлепку со знаком орбинской таможни на проволочной обвязке. Айсинар кивнул: вот и хорошо, мол, что друг друга поняли. Но, как оказалось, рано. — Но все равно: ты дольжен наказать свой слуга — он указал подбородком на вещателя, — за наш вольнение. Айсинар глянул в его сторону, надеясь на помощь, но тот по-прежнему молчал, опустив взгляд, и помогать не спешил. — Славнейший Орс не мой слуга, он, как и я, служит Орбину. В этом мы равны. А по… знатности рода?.. он даже выше. Я не могу его наказать. — Не можешь? — принц Иврес недоверчиво смерил взглядом сначала одного, потом второго. — А кто может? — Закон. — Закон? — он как будто задумался. — Закон превыше всего и все равны перед законом, — твердо повторил Айсинар на всякий случай и тут же, превращаясь в радушного хозяина, предложил: — Но о законах мы еще успеем поговорить, а сейчас прошу, будьте гостями под кровом моего дома. Ты и твои люди, наверное, голодны с дороги? Или желаете смыть с себя пыль?.. Но посол принять приглашение не спешил, он словно все еще обдумывал историю о законе и оружии. — В Эссире герцог — закон. Когда я буду герцог, я буду закон. А в Орбин, значит, нет правитель? Ты — не правитель, я не могу быть гость в доме того, чей род ниже, чем я. Не достоин. Говорить будем завтра. И, развернувшись, вышел. Его свита — следом. Айсинар, следует признать, разбирался в берготских обычаях не лучше, чем принц Иврес в законах Орбина. Вся эта ситуация поставила его в тупик своей нелепостью. Зачем было врываться на прием? Посол даже верительных писем не вручил… да что там! Айсинар и разглядеть-то его как следует не успел. Хорошо, хоть Орс спохватился вовремя. — Вы, оба, — приказал он своим помощникам, — догоните гостей и проводите в «Щедрую лозу». Предупредите хозяина, чтобы дал им лучшие комнаты и обслужил, как полагается. Если вдруг они сами платить откажутся — пусть не беспокоится, оплачу я. И ни на шаг, слышите? Ни на миг от посла не отлучайтесь. — И что же нужно этому эссирскому наследнику? — спросил Айсинар, когда берготская делегация удалилась. Озавир неопределенно пожал плечами, но все же ответил: — Узнаем. Попробует продать союз с Берготом в войне, насколько я понял… — А нам нужен союз с Берготом? — Айсинар за этот союз и тертого элу бы не дал. Еще одно варварское племя — только лишняя забота. — Нужен, — Озавир глянул ему в глаза, — Нужен, славнейший избранник! Нам любой союз будет не лишним. Но вернее всего этот светлый принц приехал шпионить. — Шпионить?.. — Айсинару опять стало смешно. — Ума не хватит. Судя по поведению, его немного. Орс согласно кивнул и тоже улыбнулся. А потом вдруг спросил неожиданно: — Не слишком-то приятно мы выглядим со стороны, верно? — и пояснил тут же: — Он вел себя точно так же, как мы обычно: заносчиво, нагло, не считаясь с чужими нравами и законами. Об этом Айсинар не подумал. А если подумать… что ж, наверное, Озавир прав: бергот просто отсыпал орбинитам их же пайров. Пришлось согласиться: — Да, неприятно. Но у нас хоть причины есть. — Правда? — теперь славнейший Орс смеялся уже в открытую. — И какие же? Интересно, что в этих общеизвестных вещах так его развеселило? Айсинар пожал плечами. — Мы древнее, умнее, более культурны и лучше образованы. — Древнее — да, но и только. Высокая культура, знания, образование — все это наследие предков. Все создали они, не мы. А мы? Только разбазарили и довели до упадка. Так чем же мы так кичимся? Древностью? Вон как вывернул… послушать Озавира Орса, так Орбину и гордиться нечем: только лень и заносчивость на развалинах древнего величия. Айсинар был не согласен. Хотелось возразить, но никак не приходило в голову — чем? Озавир не стал ждать, пока он придумает — Ты только шуту этому берготскому не поддавайся, — напутствовал он, уходя, — И не верь: он лжет, испытывает нас, на зуб пробует… — Не обломал бы зубы-то. И про себя добавил: «Позор мне и Орбину, если не обломает…» Верительные письма принц Иврес принес на следующий день. Пришел с утра пораньше с охраной в пять человек, даром что мечи в ножнах опечатаны. Охрану оставил во дворе, а сам уселся в приемной — ждать официальной встречи. Но Айсинар уже успел уехать на стекловарню, потом — на строительство новой ветки водопровода, потом еще куда-то, так до ночи и не вернулся. Бергот напрасно просидел в приемной и ушел уже затемно, отчаявшись дождаться избранника. Нет, никто его не обидел, принимали радушно, кормили и поили, даже пытались развлечь чтением или скрасить ожидание беседой, так что сердиться ему было совершенно не на что. Мало ли какие дела могли задержать избранника Форума? Ивресу ничего другого не оставалось, как явиться на следующее утро. На третий день Айсинар не стал морить посла ожиданием в приемной, сразу же пригласил в кабинет, забрал письма, но даже печати не сломал — бросил в кучу других документов. Если светлый принц Иврес рассчитывал заняться наконец настоящим делом, рассказать, что привело его в Орбин и чего ждут от его визита все четыре берготских герцога, то пусть останется при своих желаниях и расчетах. У Айсинара были совсем другие намерения. — Бумаги подождут. Лучше скажи, светлый принц Иврес, любишь ли ты поединки? А про Весенние игры слышал? Оказалось, слышал, знает и всегда мечтал побывать. Что же, только это и было нужно. — Сегодня на арене сражается лучший мечник Орбина, я ни за что не пропущу этот бой. Не хочешь ли присоединиться? Вас тоже приглашаю, — кивнул он охране и двоим молодым вещателям, которые, в точности выполняя указания Озавира, ходили за послом как приклеенные. — На трибунах всем места хватит. В этот день Айсинар явился на игры в большой компании. Он был весел, азартен и даже не притворялся: пусть и берготские шпионы тоже посмотрят, каков с клинками Гайяри Вейз. Самого посла он пригласил на трибуну патриархов, а охранники и помощники Озавира нашли себе места выше, среди простых горожан и семинаристов. Только одного Иврес оставил при себе — ничем особым не примечательного парня лет тридцати, спокойного и незаметного. — Жуар — моя Тень, мой личный телохранитель, — пояснил он. — Тень есть со мной. Всегда. И сам Иврес, и его охранник следили за поединками очень внимательно. А когда на песок вышел Гайяри, начали тихо перешептываться. Айсинар не понимал беглого берготского. Да и говорили они слишком тихо. Но что ему за дело, что там обсуждают варвары? Мастерство Гайяри для них недосягаемо, победа — невозможна. Как и победа над Орбином, хоть военная, хоть дипломатическая. Смотреть и завидовать — все, что им остается. На следующий день был театр. Варварскому послу пришлось смотреть постановку старой легенды о спасении человечества после потрясения тверди. В легенде говорилось о том, как молодой маг, погибший под развалинами во время землетрясения, был найден и спасен старым хранителем-даахи. Выживший юноша вместе с дочерью своего спасителя отправился в дальние земли искать драконов, чтобы молить богов спасти землю. Общая молитва троих детей Творящих была услышана: боги спустились в мир, прекратили разрушения и спасли людей. Постановщик повторил в спектакле основной сюжет легенды, но значительно приукрасил событийную часть чувственностью: теперь молоденькая даахи и спасенный ее отцом маг оказались влюбленной парой, а драконы так и не вышли на их зов из пещеры. Но любовь этих двоих была так сильна, что боги не могли не услышать и не прийти им на помощь. История, бывшая когда-то частью священных текстов вершителей, теперь превратилась в добрую сказку, полностью утратив сакральный смысл, зато пришлась по душе публике. Вот и принцу Ивресу понравилось: весь спектакль он зачарованно глазел на сцену, и внимательно слушал, что нашептывал ему в ухо один из приставленных вещателей, бойко переводя на берготский реплики актеров. Что ж, этим действом Айсинар тоже остался доволен. На четвертый день у одного из патриархов Высокого форума родилась внучка, и Айсинар потащил посла на праздник: есть, пить, веселиться, только не говорить о политике, торговых выгодах и военных союзах. Пусть окончательно поймет, насколько заботы и чаяния Бергота незначительны для Орбина. И лишь на пятый день уставшего и пресыщенного впечатлениями светлого Ивреса Ру-Касара, принца Эссирского пригласили на настоящие переговоры, которые должны были добить беднягу окончательно. Не случайно же Айсинар помимо Озавира Орса пригласил еще и стяжателя Вейза, Даграи Тира, главу службы блюстителей, и главнокомандующего карателей Майрела Гора. К тому же выбрал для проведения встречи самый большой и пышный зал Форума. И не прогадал. — Светлый принц Иврес Ру-Касар, наследник правителя Эссира, назначенный голосом четырех герцогств Бергота: Эссира, Нода, Баста и Саюл, — звонко отчеканил сопровождающий посла помощник Озавира. Как и ожидалось, войдя в зал, принц Иврес заметно растерял гонор. Высокий свод, ажурная резьба по камню и цветные витражи всякого видевшего этот зал впервые заставляли замереть в восторге, а то и вовсе сжаться, почувствовать свою бренность и ничтожество. Берготский посол от прочих ничем не отличался. Он долго озирался по сторонам и, казалось, даже забыл, зачем вообще сюда явился. Айсинар не мешал, остальные патриархи — тоже. Пусть варвар полностью и окончательно осознает, насколько велик древний Орбин и насколько мелки и незначительны заботы каких-то берготских провинций перед этим величием. Наконец бедняга отдышался и посмотрел на тех, с кем собирался говорить. В темно-красных мантиях из переливчатого тяжелого шелка с массивными золотыми цепями на шее, поддерживающими знаки-печати государственных служб, они тоже должны были выглядеть весьма внушительно, тем более что сидели значительно выше уровня пола. — От имени правителей Эссира, Нода, Баста и Саюл приветствую вас, владыки Орбин, — заученно произнес светлый принц Иврес и замер в поклоне. Айсинар с удовлетворением отметил, что теперь заносчивый бергот кланяется куда глубже, чем при первой встрече. — Отцы Орбина рады приветствовать голос Бергота в стенах Форума, — ответил он с покровительственной теплотой, но ни подойти ближе, ни тем более сесть не предложил. — Мы получили и прочли письма, подтверждающие твои полномочия говорить от имени всех четырех герцогств. Позволь спросить, что за нужда привела тебя к нам? Пришлось светлому Ивресу излагать свои предложения стоя, глядя снизу вверх на удобно развалившихся на скамьях собеседников. — Владыки Орбин, от четырех герцогств Бергота я есть полномочный предложить мир и союз в войне против любой враг. — Занятное предложение, — подал голос славнейший Гор. — Какие причины заставили светлых правителей Бергота думать, что мы нуждаемся в военном союзе? Или они сами опасаются нападения? — В наших краев слышаль, что теперь так названный кнез всех умгар Вадан, по прозвищ Железный… — Булатный, — в полголоса поправил сопровождающий его вещатель, но Иврес как будто не услышал. — …собраль войск у границы и готовит к нападению на ваш земли. Вместе, ударяя по умгар с юга и с севера в один раз, мы быстро можем разбить армия кнеза Вадана. — Хорошо сказано, — славнейший Вейз улыбнулся, словно слова посла и вправду очень его обрадовали. — Предложение военного союза Орбину — смелый шаг для столь… — он замялся, словно не мог подобрать слова, — северного народа. Но ведь союз вы предлагаете не бесплатно? Во что же оценивают ваши герцоги берготские мечи? Посол утвердительно кивнул: к такому разговору он, видно, подготовился. — Кнез Вадан просиль рудники в начале гор. Берготу это не нужен. Металл в начале гор плохой в работе: трудно выплавлять. Бергот имеет много свой металл. Наш оружие хорошо покупают на юге. И другое — тоже. Наш мех серебристой белки, мех черный соболь и белый лис сильно любят и много носят и в Орбин, и везде: в Шивария, в Фарисан. Наша рыба все любят и едят. Нам надо, чтобы золото и серебро приходиль не в таможню Пряный путь, а в берготский сундуки. — Берготские герцоги, значит, тоже хотят беспошлинную торговлю? — переспросил славнейший Тир. И сам же ответил: — Понятно, хотят… все хотят. А стоят ли ваши воины столь высокой цены? Ласатрины и шиварийцы не дешевле обойдутся? — Наемники!.. пфуй… — посол с отвращением скривился. — Берготский воины не продают свой мечи и свой жизнь. Мы надежный союзник, всегда верны наш герцог и земля Бергота. Никто никогда не завоеваль наш земля! — Потому что никому не нужны скалы и болота, — все с той же улыбкой пояснил славнейший Вейз. Патриархи закивали с легкими усмешками: точно подмечено. — Но мы наслышаны о доблести берготских воинов, и уважаем ваши победы, — вступился за гостя славнейший Гор. И его тоже поддержали. Тут Айсинар поднял руку, призывая к тишине, и сказал: — Хорошо, отцы Орбина услышали просьбу герцогов Бергота. Теперь мы должны все обдумать, посоветоваться с народом республики, и лишь тогда сможем дать ответ. Благодарим тебя за службу, светлый принц Иврес, твоя миссия выполнена. Если захочешь еще погостить в Орбине, мы будем рады принять тебя, показать город, познакомить с нашей жизнью, законами и обычаями. Все, переговоры закончены. Айсинар повернулся к Вейзу и заговорил о чем-то постороннем. Остальные поступили также — никто больше не обращал внимания на посла. Тому осталось только откланяться и выйти. — Ерунда этот союз с берготами, — сказал Майрел Гор, когда посол удалился. — Слаженных действий от них все равно не добьешься: герцоги между собой-то договариваться не научились. В итоге вместо помощи мы получим споры, подозрения и взаимные обиды. Он был прав: четыре рода, происходящие из одного корня, не желая раз и навсегда установить право первородства и подчинения, растащили страну на части и время от времени устраивают междоусобицы, отщипывая друг у друга по куску. Только перед угрозой внешнего вторжения кое-как пытаются объединиться. Но если все четыре герцогства положились на одного посла, совместно подготовили предложения о мире и согласовали общие условия военного союза, это неспроста. Неужели и в Берготе чуют большую войну? Впрочем, большинство патриархов Высокого Форума продолжали считать, что страхи преувеличены. Айсинару тоже хотелось в это верить, но не выходило: слишком много беспокойства… теперь и на Туманных берегах. — А еще пошлины им сократи… — Даграи Тир пенебрежительно хмыкнул. — Это немалые богатства, между прочим. — Не знаю, окупятся ли потери от отмены пошлин берготскими мечами, — подал голос Озавир Орс. — Тут, боюсь, славнейший отец-каратель прав: союзники они сложные. Но посмотрите на это с другой стороны: у умгар мало своего железа и кузнецы дрянные. Берготское оружие и доспехи — качеством намного выше — для них очень желанны. Умгары и берготы — не добрые соседи, и герцоги наверняка не горят желанием вооружать дружины кнеза. Но если мы не позволим без пошлин вывезти сталь в Шиварию и продать там, то ее продадут умгарам — есть-то всем хочется. Вадану Булатному очень понравятся булатные клинки. — То есть, если мы заключим союз, то их еще и кормить придется? — Хоть Озавир и утверждал, что союз будет полезен, Айсинару идея объединяться с варварами нравилась все меньше. — Если так, то в бездну всякие союзы и договоры, пусть и дальше сидят на своих Туманных берегах… — Славнейшие! — Орс встал, призывая внимание. — Прошу вас, не решайте сгоряча, дайте себе время взвесить как следует все за и против. Нам нужен этот союз. Да что там! Нам нужно любыми средствами избежать войны — воевать мы не готовы. После переговоров принц Иврес пропал. Нет, он не вернулся домой — не стал бы он возвращаться без окончательного ответа, просто перестал появляться на людях. Заперся в своих покоях и на любое приглашение выйти в свет отговаривался нездоровьем. Чем там занимался — Творящие знают. Впрочем Айсинар не слишком о нем беспокоился. Вспомнил, только увидев на трибунах арены его телохранителя, того самого, который, по словам Ивреса, был как тень и никогда с ним не расставался. Появился этот парень внезапно: когда один из бойцов, опьяненный только что одержанной победой, бросил вызов любому, кто не побоится выйти против него немедленно. И бергот отозвался. Поднялся из толпы зрителей и сказал будничным тоном: — Я сражусь с тобой, если умереть не боишься. Тот только посмеялся, но через считанные мгновения — никто даже понять не успел, как такое случилось — отправился на суд к Творящим. Значит, принц Иврес все-таки расстается со своим личным охранником… да и охранник ли вообще этот боец, прозванный Тенью? Теперь Айсинар в этом сильно сомневался. Следующим против Тени вышел очень известный орбинец, который хоть и был невольником арены, мог похвастаться немалой долей первородной крови, а значит и даром добиваться своего. Поединщики выглядели равными по силе и умению, дрались долго, лишь дразня и выматывая друг друга. И в какой-то миг орбинский боец сдал. Теперь бергот явно лидировал: был быстрее, сильнее и увереннее соперника, словно обрел второе дыхание. После этого он победил быстро, как и в первый раз. Этот бой Айсинар смотрел с большим пристрастием — хотел понять, что же понадобилось телохранителю берготского посла и наследника на арене Орбина? Золото? Слава? Или, быть может, его хозяин опять проверяет орбинитов на прочность? Ясного ответа так и не нашел, зато заметил кое-что другое: способности Тени были явно выше просто человеческих. Неужели маг? Но маг, воспитанный в ордене Согласия ни за что не стал бы драться на арене, тем более убивать соперника — всем известно: «маги не воюют». Значит не выученник Серого замка, а самоучка… народный колдун, но не обманщик, как большинство из них, а с настоящим даром? А что, такое вполне могло быть. Орбиниты, помня, к чему приводит безответственное использование дара, раз и навсегда запретили бесконтрольное использование магических практик, а соседи относятся к этому куда проще. Слава творящим, на этот раз бергот убивать не стал, хотя мог бы. Но унизить постарался: не только на колени поставил, но и потребовал кланяться лицом в песок. При этом как был, так и остался совершенно спокойным. Если так дело пойдет, очень может быть, что в финальном поединке Гайяри придется сойтись именно с ним… при мысли об этом холодок тревоги пробежал по спине. Да полно! Гайяри Вейз — блестящий боец и настоящий мастер. Никто его не одолеет. И все же… может, зря Айсинар так явно хвалился перед послом успехами своего фаворита? ГЛАВА 8 Огромный платан рос во дворе особняка Вейзов, наверное, с самого потрясения. На одной из его толстых веток еще в раннем детстве близнецов повесили качели. Если их раскачать, то ветка дерева начинала мелодично поскрипывать. Только теперь качаться было некому, даже младшие мальчишки считали себя слишком взрослыми для этой забавы. Поэтому Гайяри и удивился, услышав знакомый скрип. А потом увидел на качелях Лолию и решил поздороваться. Лолия смотрела вдаль, наверное, мечтала о чем-то… или просто делала вид. Гайяри остановился, загляделся. Когда качели шли вперед, косые лучи вечернего солнца очерчивали формы девушки, раскрашивали ее волосы и кожу теплым цветом красного золота. А потом ножка девушки, ажурно оплетенная ремешками сандалии, отталкивалась от земли, и качели уходили под крону. Тогда распушившаяся уже листва скрадывала четкость линий в густых сине-зеленых тенях. И выходило, что Лолия дразнит тайной: то покажется во всей красе, а то прячется раньше, чем можно было бы рассмотреть. Все-таки зря он считал подругу сестры простушкой. Гайяри она не заметила… или притворилась, что не заметила. Он верил скорее во второе. Он вообще был уверен, что соседушка поджидает совсем не Салему, но разоблачать ее не стал — ему самому больше нравилось, когда она вот такая — спокойная и мечтательная, как будто ни до чего постороннего дела нет. Просто подошел ближе и окликнул. — А! Гайи! — Лолия улыбнулась. — Я к Сали зашла, хотела новыми духами похвалиться, а она, оказывается, занимается. Ваша матушка сказала, что пока «Розу Джинана» не дочитает, ее не отпустят… Все верно. У Вейзов давние связи за Поднебесьем, поэтому отец считал необходимым, чтобы все дети свободно владели языками южан. И если с естествознания, музыки или истории можно было улизнуть, подговорив учителя или сказавшись больными, то с уроками шиварийского и фариси такие номера не проходили. Но ведь и Лолии это давным-давно известно: если у Сали «Роза Джинана» или что-то в этом духе, значит, надолго… и все-таки ждет. Значит, он прав: ждет не ее. — …и некому мои духи оценить. А я сама составляла, мне хочется знать, хорошо ли получилось. — Сама? — он подошел ближе и чуть склонился, принюхиваясь. — Что-то апельсиновое, миндаль и… жасмин? — Глупый! — Лолия весело засмеялась, — Пион и лилия, а вовсе не жасмин! Цитрус ты угадал, миндаль тоже, а еще древесные нотки… Мужчины ничего не понимают в духах! — Да это же неважно. Главное, что ты вкусно пахнешь, Лолия Мор. — А ты бессовестно льстишь, Гайяри Вейз — она заметно порозовела, но глаз, как раньше, не опустила. Видно тот поцелуй в саду сделал ее смелее. Как ни странно, смелость Гайяри тоже нравилась, хотя он не жаловал напористых девушек. Но глядя на Лолию сразу вспоминал воздушные потоки, покорные ее тонким пальчикам, и это делало ее особенной, не похожей ни на кого другого. — Лолия, научи меня делать ветер? — Ветер?.. — в первый миг она растерялась, но собралась быстро. — Это опасно. Вдруг нас поймают? Помнишь, чем в прошлый раз все закончилось? — Помню, — он наклонился к самому ее уху и, задевая губами, шепнул: — поцелуем… — а потом добавил уже громче: — Может, я ищу повод повторить? — Шутник, — Лоли неодобрительно покачала головой. Но, немного подумав, спрыгнула с качелей. — Ладно, попробуем. Но только не ради поцелуев твоих! Не думай даже. Все потому, что мне лестно: непобедимый демон арены хочет у меня чему-то поучиться. — Еще как хочет! Идем, — он схватил ее за руку и потащил за собой в глубину сада. Привел на ту самую поляну среди старых груш, где привык упражняться, когда хотел, чтобы ему не мешали. — Мое место тренировок. Просторно и не видно ни из дома, ни со двора, я проверял. Показывай. — Смотри, это просто. Как будто внутри тебя звучит музыка, а ты постепенно выпускаешь ее… Лоли встала напротив, развела руки, прикрыла глаза — и вот уже легкий ветерок вьется между ее пальцами. Она повела руками, усиливая воздушный поток и заворачивая вокруг себя. Сбитые листья, опавшие лепестки цветов, мелкие соринки взвились до ее макушки и почти сразу же опустились. — Это все? Гайяри был разочарован: магия послушного ветра в этот раз казалась совсем нестрашной и быстро кончилась. Но Лолия, видно, знала, что делает. — Пока все, — улыбнулась она. — Не хочу я, как в прошлый раз, деревья ломать. Теперь твоя очередь, попробуй. Гайяри попытался повторить ее позу, потом — внутренне остановиться, настроить дыхание и прислушаться к себе: так его учили готовиться к бою. Музыка звучит… легко сказать, только он не понимал, как эту музыку услышать, и еще меньше — как выпустить. Он опустил руки и пожаловался: — Меня не слушается. Думал, она отмахнется: чуть-чуть заминка — и сразу «не слушается»? Мало старался. Мастер Ияд так всегда и делал, когда у Гайяри что-то не получалось. Но Лоли была добрее, стала объяснять: — Так просто ты воздух двигаться не заставишь. Попробуй дать условия, пропустить силу сквозь ладони, преобразить в тепло и направить. — Тепло? Это зачем? — Как — зачем? Восходящие потоки — теплые, нисходящие — холодные. Конвекция, понимаешь? Слова-то были все знакомые… смутно припомнилось что-то о разности температур, давления, о движении воздушных масс… а суть? Как эти знания помогут ему поднять ветер? Еще только пытаясь разобраться, что же такое она имела в виду, Гайяри уже согласно кивнул. Стыдно признаваться девчонке, что чего-то не знаешь или забыл. Лоли посмотрела недоверчиво и усмехнулась. — Понятно все с тобой, Гайяри Вейз. Естествознание — не фариси, можно не учить? Ладно, давай еще вот так попробуем. И, повернувшись, встала впереди, прижалась к его груди спиной — Гайяри даже вздрогнул от неожиданности. Потом подхватила его ладони с тыльной стороны и вытянула руки вперед. — Я буду делать, а ты — попробуй почувствовать и разобраться, как это происходит. Поймешь — повторяй. Первое, что он почувствовал — ее запах, тревожный, волнующий, лишь слегка приправленный духами, тепло девичьего тела, и свое острое желание сжать его в объятиях… но это точно были не те ощущения, которым Лоли хотела его научить. Гайяри тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться на деле. Пообниматься он еще успеет, обязательно, но — потом. — О чем ты думаешь? — она повернулась, строго, как опытная наставница, заглянула в глаза. — Соберись, ну? — и слегка пихнула локтем в бок. Потом взяла его правую руку, прижала ладонью себе под грудь. — Вот отсюда все начинается, чувствуешь? «Зря это она…» — было первое, что он подумал, но вдруг… да! Ощутил, как внутри нее зарождается нечто большое и сильное, растет, набухает… и вот уже разливается теплом, размыкается двумя потоками, струится по рукам и через ладони передается ему. — Да, чувствую, — боясь спугнуть момент, прошептал он. И, отзываясь на ее тепло, его собственная сила начала подниматься навстречу, потянулась по рукам, чтобы сплестись с потоками в пальцах Лолии. А ведь что-то подобное происходило с ним и во время боя, только возникало как-бы само собой, подчиняясь не воле и разуму, а чутью тренированного тела, нужде в самосохранении. Теперь он мог оценить эту свою способность по-другому, попробовать понять и применить осознанно. Упоительно! Зрение, слух, даже обоняние и осязание обострились невероятно. Он видел каждую травинку под ногами, каждое перо в крыле сойки, мелькнувшей среди грушевых ветвей; слышал свист ее крыльев, шелест потревоженной листвы, чувствовал на щеках холодок, от ее движения. Казалось вот-вот — и сам мир раскроет перед ним все свои тайны, и вмиг станет понятно, как устроены жизни и этой сойки, и самой далекой звезды… Совсем не похожее на плотское, это чувство тревожило и пьянило куда сильнее, острее азарта боя, желаннее всеобщего поклонения и любви. Пламя всетворения, кажется, так называли это предки?.. — Гайи, смотри, — тихо прошептала Лолия, — как волны. Плавные потоки воздуха мерно качали кроны деревьев вокруг поляны: влево — вправо, влево — вправо… — Получилось, — также тихо ответил Гайяри и повел рукой в сторону — ветер послушно потянулся следом. Дальше — разогнать и, как до этого Лоли, завернуть поток на себя. Вышло неожиданно легко: набирая мощь, вокруг них взвился маленький смерч. Гайяри, уже не скрывая радости, закричал: — Получилось! — и, развернув к себе подругу, поцеловал в губы. Она не противилась, наоборот, обхватила за шею, прильнула и начала целовать в ответ. Сосредоточенность была потеряна, и наведенный ветер, стряхнув с груш последние цветы, рассеялся. Но и не важно — у Гайяри получилось! С Лолией, с этой необыкновенной девчонкой у него получалось все... И обнимать, целовать ее так сладко… и так тревожно. Складки хитона путались и мешали; но вот поясок, унизанный серебряными колечками, звякнул под ногами, тонкая льняная ткань соскользнула с плеч, обнажая грудь. Лоли задрожала, подхватила хитон у талии, но не отстранилась — сама склонила голову, подставляя поцелуям шею и плечи. Чувствуя жар и податливость ее тела, Гайяри не собирался останавливаться: целовал грудь, ласкал обнаженную спину. Но стоило его пальцам сунуться ниже — она тут же резко ударила по руке. — Хватит, Гайи, нет. В первый миг он не поверил, думал, это игра, обычное кокетство, но Лолия взяла его руку и переложила на плечо, повторив мягко, но уверенно: — Нет, Гайяри Вейз, этому, пожалуй, еще не время. — Почему? — удивился он. — Ты же хочешь. Хочешь, не меньше меня, я вижу. Она кивнула и улыбнулась, но уже не призывно, а хитро и весело. — Еще бы не хочу! — подхватила поясок и ловко начала закладывать складки на плечах. — Герой и красавец, в которого влюблен весь Орбин — и вдруг мой! Кто же этого не хочет — можно будет целый месяц хвастаться. — Ты что, обиделась? — Гайяри растерялся, но ненадолго. — Тогда выходи за меня, и сможешь хвастаться до старости. Лолия закончила драпировку, застегнула пояс и, приглаживая распушившиеся кудри, засмеялась: — Нет. Не пойду я за тебя. Понятно, это была игра. Лолия его любит, он знал наверняка, просто набивает цену. — Неужели не хочешь? — Почему же? Хочу, — она снова закинула руки ему на плечи и заглянула в глаза. — Но разве ты свободен? А как же тогда славнейший избранник? Вот оно что! На редкость проницательная девчонка… а он-то сам? Как можно было видеть ее каждый день и не замечать, насколько хороша выросла соседушка?! Да, пожалуй, эта девушка стоила любой цены, только вот Гайяри платить пока не готов… — …когда Айсинар Лен не встанет между нами, вот тогда и приходи, — закончила она. — Что же, ловлю на слове. Ты будешь моей Лолия Мор! — ответил он и снова поцеловал. Чем бы она там не душилась, пахла все равно горьким миндалем, померанцем и грозой. Летней грозой с ветром, ливнем и треском ветвистых молний. За окном давно стемнело, даже луны не было — глухая промозглая ночь холодом и сыростью вползала в комнату через открытый проем. В комнате струился смолистый дымок ароматического масла, горели светильники. Их желтый трепещущий свет казался теплым, но настоящего тепла не добавлял. Айсинар сидел в глубоком кресле и пил вино прямо из бутыли. Он был счастлив. Даже то, что с закатом закончилось и летнее тепло, ему нравилось: после дождя легче дышится. Шерстяной хитон, ковер под босыми ногами и пара-тройка глотков мизарского молока богини — что еще нужно, чтобы согреться? Разве что общество кого-то близкого и дорогого. Гайи причесал пятерней мокрые после купальни волосы, стряхнул капли на ковер и натянул тунику. Ткань на спине сразу же промокла. Он, зябко передернув плечами, зевнул. — Останься, — Айсинар еще раз хлебнул из бутылки и поставил ее у кресла на пол. Тепло и сладкая истома разлились по телу. — Согреешься и поспишь. Гайяри глянул свысока и мотнул головой. — Нет. Что за блажь тащиться куда-то среди ночи? И ведь не уговоришь его никак… будто сон в особняке Ленов что-то изменит… сделает его слабым или зависимым? Ладно бы не хотелось ему, но засыпает же на ходу. Вон, даже улыбка расползается, превращаясь в зевоту. — Гайи, не глупи. Сказал: останься. Айсинар протянул руку и поймал его за запястье. Но Гайяри тут же, развернув кисть, вырвался. — Не приказывай мне, славнейший. Твердолобый, как целое стадо баранов. Надо же, приказывать ему нельзя. Но сердиться на мальчишку все равно не получалось, ведь именно это его непреклонное упрямство так нравилось Айсинару. — Да разве ж я посмею тебе приказывать? — Айсинар невольно усмехнулся. Не издевка, обычная радость приязни, быть может, даже гордости за него, но Гайи, конечно, все истолковал по-своему: навис над креслом, уперев руки в подлокотники: — Славнейший, я твой боец, твой верный сторонник. Если хочешь — любовник. Но не твоя игрушка… Вдруг он замолчал. Едва заметный боковым зрением, в окно метнулся сгусток ночной темноты. Айсинар даже осознать еще не успел, а Гайяри уже резко, словно взведенная пружина, разворачивался всем корпусом навстречу опасности. В следующий миг удар ноги снес кресло в дальний угол комнаты. Айсинар, чудом успев подобраться, откатился в сторону. Рядом что-то лязгнуло металлом о камень. И тут же — едва он поднял голову — второй звонкий удар в стену над макушкой. Пришлось снова вжаться в пол. Темнота возникла снова, оформившись в силуэт мужчины, скользнула вдоль стены. — Стой! — крикнул Гайи. Он был где-то рядом и тоже на полу. Силуэт на миг замер — послышался сухой смешок — и двинулся дальше. Подняться, встретить… Айсинар знал, что не успеет. Тут в темного полетел светильник, чиркнув по виску, окатил его горящим маслом. Тот дернулся, зашипел и бросился назад к окну. В один прыжок выскочил проч. Следом полетел второй светильник, достал или нет, Айсинар уже не видел. — Стой, чтоб тебя!.. — с голосом мальчишки, казалось, что-то не то. Вскочив, Айсинар бросился к окну, но было поздно: успел заметить только как чужак прокатился по траве, сбивая пламя, и скрылся за деревьями. Сад снова был тих и непроглядно-темен в безлунной ночи. Проклятье… кто он такой? Убийца? Вряд ли. Хотел бы убить — подготовился бы лучше и бил наверняка. Или уж совсем такой неумелый?.. смешно. — Гайи, кто это был, ты видел? Искать ответы в темноте за окном смысла не было, Айсинар оглянулся внутрь. Внутри тоже заметно потемнело: два из пяти светильников были разбиты, третий валялся где-то за окном. Масло вязкими лужами блестело на полу, одна из луж даже горела. Айсинар сдернул с постели одеяло и накрыл огонь. Мальчишки видно не было. — Гайяри? — Чужак, с тебя ростом, коротко стрижен, одет в черное … — сдавленно и гнусаво ответили откуда-то из противоположного угла. — Что с тобой? Темень как в бездне… — Айсинар подхватил один из уцелевших светильников и кинулся на голос. — Ты цел? — Навыки хорошие: очень быстрый… Цел я, цел. Не страшно. Гайи сидел на полу, чуть запрокинув голову и опершись о стену затылком. Из носа в два ручья текла кровь, падая частыми каплями с подбородка. Вытирать он даже не пытался. — Не страшно? Какое, к тварям, не страшно?! — хватило только глянуть, чтобы все понять. — Ты… пытался достать его магией? — мальчишка виновато улыбнулся, хотел что-то объяснить, но Айсинар не дал. — Молчи, не шевелись! Где же эта проклятая бутылка? Кажется, вот сюда ставил… или с другой стороны? Айсинар поднял светильник повыше, сунул руку за поваленное кресло и тут же отдернул, наткнувшись на что-то острое. — У него ножи были, метательные… я едва заметил, вот и… Тебя уронить вышло, а его — нет... Ножи? На метательных лезвиях запросто мог быть яд. Если так — понятно, почему сбежал. Айсинар оттолкнул кресло, поднял отточенный со всех сторон стальной лепесток. Чистый. И отполирован до блеска. Да и на ладони никаких царапин не осталось… Бросил лезвие и разозлился. В бездну к тварям! Гайи нужна помощь, а он свои страхи ублажает. Кто и зачем пришел в его дом с ножами, он узнает, но потом. Сейчас все равно толку нет. За креслом он и нашел наконец, что искал. Бутыль опрокинулась, вино вылилось на ковер, но на удачу не все — примерно третья часть еще плескалась за темным стеклом. Айсинар взял ее, вернулся к Гайи и сел на пол рядом. Приложив горлышко к губам, приказал: — Открывай рот, пей. Глупый мальчишка опять мотнул головой: — Я сам, — и протянул руку. — Сам он… как раз, — усмехнулся Айсинар. Ему ли не знать, каково это — бороться с бездной магу-неудачнику. — Пей давай, я подержу. Пальцы-то наверняка трясутся как у конченного куцитраша. Ничего, сейчас отпустит… Вино не совсем то, что нужно, но Гайи — юноша хорошо обученный, это и помогло. Бутыль еще не опустела, а он уже справился: кровотечение прекратилось и дрожь почти прошла. Бездна отступила до следующего раза. Только и сил после таких приключений обычно почти не остается, это Айсинар тоже отлично помнил по опыту. — Славнейший, у тебя кровь, — Гайи отстранил бутылку и развернул его руку локтем к себе, — достал все-таки. И правда, на плече кровоточила рана, а он за суетой даже не заметил. Впрочем, не такая уж и рана, скорее царапина. Даже не больно почти. Тем более, лезвие чистое — он сам смотрел. Хотя перевязать, конечно, было бы не лишне. Но это потом, успеется… Сейчас напряжение оставило не только Гайи, но и его тоже: ничего не хотелось делать, даже встать и снова зажечь светильники. Он отхлебнул вина, остатками со дна плеснул на рану и убрал в сторону опустевшую бутылку. — Мне нужен меч, чтобы защитить тебя, — снова подал голос Гайи. — Убийца может вернуться завтра. Язык у него заплетался. Все-таки молоко богини — слишком крепкий напиток для семнадцатилетнего семинариста. Но смеяться над его словами Айсинар не торопился. Раньше он много раз думал, что бы было, сойдись они в схватке? Ведь когда-то и он мечтал о славе орбинского поединщика. Но сегодня воочию убедился, насколько мальчишка внимательнее смотрит и быстрее соображает. Что ж, иметь блестящего Гайяри Вейза еще и в телохранителях было бы совсем неплохо. Только слишком уж самонадеянно даже для избранника форума. — Гайи, ты наследник шестого патриарха, а не охранник и не рядовой каратель. У тебя своя жизнь и недосуг за мной таскаться. Он опять мотнул головой, на этот раз очень убедительно. — Славнейший… дело не в тебе. Кто-то прямо тут, в моем городе напал на избранника моего народа и ушел безнаказанным — это позор для орбинита. Это позор для меня! Я… стану чемпионом и потребую в награду право носить меч. Длинная, слишком длинная и напыщенная речь для усталого и пьяного мальчишки. Спорить с ним не хотелось. — Хорошо. Если станешь чемпионом, я тоже потребую у форума такой привилегии для тебя. А то без меча ты мне дом спалишь. И хорошо, если ламповым маслом, а не всетворящим пламенем. Айсинар засмеялся, а Гайяри вдруг смутился, испугался даже. — Я не хотел, само вышло. Больше никогда не буду, честно! Даже пытаться… Вот этого Айсинар не ожидал. Конечно, Гайи попытается! Да это и невозможно, чтобы такой, как он, без боя отказался от дара. Но Айсинара волновало другое: неужели, чтобы не изменять себе, Гайяри должен лгать ему? Скрывать, умалчивать и выкручиваться? — Ты что? Испугался, что я тебя в Серый замок отошлю? Гайи глянул снизу вверх, пьяно и совсем по-детски. — Не отошлешь? — Выдумал тоже… нет, конечно. Никуда не отошлю и никому не отдам. — Это хорошо… — он откинулся на стену и закрыл глаза, — Тогда я пойду домой… сейчас отдохну немного, и пойду. — И не сметь тебе приказывать, да, я помню. Пока Айсинар повторял эту фразу, Гайи уже уснул. ГЛАВА 9 Спешить к началу игр отцу-избраннику Высокого форума не пристало — без его ритуального позволения все равно не начнут. И с теперешней его свитой особо не разгонишься: после того случая с покушением форум возмутился не на шутку, потребовал охраны для избранника, и ремесленные гильдии все как один поддержали. Айсинар пытался доказать, что покушения никакого не было, скорее шпионаж. Или просто дерзость — кому-то, например, побахвалиться захотелось, что зайдет в дом патриарха и сумеет выйти. Но отец-каратель ответил точно так же, как до него Гайяри: — Всем орбинитам пора от стыда умереть! В их избранника всякое дикарское отребье ножами бросает, а нам даже повесить за это некого. Нет уж, славнейший, с этого дня получишь круглсуточную охрану — и точка. Раньше такого в Орбине не водилось, но времена меняются, ничего не поделаешь. Вот и приходится теперь передвигаться по улицам черепашьим шагом, зато с охраной и большой помпой. Но сегодня Айсинара подгоняло не простое нетерпение, а настоящий азарт игрока: финалист, этот выскочка-бергот, телохранитель посла Ивреса, успел стать чуть ли не самой известной личностью в городе. Даже десятилетний сын Айсинара, и тот спрашивал, правда ли, что воин-северянин может одолеть первородного. — Нет, конечно! Никто не может побить орбинита, — ответил Айсинар. — Мы — истинные творения Свободы, а они — только похожие на нас животные. И даже посмеялся. И со светлым принцем Ивресом просто шутил… Тот все прятался, ни на одно приглашение не отозвался, а перед финальным боем сам попросил встречи. Явился такой же напыщенный, как в день приезда, и сразу спорить. Мой боец, мол, красотой, конечно, не блещет, ну так Тени и не положено. Но зато всех ваших заставил по песку ползать: доходчиво показал, что зря вы, орбиниты, пренебрегаете нами, берготами. На что Айсинар ответил: — Твой боец орбинита-то еще и не видел. Вот увдит, побьет, тогда можно и хвалиться. А Иврес сразу и подсуетился, на слове поймал: — Если побьет, — говорит, — что мне даль славнейший избранник? Если мой Жуар победит твой златокудрый друг? Этот варвар победит Гайяри?! Смкшно же. Конечно, Айсинар счел все за шутку и обещал, так уж и быть, отменить торговые пошлины на берготские товары, если Жуар-Тень справится с Гайи. Но постепенно сам начал думать: а вдруг? И не получится ли тогда, что избранник Форума шутя сдает интересы государства? Все ж таки глупо вышло… Хорошо, Гайяри не знает. Незачем ему перед боем еще и дипломатией голову забивать. Его дело победить — и все. А он победит, иначе просто быть не может. Так что пусть игры быстрее начнутся — с этой мыслью Айсинар и прибыл на арену. Бросил повод одному из карателей сопровождения, а сам поднялся на трибуну. Финальный поединок на боевом оружии — апогей весенних игр во славу Творящих — и без того собирал чуть не весь Орбин, а в этот раз Большая арена просто кипела: торговцы и мастеровые все выше задирали ставки, а завсегдатаи задних трибун, которым ставить было нечего, в полный голос пророчили победу берготскому варвару. Даже обычно уверенные в исходе боя славнейшие не отставали от простолюдинов: шумели, спорили и, кажется, даже хвалили чужака. Если вспомнить, что последний раз боец-орбинит в оружном поединке терпел поражение лет пятнадцать назад, стоило ли удивляться таким страстям? — … говорят, что он — не простой мастер, варвары не почитают запрет на колдовство, — наклонившись к Вейзу, гудел басом Майрел Гор. — Отозвал бы ты мальчишку, славнейший, пока не поздно. Звание чемпиона вернуть можно, а вот руку или голову… Геленн Вейз не дослушал, прервал с усмешкой: — Потомок Объединителя, отступивший перед дикарем? Нет, славнейший Гор, не при моей жизни. Айсинар и сам бы поспорил, а нет — так хоть послушал, что думают остальные патриархи о новом фаворите и о его способности одолеть Гайи, но едва он в окружении четверых карателей появился на трибуне, разговоры смолкли. Что ж, раз обсуждать свои ожидания и сомнения с избранником славнейшие не желают, значит, и тянуть с началом представления нечего. Айсинар жестом поприветствовал трибуны и, когда ответное ликование стихло, кивнул управителю: начинай. Первыми состязались стрелки из лука. Они стреляли стоя и с колена, а самые меткие — еще и сидя верхом на лошади. Несмотря на легенды, прославляющие лучников, орбиниты считали это занятие слишком дикарским для просвещенных первородных, оттого в состязаниях не участвовали. Впрочем, среди стрелков было много женщин: бегущие по кругу кони с легкими и гибкими седоками, разлетающиеся по ветру хвосты, гривы и косы, что и говорить, распаляли трибуны не хуже хорошей драки. Выиграла как раз девчонка: какая-то степнячка, крутобедрая и, судя по виду, сильная, как парень. Следом за стрелками были бегуны, метатели ядер, кулачники и борцы… Айсинар почти не смотрел на арену. Наблюдать за славнейшими было куда любопытнее и важнее. Справа от него трибуну заняли сторонники Вейза, которых уже в открытую называли партией войны. Ближе всех — славнейшие Даграи Тир и Майрел Гор со старшими детьми. Жены обоих были тут же, но на ряд дальше в плотно закрытых паланкинах. И откуда только орбинитки взяли эту моду на целомудрие? Спросить Айсинара, так неотесанная дочка пастуха, выигравшая только что состязание по стрельбе, была более достойна называться вершителем, чем эти кокетливые якобы скромницы… Хотя, если подумать, собственная супруга сопровождать его вовсе отказалась. Не желает, мол, потеряться в тени мальчишки. «Понимаю, он тебе нужен, чтобы чувствовать собственную силу, но не превращай свою нужду в мой позор. Оставайся с ним, сколько хочешь, а я тебя дома на женской половине дождусь» — вот и весь сказ. Айсинар уважал Райанну и ее прихоти, но в этот раз предпочел бы видеть супругу рядом. Зато славнейший Геленн Вейз прекрасно обходился один и, вопреки всем предостережениям, ничуть не беспокоился. Сегодня он выбрал место подальше и поскромнее, но, видно, не из-за страха за сына: сидел, лениво развалившись, улыбался весело и уверенно, как и на всех других боях, в которых сражался Гайяри. А слева расположился славнейший Озавир Орс с женой и наследником. Сам вещатель жилистый, коротко стриженный и скромно одетый, не слишком походил на патриарха, скорее на приятеля собственного сына. Зато его Арима не пряталась за занавеской, а сидела рядом, гордая и спокойная, как и положено высокородной орбинской даме. Вот Озавир наклонился и шепнул ей что-то, она в ответ улыбнулась, а потом взяла за руку, переплетая его пальцы со своими. Юный Орс тоже услышал, и посмотрел на родителей чуть не с благоговением. Айсинар, глядя на эту идиллию, вдруг понял, что завидует, и разозлился. Резко отвернулся, уставился на арену. На арене уже заканчивался поединок борцов. Оба финалиста были из первородных. Один даже приходился славнейшему Руту не то двоюродным, не то троюродным братом — тот любил хвалиться успехами родича. Но в этот раз родичу созидателя не везло: соперник ухватил его поперек торса и бросил через себя, изловчившись при этом эффектно прогнуться; а потом, не дав опомниться, окончательно впечатал в песок. Исход поединка был решен. На борцов Айсинар смотрел вскользь: победы, награды — сегодня все это не важно. Он ждал очереди Гайяри, и нетерпение горячей дрожью растекалось по телу — как будто не его фаворит, а сам он должен выйти на арену. Когда-то лет пятнадцать назад он, как и Гайи, усмирял мечом свое пламя, был одним из лучших, и тоже мечтал проверить себя в настоящем бою, где не пекутся о безопасности. Но его дед, бывший в ту пору главой рода, и слышать ничего не хотел. «Песок арены пусть поливают рабы и ублюдки, — сказал он, — а чистая кровь Ленов слишком дорога для этого!» Высокопарный был старик! Высокопарный и властный… Айсинар усмехнулся своим воспоминаниям. И вот теперь ради его победы, ради его веры в вечный и несокрушимый Орбин, на арену выйдет Гайяри. Орбиниты не любят убивать, но в этом поединке, судя по всему, выбора может и не быть… значит, кровь Вейзов не так дорога? Наконец пришло время финального поединка. Айсинар оставил воспоминания и посторонние мысли, чтобы не упустить происходящее на арене. Для выступлений перед зрителями Иртан Гнутый Меч всегда выставлял помощника, молодого, приятного на вид, с сильным звучным голосом, но последний бой с оружием вышел объявлять сам. — Встречай храбреца, город городов, великий Орбин! — громко вещал Иртан. Голос у него был не из певческих, но сама форма арены помогала говорить звучно, не переходя на крик. — Жуар-Тень, воин Туманных берегов, личный телохранитель принца Ивреса, наследника правителя Эссира, готов сегодня жизнью своей доказать вам, славные орбинцы, мастерство, доблесть и честь… Иртан говорил еще что-то о легендарных берготских мечниках, но это было уже не важно, потому что на арене появился тот, кому сегодня не раз и не два предрекали победу. В руках — как и у Гайяри — меч и кинжал. На вид поединщик от прочих своих земляков ничем особым не отличался: лет около тридцати, роста чуть выше среднего, мускулистый, но не массивный. Такие берут скорее ловкостью, чем силой: одно слово — берготская школа. Одет он был в штаны и стеганую куртку, поверх которой — длинная кольчужная рубаха. Бедра и голени прикрыты бронзовыми щитками, и даже на плечах — пластинчатая броня. Айсинар усмехнулся: сегодня северянин знатно приоделся, раньше-то одной кольчугой на тонкую рубашку обходился. Видно, полагался не только на мастерство. Спасет ли его варварское железо от клинков Ферена Лерта? Вот уж вряд ли… к тому же есть надежда, что замедлит. Хотя и забывать, как никому неизвестный чужестранец попал в фавориты последнего дня Весенних игр, тоже не стоило. Кроме тех двух поединков, что Айсинар видел сам, были и другие. Третий его соперник — знатный орбинит, большая знаменитость в родной Мьярне — на бой просто не вышел, отговорился тем, что потянул руку накануне. Правда это или нет, никто выяснять не стал. Вместо него Иртан выпустил лучшего из своих парней, потом второго… Потом пришлось признать победу бергота полной и честной: не калечить же всех стоящих невольников, с таким трудом добытых и обученных. Да… столько крови сразу Орбинская арена давно не видела. Надо отдать должное, бергот не красовался перед зрителями, не играл мускулами и не пытался показать свою ярость: скромно поприветствовал зрителей поклоном и замер в ожидании соперника. Последним на арену следовало вызвать победителя прошлых игр, но стоило Иртану открыть рот — речь его потонула в приветственных криках, гуле и рукоплесканиях. Все-таки орбинцы по-прежнему любили своего златокудрого демона. Гайяри вышел, чуть не выбежал на середину, как всегда открытый и радостный. Даже траурные ленты в волосах напоминали больше о празднике, чем о смерти. Приклонил колено, вскинул руки, приветствуя трибуны; а встретившись глазами с Айсинаром, улыбнулся и кивнул. «Не страшно, для тебя — я смогу. Верь» — так он сказал накануне. И сейчас как будто повторил снова. Верить хотелось. Верить в талант и храбрость сумасшедшего мальчишки, в его удачу и в то, что даже Творящие боги желают ему победы. Ох, с какой радостью Айсинар и сам бы принял бой рядом с Гайи, плечом к плечу… если бы такое было возможно. Между тем бой начался странно и совсем не весело. Изготовившись к нападению, нападать ни тот, ни другой не спешили: медленно обходили друг друга, выискивая слабину. Айсинар мог подумать, что будет очередной поединок на измор, если бы не так хорошо знал Гайи. И если бы не видел напряжения, нарастающего между бойцами. В какой-то миг показалось, что сам воздух взорвется искрами и сполохами — и тут же оба как по команде ринулись вперед. Двигались так, что даже опытный глаз не мог уловить отдельных шагов, ударов и связок, и стальные клинки порхали, как веера восточных танцовщиц… а трибуны замерли, будто окаменели. В наступившей вдруг тишине Айсинар отчетливо слышал скрип песка под ногами бойцов и свист рассекаемого воздуха. Только свист! Ни скрежета, ни звона — ни один удар не достигал цели. Соперник показался знакомым: поклон, взмах руки, скользящий шаг… где-то Гайяри его уже видел. Только где — вспомнить не мог. Это почему-то ощущалось как важное — вспомнить, но поединок не отложишь. Поэтому Гайяри решил плюнуть и не думать. Мало ли где мог заметить? На разминке в оружейной галерее, например. Но чутье нникогда не подводит: то, что с этим берготом не все чисто, Гайяри почувствовал с первой атаки. Играть, поддаваться, устраивать представление с ним не выйдет — слишком уж он силен и ловок для простого варвара. Поэтому прятать дар не стал: сосредоточился, собрал силы. Ударил… и мимо! Соперник оказался быстрее. Ладно, раз — бывает. Но вторая и третья атаки ушли в пустоту. Бергот исчезал, будто тут и не был… теперь Гайяри понял, почему его звали Тенью: поди, догони свою тень! Но и Гайяри был быстр! Быстрее многих… что там! Быстрее всех, кого знал. А сейчас — превзошел сам себя. Лицо горело, волосы взмокли и пот потек в глаза. И все равно опаздывал. Он, вершитель! Первородный, совершенный — уступал варвару. Такого просто не бывает!.. Или бывает? Мальчишка в белых одежках орденского послушника: «Ты даже не подойдешь ко мне, сопляк златокудрый…» Зачем он это вспомнил? Сейчас — зачем?! Меч снова рассек пустоту. А ответный удар уже тут, сбоку… и Гайяри не успевает, снова! Поздно. Клинок врага скользнул по бедру, обжег холодом. Колено подломилось, воткнулось в песок. Противник тоже чуть не упал, проскочил дальше, остановился. Какой добрый! Решил дать передышку или посмеяться? Нет, он не смеялся — когда смеются, так не сопят. Тоже устал, не иначе. Гайяри оперся на здоровую ногу, попытался с разворота встать. И тут пришла боль — огнем полыхнула так, что похолодела спина и тошнота подкатила к горлу. Он невольно глянул на рану. Широкая траурная лента опоясала ногу и зарылась в песке. Хочешь жить — самое время упасть и не дергаться — может, пощадят. Но нет. Он и в восемь лет жить хотел меньше, чем подняться! А ему уже не восемь, и перед ним не орденский мальчишка, нет, он не будет так думать. Пусть лучше… ему будет четырнадцать и его соперник — мастер Ияд, который может избить и наказать болью, но никогда не убьет и не покалечит. «Вставай, мальчик! Терпи и вставай. Боль — твой союзник. Сумей договориться — и она подскажет, как выжить, не ослабит, а подстегнет. Думаешь, почему никто не рвется подраться с даахи?» Так говорил мастер Ияд. А Гайяри бил Ияда! Не раз бил. И сейчас — он встанет и победит. В бездну! Если иначе нельзя, пусть будет Серый замок, но он не проиграет варвару. Гайяри поднял голову и улыбнулся. Бергот тоже улыбнулся в ответ, прошептал что-то… кажется, о том, что узнал, на что он способен, и теперь будет убивать. Смешной варвар! — Меня учили фариси, а про берготский забыли, — ответил он. — Жаль! И, поднимаясь с колена, тут же ударил. Первым. И теперь обгонял. Теснил врага, заставлял отступать, ошибаться. Промах — и меч бергота заперт гардой мечелома. Еще промах — и бергот открылся, испугался. Страх замедляет на миг — этого хватит! Клинок Гайяри замирает над плечом — все! И вот теперь, наконец, он узнал, где видел этот плавный замах, этот стремительный шаг и даже тонкий нос с горбинкой — в доме славейшего Айсинара Лена в ту ночь. Когда не смог остановить и так опозорился! Ну что же, пришла очередь Гайяри — теперь-то этот наглый дикарь ответит за все. Кровавая ленточка захлестнула шею над кольчужным воротом. И кинжал — маши-не маши — слишком короток… Куда сейчас убежишь, Тень? А не смотри в глаза орбиниту, особенно если сам он уже посмотрел в глаза страху и посмеялся. Гайяри отшвырнул в сторону меч противника, забрал кинжал, и отыскал взглядом Айсинара. Говорить что-то сил уже не хватило, только оставаться на ногах. Дождаться решения избранника и устоять, не дрогнуть… если бы это было так просто. Айсинар не мог отвлечься от поединщиков, даже на Геленна ни разу не глянул — так ли все еще спокоен славнейший Вейз? А когда Гайи упал — сердце тоже упало, остановилось, и целый миг казалось, что это — конец. Но бергот и сам потерял равновесие. Чудом не налетев на меч Гайи, проскочил два шага и встал, едва переводя дух. Для удара далеко, быстро не развернется — не сможет. Значит, спасен. Можно выдохнуть… кажется, вместе с Айсинаром выдохнул весь Орбин. Если бы не распоротое бедро. Кровь не плескала, но текла широко и ярко… кто знает, насколько рана серьезна? В любом случае времени очень мало, теперь его почти нет. И тут Гайяри поднял голову и улыбнулся — все сразу переменилось. Быть может, кто-то еще не заметил, но Айсинар уже знал эту улыбку: как не узнать всетворящую тьму? Теперь Гайи победит, точно! А он, как избранник Форума и хранитель закона, должен потребовать его ареста и высылки к магам. Конечно, если не истечет кровью раньше. К страху за жизнь Гайяри добавились злость и ярость. Мальчишка наседал на соперника, как настоящий демон бездны. Рану и текущую кровь он будто не замечал. А Айсинар чуть не задыхался от бессилия что-то изменить. И когда поединок завершился, а Гайяри посмотрел на него, спрашивая о судьбе побежденного, думал только о том, что потеряет Гайи, при любом исходе — потеряет!.. Проклятый бергот хоть и не смог одолеть в поединке, отнял знамя у Орбина, а его, избранника Форума, лишил победы. Славные орбинцы смолкли, ожидая решения своего лидера. Что тут решать? Айсинар еще раз глянул на бергота — тот был испуган, но все же держал лицо — и поднялся, чтобы вынести приговор. Он уже поднял руку, когда в тишине услышал оклик: — Стой! И невольно замер, оглянулся на голос. Озавир, конечно! Как же без него!.. — Стой, Айсинар, не калечь мальчишку — не приказывай ему убивать. Вещатель сам подался вперед, готовый вскочить, и лицом был белее, чем тот побежденный варвар на арене. Неужели тоже волнуется за Гайяри? То, что он заметил магию, никаких сомнений не было. — Ты что, хочешь сделать из него настоящего воина? — продолжал он, — Из одаренного мага — убийцу, которому жизнь отнять, что муху прихлопнуть? Ради чего, Айсинар? Ради гордыни?.. Озавир говорил громко, не думая о том, кто слушает и что подумает. А слушали многие — все старшие семьи были сегодня на трибунах. Он что, вздумал стыдить избранника Форума? Перед патриархами, их женами и наследниками, на глазах всего Орбина?! Да как он посмел! Айсинар сам решит, что правильно. Решит — и в бездну советы вместе с советчиками. И он резко развернул в землю вскинутые пальцы. Гайяри тут же взмахнул мечом. Клинок со свистом рассек воздух, хлынула кровь, и голова прозванного Тенью свалилась в песок. Если среди первородных был хоть кто-то, кто еще не учуял магии, то после этого удара таких точно не осталось. Слабая надежда на то, что все случившееся сочтут спонтанным проявлением дара при угрозе жизни, таяла на глазах и вместе с кровью стекала в песок арены. — Да ты совсем рехнулся, Айсин, — услышал он за спиной голос Озавира. — Так ты всех наших детей погубишь. Ради своей спеси ты погубишь Орбин. Идем, Арима, Нар? Нам тут делать нечего. Они поднялись и ушли, но Айсинар так и не ответил. И не оглянулся — не достойны. Не стал он следить и за тем, кто из славнейших и как провожал вещателя. Ему было куда смотреть — на молодого Вейза. Песок уже пестрел бурыми пятнами, а Гайи все стоял, и счастливая улыбка не сходила с лица. И даже когда юная дочка одного из патриархов вышла с венком из перевитых золотой проволокой дубовых веток, чтобы возложить его на голову победителя, он, опершись на меч, приклонил колено. Но подняться уже не смог — помог Иртан. Устроитель игр подставил плечо и, придерживая за пояс, с честью проводил чемпиона. Гайяри еще улыбался зрителям на трибунах и махал рукой знакомым, но Айсинар понимал: стоит им скрыться в проходе — и он свалится. Хотелось прямо сейчас сбежать вниз, подхватить хоть на руки, как можно быстрее унести в такое место, где можно будет остановить кровь, промыть рану и перевязать — и плевать на все эти ритуалы, честь и достоинство чемпиона. Кому они будут нужны, если чемпион истечет кровью на глазах всего города? Но он — избранник, избраннику подобное не по чину. Нужно оставаться тут, на своем месте, с высоты трибуны любоваться музыкой и танцами, завершающим проходом победителей, поздравлениями, дождем цветов и монет… проклятье! Он даже не мог послать за лекарем или поторопить Геленна… впрочем, этого и не требовалось. Когда Айсинар отыскал глазами его место, славнейшего Вейза уже не было. Гайяри не помнил, как покинул арену. Помнил лишь то, что отчаянно хотел удержаться на ногах и не показать слабости. Все силы уходили только на это, но, кажется, их не хватило — в конце концов он все-таки повис на руках Иртана… если правильно запомнил, кто это был. Очнулся уже лежа на сундуке в «господских покоях», где обычно переодевался перед поединком. Под спиной — попона чьей-то лошади, а рядом — как раз Иртан. И еще отец. Славнейший Геленн испугался не на шутку. Неужели сомневался, что его отчаянный и послушный наследничек справится? Несмотря на слабость, Гайяри сделалось так смешно, что не сдержаться. Он и не стал сдерживаться. — Ох, мальчик… все тебе смешки да шуточки… — упрекнул отец, но сам все же слегка улыбнулся. — Приподнимись-ка, — и сунул под голову свернутую мантию. — Больно? Лежать стало удобнее, а еще теперь он мог видеть перетянутое ремнем бедро. Кто-то отер кровь, и след от берготского клинка зиял во всей красе. Рана вроде не была глубокой, но все равно Гайяри замутило, и он поспешно отвел глаза. — Терпимо. — Ничего, сын, недолго уже. Я послал за Лукианой. Славная госпожа Лукиана слыла лучшей лекаркой Орбина, а для наследника рода Вейз да еще и чемпиона игр — конечно, только самое лучшее. Гайяри мог расслабиться и ждать… но не мог не думать, а будет ли он теперь по-прежнему наследником и чемпионом? И где славнейший Айсинар? Все представление было ради него, неужели не оценил и не придет? Быть того не может!.. Может или нет, но одна мысль о том, что избранник о нем и думать забыл, показалась больнее раны и страшнее высылки за магию. К счастью, задержалась она недолго, потому что пожаловал сам избранник. Его охранники, все четверо, ввалились толпой следом за ним, и в комнате сразу стало не протолкнуться. Но Айсинар словно ничего кругом и не видел: ни отца, ни Иртана не заметил — прошел мимо и сразу к нему. Присел на край сундука, взял за руку. — Ну что, как ты? — и встревоженно заглянул в глаза. Вот еще! Жаловаться он будет… Гайяри Вейз — не балованная девица и в боях не новичок. Подумаешь — зацепили слегка. Не страшно. — Я? Хорошо. Это был он, тот самый. Мы его победили. Айсинар понимающе кивнул. — Да, победили. Разве кто-то способен побить моего золотого демона? Вот теперь можно было и сознание терять. Только не пришлось — почти следом за избранником в «господские покои» вошла старуха, перед которой все, даже славнейший Айсинар, вежливо склонили головы: славная Лукиана из рода Варт. Сопровождала ее светловолосая девочка лет пятнадцати с большим плетеным коробом в руках. — Раненому воздух нужен и покой, — вместо приветствия проворчала старая лекарка, — шли бы вы отсюда, славные, не мешали работать. А ее спутница, не обращая ни на кого внимания, поставила короб на другой сундук и начала разбирать содержимое. Лукиана Варт происходила от младшей ветви рода и не могла похвастаться высоким положением, но была из тех мастеров, с которыми даже патриархи не спорят. Раз сказала — значит, так надо. Иртан с охранниками потянулись к выходу, следом — Геленн Вейз, отговорившись тем, что пошлет за паланкином: не стоит, мол, в седле ногу трудить. Айсинар медлил, все держал за руку. Пальцы славнейшего избранника чуть заметно подрагивали, и Гайяри это очень льстило. А как же? Болеет за него, волнуется!.. Гайяри тоже хотелось сжать его ладонь и не отпускать, подольше насладиться его трепетом и собственной значимостью. Но сил и правда не было, даже хватка руки ослабла. — О блюстителях не думай даже, — тихо сказал избранник. — Помнишь? Я тебя не отдам. Отпустил руку и быстро ушел следом за остальными. Лекарка склонилась над раной и сразу полностью сосредоточилась. Осмотрела с одной стороны, потом с другой, осторожно коснулась припухших краев. Гайяри сжал зубы. — Основные сосуды не задело, хвала Творящим. Терпи, чемпион, — приказала она и тут же — девочке: — Мелья, хлопок и марганцовку. Лукиана принялась промывать рану, счищая песок и запекшуюся уже кровь. Гайяри шипел и морщился, но потом притерпелся: даже задремал бы, если бы не лихорадило. От страха или от потери крови — он не знал, но все тело противно морозило, и время от времени из самой глубины поднималась липкая дрожь, от которой внутренности тряслись, как кисель, и дробно стучали зубы. Вернув помощнице плошку и металлический зажим для тампонов, Лукиана легонько похлопала по щеке: — Эй, глаза не закрывай. Ты мне нужен… ты и твоя сила. И принялась разминать пальцы: сплетала и выгибала, шевелила, как паучиха лапками, пока кончики не начали чуть заметно светиться зеленью. Свечение было слабеньким, а голова звенела болью и пустотой: Гайяри, было, подумал, что показалось. Но когда бедро налилось тяжестью, онемело, и внутри самой раны начало свербить и едва заметно печь, последние сомнения развеялись: старая целительница практикует запретные техники. Что же это такое получается? Мастер Лукиана чуть не в открытую применяет для лечения всетворящий дар и живет спокойно? Ее услугами пользуется весь Орбин! Значит, весь Орбин и про магию знает? И — ничего? Не только с рук сходит — Лукиану уважают, ценят… и ценят очень недешево. А он? Как же быть с ним?.. Неужели сегодня он только ради себя старался?! От этих мыслей Гайяри, видно, в лице переменился, потому что лекарка ответила: — Орбинцы хотят быть здоровыми и жить долго, — улыбнулась иссохшими губами и неожиданно хитро подмигнула. — Брось, славный. Ты же наследник Вейзов, будущий патриарх, неужели не знаешь, что почти каждый из них в тайне практикует. Немного, совсем незаметно: снова дорваться до потрясения — сумасшедших нет. Но если чуть-чуть, безвредно и ко всеобщей выгоде… такое Орбин простит. Мы не выжили бы так долго, если бы забывали о своей выгоде. Так что задумайся. Мелья, иглы и нити! — Вот и все, — сказала она чуть позже. — Что бы ты там ни выдумал, а магом меня не назовешь: ни умений нет, ни знаний толком. Процесс заживления я, как сумела, запустила, долго лежать не придется. Но болеть будет. И лихорадить будет. Если несильно — потерпишь, а если совсем плохо станет — зовите. А сейчас поспи-ка, боец. Мелья, дай полкружки микстуры-дремы. Пока перевязываю — как раз и уснет. В микстуре было много меда и приятная горечь. Гайяри выпил все и почти сразу уснул, что там еще делала с его ногой старуха-целительница, не запомнил. ГЛАВА 10 Как всякий орбинский юноша, Нарайн гордился Большой Ареной и зрелищами, которые там устраивались на радость горожанам и гостям Орбина. Участие в играх никогда его не привлекало, но вот азарт зрителя — совсем другое дело! Заключительный день он ни за что бы не пропустил. Тем более в компании отца и матери он мог не только посмотреть представление, но и побыть в обществе патриархов, узнать их поближе, послушать, о чем говорят. Это само по себе было полезным опытом и в другой раз заняло бы все его внимание. Но не сегодня. Сегодня у Нарайна Орса были заботы поважнее: до дня Младшей оставалось всего три дня. Впрочем, тут он мог быть собой доволен: все, что требовалось для тайного бракосочетания, уже готово, осталось только обрадовать Салему и назначить точное время и место встречи. Самым сложным казалось найти служителя Творящих, который узаконит брак, достаточно уважаемого, чтобы в его записях никто не сомневался, и достаточно независимого, чтобы не побоялся поженить детей влиятельных фамилий без позволения патриархов. В самом Орбине искать не стоило, а за пределами города Нарайн мало кого знал. Вот если бы воспользоваться связями отца… но без ведома славнейшего Озавира это было невозможно. Честно сказать, Нарайну и самому тайны были в тягость: обманывать родителей он не привык. Всю свою жизнь делился с ними самым сокровенным и знал, что его выслушают, поймут и помогут. Только с любовью к Салеме Вейз так не получалось: отец упорно сводил разговор к политике и просил… нет, даже требовал подождать. Ничего, мол, страшного не случится, если Салема и в самом деле любит — в ожидании истинная любовь только закаляется и крепнет. — Все образуется, — говорил он, — вот увидишь: ты — хорошая партия для девочки Вейз, а такой накал отношений между Орбином и Умгарией долго не продлится. Все так или иначе скоро закончится, и тогда, хоть в войне, хоть в мире, нам со славнейшим Геленном делить будет нечего. Союз станет выгоднее вражды, ведь мы оба любим Орбин, ради его победы и процветания объединимся. Но разве мог Нарайн ждать?! Даже если отец прав — особенно, если прав! — и ни он, ни Геленн Вейз не хотят видеть их вместе из-за разногласий в Форуме, то почему бы славнейшему Вейзу не выдать дочь в другой род? Взрослые сыновья есть и у Гора, и у Рута, и не только у них. Сильные союзники наверняка нужны и сегодня. А Салеме уже семнадцать — самое время. И еще война… сможет ли Нарайн воевать, если не будет уверен, что Сали его дождется? Нет, в верность подруги Нарайн верил, но вот в том, что славнейший Вейз будет считаться с желанием дочери, а не отдаст другому обманом или уговорами, очень сомневался. Потому и медлить не мог. Она хочет быть с ним — значит, так и будет. Как ни странно, родители сами помогли ему отыскать храм, где можно провести церемонию. Они так часто рассказывали о своей свадьбе — особенно мама, и глаза ее каждый раз сияли счастьем — что Нарайн просто не мог не вспомнить тот небольшой храм, построенный одним из его предков на землях, отвоеванных у умгар лет пятьсот назад. Большая часть полей и садов вокруг давно перешли в другие семьи вместе со своими владелицами, но жрецы все еще почитали Орсов, как первых колонизаторов и миссионеров. А главный служитель, стоило Нарайну представиться, тут же расплылся в улыбке: — Сын Озавира и Аримы? Помню-помню, как же не помнить? Такая пара… высокородный юноша, наследник четвертого рода и девушка из местных, да еще и младшая дочь — почти бесприданница… нет-нет, родословная самая безупречная: наши книги хранят записи чуть ли не со времен потрясения! Но все равно, такие союзы редкость. А уж как был внимателен твой отец к избраннице, славный: твоя матушка не хотела церемонии в Орбине, видно, скромничала, так он сам сюда приехал за невестой. — Вот и мы с избранницей хотим продолжить традицию, — нашелся Нарайн. — Этот храм принес счастье родителям, пусть принесет и нам. Конечно, потом старый хитрец все понял, но промолчал, только заговорщически улыбнулся и пообещал, что исполнит ритуал как следует. А уж в точности здешних регистрационных книг ни один судья еще ни разу не усомнился. Так что главную свою задачу Нарайн выполнил. Осталось скрытно уйти из дома, встретить Салему и вместе явиться в храм к назначенному сроку. Уж с этим-то они как-нибудь справятся! И через каких-то три дня станут мужем и женой. И все бы хорошо, только жениться без благословения родителей все же не хотелось — хотелось, чтобы родные могли разделить их радость. Поначалу игры казались хорошим поводом для разговора. Общий азарт и общая радость объединяют — как бы ни выступили участники, Орбин окажется на высоте — значит, появится повод праздновать. А после, когда отец будет настроен особенно благостно, можно рассказать о женитьбе. Только вот вышло все не так, как задумывалось. Все шло хорошо почти до самого конца, зрители были довольны и от финального поединка ждали только победы. Но все изменилось, стоило бойцам сойтись: Нарайн не так много понимал в воинских дисциплинах, но даже ему было ясно: северный варвар — колдун. Орбинский чемпион был слабее, испугался и явно проигрывал. Когда чужак распорол ему ногу, Нарайн дышать перестал, думал: конец. Гайяри Вейз — любимец Орбина, но Творяшие бы с этим… он — брат Салемы! Но Гайи не умер. Собрался и все-таки победил — сила старшей крови одолела дикарское колдовство. И целый миг казалось, финал будет счастливым. А потом встал избранник Айсинар и приказал казнить побежденного. Любимый братец его избранницы тут же снес несчастному голову. Легко. Счастливо улыбаясь. После такого отец решил уйти — и правильно. Нарайн тоже хотел бы скорее забыть это зрелище, а лучше — вовсе его не видеть. Всю дорогу домой отец был мрачнее тучи, а мама — тихой и молчаливой: ни то испугалась, ни то опечалилась. Какие уж тут разговоры по душам. Хотелось наподдать коню и ускакать подальше от этой сгущающейся грозы, но Нарайн плелся шагом вровень с отцом и материным паланкином, и тоже помалкивал, хотя один вопрос так и вертелся на языке. Наконец, он не выдержал: — Отец, ты сказал, что Гайи — маг, это всерьез? Отец едва глянул на него, но ответил: — Мы все маги, сын, будто ты не знаешь. — Знаю. Но этот бой… ты уверен, что мы все так можем? — Тоже заметил, да? — он отвлекся от своих мыслей и повернулся к Нарайну. — Заметишь тут. Голова северянина катится по песку, кровь хлещет из обрубка шеи… а любимый брат его невесты сияет, как дитя на празднике — попробуй-ка забыть такое! Нарайн зажмурился, тряхнул головой, и закончил: — Вроде ж так легко голову не срубишь. — Вот именно, — кивнул отец. — Начинать практику с убийства… как будто не из-за таких вот подвигов появился запрет. — Так что, его теперь в Орден к магам вышлют? Отец промолчал. Интересно, он теперь думает, что Гайяри опасен, и от него лучше поскорее избавиться? Или, наоборот, жалеет, что так вышло? Славнейший Геленн Вейз был противником славнейшего Озавира Орса, это так. Но его сын — совсем другое дело! Он наверняка отцу нравился. Да и кому вообще он не нравился? Сильный, веселый, великодушный… вот разве что Нарайн будущему родственничку не доверял, да и то больше из-за Салемы… ревновал что ли? Признаваться стыдно, но не врать же себе, в сам деле. Но даже Нарайн не хотел, чтобы Гайи отправили к магам. Салема ни за что не смирится с потерей брата, и если потеряет — не будет у них счастливой свадьбы. А может, совсем никакой не будет. — Можно что-то сделать, чтобы не выслали? — спросил он снова. — О, не волнуйся, — отец даже усмехнулся, — Славнейший Геленн постарается. Вывернет все связи, дернет за все нитки, до каких дотянется, лишь бы защитить наследника. Да и избранник Айсинар, думаю, не промолчит. — А ты? Хоть Геленн тебе и не нравится, ты же не станешь ему мешать? — Зачем это тебе? Вы же не дружите? — отец удивился, но не рассердился сильнее, наоборот, кажется, ему даже понравилось, что Нарайна заботит судьба товарища. — Или это из-за девочки, его сестры? Понимаю. Вот! Раз отец сразу догадался про Сали, значит, все помнит и не думает, что его чувство к дочери Вейза блажь, которая пройдет, если не вспоминать. Самое время было признаться. Но вот так выложить весь план побега, а… потом что? Просить о помощи? Или просто — чтобы не мешал, как Геленну? Сделал вид, что ничего не знает? Нарайн не смог решиться, только кивнул в ответ — и момент был упущен. Отец закончил: — Мешать не стану. Обещаю. И снова задумался о каких-то своих неприятностях, делиться которыми с Нарайном не захотел. Год назад, когда Гайи только-только вышел на арену, Салема страшно злилась и обижалась на мать за то, что та запрещала ей смотреть его поединки. Каждый раз все только об играх и говорили: на базаре, в театре или в гостях; даже рабы и прислуга на все лады обсуждали победителей и смеялись над проигравшими. Подружки не давали прохода, с восхищенным придыханием расписывая подвиги ее бесстрашного братца, да и сам братец хвалиться умел за десятерых. И только она ничего не знала, не видела и слова вставить не могла, а должна была довольствоваться чужими рассказами. Но в этом году игры ее не волновали, и даже финальный день оставил почти равнодушной — она готовилась к свиданию. Чуть ли не с самого утра выбирала платье и украшения, потом мыла и сушила волосы. Пусть у нее не будет особенного свадебного наряда, пусть она не сможет покрасоваться на Вечноцветущей, как другие девушки из старших семей, но это не помешает ей на каждом свидании выглядеть краше их всех вместе взятых. Чтобы Нарайн даже и не думал смотреть в сторону, а раз за разом влюблялся в нее еще сильнее. Встречались они все также тайно, и делиться этой тайной Салема ни с кем не спешила. Приятельницы, не ровен час, проболтаются, пойдет слух, и тогда непременно дойдет до отца. На домашних слуг и вовсе положиться нельзя — все они обожают матушку и ей-то точно донесут. Полностью довериться Салема могла только лучшей подруге Лолии, но та тоже любила игры, а особенно Гайяри, так что сегодня и от нее никакой помощи ждать не приходилось. Что ж, с нарядами Салема и сама справится, не впервой. Она как раз пыталась уложить волосы ровными локонами, когда шум со двора заставил ее отвлечься. Салема выглянула в окно и увидела Задиру, а верхом на нем — мальчишку-конюха из казенных конюшен, что у Большой Арены, единственного, кого из посторонних слушался жеребец брата. И сразу испугалась: бросилась во двор, на бегу поправляя домашнюю тунику. Когда спустилась, во дворе уже была мать и несколько человек прислуги. Конюшонок, как раз передал поводья молодому невольнику-шиварийцу, что помогал смотреть за лошадьми, и, получив от хозяйки пару медяков, сбежал по своим делам. — Что случилось? — громко спросила она. — Почему привели Задиру? Где Гайи, что с ним? — Гайяри ранен, — сухо ответила мать. — Надо отправить за ним паланкин… нет, лучше повозку, быстрее будет, — и тут же окликнула: — Суни! Слышал? Запрягайте и в город. Шивариец поклонился госпоже и, забрав коня, поспешил исполнять. — Гайи ранен? Как? Тяжело? Если славная Бьенна так строга и спокойна, значит, случилось что-то по-настоящему плохое. Салема растерялась, но постаралась взять себя в руки: чем она поможет, если будет метаться, как испуганная курица? — Поеду за ним, — решила она. — Сейчас, переоденусь и поеду. Я быстро, даже не успеют запрячь… Но мать и слушать не стала — сразу же запретила: — Незачем. Отец уже там, он разберется. Спорить с Бьенной Вейз было бесполезно, она еще раз повторила то, что и всегда: воспитанной девушке не место на боях, тем более среди наемников и рабов Арены, — и удалилась распоряжаться дальше. А Салема осталась ждать и волноваться. Она сорок раз оббежала двор, накричала на младших братьев и замучила мастера Ияда предположениями, что же могло случиться с братом, пока повозка не вернулась. Гайяри был в забытьи и не открыл глаз, даже кода его переносили в постель. Но отец заверил, волноваться не о чем: сама целительница Лукиана лечила его рану и сказала, что теперь опасности нет. А сонным зельем специально опоила, чтобы снять боль и дать отдых, так что пусть отсыпается. Но Гайяри был бледен и казался таким вымотанным, что Салема все равно беспокоилась. Она не поверила, что это просто сон, так и просидела у его постели до вечера, то и дело вытирая глаза, чтобы не заплакать. Даже про наряды забыла, и про то, что собиралась как-нибудь по-особенному уложить волосы. Только про само свидание помнила, и, глядя на то, как наступает вечер, и тени деревьев синеют и удлиняются, все надеялась, что брат проснется раньше, чем придет время уходить. Как же она его оставит, не убедившись, что все хорошо? Слава творящим, так и вышло: солнце едва коснулось верхушек деревьев, когда Гайяри открыл глаза. — О, сестренка, привет, — сказал он сонно и улыбнулся. — Ну что, живой? — спросила Салема нарочито-весело. Еще не хватало, чтобы брат понял, как она переживает. — Живой. А ты, смотрю, не особо верила, сидела тут и ревела целый день? Чего глаза-то такие красные? — Вот еще! — фыркнула она. — Привык, что по тебе все девчонки убиваются. А я просто задремала от скуки. Как же это великий златокудрый демон позволил так себя отделать? Ты же у нас вроде непобедимый, а? Салема со смехом щелкнула брата по носу. Он не обиделся, но нос все равно задрал: — Голова моего соперника где-то в песке валяется, а без головы победить сложно. Так что да, сестренка, я непобедим. Представив, как Гайи рубит головы, Салема внутренне содрогнулась. Но брату нельзя показывать, что его шуточки задевают, ни то придумает еще десяток гадостей похуже. Поэтому она не ответила, а нарочито-спокойно взялась заплетать косу. Заплела, перекинула за спину, и поднялась уходить. Нарядиться теперь точно не успеет, но это и не так важно. Главное — не опоздать. Гайи проснулся, смеется над ней как обычно, значит, она и в самом деле волновалась напрасно. — Раз так, можешь и дальше спать, а я пошла. — К Нару Орсу? Беги-беги… заждался, небось. — А хоть бы и к Нару, — Салема пожала плечами и показала язык. — Завидуешь? Я-то на свидание пойду, а ты тут валяйся. Один! — Вот еще, завидую. Было бы чему! — он тоже усмехнулся, но потом приподнялся на локоть и поймал ее за руку. — Постой. Пока не сбежала, принеси мне воды умыться? И плащ, чтобы никто не видел, а? От неожиданности Салема остановилась и повернулась. — Если помыться хочешь — я скажу, баню тебе приготовят… но плащ? Ты что, куда-то собрался? Гайяри Вейз, ты с ума сошел?! — Собрался. На свидание, — издевательским тоном ответил он. — Думаешь, только у тебя… как это? Любовное томление. — Куда-а? Да ты посмотри на себя: бледный, страшный, как покойник, кто же по тебе такому томиться-то станет? — ответила она в тон. И добавила уже серьезно: — Не принесу, я тебе не враг. Да и мама все равно узнает, она обязательно зайдет проверить перед сном. — Это неважно, потом я за все отвечу. Главное — уйти. Поможешь? Я же берегу твои секреты. Тайно убегать из дома, едва придя в себя после ранения — редкостная глупость, и Салема, конечно, не должна была отпускать. Но спорить с братом почему-то не хотелось… и не только ради сохранения своих секретов. Просто Салема чувствовала: для Гайи важно пойти! Важно так же, как и ей самой, а значит, она поддержит: близнецы Вейз всегда вместе и друг за друга горой. Она все-таки прокралась в кухню. Там, между плитами и очагом в медном баке все время грелась вода: мало ли когда понадобится? Зачерпнула кувшин, по дороге прихватила какую-то широкую посудину; потом отыскала кусок мыла и даже плащ, в хлопотах забытый у входа. — Вот спасибо, сестренка! Я знал, что ты у меня настоящий друг, — обрадовался Гайяри, увидев все это богатство. — Может, и умыться поможешь? Но тут уж она отказалась наотрез: — Некогда мне. — Ладно, беги… — великодушно позволил брат. — И считай, я про вас с Наром ничего не знаю. И почему он такой заносчивый даже тогда, когда сам же просит помощи? Неожиданно даже для себя Салема вдруг выпалила: — А ты ничего и не знаешь! Знал бы, может, не смеялся бы, задумался: скоро меня тут не будет, помощи-то у кого попросишь? Раз сам умыться не можешь, так и не вставай лучше, немощный. Выскочила за дверь и почти сразу пожалела о сказанном… зачем, зачем было так много болтать раньше времени? Теперь можно запросто догадаться, а они договаривались не посвящать Гайяри в свои планы. И пусть Салема брату доверяет, но Нарайн же просил молчать!.. Разве хорошо будет начинать семейную жизнь с обмана? Свидание вышло коротким и суматошным, но Нарайн не обижался: после сегодняшнего поединка в семье Вейзов наверняка переполох. Он боялся, что Салема вообще не придет. Но она пришла, взволнованная, и от этого особенно красивая. Говорили недолго, но Нарайн успел рассказать про храм и Сали сама назначила час и место встречи. А потом — только торопливые объятия и поцелуи, и сбивчивый шепот: — Нар, прости, но мне надо возвращаться… Гайи собирается уйти из дома, а за ним сегодня будут следить. Нельзя, чтобы мама или отец заметили, что и меня нет. Если заподозрят неладное, помешают… Всего три дня осталось, потерпи. — Да, да, беги, — соглашался он, все никак не отпуская. — Три дня можно и потерпеть… Но потом никому тебя не отдам. Никогда. Ни за что.. — Никогда и никому… — вторила она, и тоже медлила. Но потом все же убежала. Слишком рано, слишком быстро. И Нарайну остались только ее запах и жар прощального поцелуя. Но все же он был счастлив: три дня — это совсем недолго, сущий пустяк. Не заметишь, как пролетят… Так он думал, неслышно пробираясь по притихшему дому к своей спальне, когда увидел что дверь в кабинет отца приоткрыта. За дверью горел свет и слышались голоса: — …сам вел себя как мальчишка. Мама. Она говорила тихо, с мягким упреком, и это всегда действовало. Нарайн тоже хорошо знал этот тон. — Ладно, Арима, ты права, я поступил опрометчиво, — раздраженно ответил отец. — Если хочешь, извинюсь перед Айсинаром. Только завтра ему понадобятся не мои извинения, а помощь в делах с Берготом. Он замолчал, а потом добавил устало, но уже ласково: — Уже поздно, ложись спать. И не беспокойся — все это мелочи. Отец прав, просить прощения у дикарей куда труднее, чем простить своего. Да, ссора вышла некрасивая, это точно, но стоило ли обсуждать ее до ночи? Если даже избранник решит всерьез оскорбиться, ну и что? Штраф, даже самый большой, их семью не разорит. К тому же Нарайн вовсе не собирался подслушивать. Он хотел тихонько проскользнуть мимо, но тут мама распахнула дверь, и пришлось нырнуть в тень и затаиться. Уже уходя, добавила: — Не засиживайся. И все же будь осторожен: избранник Айсинар тебе не друг. Нарайн был уверен, что не шевелился и никак себя не выдал, но мама все равно заметила. Шагнула ближе, обняла за печи и приложила палец к губам: тихо! А потом увлекла за собой. — Как поживает Салема Вейз? — спросила она уже в его спальне, плотно прикрыв двери. — Я знаю, вы встречаетесь, так что не смущайся, рассказывай. И села на кровать, всем своим видом показывая, что никуда не уйдет, пока сын все не расскажет. Что ж, Нарайн был даже рад этому: не придется искать повод, волноваться и мямлить, не зная, как признаться. Он сел рядом и выложил как есть все свои планы, а потом, как и мечтал, попросил благословения. — Ох, Нар! Сыночек, первенец мой… вот ты и вырос. У Вейзов славная девочка, конечно, я вас благословляю! Мама грустно улыбнулась, прижимаясь к его плечу, и вдруг показалась такой же хрупкой и беззащитной, как совсем недавно Сали. У Нарайна в груди защемило от нежности. Он обнял мать и уткнулся лицом в ее волосы. — Только отцу пока не говори, не надо, — сказала она, — у него и так забот полно. Я сама потом скажу, он все поймет, вот увидишь. Оставив Гайяри на попечение славной Лукианы, Айсинар направился домой и всю дорогу был страшно зол. Зол на выскочку-бергота, сунувшегося в Орбин со своим неотесанным колдовством: выскочка потерял голову, но это ничего не меняло. Зол на славнейшего Геленна Вейза, наверняка запрещавшего сыну применять дар в бою. Если бы не страх угодить к магам, Гайи вынес бы варвара сразу и, несмотря на все дикарские штучки, не подставился под клинок. Зол на сам проклятый запрет, приравнявший первородных вершителей к быдлу!.. А на себя зол особенно: завелся как вздорная баба и приказал убить побежденного. Теперь хочешь-нет, придется встречаться с герцогом Эссира, извиняться и соболезновать… во что превратился некогда великий Орбин, если Отец-избранник Высокого Форума должен виниться перед дикарским вождем?! Он то и дело подгонял коня, хотя тот и так шел быстрой рысью, едва не обгоняя охранников. Все пятеро животных изрядно устали на жаре, но Айсинар не замечал — слишком был погружен в свои мысли. Прав Озавир, сто раз прав, намекая, что дар всетворения нужен орбинитам, как воздух… так какого ж демона он встрял сегодня, раз понимает? Сам настаивал оттянуть войну, чтобы успеть воспитать магов, а делать из Гайи мага-воина, видишь ли, не смей — проще Пряный путь варварам отдать. Хотел публично унизить избранника? Не зря же Геленн со своими сторонниками настаивают на суде за измену. Нет, в то, что славнейший Орс его предал, Айсинар не верил. Тем более не верил, что он мог изменить Орбину — не таков Озавир, вероломства в нем ни на пайр. На арене вспылил просто. Но неуместно и оскорбительно — вот и пусть отвечает! Патриарх, еще не избранник, а «равный среди равных», быть может, красивый лозунг, но не истина, тем более на грани войны. И раз сам своего места не понимает — пусть суд вправит мозги. А он, Айсинар, ничего никому отдавать не намерен: ни пяди республиканской земли варварам, ни Гайи Вейза тиронским магистрам. Едва добравшись домой, Айсинар сразу пошел в кабинет. Нашел среди бумаг прошение славнейшего Вейза со всеми приложенными письмами и, не перечитывая, все подписал. С тех пор сидел опустошенный, отвернув кресло от рабочего стола к окну, и разглядывал стремительно темнеющее небо. Вот сейчас сумерки еще прозрачные, а скоро нальются синевой, и в небе начнут появляться звезды… В кабинет забегал сынишка, звал покидать дротики, потом приставал с вопросами про игры. Айсинар только потрепал его кудряшки и, отговорившись усталостью, отправил в сад на качели или играть с сестрой. Потом Райяна звала к ужину — тоже не пошел, и жене ничего не осталось, как подать ужин в кабинет. Есть не хотелось. Пирог остыл, жаркое покрылось пленкой жира, а Айсинар все сидел и выдергивал нитки из вышитой салфетки. Правильно ли он поступил? Казалось, что что-то упускает… а что? Чтобы понять, не хватало покоя. Голова гудела, гудело и билось пламя в крови; размеренное дыхание помогало, но не успокаивало полностью. Если бы Гайи был здесь — его боец и знак его власти. Чемпион, способный подчинить любого, и готовый подчиниться ему. Его Орбин. Его точка равновесия. Он приходил каждый раз после поединка, не тот улыбчивый мальчик, каким он был в семинарии или с родителями на городских праздниках, а бешеный и гордый, настоящий демон бездны. «Поделиться победой» — так он говорил. Сегодня как раз такой день. Но Гайи ранен, сегодня Айсинар его не дождется. Не звук шагов и не голос, из раздумий Айсинара вывел лист с черновиком указа, сброшенный со стола внезапным порывом ветра. Голос он услышал уже потом: — Значит, не ждал меня, славнейший? И оглянулся. На пороге стоял Гайяри Вейз, такой же, как всегда после боя, разве что вызова в глазах еще больше. О недавнем ранении напоминала лишь тугая повязка на бедре да бледность… впрочем, чтобы судить о бледности, было уже слишком темно. Не ждал. Конечно, не ждал! И в первый миг даже растерялся — сам не понял, рад или снова злится. — Зачем встал? — ответил он вопросом на вопрос. — С такой раной лежать надо. — Ну как же? Сам-то ты не явишься, — Гайи криво усмехнулся. — А рана… брось, славнейший, нет тебе дела до моих ран. Наоборот, тебе даже нравится: я должен был умереть, а, видишь, изловчился и выиграл… Айсинар не дослушал и даже подумать не успел, что делает — вскочил, сгреб сопляка за грудки и притиснул к стене. — Да ты хоть понимаешь, что несешь?! И тут же почувствовал: мальчишка едва на ногах стоит, непонятно, как добраться-то смог? Пришел к нему чуть живой, а он как врага встречает. Но жалеть Гайяри не получалось — слишком дерзкий. И что несет, конечно, понимает: Айсинару нравилось! Нестерпимо, до дрожи возбуждала мысль, что этот сильный красивый юноша готов умереть и убить — для него, лишь бы принести ему победу. Стыдно признаваться, но так и есть. — Ты напугал меня сегодня, — добавил он тихо. — Никогда больше так не делай, понял? Никогда. — Никогда, все, — ответил Гайи, — завтра меня в Орбине не будет. Не мог же я в последний раз не прийти? И ни капли кокетства. Этот мальчишка, который играет, как дышит, и готов смеяться над чем угодно, сейчас был прям и серьезен… или не был, только казался? Айсинар никогда не знал правды, и это тоже злило и возбуждало одновременно. — Последний раз? Ни за что, — ответил он. И закончил быстро: — Завтра всем будет не до тебя. Можешь сказать отцу, я подписал его бумаги. ГЛАВА 11 Закончив разминку, ученики выстроились в середине зала, по команде уселись на пятки и замерли. В гимнастическом зале стало так тихо, что, казалось, можно было расслышать шелест осыпающихся цветов за открытыми проемами окон или хруст циновки, если кто-то вдруг шевельнется. Только Эрбилен Ньер, наставник по атлетике и боевым навыкам, прозванный семинаристами Плешивым Эрбом, умел двигаться совершенно бесшумно. Он прохаживался вдоль шеренги учеников, и строго следил за тем, чтобы ни у кого даже мускул на лице не дрогнул. После разминки полагалось расслабиться, полностью освободить разум от суетных мыслей и, закрыв глаза, сосредоточиться на дыхании. Так по словам наставника можно было унять дар и не выпустить его в азарте боя. Нарайн в это не верил. Поединки вообще не вызывали в нем особого азарта, а любые драки, как и наставника Ньера он терпеть не мог. И вовсе не потому, что у него что-то не получалось — крутил сальто и махал палкой он не хуже других. Только никогда не понимал, зачем это надо? Серьезные дела вершатся разумом, а на силу кулака уповают только дураки. Зачем терять полдня через каждые три, чтобы набивать друг другу синяки и шишки и выворачивать руки, если это же время можно потратить с пользой на чтение книг, решение задач или диспут на какую-нибудь увлекательную тему? Даже прогулка с компанией до ближайшей харчевни и то казалась занятием более полезным и увлекательным. И в этом он был не одинок — большинство семинаристов думали точно также. Только держать это мнение лучше было при себе, иначе недолго попасть в пару к самому Плешивому, и тогда уже пощады не жди: за урочное время вымотает и изобьет так, что до дома не доползешь. Когда-то Эрбилен Ньер был известным бойцом арены и славился жестокостью — любил калечить соперников: сам частенько хвалился, что поединки с его участием без крови не обходились. Состарившись для игр, пристроился наставлять орбинских юношей и, конечно, к ученикам привязанности не питал. Дело в том, что семинаристы были сплошь патриаршими отпрысками, не в первом колене, так в третьем или четвертом точно: копны золотистых кудрей, чистые лица, скульптурные тела. Породу вершителей не спутаешь ни с чем. А сам он, потомок давней побочной ветви, хоть и мог похвастать безупречной родословной, на вид был далеко небезупречен: сутуловатая спина, длинные руки с широченными как лопаты ладонями, а ко всему прочему — сияющая на макушке лысина. «Старый ублюдок! Орбиниты не лысеют», — смеялись за глаза его ученики. За одно это он бы языкастым паршивцам ноги поотрывал и головенки поскручивал… жаль, такое было не в его власти. Только Гайяри Вейзу не грозил поединок с Плешивым Эрбом. Ему сходили с рук непослушание, опоздания и даже прогулы. Но вовсе не потому, что Эрбилен его ценил как-то по-особенному, скорее по-особенному презирал. Между собой семинаристы поговаривали, что на самом деле Эрб боится быть битым мальчишкой, да еще и таким истинно по-орбински красивым, и сам Гайяри наверняка в это верил. Нарайну было наплевать на родословную Эрба, на его особое отношение к Вейзу, да и на Вейза тоже, пока он не вмешивался в их с Салемой планы. Только вот сам Гайяри отчего-то вдруг пристал к нему именно сегодня. Устроился рядом на теории хозяйства, согнав с обычного места Дари Тира, и на философии — сразу за спиной. Все это было явно неспроста. Но сначала пришлось определять цену пшеницы в неурожайный год, и бедняга-чемпион, неплохо справившись с расчетами в серебре и при простом товарообмене, основательно запутался долговыми письмами: принял кафинский хлебный вексель за переводной. А потом его и вовсе вызвали на кафедру докладывать о смысле и методах государственного принуждения. Так до конца занятий ничего Нарайну и не сказал. Хотя без слов было ясно, все дело в Салеме: ничто, кроме любви к ней, Нарайна с Гайи не связывало. Неужели она все рассказала?! Сама-то Сали была уверена: братик поможет, поддержит… наивная душа. Но Нарайна не проведешь. Ту улыбку, с которой прославленный златокудрый демон вчера снес голову своему поединщику, вряд ли теперь получится забыть. Так улыбаются или злодеи, для которых чужая жизнь пайра не стоит, или отъявленные лжецы. И вот златокудрый демон как ни в чем не бывало притащился на урок боя и снова уселся бок о бок явно не ради тренировки. Теперь-то уж точно найдет способ выложить, что там ему не терпится. Наставник Эрб почти прошел мимо, но вдруг остановился и резко развернулся. — Я смотрю, славный Вейз удостоил нас визитом, — усмехнулся он. — Чем обязаны, непобедимый демон арены? Неужели после нелепого топтания, по недоразумению названного финальным боем, тут и для тебя обнаружилось что-то интересное? Усмешка вышла злобной, хотя по-другому Эрб и не умел: всем видом давал понять, что лучше смиренно помалкивать. За это его тоже терпеть не могли. Тут уж семинаристам стало не до дыхательных упражнений — все повернулись и уставились на Вейза: что-то ответит? Неужели и он позволит над собой смеяться? Нарайну тоже стало любопытно. Но Гайяри, казалось, и дела не было, смеются над ним или нет. Он добродушно улыбнулся и ответил: — Игры закончились, наставник Эрбилен, теперь я могу упражняться вместе со своим курсом. Видимо, не найдя к чему придраться, Эрб хмуро кивнул и велел встать. А когда Гайи поднялся, указал на его перевязанное бедро и в угол зала. — Не сегодня. Ступай к стене. — Не страшно, — Гайяри улыбнулся еще шире и приветливее. — Повязка тугая, рана уже закрылась и не мешает. Я могу сражаться. Обычно на Эрба не действовали просьбы и уговоры, но сейчас он задумался. Нарайн отлично понимал, почему — Вейзы умели улыбаться так светло и искренне, что не откажешь. На улыбку Салемы он мог бы смотреть всю жизнь… В этот раз и Плешивый тоже поддался: — Что ж, выбирай, с кем. Вот уж Нарайн не сомневался, кого он выберет, и подниматься навстречу начал едва ли не раньше, чем услышал: «Нарайн Орс, прошу тебя, славный». Зато наставник не ожидал: пробормотал что-то о неподражаемой дурости. Действительно, когда признанный боец выбирает середнячка, который даже не оценит, умным это не назовешь. Сам Нарайн тоже удивился бы, если бы ожидал настоящий поединок — никогда он не был настолько самовлюбленным, чтобы воображать себя равным Гайяри Вейзу. Настолько глупым, чтобы поверить в желание Гайи просто так поупражняться с приятелями — тоже. Здраво рассудив, он должен был сразу отказаться, а не выставляться на посмешище. Но, видно, сейчас Гайи собирался не драться. Пора было узнать, что ему нужно, поэтому Нарайн встал и поклонился в ответ: — Прошу тебя, славный Гайяри Вейз. — Стойте, — вмешался Эрбилен и, сняв со стены, бросил Нарайну тренировочное копье. — Возьми, может, хоть немного продержишься. Нарайн поймал — гладкий самшитовый шест удобно лег в ладонь. С ним, конечно, было лучше, только против Гайи все равно ненадолго — этот и боевое копье отберет, как только захочет. Каждый урок Плешивый повторял — и в этом он был прав, Нарайн сам не раз убедился — поединок выигрывает тот, кто не боится. Гайяри не боялся ничего и уж конечно не испугается сокурсника. А Нарайн, как ни заучивал приемы, вколачивая их в память тела, как ни пытался убедить себя, что на тренировке никто его не убьет, все равно не мог полностью изжить страх… но раз Эрб да и остальные во все глаза смотрят и отказаться от поединка уже нельзя, то пусть уж позор побыстрее начнется и закончится. Отбросив сомнения, Нарайн ринулся навстречу и крутанул шест, целя в висок. Хороший удар!.. А мимо — Гайяри ниже ростом и, чуть присев, легко ушел в сторону. Мог бы уже шагнуть ближе и перехватить древко, но не стал. Шепнул только: — Много думаешь… Нарайн развернул шест и ударил концом в грудь. Но соперник опять скользнул в сторону, да так глубоко, что оказался почти за плечом. — Расслабься, ну! — и опять не ударил, лишь усмехнулся. К чему это? Может, хотел разозлить? Но злости не было. Дерется лучше всех — подумаешь! Зато рассчитать балку толком не может. И курс векселя… Поворот следом и снова удар — мимо. Опять уклонился, играется… нет, догонять — верное поражение. Лучше встретить… Нарайн развернулся наперерез, ударил сверху вниз: попадет — рассечет надвое. Но Гайяри уже рядом, и держит древко, протягивая дугу удара: — Вот, теперь верно! Издевается… Ноги потеряли опору. Миг — и прилетит плашмя об пол… Все же Нарайн смог собраться — решение вспыхнуло разом: масса тела, упругость самшита в ладонях, распределение сил, траектория, энергия удара… и где-то глубоко под ребрами — короткий, почти неощутимый плеск бездны. Упал он мягко, словно лег на пол и лишь после прижался бедром и плечом. Отшвырнув ненужное копье в сторону, Гайяри тут же перехватил и больно зажал кисть руки, а сам уселся сверху. — Все, сдаюсь, — превозмогая боль, зашипел Нарайн сквозь зубы. — Хватит. Я на арену не готовлюсь. — Нет уж, не так просто! — Гайи все еще смеялся. Конечно, почему бы не смеяться? Для него это даже не разминка. — Мужчина ты или девчонка? Даже Сали бы не сдалась… Упоминание невесты заставило Нарайна дернуться и хотя бы попробовать сопротивляться. Правда, недолго — не хотелось лишний раз выставляться жалко трепыхающимся слабаком. Слава Творящим, к этому времени Эрба их бой интересовать перестал, и он занялся другими парами. — Видишь? — Гайяри ослабил захват и наклонился ближе. — Ничего ты со мной не сделаешь. Потому что еще ребенок, не мужчина: ничего не можешь, ничего не умеешь и в жизни ничего не видел. Сам подумай: зачем тебе жена? Ну точно, проболталась! Так ведь и знал, что не выдержит — все на радостях выложит братцу. Не могла всего пару дней подождать! Нет, Нарайн на Салему не злился, он понимал: близнецы, всю жизнь вместе, самые близкие, самые родные. Она столько раз об этом рассказывала, и всегда вспоминала Гайи с нежностью и восторгом. Ради этой ее любви Нарайн даже сам был готов научиться ему доверять. Когда-нибудь потом, позже, когда они с Сали поженятся, и все их мытарства будут позади. Но сейчас? Сейчас Гайяри в их планах места не было. Но… Сали уже все рассказала, сделанного не вернешь. Оставалось только надеяться, что она не ошиблась, и братец в самом деле будет заодно с сестрой. — Не твое дело. Она согласна, мы все равно поженимся. — Может быть, года через два? А сейчас, — он наклонился к самому уху и прошептал: — ты хоть знаешь, что с женами-то делают? А то как женишься, вдруг другие нравиться начнут? И, захватив Нарайна ногами поперек бедер, неожиданно резко перевернулся на спину. Так внезапно оказаться поверх лежащего на лопатках соперника Нарайн ожидал меньше всего — вот тут он и правда растерялся: зачем? Чего этот притворщик добивается? Чтобы вся компания во главе с Эрбом на них глазела и пальцами тыкала? Никто же не поверит, что Нар Орс уложил на лопатки непобедимого демона. А непобедимый демон, раскинув руки, хохотал все также издевательски: — Видишь, я же говорил: не знаешь… куда тебе жениться! И в этот миг почему-то ярко представились кудри Салемы, вольно рассыпанные по циновке, ее веселье, лучистые глаза, такие же влажные от неудержимого смеха, ее, а не его, слабые попытки вытереть слезы… но Гайяри Салемой не был! Бездна сожри! Для тех, кто знает близнецов Вейзов, они даже и не похожи! Только уже в который раз в смеющемся взгляде, в изгибе губ, в движениях брата он узнавал сестру… Почему? Зачем?! Стало так противно, что едва не стошнило. Руки задрожали, кровь ударила в голову. Нарайн и сам не понял, как удар, рожденный в средоточии силы, точно как учили, развернул тело, плечо, упругим броском распрямил руку… и плотно собранные пальцы впечатались в ненавистную улыбку. Почти. В последний миг Гайяри все-таки отвернул голову, и кулак Нарайна соскользнул в сторону, оставляя клочки кожи на зубах. И оба тут же услышали: — Хватит! Разошлись, живо! Плешивый Эрб навис над ними ликом карающего бога. Под его взглядом Нарайн поспешно поднялся и, отступив в сторону, оглянулся: ведь и правда, только что были заняты своими делами, а теперь — вытаращились все, как один… Вот же праздник зубоскалов. — Что за балаган? Нарайн хотел ответить, но не мог сообразить, как оправдаться: злость и стыд путали мысли. Не признаваться же вслух, что его разыграли, как малого ребенка, и нарочно выставили на посмешище. Гайяри все еще сидел на полу и с видом чистейшей невинности вытирал кровь с разбитой губы. На ноге сквозь повязку тоже проступили алые пятна. Но на вопрос он отозвался сразу: — Не нравлюсь я славному Орсу, наставник, вот он и дерется. Ученики заржали, как кони, даже Эрб усмехнулся. Нашли себе развлечение, нечего сказать… теперь семинария дня три этим случаем забавляться будет. — Обжиматься — в сад под розочки, а морды бить — на рынок. Может, там нищебродов развлечете! — он все еще орал, делал вид, что ярится, но и в голосе, и на лице злорадства было больше, чем возмущения. — А сейчас — по углам, оба. И чтобы я от вас даже шороха не слышал. Когда семинарский колокол отбил окончание занятий и ученики, похватав накидки, заторопились вон из зала, Нарайн нарочно копался дольше всех: тщательно зашнуровывал сапоги, застегивал плащ, расправлял складки — не хотелось уходить в толпе сокурсников и снова выслушивать историю о том, кто кому не нравится. Но, выйдя на площадь, он снова увидел Гайяри. Тот стоял у ближайшего к семинарии малого фонтана, мочил под струей руку и прикладывал к лицу. Губа его уже начала вспухать кровоподтеком. Нарайн насторожился: чего он тут торчит? Еще не все сказал? Или на самом деле хотел уменьшить отек и боль холодом? В любом случае сбегать от него теперь было бы глупо. И стыдно. Тем более стыдно, что, если разобраться, досталось-то не Нарайну — с виду Нарайн победил. Сбитые костяшки сразу засвербели. Он сжал и разжал кулак, потер ссадину левой ладонью. Ведь и правда, врезал со всей дури — зачем? Лежачего бить бесчестно, а Гайи лежал, как побежденный, и сопротивляться даже не пробовал. Подумаешь, посмеялся — велика невидаль! Он надо всем смеется. И, может быть, не притворяется даже, просто натура такая. А того бергота на арене приказал убить избранник. И, кто знает, захотел бы славнейший Лен крови, если бы не стычка с его, Нарайна, отцом?.. А Гайи — не мог же он так нагло нарушить правила и пощадить? Или мог? Да какая разница?! Сегодня-то правила нарушил Нарайн. Нарайн подошел ближе и остановился. — Похоже, распухнет знатно… Гайи оглянулся, осторожно сплюнул кровь и ответил, стараясь шевелить одной стороной губ: — Не страшно, хуже бывало. К другой, отечной стороне он приложил влажные пальцы. Нарайн снова глянул на свою разбитую руку: да… не сравнить. — Я не хотел тебя бить. Не так сильно, — и замялся. Зачем ударил, он даже себе объяснить не мог. — Так вышло. — Брось. Сказал же: не страшно. Сам нарывался — сам получил, — сейчас он говорил как с другом, без тени насмешки или какого-то скрытого смысла. Так разговаривать Нарайну нравилось. — А как ты тогда упал? Мягко, будто летел, а не падал. Нарайн усмехнулся, тоже беззлобно, по-приятельски: — Механика. Естественные науки тоже кое-чего стоят. — Механика, значит? Запомню. А когда они вместе как добрые знакомые, перебрасываясь замечаниями о сокурсниках и наставниках, направились к конюшням, стычка в гимнастическом зале вообще начала представляться не иначе как большой удачей. Если они с Гайяри подружатся, Салема будет счастлива. Ради ее счастья, ради мира в их будущей семье можно было потерпеть и позорный поединок, и насмешки. С уздечкой и седлом Гайяри тоже справился быстрее, но уже верхом остановился и вместо прощания сказал: — А ты ничего, славный Орс, не такой остолоп, как я думал. Даже и поговорить с тобой, оказывается, приятно. — Ты тоже не такой спесивый прохвост, каким кажешься, — не остался в долгу Нарайн. — Не спеши с выводами, славный, — Гайяри криво улыбнулся распухшими губами, но тут же согнал улыбку и продолжил уже серьезно: — А про женитьбу вашу дурацкую я не шутил. Откажись. Что, опять? Нарайн от досады даже подпругу затягивать бросил. Только вот над ответом раздумывать не пришлось: — Нет, и не мечтай — этого не будет. Вот и кончилась дружба, не начавшись. Не стоило верить в искренность Гайяри Вейза, ох не стоило. Этот красавчик всегда играет и сам, наверное, забыл, есть ли в мире что настоящее. — Не навсегда. Скажи ей, что надо подождать года два, — он глянул так, словно на базаре к товару приценивался, — ладно, год. Сейчас не время. — Это еще почему? Потому что «я ребенок»? Или потому, что наши славнейшие договориться не могут? — Потому что будет война. Надо же! Вот и Вейзы о войне заговорили. Неужели поверили наконец? Впрочем, никакая война ничего не значила для них с Салемой. Она его любит — это главное. А война… что ж, будет — значит, переживут. Вместе. — Тем более торопиться надо. Мало ли как потом сложится? — Потом — я сам тебе ее отдам. Через год. Решай, ну? Нарайн поднял голову и посмотрел в глаза. — А Салему ты спросил? Она согласна? Гайяри не ответил, но и так было ясно: не спросил и не спросит. Потому что понимает, она не согласится. Ни за что не согласится! И это самое главное. — Значит, нет? — Гайяри зло сощурился и, поддав в бока лошади, ускакал к Вечноцветущей. — Пожалеешь еще… — донеслось последнее напутствие. Угроза? Нарайн только усмехнулся и снова занялся подпругой. Пусть попробует отнять у него Салему, и тогда неизвестно, кто пожалеет. Конечно, драться, как демон бездны, дано не каждому, только кулак и меч — это не вся сила. Настоящая сила в разуме. А уж в том, кто из них двоих умнее, Нарайн никогда не сомневался. ГЛАВА 12 Гайяри отмахал уже половину Стрелы Диатрена, прежде чем опомнился. Невысокий хрупкий на вид Задира был на диво вынослив и любил побегать, но проскакать столько было слишком даже для него. Гайяри перевел коня на рысь, а потом и вовсе спешился, накрыл его потный круп своим плащом и повел в поводу. Не важно, пешком или верхом, прогулки по Стреле Диатрена Гайяри всегда нравились. Родовые особняки патриархов окружали сады, самшитовые и кипарисовые аллеи, и даже целые рощи дубов и сосен, в которых можно было бродить, как в диких лесах, прислушиваясь к крикам птиц и легкому шелесту ветра в кронах, вдыхая влажный запах мха, травы и прелых листьев. Тут он как нигде тонко и глубоко воспринимал мир: видел дальше, слышал больше и острее чуял. Мог по взмаху крыла опознать каждую пичугу и каждый ветерок — по следу его дыхания на щеке. Он ощущал себя вершителем, наследником знаменитого предка, пусть и с запретом на высокое искусство. Это помогало понять самого себя, истинные свои желания и приносило умиротворение. Только не сегодня. Сегодня саднили разбитые губы и в раненой ноге, растревоженной возней с этим Орсом, все сильнее пекло и дергало. К тому же солнце уже склонилось к крышам, дневная жара сменилась свежим ветром, насквозь пронизывающим тонкую тунику. А больше всего злило то, что не удалось убедить Нарайна… что там убедить! Все ухищрения даже поколебать его решимость не смогли!.. Нарайн — простодушный мальчишка, смеяться над ним одно удовольствие. Но он не глупец, не трус и Салему любит по-настоящему. Отступится такой, как же… Наивность упрямству не помеха: чем меньше знаешь жизнь, тем больше веришь в свои силы. Надо было пугать сильнее? Может, вообще честно поделиться собственными опасениями? И выдать планы отца врагу? Это славнейшему Геленну Вейзу по вкусу не пришлось бы… а что, разве славнейшему Геленну понравится, если тень умгарского миротворца упадет и на его любимую дочь? Нет, отец не простит… Гайяри сам никогда себе не простит, если пострадает Салема. Какое уж тут умиротворение? Родной дом встретил Гайяри радостным гомоном и предпраздничной суетой: трое невольников из числа домашней прислуги подрезали кусты и стригли траву на лужайке, еще пятеро мели двор, намывали фасад, развешивали цветные фонарики. Кто-то возился во дворе, кто-то хлопотал в комнатах. Через оконный проем он увидел Рахмини. Шиварийка, уперев руки в мясистые бедра, распоряжалась поломойками. А потом приметил и мать: худая, бледная и как обычно хмурая Бьенна Вейз отчитывала за что-то девчонку в пестром сари, но, увидев его, тут же забыла о служанке и поспешила навстречу. Упреки начались прямо от двери: — Милый мой, наконец-то! Я с утра места себе не нахожу — только и смотрю на ворота. Совсем мать не жалеешь! Ведь еще и двух дней не прошло… Но увидев разбитые губы, пропитанную кровью повязку и то, как ее сын ковыляет, едва наступая на ногу и кривясь от боли, испугалась уже по-настоящему. Забыв о собственных немощах, подхватила под руку, а потом начала приказывать невольникам, да не как обычно, громко и плаксиво, а вполголоса, спокойно, но твердо: — Ману, сюда, быстро. Проводи господина в дом. А ты, Суни — коня забери, да смотри: мастеру Ияду лично с рук на руки передай, понял? Если что не так — ответишь. В доме Вейзов все, от доверенной прислуги в покоях до последнего садовника или поваренка, давно усвоили, пока госпожа Бьенна громко бранится и плачется, она, в сущности добрая женщина, желает внимания и сочувствия, а не послушания. Но если она начинала говорить тихо, значит, в самом деле взволнована и приступ недалек. И Гайяри, как старший сын, знал об этом лучше всех. Жалобы и слезы матери он слышал по десять раз на дню и привык пропускать мимо ушей. Но пугать всерьез, рискуя ее слабым здоровьем, не хотел. Поэтому покорно позволил подоспевшей на зов хозяйки банщице помыть себя, переодеть и устроить на террасе, обложив подушками раненую ногу. А когда славная Бьенна Вейз явилась к нему с лечебной мазью, чтобы собственноручно заняться перевязкой — и вовсе расслабился, захотелось побыть не демоном арены и не интриганом, строящим хитроумные планы, а маленьким мальчиком, уставшим от боли и ответственности. — Где ты был? — спросила она все тем же строгим голосом, густо намазывая рану на бедре. — У славнейшего Лена? — Не-а… Мазь приятно холодила, пахла травами и почти сразу снимала боль. Это было так восхитительно, что хотелось погрузиться в целительный аромат и утонуть, а не отвечать на расспросы. Но мать не отступалась: — Если ты был с ним, если это Айсинар тебя так разукрасил, я оскоплю его собственными руками. Так и передай. — Нет же, мам! — Гайяри засмеялся, но быстро спохватился: губы все еще болели. — Я был не у славнейшего Лена, а в семинарии, на уроке атлетики и боя. — Конечно, так все и было… — согласилась мать, ясно давая понять, что ни слову не верит. — Да не вру я! Она как раз закончила перевязывать ногу и, вновь зачерпнув мази, потянулась к лицу. — Помолчи и не вертись. Мазь коснулась губ, рану остро защипало, но даже это жжение и горечь облегчали боль. Гайяри дождался, пока нежные пальцы матери вотрут в кожу все до капли, и добавил: — И меня нельзя… — как ты говоришь? — «разукрасить», если я сам не захочу. — Значит, сам захотел? Он кивнул. — Что ж, выходит, мой красивый златокудрый первенец на деле глупее неотесанного шиварийского горца. Жаль. Она вытерла пальцы об остатки перевязочной ткани, прикрыла ей же горшочек с мазью, поднялась и добавила: — А был бы чуть умнее, думал бы не про драки и не про избранника Айсинара, а, например, про Лолию Мор: чудесная девочка, сильный род. Жадные требовательные губы, груди пышные и тяжелые, как у взрослой женщины, умелые в ласках пальчики — вот что такое Лолия Мор… даже имя ее пахло грозой, горьким миндалем и померанцем. Дерзкая девчонка, под стать ему самому. Если бы Гайяри искал подругу, то, наверное, согласился бы: Лолия — то, что надо. Интересно, много ли знала про нее матушка? Быть может, кто-то из слуг донес про их слишком откровенные игры? Вот мать и решила их сосватать. Но то, как чудесная девочка сбила ее первенца с ног магическим ветром, славная Бьенна Вейз не знает наверняка. А если бы знала, назвала бы Лоли совсем по-другому. — С такой женой, — продолжала мать, — ты сам лет через пятнадцать-двадцать мог бы стать избранником. Она еще договорить не успела, как на террасу выбежала Салема, а следом за ней — та самая Лолия Мор. Увидев мать, они замешкались у входа, перешептываясь и хихикая, но та только рукой махнула: ладно, мол, никому ваши секреты не нужны, и сразу же вышла. Девчонки обрадовались, что их не гонят, и тут же уселись на скамью рядом. Лолия потянулась и ласково коснулась его щеки. Трогать разбитые губы, видимо, не решилась: — Больно? — Не страшно, — ответил он, — только целоваться пока не получится. — Ну вот… — она кокетливо надула губки, но тут же сменила гнев на милость и спросила: — а есть-то хоть сможешь? Мы назавтра печенья напекли, очень вкусного. — Зайчиков и журавликов, — подтвердила Сали, — целое блюдо, и даже не все вошло. У девушек и правда остались следы муки в волосах, а пахло от них сегодня не духами и грозой, а ванилью и сливками. — Это здорово! — обрадовался Гайяри. — Как раз с утра не ел, тащите сюда ваше печенье. — Ты что! Сегодня нельзя! — всплеснула руками Салема. — Это на праздник, подношение Младшей Творящей! Съешь сегодня — она разгневается, и никто тебя не полюбит. — И правда, нельзя, не полюбят — страсти какие! — охотно согласился Гайяри. — Тащите тогда мяса. А журавликами своими ты меня завтра угостишь. Салема замерла на миг, посмотрела на него загадочно, многозначительно, даже щеки чуть порозовели, а потом с улыбкой ответила: — Завтра Лоли тебя угостит. А сейчас мы жаркого принесем. И девушки радостно поспешили на кухню. — Побольше! — крикнул им вслед Гайяри. — И хлеба с сыром! И кислого молока!.. Вернулись они с огромным блюдом, на котором лежали куски жареной телятины, сыра и с десяток свежих лепешек. В довершение к этому — гранатовый соус и кувшин вина вместо простокваши. — Мама велела, — пояснила Сали, — сказала сильно не разбавлять, мол, тебе полезно, — и добавила: — от больной головы! И обе захихикали, словно для них в этой глупой шутке был какой-то особый смысл. Двигать онемевшую от мази ногу не хотелось, да и вообще после всех приключений было лень лишний раз шевелиться, поэтому Гайяри устроил поднос прямо на коленях. Девушки тоже примостились вокруг: Лолия — на скамью, а Салема, сбросив несколько подушек, уселась на полу. Еды с лихвой хватило бы на троих, но подруги почти не ели, зато вовсю угощали его, будто он вдруг оказался совершенно немощным или потерял обе руки. Это его насторожило: с чего бы так бурно веселиться и так нарочито-заботливо толкать ему в рот лучшие куски? Ладно, Лолию понять было можно: она влюблена, а он пообещал взаимность. Но Сали? Даже позавчера, когда он и вправду чуть не погиб, а рана была свежая и казалась опасной, она больше смеялась и подбадривала, чем нежничала. Или всему виной то самое вино «от больных голов», всех трех сразу? Девчонки и правда казались слегка захмелевшими. Лолия красовалась в хитоне, расшитом цветным шелком и мелким жемчугом, как будто день чествования Любви Творящей уже наступил. Двигалась она мягко и плавно, явно кокетничая, показывала все свои женские прелести. Мука, припорошившая диковинные цветы на груди, похоже, ее совсем не смущала. Сали же, хрупкая и порывистая, как подросток, никак не могла усидеть на месте. В домашней тунике до колена, украшенной лишь простенькой вышивкой по низу, рядом с подругой выглядела быстрой ласточкой под крылом степенной райской птицы. Из украшений — только длинные серьги тонкой работы. — Новые сережки? Дай, посмотрю? — спросил он. Она тут же вспорхнула с пола и присела рядом. — Отец к празднику подарил, — и наклонила голову, откидывая волосы. — Красиво, правда? Тонкий золотой завиток заканчивался искристой каплей топаза… а чуть ниже — под бархатистой кожей едва заметно билась лиловая жилка, трогательная и беззащитная на открытой девичьей шее. Нежность к сестре, страх за ее судьбу сжали сердце, комом подкатили к горлу, мешая вдохнуть. Да, Салема знала толк в безделушках… Праздник-праздник… какой же он глупец, что раньше не понял! Браки в день Любви Творящей освящены самой богиней. И пусть в это никто не верит — обычай оспаривают очень редко. Если сестренка решила сбежать к своему Нару, то сегодня ночью самое время. Оттого и на месте не сидится, и глаза сияют… бедная маленькая сестренка! — Отец дома? — У себя в кабинете, — она удивленно отстранилась, — а что? — Повидать хочу. Гайяри спустил поднос на пол, разбросал подушки и начал осторожно подниматься, опираясь на раненую ногу. — Гайи! Мама строго-настрого запретила тебе вставать! Ничего, нога почти не болела. Все-таки хорошо, что заживает на нем, как на собаке. Немного хромая, он пошел в дом, а Сали с подругой только улыбнулся да подмигнул на прощание. Нарайн и Салема условились на закате порознь покинуть Орбин. В потоке работников и мелких торговцев, что жили в предместьях за городской стеной, они должны были пройти Малыми Мастеровыми воротами, встретиться в трактире «Козий брод», что как раз у ближайшего моста через Лидину, и уже оттуда вместе отправиться в храм. План был хорош, но дома не сиделось от волнения. Рассудив, что чем раньше он проедет мимо городской стражи, тем сложнее будет связать их с Салемой, Нарайн выехал из дома, когда солнце едва склонилось к горизонту, и добрался до Козьего Брода задолго до назначенного времени. Но это и хорошо — не хватало еще опоздать и заставить ждать любимую. Что бы делала высокородная девица в харчевне на окраине города, среди пьяных крестьян и мастеровых? По-доброму и ему самому там не место — кому приятно, чтобы пальцем тыкали? Орбинит в здешнем кабаке для завсегдатаев как заморский зверь в зверинце… Узнают ли в нем наследника рода Орс? Вряд ли. Нарайн из свободных ремесленников почти ни с кем не знаком, а те, с которыми все же знается, живут в старом Орбине, за стеной. Если только какой из подмастерьев, что у них в обучении, случайно забредет?.. Все равно в кабак ему не хотелось, поэтому он только в двери глянул. Потом оставил лошадь у коновязи, а сам отыскал небольшой холмик с хорошим видом на дорогу. На склоне был дом, выстроенный в умгарском духе: деревянный с дерновой крышей, задней стеной упирающийся в тело холма, небольшой, на одну семью, но добротный, ухоженный: видно, хозяева не бедствовали и умели работать. Плетень вокруг дома уже оброс побегами лимонника и клематиса, а трава вокруг казалась густой и по-весеннему мягкой — отличное место для ожидания. Нарайн сбросил плащ и сумку, сел. Мощеный тракт просматривался примерно на полтора перестрела, пока не прятался за поворотом. Другого пути к Козьему Броду не было, Сали непременно проедет мимо — тут они и встретятся. Из дома вышла молодая женщина с младенцем на руках и, увидев Нарайна, поклонилась: — Доброго дня, славный. Вы к нам по надобности, или как? — спросила она по-орбински, но с заметным умгарским выговором. — Может, помочь чем? — Не хлопочи, хозяйка. Я жду одного человека, — Нарайн указал на дорогу. — Встречу и уйду. — Ну… тогда ладно, — улыбнулась молодуха. Малыш на руках завозился и закряхтел. — Пойду я… а ты, славный, если что надо-то, скажи. Помочь мы всегда рады. И скрылась в доме. Вслед за хлопком двери послышался скрип засова. Нарайн усмехнулся. Конечно, кто же откажет ему в помощи? Первородные господа щедро платят за услуги, но если что-то не по ним — злопамятны, об этом каждый умгар знает с детства. Да еще и про магию в народе слухи не утихают, даром что у самих орбинитов практика давным-давно под запретом. Так что любишь — нет, а помогай — деваться некуда. Только вот и дверь открытой, пока рядом златокудрый, ни один из умгар тоже не оставит. А если завтра в самом деле начнется война? Кому тогда будут помогать орбинские умгары? Уж не Вадану ли охотнее? Вот бы заранее знать. Да как? Может, пока они и сами об этом не думают… Тут на дороге кто-то появился. Нарайн поднялся и даже шагнул навстречу, вглядываясь вдаль. Но нет, это пешеход, а Сали, конечно, будет на лошади. Интересно, какую выберет? Свою кобылку или материного мерина? Какого коня смотреть — серого или рыжего? Так за размышлениями он отвлекся и забыл про умгар и про молодую хозяйку дома. Солнце, уже не горячее и даже не слепящее, похожее на большую каплю меда, стекающую по стенке чаши, медленно ползло за горизонт; и чаша эта из голубой незаметно превращалась в темно-синюю. Нарайн ждал, Салема все не появлялась. Но раз ворота еще не заперты — время есть, а значит, беспокоиться рано. Так он думал, пока дверь за спиной снова не скрипнула. Та же молодуха вышла на порог, позвала: — Славный, ты тут еще? — и протянула большую запотевшую кружку. — На вот, хоть напейся. Умаялся на припеке-то? Нарайн поднялся навстречу, взял. Пить, и правда, хотелось, а в кружке оказался яблочный сидр, почти ледяной, и очень вкусный, с летним запахом и тонкой хмельной остротой. — Зазнобу, небось, ждешь? — понимающе улыбнулась умгарка. — Зря. Не придет она. Хорошо, Нарайн как раз последний глоток сделал, а то захлебнулся бы. — Откуда знаешь? — Что девицу дожидаешься? Так это любой поймет. Завтра какой день? Во-от! Наши-то, кончанские, завсегда на Младшую сговариваются девок умыкать, каких добром сосватать не выходит. Родители-то что? Полютуют и примут — закон же… Молодуха заговорила, и Нарайн вдруг заметил, что почти стемнело, значит, ворота в город запрут очень скоро, если уже не заперли… потому слушал, не перебивая: пока болтает, ему бы хоть с мыслями собраться. Наконец, оборвал, спросил: — Нет. Откуда знаешь, что не придет? — Так ежели твоей златокудрой из-за стены надо, то что-то не торопится. Глянь-ка, день весь вышел, дороги не разглядеть… Наши, что за стеной работают, почитай, все по домам сидят, да и ворота, поди, на запоре уже. Не придет она. Видать, не любит. Коли любишь, тянуть не станешь, я-то к моему Мирчу на крыльях летела бы… Салема — не любит?! Неправда! Не может такого быть, чтобы Сали — и вдруг его не любит. Эта умгарка просто не знает, о чем говорит. — Придет, — упрямо повторил он не то собеседнице, не то самому себе. — Я ее люблю. И она меня любит, потому придет обязательно. Из открытой двери послышался детский плач. Молодуха подхватила кружку и заторопилась в дом, только напоследок раз еще оглянулась, добавила: — Как знаешь, славный, а я бы так уже и не ждала. ГЛАВА 13 Отца Гайяри и в самом деле нашел в кабинете. Славнейший Геленн Вейз дремал в мягком кресле, закусив мундштук. Рядом на резном столике с перламутровой мозаичной столешницей стоял кальян изумрудного стекла. Тонкий дымок, вьющийся вокруг, отчетливо отдавал приторной горечью ведьминых метелок. Отец не считал куцитру невинным удовольствием, как некоторые из славных, никогда не позволял своим детям справляться с даром таким способом и уж если добавлял ведьмину траву себе в курево, то или праздновал тяжело доставшуюся победу, или загодя готовился к нешуточной сватке. Гайяри мог предположить и то, и другое, поводы были, но как же некстати обернулось это именно сегодня! — Отец, ты не занят? Геленн тут же открыл глаза и улыбнулся. Улыбка казалась скорее удовлетворенной, чем одурманенной, это обнадеживало. — А, сын! — он затянулся и медленно, наслаждаясь, выдохнул. — Заходи, мой чемпион, садись. Гайяри прошел внутрь, но, хоть онемевшая нога и служила ненадежно, садиться не стал, остановился, опершись о спинку второго кресла. Когда тут рассиживаться и покуривать, если за окном уже вечереет? — Нога ничего? Подживает? — отец покосился на повязку, но тут же, не дожидаясь ответа, снова затянулся и продолжил: — Хочу тебя поблагодарить и признаться: не думал, что так хорошо справишься. Боялся даже, тебя не туда поведет. Но ты же мой сын, зря я сомневался. Наш избранник подписал, — еще затяжка, — там, на столе, полюбуйся, — и ткнул мундштуком в сторону своего рабочего стола, заваленного бумагами. — И свидетельства измены, и требование суда. Славнейшему Озавиру Орсу конец… Геленн говорил и говорил, развивая мысль и слушая свой голос — именно так действовала на него куцитра, стоило только расслабиться. Значит, все-таки успел изрядно накуриться. — Отец, — попытался прервать его речь Гайяри, — может, сегодня дурмана уже хватит? У меня к тебе важное дело. — Важное дело? — отец снисходительно улыбнулся, но мундштук все-таки отложил. — Брось… сегодня нет никаких дел. И завтра, пожалуй, тоже — не стоит омрачать праздник. А вот потом — да! Орбин будет судить предателя и, надеюсь, осудит. От Орса мы избавимся, от Лена — пока рано, пусть сначала грязную работу сделает. Но если Вадан и правда начнет войну, республиканской армии понадобится более решительный военачальник, наш избранник слабоват… А ты — все, ты можешь быть свободен. — Свободен? От чего? — не понял Гайяри. — От Айсинара Лена, конечно. Мне он больше не нужен. Вот хорошо! Конечно, славнейший Геленн Вейз ни на миг не задумался, а что же нужно его сыну! Хотя, чему удивляться? Когда это кто-то из родителей всерьез старался понять, что ему нужно? — Мне нужен. — Тебе? Айсинар? Шутишь? Может, отец тоже считает, что ему следует серьезно подумать о Лоли Мор или еще о какой-нибудь девице из хорошей семьи, которая поможет ему самому стать избранником… И Сали он посоветует просто забыть Нарайна? Зачем мечтать о предателе, верно же?.. Смешно. — Не шучу. Я его не оставлю. Но я не о славнейшем Лене хотел с тобой говорить, а о Салеме. Ты знаешь, что она влюблена в Нарайна Орса? Гайяри замолчал, подождал, пока новость будет услышана. А славнейший Гелен Вейз подтянулся и даже в лице переменился. Что ж, это хорошо — есть надежда, что и протрезвеет. — Не просто влюблена — чтобы выйти замуж, она уговорила его сбежать. — Сегодня?! — отец хотел было вскочить, но передумал и опять опустился в кресло. — Конечно, сегодня. День Младшей — самое время для брака. Сейчас же прикажу ее запереть. — Нет, только не так! Прошу тебя. Если ты сейчас ее запрешь, она догадается, что я их выдал. — И правильно сделал — для ее же блага, она поймет. Когда отца этого сопляка осудят, еще благодарить будет, что не дал породниться с изменником. Не будет она благодарить. И не поймет никогда, не простит предательства — он сам бы не простил. Но Салема и не предаст, чистая, честная сестренка, верная подружка и сообщница всю его жизнь. Гайяри мало чем дорожил по-настоящему, пожалуй, только привязанностью Айсинара и доверием Салемы. И он ни за что не позволит отнять это. — Нет, — резко сказал он. — Ты сейчас перестанешь курить, а ближе к закату выйдешь прогуляться в сад. Дождешься ее, перехватишь будто бы случайно. И ни словом, ни жестом не выдашь меня, понял? Только так. Он никогда еще не разговаривал с отцом так жестко и напористо, не думал, что посмеет. На миг даже горло перехватило от собственной дерзости, но отступать было поздно да и некуда, и он закончил: — Если Салема узнает, что это я донес на нее, и перестанет мне верить, то славнейший Лен тоже узнает все, что знаю я; даже то, что услышал только что. — Родному отцу угрожаешь? А не мал ли еще? — Геленн зло сощурился, но нисколько не напрягся, даже губы не поджал — так и продолжал сидеть, развалившись в кресле, сильный, красивый и довольный собой. — Смотри, сынок, не забывайся: не с любовником разговариваешь. — Гайяри он совсем не боялся. Что ж, Гайяри умел не только угрожать. — Ты тоже не забывай, мой любовник — пока что единственный избранный глава республики, другого нет, — Он улыбнулся хитро и ласково. — И ты сам этого добивался. К тому же всем будет лучше, если Салема не перестанет со мной делиться. Вдруг задумает еще какие глупости? Я смогу удержать, если буду знать заранее. Вот теперь отец кивнул удовлетворенно: — Все-таки ты мой сын. Нет, Салема не могла его бросить, а если не пришла, то… то он просто мог ее пропустить! И тогда она ждет в трактире, среди грубиянов и пьяниц?! Этого не хватало!.. Не успела умгарка скрыться в доме, Нарайн подхватил плащ, сумку, и заспешил в трактир. В трактире Салемы не оказалось, там никаких девушек никто даже не видел. И, поскольку Нарайн и впрямь платил дорого, мог верить, что трактирщик и подавальщики не станут ему врать. Если не доехала, значит, что-то случилось по пути. Нарайн тут же взнуздал коня, поправил седло и помчался назад к воротам. Ворота уже заперли, дорога в город опустела — Салемы и тут не было. Теперь до Козьего Брода он ехал медленно: конь ступал осторожно, чтобы в темноте не повредить ноги. Тем лучше. Можно было рассмотреть обочины и даже чуть глубже в стороны от мостовой. Но ни Сали, ни даже ее следа найти не удалось. А если все дело как раз в завсегдатаях «Брода»? Если Нарайн проморгал невесту у дороги, а сама она не захотела в канун своей свадьбы сидеть в маленьком трактире среди пьяных и грубых инородцев, то могла бы проехать дальше? Могла, почему нет? Ведь пропала же она куда-то… Нарайн снова вскочил в седло и помчался теперь в другую сторону — к деревенскому храму и тому служителю, с которым договаривался. Небольшой храм тонул в тени густых кустов сирени и акации, в темноте и не разглядишь, если бы не пара ярких фонарей у входа. Фонари горели, гостеприимно освещая вход. Салема тоже могла проезжать мимо, заметить свет и догадаться, где ее ждут. Нарайн так живо представил это, что почти увидел, уверился!.. Но служитель только руками развел: — …в этих краях семей из наших немного, я каждого в лицо знаю, а уж красавицу рода Вейз и подавно ни с кем не спутаешь. Нет, славный, твоя невеста в храм не заезжала. Жрец промолчал, удержал обидные слова, но и так было понятно, что он, как и молодая умгарка, думает: не приехала — значит, не решилась… да и хотела ли она вообще выходить за него? Обидно… но обида — пустяк: найдет Сали — разберется. Хуже, что непонятно, где и как теперь ее найти? А если с ней правда что-то случилось — как быть? Как помочь? Куда бежать, у кого спрашивать?! Одно было ясно наверняка: он не отступится, пока есть хоть малейшая надежда. А надежда оставалась! Брак действителен и законен только тогда, когда он заключен в День Младшей, не раньше. Это значит, начинать церемонию надо с рассветом, а до рассвета — целая ночь. За ночь Салема непременно появится, найдется! И все сама объяснит. А пока он снова вернется в условленное место — к Козьему Броду. До утра Нарайн еще трижды мотался к воротам, к храму и снова к переправе, замучил коня, извелся сам, но все никак не хотел прекратить поиски. И только когда солнце почти поднялось из-за горизонта, ему ничего не осталось, как признать очевидное: надо возвращаться. Она не пришла. Почему? Творящие знают… Конечно, всей душой хотелось верить, что Сали что-то задержало. Что-то настолько важное или неодолимое, что оказалось сильнее ее обещания, сильнее любви к нему и стремления выйти за него, остаться с ним навсегда. Но что это могло быть? Что бы такое остановило самого Нарайна? Он снова и снова перебирал в уме всё, что только мог придумать: заболела? Задержал кто-то из домашних? Родители узнали и помешали? Или, быть может, что-то случилось по дороге? — и отметал причины одну за другой. Виделись вот, недавно, и Салема была совершенно здорова! За пару суток заболеть так, чтобы не сесть на лошадь? И именно в этот день? Нет, невероятно. Задержали? Да глупости! Салема легко отделается от любого — ему ли не знать, какой настырной она порой бывает… Если только сам славнейший Геленн не узнал о побеге и не запер дочь… Но откуда?! Кто бы мог проболтаться? Сама Салема могла сказать только брату. Значит — Гайяри? Нарайн представил — и даже усмехнулся. Не-ет! Салема брату верила, значит и Нарайн должен. Не может он да и не хочет спорить с любимой, вставать между ней и Гайи, который ей так дорог. Значит, будет верить. Просто верить — и все. Но если не заболела и не задержали, то остается… только несчастье в дороге, еще там, в городе за стеной? Мысль показалась такой простой и верной, что внутри похолодело: Нарайн дернулся, невольно натянул поводья — конь всхрапнул и встал, обиженно косясь на хозяина. Тогда лучше пусть не любит и отказалась! Пусть бросила у алтаря, пусть еще десять раз бросит, только бы сама осталась целой и невредимой… потому что если это правда, если с Салемой что-то случилось еще вечером, теперь он точно ничего не успеет! Разве что разузнать… Нарайн наклонился к коню, потрепал по шее: — Вперед, хороший, ну, пошел, — и, опустив повод, подтолкнул ногами. ГЛАВА 14 Своей идеей побега Салема сразу же поделилась с подругой. Из близких Лоли оказалась единственной, кто готов был искренне радоваться за них с Нарайном, так стоило ли скрывать? — Ты такая смелая, Сали! — восхищенно шептала Лолия, и глаза ее просто сияли от восторга и любопытства, — я бы ни за что не додумалась… А если бы и додумалась, то сказать о таком мужчине! Нет-нет, я бы не решилась. Это же… как самой в жены напроситься. — Да что такого? — от собственной дерзости у Салемы дух захватывало, но перед подругой хотелось казаться невозмутимой. — Некоторых мужчин если к алтарю не потянешь, то до старости не дождешься. — И тут же спохватилась: — О, нет, это не про Нарайна, он-то меня любит, и в жены звал. Только родители против, и мои, и его. Но Лоли продолжала повторять: — И все равно, ты молодец!.. Как же я тебе завидую… А Салема млела от похвалы, и хорошо: лишний раз не думала о побеге. Стоило ей как следует задуматься, тут же хотелось отказаться от этой глупой затеи — а когда отец узнает? Творящие, как же страшно и стыдно!.. Но и желанно тоже! Они будут вместе, и никто не посмеет их разлучить. Никто! Желание раз за разом побеждало страх. Ничего! Они уже не дети, пусть и родители это тоже поймут. Поддержка подруги, редкие свидания с Нарайном — так шли день за днем, и, казалось, им конца не будет, а тот шаг, который все бесповоротно изменит, еще где-то вдали за горизонтом. И вот этот день настал: последнее ритуальное печенье для Младшей Творящей, последняя уборка дома под жалобы и ворчание матушки, последний ужин с братом… Когда Гайяри ушел поговорить с отцом, а остатки ужина унесли на кухню, Лоли засобиралась домой. Салема не задерживала: обе понимали, что пора. — Что ж, подружка, счастья тебе, — сказала Лолия, и обняла. — Станешь замужней дамой, не до меня будет. — О чем ты?! Мы навсегда останемся лучшими подругами, — искренне ответила Салема. — И с кем же мне по душам-то поговорить, как не с тобой? Но сама уже только и могла думать, как вихрем пролетит по Стреле Диатрена, не доезжая до Вечноцветущей, свернет в ремесленные кварталы, потом окольными улочками — на северо-запад, попетляет до Малых Мастеровых ворот, а там, натянув капюшон плаща от слишком любопытных глаз, покинет городские стены. На закате у тех ворот всегда полно народу: мелкие торговцы, распродав товар, едут с рынка, подмастерья возвращаются домой после рабочего дня. Орбинитку на породистой лошади, конечно, заметят, но вряд ли будут разглядывать: может, госпожа в загородное поместье направляется, мало ли? Ничего подозрительного ей делать не придется, а среди воров и разбойников, которых следует выявлять привратникам, орбинитов не бывает. За воротами Салеме только и останется, что не заплутать в пригороде, а выбраться на берег Лидины, аккурат к местечку под названием Козий Брод. Там, в одноименной корчме ее и будет ждать Нарайн. Нар, любимый… Нарайн хотел встретиться прямо за воротами, спорил, настаивал: мало ли кто бродит по трущобам за стеной? Но Салема не согласилась. Юная пара первородных, путешествующая без родителей или сопровождения — это уже подозрительно. Отыщется глазастый, узнает ее или его и донесет, тогда их успеют остановить еще до ритуала. А она и так слишком долго ждала, слишком много переживала, чтобы после всего вдруг остаться незамужней девицей под отцовской властью. — Так что по пригороду сама доберусь, — убеждала она Нарайна, повторяя вслед за братом: — Не страшно. Дорогу к Козьему Броду я знаю, когда едем погостить у маминой родни, всегда там реку переходим. И меч возьму, я мечом умею. Не как Гайи, конечно, но от трущобных крыс отобьюсь. И ведь убедила же, все по-своему устроила. Значит, теперь назад пути нет. Салема вошла в свою комнату, вытащила из-под постели простецкую почти мужскую одежду: хлопковую тунику с неброским узором, какие деревенские кузины надевают для работы в саду, штаны из плотной шерсти, войлочные степняцкие сапоги. Даже ленту припасла пестренькую: не стоит каждому встречному знать, что перед ним девица старшей ветви шестого рода в Орбине. Разложила, оглядела… для дальней дороги в самый раз, но на свадебный наряд никак не тянет. Что же делать? Видно, судьба такая. Вздохнула и начала переплетать косу. Только вчера она сама в какой уже раз повторяла, что красивое платье, полный дом гостей и цветов ей не нужны, что замуж можно и в пыльном мешке, лишь бы за любимого, а теперь с тоской рассматривала хитон, приготовленный для завтрашнего праздника: нежно-голубой, вышитый лазурным шелком, золотом и жемчугом. Вот бы с собой взять! Но как? В торбе только зря помнется. Да и кто в сельском храме поможет ей одеться, правильно заложить складки? Пусть уж остается для другого раза. Когда-то он наступит… И бус или пояска понаряднее не наденешь — украшения Вейзов слишком приметные, дорогие. Даже сережки, сегодняшний отцов подарок придется снять, а они ей так понравились!.. Нет, сережки она дома не оставит! И колье… и еще вот эти опаловые бусики. Из корзины для рукоделия Салема выдернула кусок полотна, сняла на него сережки, побросала туда же еще несколько драгоценных безделушек из самых любимых и, завязав в узел, сунула в поясной кошель. Пригодятся. Теперь пояс под ножны, меч, все как обещала, и дорожный плащ от лишних глаз и возможной непогоды. Пояс Гайяри оказался велик, пришлось ковырять ножом лишние дырки в толстой телячьей коже. А вот меч у Салемы был свой собственный, небольшой, легкий, как раз по руке. Чтобы никто не заметил, она стащила его из оружейной еще два дня назад: взяла под предлогом побаловаться с младшими и не вернула. Вот и все. Оглядываться в последний раз на комнату не стала — не хватало еще расплакаться, как маленькой, а то и вовсе перетрусить и всю решимость растерять! Нет, она просто выйдет в сад, как всегда… только тихо, чтобы никто не заметил. Отец с братом в кабинете, матушка после целого дня предпраздничных дел наверняка отдыхает, тетка Рахи при ней. А вся домашняя прислуга как раз ужинает в кухне. Так что все у нее получится: и выбраться из дома, и по-тихому вывести коня. В конюшне седлать не будет и главными воротами не поедет, а прихватит снаряжение — и сразу вглубь сада. Окольными путями через заросли будет немного дольше и медленнее, но зато наверняка безопасно. Все шло по задуманному: никем не замеченная, Салема выскользнула во двор, добралась до конюшни. В кладовой выбрала седло с уздечкой и пошла за конем. Дверь заскрипела так, что сердце чуть не выскочило, но ничего не случилось, даже лошади в денниках не заржали. Только рыжий мерин всхрапнул навстречу, а потом ткнулся в плечо, зажевал губами ухо. Его и возьмет: Красавец — старичок мудрый, а ее Камея молодая и слушается через раз. — Чшш, Красавец, чшш, милый. На вот, не шуми только. Салема сунула ему припасенное яблоко. Красавец, схрумкав угощение, дал накинуть уздечку и спокойно вышел вслед за хозяйкой. Но, когда уже почти все трудности побега были позади, а до цели — ближайшей заросли деревьев — осталось всего-то пара шагов, кто-то вдруг окликнул: — И куда мы собираемся на ночь глядя? Отец. Как?! Откуда он здесь? В один миг ее бросило в жар, потом в холод, колени и пальцы задрожали, а дыхание сперло как после бега. — Отец?.. — только и смогла она ответить. Неужели, знает?! — А я за тобой от дома слежу. Увидел, и думаю: куда это моя дочурка собралась так поздно, одна, да еще и в канун праздника? — улыбнулся отец. Нет, не знает. Салема осторожно выдохнула. Да и откуда бы? Про побег она только одной Лолии рассказала, а как она на свидания сбегала, никто, кроме Гайи, не видел. Отец, наверное, думает, что она с Нарайном вообще едва знакома. Значит, случайно увидел и пришел? Может же такое быть?! Салема молилась, чтобы так и было. Ведь просто уйти из дома — не преступление. А что оделась как селянка… может и не заметит? Да и праздник только завтра — рано наряжаться. Все еще обойдется… Тем более, что отец казался благодушным, да к тому же не совсем трезвым — глаза нездорово блестели и запах куцитры чувствовался за несколько шагов. — У… меня дела. Важные, — она изо всех сил старалась казаться спокойной, но получалось ли — не знала. Оставалось только надеяться, что ее ответ прозвучал не слишком жалко и виновато. Хотя, конечно, разве убедят Геленна Вейза просто «дела», хоть и «важные». Он же наверняка захочет знать, что это за дела, и в подробностях. — И что же это за дела на ночь глядя? А вот тут она оплошала: правдоподобную историю, зачем бы ей понадобилось куда-то ехать из дома на закате, не придумала. А теперь, дрожа от страха, разве сообразишь? — Дочка, я ведь не просто так спрашиваю, — Отец по-прежнему больше уговаривал, чем требовал. — Если и правда все так важно, то, может, нам вместе поехать? Быстрее уладим. — Нет, что ты… не беспокойся. Просто… мы с Лоли собирались посмотреть закат на берегу. И птиц послушать… ведь на праздник Младшей приходятся первые соловьиные ночи, ты же помнишь, да?.. Вот мы и хотели услышать раньше всех… Она болтала без умолку, надеясь, что хотя бы половина ее выдумок покажутся отцу похожими на правду, а он слушал, не перебивая, и никак не давал ей понять, верит или нет. Наконец фантазия иссякла и Салема замолчала, теребя уздечку. Что делать дальше было совершенно не понятно. Подождав, пока она выговорится, отец кивнул, но отвечать не торопился. Еще раз окинул ее внимательным взглядом, указал на меч. — А вооружилась зачем? С соловьями воевать? — и добавил: — Давай-ка вернем Красавца в конюшню, а сами — в дом, спать. Я тебя провожу. Вроде бы и голос не переменился, и тон оставался все таким же мягким, заботливым, но после этих слов вдруг остро кольнуло: все-таки знает. Геленну Вейзу известно все, что затеяла его наивная дурочка-дочка… и ведь одну не оставил — вместе с ней в конюшню пошел и распрячь помог. Салема схватилась за седло: — Я унесу! — только бы вперед ушел, хоть ненадолго одну оставил. Но нет... — Пусть лежит, — улыбнулся и по плечу потрепал. — Управляешься с лошадью хорошо, быстро. Еше и амуницию таскать? У нас конюхов полно. А потом под руку взял и повел к дому. Нет! Она не может от всего отказаться! Пусть только отец отвернется, пусть оставит ее одну — и она сбежит, снова. Пока шли, Салема уже вся дрожала от страха и напряжения, но еще все надеялась: вот сейчас уйдет… вот сейчас отвлечется… все было бесполезно. Она ждала, что за дверью дома отец ее отпустит — не отпустил; надеялась, что оставит на пороге спальни — не оставил, напротив, зашел вместе с ней. С тех пор, как Салема стала считаться взрослой девушкой, прошло почти четыре года, и ни разу он не позволял себе подобного, а тут — вошел, не спрашивая, и, как будто она снова ребенок, уселся на кровати. — Иди, присядь ко мне, — отец отодвинулся в сторону и постучал по освободившемуся месту ладонью. Да что с ним такое?! Салема осторожно присела на край. — Ну что ты? Из-за соловьев что ли? Не злись, весна еще не кончилась — наслушаешься, — с мягкой укоризной сказал он и многозначително добавил: — Или ты из-за Лоли? Неужели Лолия?.. Вот подружка! Из-за нее… все. Теперь все! В пору было разреветься... Но нет, не будет она реветь! Если отец решил загнать ее в комнату — пусть. Запрет — вылезет в окно. Или вскроет замок заколками и шпильками, не впервой. Все равно убежит! Не добудет Красавца — уведет лошадь у соседей; не пролезет в кладовую — доедет без седла … Творящие! Да она бегом до ворот добежит и стражу подкупит… вот хоть теми же серьгами!.. Вот только он выйдет — сразу же и убежит! И голосок этот трусливый, совестливый, что тихо скулит внутри: «Все! Это все…» — слушать не будет. Плюнуть — да растереть! Но не сейчас… сейчас нельзя даже вида подавать. Вдруг про Нарайна он все-таки не знает? Вдруг — уйдет?.. А отец между тем вызвал колокольчиком служанку и велел прислать плотника с инструментами. Салема затаилась и замерла, пытаясь проглотить горячий ком в горле — только бы не рассердить. А он вроде и не гневался, улыбался даже уголками губ, но делал все так, словно уже решил: дочь непростительно виновата и сейчас будет наказана. Только что это будет за наказание?.. Так они оба и молчали, пока не явился невольник-фарис из дворовых с ящиком плотницких инструментов. Тогда отец поднялся и приказал: — Хаким, вставь в окно ставень, а потом запри и окно, и дверь, да не врезными замками, а навесными, снаружи, а то наша красавица та еще плутовка. Потом повернулся к Салеме. Сжаться хотелось так сильно, чтобы совсем исчезнуть, но отец только обнял, поцеловал в волосы и ласково пообещал: — Я пошлю весть Лолии, что ты не придешь, скажу — приболела, завтра на празднике встретитесь. Если, конечно, твой рассказ — правда. Да-да, пусть сообщает, проверяет, пусть делает, что хочет, только уйдет! Уйдет — и ничто ее не удержит, даже ставни, даже эти запоры — она что-нибудь придумает… выпросит у прислуги позвать Гайи, и договорится с ним… точно! Так и сделает! Брат поможет, ведь он никогда не сдается и не проигрывает. Когда слуга управился с окном, отец совсем было вышел за дверь, но в дверях остановился. — Да! И на брата не рассчитывай. Эту ночь, он, пожалуй, в винном погребе переночует, тоже под замком, — улыбнулся на прощание и вышел. Теперь точно все… Двери заперты и снаружи стучит Хаким навешивая замки… Салема едва дождалась, пока он закончит работу, и только он ушел — бросилась на постель и разревелась, до крови кусая сжатые кулаки. ГЛАВА 15 До городской стены летел, как на пожар, а миновав ворота, сразу же свернул на торговую площадь. Там, привязав лошадь у казенной конюшни, и почти бегом поспешил к рядам зеленщиков и молочников. Если интересуют городские новости и слухи, верное дело — послушать, о чем болтают торговки с кухарками. Несмотря на раннее утро, площадь и впрямь кипела новостями. Селяне из пригорода еще только раскладывали на прилавках-телегах свежий товар, городские покупатели едва начали прицениваться, а разговоры уже заполнили все кругом: вон пекарь шепчется с кондитером, три служанки, побросав корзины, размахивают руками и ахают; а дородная зеленщица с суровым лицом что-то внушает старику-подметальщику, но что — издали не разберешь. Нарайн подошел ближе и, сделав вид, что разглядывает отмытые до блеска бока морковок, навострил уши, только все зря — разговор тут же стих, а торговка повернулась к нему, уже не суровая, а улыбчивая и приветливая: — Что желаешь, славный? Морковочка у меня как на подбор, да и свеколка есть, редечка… а капустка-то, глянь-ка, ни пятнышка гнили не найдешь! У нас-то в Верхней Лидинке умеют сохранять урожай свеженьким, почитай всему Орбину известно. А может, квашеной надо? — она стремительно нырнула под прилавок, и тут же появилась уже с небольшим бочонком. — Так у меня и с виноградом есть, и со смородиной, и просто… Зеленщица тараторила так, что и слова не вставишь, пришлось поблагодарить и уйти искать новостей в другом месте. Но в другом и в третьем все повторилось: голоса, журчащие ручьем на перекатах, гулкие, как пчелиный рой или шепотки, подобные ветру в лесу, тут же смолкали, стоило подойти ближе. А встречные старались отвести глаза или улыбаться, тыча в нос своим товаром, будто и не они только что обсуждали что-то важное и волнующее. Нет, не о гуляниях и танцах гудел в это утро нижний Орбин, не о влюбленных, возжелавших заключить союз именно сегодня, и не о званых обедах, которые придется готовить для господ — о радостях и торжественных приготовлениях болтают не так, совсем не так… Так шепчутся о дурных знамениях и постыдных тайнах, причем таких, о которых в присутствии славных господ лучше не вспоминать. А ведь день Любви Творящей — любимый женский праздник в Орбине! К нему готовятся чуть ли не за месяц…так что же должно было случиться, чтобы об этом все вдруг забыли? Конечно, Нарайн в первую очередь думал о Салеме: вдруг весь переполох из-за нее? Пропала или пострадала девица одного из знатнейших родов — такая новость вмиг бы всколыхнула город. Вдруг именно об этом и шепчется рынок? Воображение тут же начало подкидывать картины одна страшнее другой… нет, так невозможно, надо спросить кого-нибудь напрямую: что слышно в городе о дочке славнейшего Вейза? Нарайн даже выбрал верткого и ушлого разносчика сластей из местных: он-то наверняка должен знать все подробности. Но только направился к нему, как кто-то сзади схватил за локоть. — Славный Нарайн Орс? Нарайн резко повернулся, но, еще не успев увидеть, узнал голос: Дара, чернявая бродяжка Дара, их бывшая невольница-посудомойка. Дара была лет на десять старше Нарайна и откуда взялась в доме, он точно не знал, но слуги болтали, что младенцем ее подбросили люди дороги — племя бродяг, кочующее по Умгарии, известное песнями, плясками да ярморочным колдовством. Дара была девчонкой веселой и доброй, а как выросла — превратилась в настоящую красавицу, хоть и смуглую, как головешка. Но при этом так и осталась ленивой неумехой, годной только мыть полы и чистить сковороды. Потому отец, когда узнал, что один из садовников Вечноцветущей влюбился в нее без памяти и собирает деньги на выкуп — просто подарил ему девчонку. А девчонка добро помнила: до сих пор считала себя обязанной. В этот раз Дара была хмурой, озабоченной, даже испуганной, что совсем на нее не походило. — Идем со мной, славный. Нельзя тебе тут! — и потянула прочь с площади. — Скорее идем, скорее, не ровен час узнает кто и донесет! — Дара? Что случилось? — он перехватил ее руку, сжал. — Что ты знаешь? Ну, говори! Если ей что-то известно, то он хотел знать это прямо сейчас. Но Дара только глазищи вытаращила и, прикрыв его рот ладонью, прошептала скороговоркой: — Помолчи пока! Вот спрячу тебя — тогда и расскажу. Она так упорно и уверенно тянула его за рукав, что он поддался и пошел следом, по дороге пытаясь сообразить, что же произошло? В городе уже могли знать, что пропала дочка славнейшего Вейза, но Дара-то боялась за него! Неужели кто-то все-таки узнал про их побег? Кто? Как? Да если и узнали, это не преступление, отчего же так пугаться-то!.. Когда же она остановится и все объяснит?! А Дара все шла и шла, петляя по площади, заглядывала в каждый угол и закуток, и приговаривала: «нет, тут слишком приметно», «нет, слишком укромно», «мешки… и что златокудрому делать среди мешков с овощами? Нет». Никакое место ей не годилось, пока не попалась скамья. Обычная каменная скамейка с сидением из почерневшего от времени дерева, каких полно в центральной части Орбина, она стояла чуть поодаль от торговых рядов, была совершенно на виду, но никому не мешала: удобное место, чтобы передохнуть, съесть купленное с лотка лакомство или попить чего-нибудь освежающего. Увидев скамью, Дара тотчас заспешила к ней. — Тут садись, славный. И не прячемся, и не на виду… и лента у тебя простецкая, неприметная — хорошо это. Спиной к базару не узнают. — Она толкнула его на сидение, а сама плюхнула рядом свою корзинку и начала в ней копаться, поочередно вынимая и раскладывая перед ним кулечки, свертки и коробочки. — Я на рынок травки принесла, ароматные и лечебные. Мой-то знает, как с травками надо, а я приторговываю… Так ты смотри, будто купить думаешь, а я говорить буду. Поди пойми, что затеяла? Но Нарайн послушался, начал разглядывать товар. Пусть Дара делает, что хочет, лишь бы рассказала наконец, что же такое произошло! — Горе у нас, славный Нарайн… беда, — начала Дара, улыбаясь так сладко, словно не о какой-то беде говорила, а в самом деле собралась всучить ему все свое добро. — Твоих-то сегодня утром, еще до свету, каратели забрали. Господина Озавира, говорят, судить будут. — Кого забрали?.. В мыслях была только Салема, поэтому слова ее показались неудачной шуткой: скользнули — и осыпались. А он продолжал как ни в чем не бывало таращиться на разложенные по кулечкам фенхель и розмарин. Но прошел миг, другой — и смысл начал доходить. — Судить — отца?! Почему? За что?! — Нарайн чуть не вскочил… да и вскочил бы, побежал сам выяснять, откуда такие слухи, если бы Дара не усадила на место. — Да сиди ты тихо, славный! — зашипела она, а потом снова натянула улыбку и продолжила: — Не знаю, за что, тебе-то, поди, виднее будет. Но забрали всех — и господина Озавира, и госпожу Ариму, и даже деток. Люди, кто видел, говорят, противились домашние-то ваши, пытались защитить, так их побили. Крови много было… Она все говорила, а в голове крутилось одно: невозможно… Ворваться в дом к четвертому патриарху, бить его слуг, арестовать семью?! Невозможно. Напутала что-то садовничиха. Как говорят: глупая баба услышит птицу, и думает: соловей… а он что — вот так просто должен поверить в подобную чушь?! Да пойдет сейчас и сам убедится, что все это ошибка или вранье. — Мне надо домой, — он снова попытался подняться, и снова получил толчок в грудь. — Сядь, говорю, если воля дорога! — она глянула сначала сердито, а потом губы вдруг дрогнули и на глаза чуть не слезы набежали. — Миленький, не ходи туда. Крови-то я сама не видела, может и вранье. А вот то, что тебя по всем улицам ищут, чистая правда. Блюстители-то вон, хоть сам приглядись, в толпе так и шныряют, да не за ворами — этих они нынче и не видят вовсе. Так кого им еще ловить? И каратели из внутренних, городских — разъездами по всем улицам. Мне на пути сюда дважды встретились. Помнишь ли, часто раньше такое было? Раньше такого не было. Или было, но Нарайн не знал — не на его веку… а может, просто не замечал никогда. Жил целых семнадцать лет и думать не думал, что на кого-то из членов Выского Форума посмеет поднять руку простой каратель! Нет! Такого просто не могло быть. Разум отказывался верить. Сначала Салема пропала, теперь это… мир словно с ума сошел. Или это Нарайн сошел с ума?.. или это сон, какой-то кошмар из самых диких. Вот сейчас откроет глаза — и поймет, что все это ему только приснилось!.. Он даже зажмурился, но голос Дары положил конец этой глупой детской надежде. — …найдешь, где укрыться-то? Я бы к себе позвала, да какая мы защита славному господину?.. В самом деле, чем ему поможет бедняжка Дара, которая и трех тарелок-то помыть не может, чтобы одну не разбить?.. Предупредила — и то молодец. Да и не может он полагаться только на ее слово и городские слухи. Все равно надо попасть домой и самому во всем разобраться. — Не хлопочи, найду, где спрятаться, — Нарайн поднялся, не обращая больше внимания на ее протесты, — я и так очень тебе обязан… на вот, держи. Он снял с пояса кошель с серебром и сунул Даре в руки. Она тут же начала отказываться: — Нет-нет, что ты! Забери. Я и так должна твоему отцу, всю жизнь должна буду! А ты сейчас… тебе нужнее! Нарайн качнул головой, но кошель все-таки забрал. Потом развязал, отсыпал изрядную часть монет и бросил ей в корзинку. — Не спорь! Благослови тебя Младшая в свой светлый день. А потом обнял на прощание и, развернувшись, быстро зашагал через площадь в сторону конюшен. В голове странным образом прояснилось. Вот только что мысли путались от волнения за любимую, и он никак не мог сообразить, правильно ли делает, что не бежит спасать… хотя куда бежать и кого спасать понятия не имел. Но после разговора с Дарой сразу успокоился. План действий сложился сам собой: он доберетсяя домой и все выяснит сам. Конечно, такие чудовищные слухи не могут быть правдой, так что он просто увидит мать, отца, остальных домашних, убедится, что с ними все в порядке, и уж тогда разузнает про остальное. Пока они разговаривали, солнце поднялось высоко, и народу на площади прибавилось втрое, а то и больше. С толпой смешаться теперь ничего не стоило, если бы не орбинские кудри: первородных тут было раз, два и обчелся. Да и чего бы делать господам на рынке съестных припасов в праздничный день? Так что, если Дара говорила правду и его ищут, то затеряться не получится — как раз по золотистой голове и найдут. И под капюшон не спрячешь — слишком подозрительно в такую-то погоду. Одно хорошо: те, кто будут его искать, сами из первородных — издали видны, а в лицо они его вряд ли знают. Значит, надо просто обходить стороной своих, а если все-таки столкнется — не подавать вида. Перейдя площадь, Нарайн тем же бодрым шагом направился к коновязи, забрал свою лошадь, бросил медяк мальчишке из младших конюхов и сразу же ускакал. Родовой особняк Орсов находился у самого основания Стрелы Диатрена, почти в центре города, так что путь с рынка оказался коротким и быстрым. И, слава Творящим, по пути никто из знакомых не встретился, никто не пытался задержать или преследовать. А прямо к дому подскочить, не оглядевшись, он и сам не решился — спешился поодаль, привязал коня, и начал пробираться с боковой стороны, там, где запущенный межевой кустарник, высаженный, чтобы отмечать границы соседних владений, разросся особенно буйно. Нарайн, как и всякий мальчишка, отлично знал тайные тропинки и лазы сквозь жесткий самшит, цеплючий терновник и самые шипастые во всем Орбине розы. Этими тропами он и выбрался почти к самому дому. Тихо прошел к открытому окну отцовского кабинета, подтянулся и заскочил внутрь. И остолбенел, не в силах сдвинуться с места. Сколько Нарайн себя помнил, тут всегда было прибрано и чисто — отец не умел работать в беспорядке. А теперь?.. Стол перевернут, кресло вспорото, шкафы повалены, ящики открыты и сломаны, а все, что было внутри, разбросано и затоптано ногами. Книги, к которым им, детям, разрешалось прикасаться только с глубоким уважением, обязательно вымыв и насухо вытерев руки, теперь свалены грудой в углу и щерятся оттуда измятыми страницами и заломленными переплетами. Шикарный фарисанский ковер тоже сбит в кучу и отпихнут к стене, а на оголенном полу, то там, то тут зияли дыры вместо вывороченных деревянных плашек. Документы, чистые и исписанные листы бумаги, свитки пергамента, стило и кисти, свечи и палочки сургуча — все это рассыпано по полу, заляпано тушью и еще чем-то красно-бурым. Краской или… кровью? В увиденное невозможно было поверить… это не могло быть правдой, просто не могло! Это не его дом, не его жизнь, все это происходит не с ним... Нарайн долго, целую вечность простоял у окна, все повторяя про себя: "это не со мной", прежде чем решился шагнуть вглубь комнаты. Главное — не топтать вещи отца и пятна разлитой туши, особенно те, что так напоминали кровь и пугали до дрожи. Вступить ногой в кровавую лужу казалось кощунством, почти преступлением. Медленно и осторожно Нарайн добрался до выхода в коридор. Первый же шаг по мраморным плитам пола гулко отразился от стен. Нарайн замер, прислушиваясь. Дом, который всегда был воплощением тепла и уюта, вдруг показался пугающе-пустым, мертвым. Но трусить было уже поздно: раз пришел, так уж надо узнать, увидеть своими глазами все до конца. Стараясь ступать как можно тише, Нарайн пробрался на женскую половину. Вошел в комнату матери и, едва переступив порог, встал. Дальше было ступить некуда: пяльцы с недоделанной работой валялись на полу среди спутанных ниток и осколков дорогого фарфора. Постель перевернута, пудра и краски вывалены прямо на ковер и раскиданные письма. Нарайн стоял посреди этой разрухи не в силах пошевелиться. Разум по-прежнему отказывался верить, а взгляд скользил, не задерживаясь, с перевернутого кресла на разбитую вазу, растоптанный букет и дальше, пока не зацепился за ленту на туалетном столике. Темно-синяя с серебром лента, новенькая и ярко блестящая — родовой знак Орсов… На праздник мама хотела заплести в коску маленькой сестренке, в первый раз. Эта ленточка единственная была аккуратно сложена у зеркала, словно ничего и не произошло. И вдруг показалось, что вот сейчас откроется дверь, зайдет мама и скажет с улыбкой: — И кто же это сотворил? Нар, помоги мне навести порядок… Ощущение было таким настоящим, что захотелось крикнуть: мама, отец! Позвать хоть кого-нибудь из домашних, Шукшу, слугу отца, старшего охранника Видгара, да хоть няньку Флавиль с малышней. И он уже открыл рот, почти закричал, когда вдруг послышался шорох и входная дверь, словно предупреждая, громко скрипнула. Нарайн оглянулся и тут же встретился взглядом с каким-то парнем. Мига хватило, чтобы в подробностях разглядеть кольчужную рубаху поверх темно-красной форменной туники, злорадный взгляд, золотистые кудри, а надо всем этим — легкий шлем с чеканным гербом Орбина — восходящим над горами солнцем. Каратель. В следующий миг Нарайн побежал. — Он здесь! — закричал каратель и кинулся к нему. Но Нарайн, схватив со столика ленту, уже летел в окно. Вывалился, едва не разбив колени. Благо, под ногами была мягкая земля — мощеный двор и выезд на дорогу остались с той стороны дома, а впереди — полоса садов, огибавшая весь южный Орбин. Тот, в окне, прыгать вслед не стал, но из-за угла уже спешили двое других. Один — прямо на него, второй заходил сбоку, отрезая путь к главным воротам. Только кто же в здравом уме побежит через ворота? На Стреле Диатрена даже верхом в два счета поймают. А вот в родном саду, заросшем, как дикий лес, пусть попробуют!.. И круто развернувшись, Нарайн со всех ног бросился в гущу деревьев. По садам пришлось петлять изрядно, пока преследователи не затерялись за деревьями. А когда шум и перекликающиеся голоса стихли окончательно, он вернулся забрать лошадь. Хотелось прыгнуть в седло и ускакать подальше… но куда? Верхом он втрое заметнее — не сбежишь. А если и удастся сбежать, то заботиться придется не только о себе, но и о лошади. Сможет ли он? Вряд ли. Что ж, конь за хозяина не отвечает, ему вряд ли что-то грозит. Разве что теперь кормить и чистить будет кто-то незнакомый. Нарайн забрал сумку и плащ, отвязал от дерева поводья. Соловый понимающще теребил его ухо, волосы, тыкался мордой в шею, и от этого было еще хуже. Нарайн развернул коня, хдопнул по крупу. — Все, домой! Беги. И, развернувшись, пошел вглубь сада, дальше, как можно дальше от родного дома, ставшего теперь самым опасным местом в городе. Уже избавившись от погони, Нарайн долго бродил среди одичавших зарослей. Самым разумным было бы тут и остаться, найти место поукромнее и затаиться, подумать надо всем произошедшим, решиться на что-то… да хоть бы просто перевести дух. Сутки бесполезных метаний дали о себе знать: ноги и спина гудели от напряжения, руки дрожали, а в глазах то и дело начинало темнеть. Но хуже всего было то, что тянуло и сосало под грудиной — не просто страх, боль или усталость, а бездна, немая, холодная и бесконечно пустая… Нарайн никогда не боялся своего дара, он знал: касайся с уважением, не тревожь глубину — и бездна беззакония не обидит свое дитя. Но сегодня бездна пробудилась, он чувствовал ее силу в голове, в теле, в свербящих кончиках пальцев — бери, владей, твори, что хочешь!.. Только вот что? Что мог сделать он, глупый мальчишка, который даже толком понять не мог, что вообще происходит? Дом пуст и перерыт до основания, неужели Дара сказала правду — все арестованы? Но за что?! Орсы — не преступники! Его отец как никто предан Орбину, ни времени, ни здоровья не щадил на службе. Высокородный, умный, влиятельный, мог бы стать избранником вместо Лена… да мог бы хоть попытаться, но ведь не хотел! Невольно вспомнилось, как славнейший Гтар приходил уговаривать отца избираться, а он не согласился, сказал, что и так на своем месте. Стану, мол, избранником, кто же поедет с фарисами любезничать или к ласатринам пиво бочками пить? Никто ведь и не сможет… шутил, конечно. Но за властью никогда не гнался. Нагрубил избраннику на играх? Да, было, тут Нарайн отрицать не мог — сам видел. И то, что славнейший Лен оскорбился — тоже. Но разве же за такое арестовывают?! Да еще и со всей семьей… Насколько он помнил право Орбина, семью не трогали ни у разбойников, ни даже у убийц. Домашних могли привлечь к ответственности только за преступления против республики… Озавир Орс — государственный преступник? Бред! Полный бред, невозможно. Или он не все знает? Искали же блюстители что-то в доме. Может, нашли?.. Нет. Не может. И даже думать такое — низко, оскорбительно. Его отец, его мать — честные граждане… лучшие в Орбине! Значит… — Нарайн посмотрел на свои руки, на свербящие силой пальцы и выдохнул медленно и полно, как учили, выталкивая воздух далеко вперед, — ничего он делать не будет. Наберется терпения и подождет. Судьи разберутся. Судьи Орбина — мудрые и безупречные люди. А магия — опасна. Он дышал и дышал, не обращая внимания на звон в ушах и муть перед глазами, пока чуть не рухнул без сознания, но бездна так и не отступила — тянула в свою глубину, гнала по кругу образы, один страшнее другого. И, не выдержав больше, Нарайн поплелся к людям. В город. А в городе шумел праздник. Солнце уже село и повсюду зажглись огни фонарей. По улицам бродили целые толпы, шутили, смеялись… На Вечноцветущей играли музыканты, кто-то пел, горожане танцевали или просто притопывали и хлопали в ладоши… веселились вовсю. Лотошник прошел мимо зазывая покупателей. От его деревянного ящика одуряюще пахло свежей выпечкой, но стоило Нарайну вдохнуть — и живот скрутило словно от яда. Он едва успел отскочить в тень, чтобы сплюнуть горькую жижу, заполнившую рот. После суток голода и безумной гонки и проблеваться-то было нечем, но позывы не проходили, один за другим они выворачивали внутренности, выжимая желчь и последние соки. Хвала творящим, до Нарайна никому дела не было. Лишь один прохожий, сам изрядно пьяный, остановился было, тронув за плечо: — Что, мальчонка, перепил с непривычки? Но второй его тут же одернул: — Логрин, не трогай парня, сам не лучше. Идем. И они ушли, даже отговариваться не понадобилось. И хорошо. Нарайн подошел к фонтану, сполоснул лицо, глотнул воды из ладоней и присел на бортик в тени кустов. Мимо то и дело кто-то пробегал или чинно прогуливался, долетали обрывки разговоров, Нарайн их не слушал, пока не зацепился за знакомое имя: — …Геленн Вейз, вот у кого сегодня праздник, — сказал какой-то мужчина. В голосе скользнула ехидная усмешка. — Добился-таки… — Да уж, своего не упустит, — вторила женщина. — Серьги, что я себе приглядела, из-под носа увел. Сказал, подарок дочурке в день Младшей… Потом голоса затерялись среди других, и дальше слова стало не разобрать… а и зачем? Нарайн и так узнал, что хотел — все оказалось до смешного просто… Кто же пойдет замуж за изгоя и преступника? А он-то, наивный! Мотался всю ночь по пригороду, гонял коня через Козий брод, пока грабили его дом и избивали семью… Впору бы посмеяться от души! Да он бы и посмеялся. Или поплакал, если бы мог. Но ни слез, ни смеха не было, только сжались, наливаясь тяжестью, кулаки, и черная бездна снова встала перед глазами. Зато музыканты старались вовсю: под радостные выкрики и смех одна мелодия сменила другую. Ритмичный плеск шагов стих, чтобы через несколько тактов начаться снова. Толпа зрителей разлилась по площади. Две девушки присели совсем рядом, заметили. Одна даже протянула руку: — Эй! Чего один грустишь? Идем танцевать! Но едва наткнувшись на его взгляд, смутилась и убежала, утянув за собой подругу, только золотистые косы блеснули в свете фонарей. Ленты Нарайн не разглядел, но девушка показалась смутно знакомой. Может, она его тоже узнала и донесет?.. Мысль казалась здравой, но такой далекой, что он даже шевелиться не стал. Какой смысл? Все, что с ним случилось — неудачный побег, потеря Салемы, пустой разрушенный дом, погоня — все это никуда не денется. Прямо сейчас происходит что-то страшное, непоправимое, его жизнь рушится, а он не может этого предотвратить… Он даже понять ничего толком не может. ГЛАВА 16 Салема остановилась у окна, засмотревшись на медленно плывущие облака, окутанные позолотой восходящего солнца. Вот бы и ей стать таким же облаком, далеким и спокойным, оторваться от земли и уплыть, не оглядываясь на тающий вдали дом… и не вспоминать. И о ней пусть бы не вспоминали. Она так живо представила себя одинокой и забытой до скончания дней, что чуть не разревелась. Но плакать было нельзя, никак нельзя — не хватало еще, чтобы домашняя прислуга заметила, и тогда охов-вздохов не оберешься. А уж чего она меньше всего желала, так это уподобиться матери и превратиться в хозяйку, которую жалеют собственные рабы. Значит, надо бросить таращиться в окно и, как бы ни было тяжело на сердце, приниматься за работу. Каждый день одно и то же: завтрак, уборка дома, обед, шитье и вышивание и так до самого вечера. Раньше были уроки музыки, тетя Рахмини учила ее играть на саранги, показывала шиварийские ритуальные танцы. Или мастер Ияд заходил расставить пару партий стратега, тогда, честно проиграв старому вояке, можно было надеяться на верховую прогулку по саду или на урок оружного боя с младшими братьями. Все это ей нравилось… раньше. А теперь стало безразлично. Брать в руки меч и приближаться к конюшне запретил отец, а от игр и танцев сама отказалась. Только бросить шитье ей не позволили. Да еще и следить за прислугой теперь стало ее обязанностью. Мать так и сказала: «Раз ты у нас доросла до замужества, значит, пора учиться самой вести дом». С тех пор кухня, уборка, стирка — все на ней… так что свободного времени у Салемы не оставалось. Но только заканчивались дневные хлопоты, закрывалась дверь спальни, и все ее мысли вновь возвращались к Нарайну, и их несостоявшемуся браку — и весь огромный мир проваливался в гулкую болезненную пустоту. В ту злополучную ночь она рыдала, пока не уснула, а проснулась еще затемно. И сразу же сообразила: а ведь не все потеряно. Еще — не все! День Младшей впереди, целый длиннющий весенний день, от рассвета до заката! И в праздник-то ее точно не запрут. Значит, надо напроситься на городские гуляния, а там улизнуть. На Вечноцветущей будет толпа: шаг, другой в сторону — только ее и видели! До условленного святилища можно и самой добраться, остается придумать, как подать весть Нарайну. Только знать бы, где он. Дома? Или бродит где-то, гадает, почему она не пришла? А ведь мог решить, что Салема нарочно его бросила. Передумала. Или вовсе не собиралась бежать с ним… Как же он тогда оскорблен, как же зол на нее! Может, и знать больше не захочет. Нет. О таком даже помыслить страшно! Не мог Нарайн так быстро отказаться от своей Сали. Она найдет его, все объяснит, и он поймет, обязательно! Только вот как найдет? Одной не справиться, а поможет кто? Гайи? А если он не захочет?.. Тогда Лолия? Лолия. Воспоминание о подруге отозвалось болью и обидой. Лоли, подлая предательница! Она одна знала, что Салема затеяла побег, значит, она и проболталась. Ведь не просто так же отец оказался в саду, не случайно решил вдруг запереть их с Гайяри по разным комнатам. Раньше-то никогда не запирал! Значит, кто-то его предупредил, а кроме Лоли — некому. И значит, нет у нее больше подруги! Салема сжала кулаки и изо всех сил ударила по постели, раз, еще и еще. Перестала, только когда из тюфяка полетели мелкие шерстинки. Злись-не злись, а Нарайна придется искать самой. Ничего, она не будет отчаиваться, обойдет по очереди все места, где он обычно бывает… Все у нее получится! Главное дождаться удобного случая и ничем себя не выдать. С самого утра все только о празднике и говорили. Служанки, те, что заранее выпросились на гуляния, хвастались нарядами и посмеивались над менее удачливыми подругами, которым предстоит остаться смотреть за домом. Младшие братья пересчитывали скопленные монеты и спорили, на что их лучше потратить: на цветные леденцы и хлопушки или все-таки пойти в балаган к ярмарочной колдунье. Салеме все это казалось таким далеким, неважным, что и думать не стоило, однако к разговору братьев онавсе же по привычке прислушалась: конечно, они не собирались спрашивать о будущем, вот еще! Мальчишки хотели, чтобы ведьма дороги научила их колдовству. Вот ведь не хватало! Натворят чего-нибудь и, мало того, что для самих опасно, так они еще и ее планы спутают. — Это еще что за выдумки? Не вздумайте близко соваться к балаганщикам! — и даже припугнула: — А то все отцу расскажу — он вам покажет колдовство. Но вместо того, чтобы испугаться, мальчишки дружно дали отпор: — Ну и беги, жалуйся, ябеда! Отца-то все равно дома нет, уехал по делам. Салема удивилась: какие дела могли быть в один из главных праздников? И тут же получила ответ: — Точно-точно, уехал с самого утра, изменников в тюрьму сажать. — Каких еще изменников? — переспросила она, — И при чем тут отец? Он же не блюститель. Братья переглянулись и взялись объяснять наперебой: — Ясно, каких: Орсов!.. — Они с умгарским правителем сговорились! — А отец поехал проверить, чтобы все как надо сделали… — …чтобы предатели не сбежали. Чтобы всех разом переловить! От такого известия перехватило дыхание. Родители Нарайна — изменники и предатели?! Салема не верила. Слышала все эти разговоры про умгарского миротворца, да… но чтобы славнейший патриарх, член Высокого Форума изменил Орбину? Немыслимо!.. И что значит — переловить всех? Всех Орсов? И… Нарайна тоже? Но он-то в чем виноват?! Нет, ее любимый уж точно никого не предавал… да все это попросту невозможно! Какая-то чепуха, мальчишки, наверное, что-то подслушали, недопоняли и додумали сами, на что хватило ума. Салема так им и сказала: — Врете все, стал бы он вам рассказывать. Сочинили и хвалитесь. Братья оскорбленно насупились. Младший скорчил рожу, а старший ответил: — Ничего и не сочинили! Он не нам, он Гайяри рассказывал, а мы за дверью были, подслушали. — Гайи тоже уехал, за ним следом… — добавил младший, но Салема продолжать разговор уже не стала. Срочно в город! Самой все узнать… Она бегом бросилась в комнату. Переодеваться — только время терять, лишь набросила на плечи плащ, выскочила во двор. И нос к носу столкнулась с отцом. — Сали, милая! — отец остановил ее, обнял, как ни в чем не бывало, заглянул в лицо. — Что-то ты не весела и глаза припухли. Плохо спалось? Ничего, на празднике развеешься… Он был весел и добр, и говорил с Салемой так, словно не было накануне ни замков на дверях и ставнях, ни угрозы, что не даст связаться с братом. Словно это обычное дело для него — выслеживать собственных детей, а потом запирать, как преступников. Но за лаской чадолюбивого отца отчетливо проглядывало глубокое удовлетворение, как будто именно сегодня Геленну Вейзу необыкновенно посчастливилось. Салема видела эту его сытую радость и понимала, что она могла значить: если его главный соперник в форуме оказался изменником, значит, он победил. Но несмотря на это понимание, в глубине души ей все еще хотелось верить, что ее отец — самый добрый человек на свете и никому не пожелает зла. Она решилась спросить: — Отец, скажи, это правда, что славнейший Орс — предатель? — Не могу сказать, дочка, — он неопределенно пожал плечами и, не выпуская Салему из объятий, пошел к дому. — Это решит суд. Но славнейший блюститель Тир представил неопровержимые свидетельства измены: похоже, предатель, так и есть. — И ты веришь?.. — она хотела возмутиться, но вовремя опомнилась: конечно, верит! И не важно, правда это или нет, ему выгодно — значит, будет верить сам и ее убедит. Спросить надо иначе: — Что теперь с ним будет? — До суда Орсы арестованы, а дальше… — Все?! — перебила Салема недослушав. — Все, конечно. Если глава семьи — изменник, изменником может быть и любой в его доме. Все — значит, и Нарайн тоже. Сердце остановилось, земля, покачнувшись, начала уходить из-под ног. Салема вздохнула, собираясь с силами, а потом, ничего больше не говоря, вырвалась из объятий отца и бросилась прочь. Спрятавшись в своей спальне, она заперла дверь и сползла на пол. Теперь — все. На праздник Салема не пошла, отговорилась тем, что нездорова. Легла поверх заправленной постели и пролежала до самого вечера. Слез уже не было, не было никаких мыслей и желаний — только пустота. Вечером позвали к ужину, но есть не хотелось. Сначала за ней посылали служанку, потом тетку Рахи. Салема им не открыла, даже разговаривать не стала. Третьей пришла мать — ее Салема тоже не впустила, хоть за такое неуважение могли и наказать. Мать долго стояла под дверью, все уговаривала хотя бы взять ужин и поесть, но Салема не подалась, так и легла спать голодная. Когда солнце село и дом стих окончательно, явился Гайяри. Братец не стал стучать, он просто вскрыл замок парой материных шпилек и зашел, не спрашиваясь. — Сали, не спишь? Я тебе поесть принес, — и выставил на постель тарелку печенья. Большую кружку молока сунул ей прямо в руки. — Если и спала, то уже бы проснулась, — проворчала Салема, чудом не расплескав молоко по одеялу. Кружка была теплая, а от печенья, того самого, что они с Лолией пекли накануне, пахло аппетитной сладостью ванили и муската. Но есть не хотелось все равно: казалось, это будет уступкой отцу, так небрежно разрушившему ее счастье. Но Гайяри с ее гордым решением считаться не собирался. — Ешь, давай, это же журавлики, — сказал он, кладя в рот одну печенюшку. — Помнишь? Кто воротит нос от журавликов в день Младшей, тот гневит Любовь Творящую. Хочешь, чтобы тебя никто не любил? — Второй журавлик оказался уже во рту у нее. Тут уж отказаться сил не хватило — печенье было слишком вкусным. После целого дня голода оно казалось настоящим благословением Творящей миры богини. — Меня и так уже любят, — ответила она, когда прожевала. — И я люблю. И то, что я сейчас ем… не думай, что я смирилась и откажусь от Нарайна! И отец пусть тоже знает: как бы нам не мешали, мы с все равно будем вместе, — и сунула в рот еще одно печенье. — Будете-будете, конечно… — Гайяри уговаривал ее как маленькую, но Салема не злилась, на брата она злиться не могла. Даже когда он вставал на сторону родителей, она знала — если очень попросит, Гайи поможет обязательно. — Не поймал ведь славнейший Тир твоего Нарайна. Ваша затея с побегом, похоже, его спасла. В недоумении Салема отложила печенье. Правду он говорит или смеется над ней? Или… Творящие! За последние сутки она столько всего наслушалась, что уже не знала, чему верить, а чему нет. Сначала арестован как изменник, теперь — в бегах… Что для него лучше? Как тут разобраться?.. — И… где же он? — спросила она первое, что пришло в голову. — Не знаю, — пожал плечами Гайи, — никто не знает. Да что же это?! Он там, один, может, мерзнет под открытым небом, может, голодает! И как ему должно быть страшно, одиноко… а она здесь печенье ест! Хотелось вскочить и бежать сейчас же, в дом Орсов, в город… да куда угодно, только не сидеть послушной дочкой, молча и бездействуя. Но Гайяри, поняв ее намерения, тут же схватил за руку, удержал на месте. Легкомыслие его как ветром сдуло. — Только сбегать не вздумай, — предупредил он строго. — Отец все знает и маму предупредил. Они с тебя глаз не спустят, и если поймают еще раз — запрут окончательно. — Пусть попробуют. Не успеют. Что ей родители? У них-то все в порядке! Рассердятся, оскорбятся ее непослушанием? Ничего, она переживет! Именно это она бы и сказала Гайяри, да он слушать не стал. — Да в бездну к демонам родителей, — продолжал он, — ты о себе подумай. И о нем: если он спрятался, ты не найдешь, а если найдешь — только выдашь. Рассуди здраво, будет он рад, если из-за тебя его выследят? Он говорил так убежденно, что и она невольно задумалась. Что ж, похоже, брат был прав: по ее следам выследят быстрее… а она ни за что себе не простит, если сама подведет Нарайна. Как же все это несправедливо! — Что же мне делать, Гайи, что?.. — Салема растеряно вертела в руках полупустую кружку. — Ничего, — ответил он мягко. — Ничего не делать и ждать. Суда ведь еще не было, а обвинения — это не приговор. И опять Гайяри прав… может быть, все это недоразумение, не было никакой измены. А если бы и была, если вещатель и правда предал Орбин, то Нарайн-то тут при чем? Его обязательно оправдают. О том, что суд может решить иначе, она даже в шутку думать не хотела. Салема с надеждой посмотрела на брата. — Гайяри, поговори со славнейшим Леном, а? Не может же такого быть, чтобы патриарха, да еще и со всем семейством, осудили без позволения избранника? А Нарайн точно ни в чем не виноват, я знаю! Но Гайяри только головой покачал. — Эх, сестренка… если бы все было так просто. Славнейший Айсинар и сам не рад такому повороту — не ожидал, что обвинения будут настолько серьезными. Но что он может? Не станет же избранник выгораживать предателя. И разрешение на разбирательство он уже дал, теперь все в руках судьи. А с судьей если кто и может поговорить, то Лолия, ты бы ее попросила… хотя славный Мор не тот, кто вообще хоть кого-то слушает. Лолия! Салема сжала кулаки. Она всегда считала себя доброй, но теперь от одного имени в душе вскипала такая ярость, что хотелось не просто ударить — бить и бить, до крови, до боли в собственных руках. — Не говорим не про нее даже! — зашипела она. — Вот кто подлый предатель, а не Нарайн! Я ей верила как самой себе, а она… — Ну, будет! Салема, перестань. Брат отобрал кружку, обнял, прижал к себе, чтобы успокоилась, и Салема уткнулась лицом в его плечо и разревелась. Целый день крепилась, а тут — не выдержала. — А ты уверена, что это Лолия тебя выдала? — спросил Гайи, когда Салема немного успокоилась. — Кто больше-то, — она всхлипнула и утерла нос, — кроме Лоли и не знал никто… — Я знал. Что ж, не удивительно. Конечно, тогда, когда Гайяри раненый готов был мчаться славнейшему Айсинару как одержимый, она в сердцах наговорила много лишнего, а братец всегда умел внимательно слушать. — Так и знала, что ты догадаешься. — Если я догадался, отец тоже мог. Так что не сердись на подругу раньше времени, лучше спроси ее и сама во всем убедись. Не стоят пустые подозрения вашей дружбы. Что ж, слава Творящим, подругу брат ей сохранил. Как бы она пережила эти дни без Лолии, Салема не представляла: Лоли была не только главной ее утешительницей, но и первой вестницей: каждый день рассказывала о том, как идут дела в суде. Судья Тир неохотно рассказывал о том, как продвигается разбирательство, но любопытной и ласковой дочери все же удавалось кое-что выспросить. А дела в суде день ото дня шли все хуже. Обвинения казались столь тяжелыми и обоснованными — не оправдаться. Славнейший Орс не оправдывался, но и вины не признавал: мол, единственной его целью всегда было благо отечества, а судьи и народ пусть разберутся по совести — все. И на какую же совесть он уповал, если вел тайные переговоры с умгарами и пытался распространять практики овладения всетворящим даром? Изменник и маг — что может быть более тяжким преступлением в Орбине?! Любого из преступлений Озавира — по мнению славного Ниараи Мора — хватило бы на петлю, что уж говорить об обоих сразу… Нарайна выследить так и не удалось, но что это меняло? Салема не раз представляла, как он, усталый, напуганный и одинокий, бродит по городу. Начиналась гроза — она видела, как он мокнет где-нибудь под хилым деревом или на крыльце ремесленной лавки; подавали обед — она чувствовала, как сосет от голода у него в животе; стелили чистую постель — а она только и могла думать о том, что Нарайну негде смыть пыль с лица, не на что приклонить голову, нечем укрыться от холода… Но чем ему помочь? Как спасти, если славнейшего Орса повесят, Салема никак не могла придумать. И все это — дело рук ее отца! Теперь она это точно знала — кто же, кроме славнейшего Геленна Вейза стоит за всеми событиями и решениями, которые хоть краем касаются Пряного пути?! Не зря он был так доволен в тот день, когда Орсов арестовали, не зря и сейчас ходил уверенный и великодушно прощал ее «чудачества». — Ничего, поплачешь, и забудешь, — утешал он ее ласково. — Будут у тебя женихи, еще перебирать надоест! А Салема так злилась!.. и беспомощно ревела в подушку. Ведь она любила и отца, и Нарайна, и выбрать одного из них, чтобы навсегда стать врагом другому, было выше ее сил. — Бедная моя маленькая сестренка, — говорил Гайяри, когда в очередной раз явился к ней с поздним ужином, — тебе тяжело, конечно. Но попробуй думать не сердцем, а головой: если отец не переиграет Орса, по Пряному пути и по самому Орбину будут шататься толпы неотесанных свинопасов. А наши прииски — твои прииски, Сали, твое родовое наследство, отойдут в концессию кнезу Вадану и его прихлебателям. Да что они смыслят в обработке металлов, эти дикари лесные! Они же руду от булыжника не отличат. Загубят только все… Нет, сестренка, не знаю, что там думал вещатель Орс, а я Булатному ни клочка наследства Диатрена не отдам, ни шага Пряного пути, ни камня предгорных месторождений. И если война — пусть. Не страшно. Слушая такие речи, Салема и сама проникалась чувствами брата, видела, осознавала его правоту. Но любовь… ее любовь только крепла. Предатели Орсы или нет, Нарайн был и оставался для нее единственным в целом свете. Отказаться от него ради семьи, прошлого и будущего рода, ради процветания Орбина?.. Да, наверное, именно это она должна была сделать. Но не могла. ГЛАВА 17 Айсинар развернул пакет и углубился в чтение. «Дружина кнеза Вадана, укрепленная воинами двух приграничных племен, разбивает лагерь на берегу Зана, — докладывал лазутчик. — Из глубины страны на соединение к ним подтягиваются боевые отряды четырех кнезов помельче, и еще трое племенных вождей собирают армии». Сведения с северо-восточной границы теперь приходили ежедневно. Отношения с умгарами все сильнее накалялись. Айсинар, как и большинство патриархов Форума, по-прежнему надеялся, что Вадан только пугает, а в настоящую войну ввязаться побоится. Но принимать ответные меры считал необходимым. Прочитав до конца, Айсинар отложил донесение разведчика и перешел к рапорту командира северного пограничного гарнизона. Левой рукой он привычно пошарил по столу и, подхватив стило, начал вертеть его между пальцами. «Подразделения орбинских карателей, переброшенные к границе троекратно уступают врагу по численности», — сообщалось в рапорте. Чего, собственно, и следовало ожидать. Форум выделил средства на наем ласатрских гирдов, но это все время, время… Перед лицом военной угрозы с подготовкой к обороне Орбин безнадежно опаздывал. Секретарь тихо вошел в кабинет и остановился сбоку от стола, ожидая, когда на него обратят внимание. — Что тебе, Тайнин? — Айсинар нетерпеливо повернулся, тонкая палочка между пальцев хрустнула и переломилась пополам. — К тебе посетитель, славнейший, — голос заметно подрагивал. Тайнин служил у Айсинара уже третий год, и все еще его боялся. Раздражал этим больше, чем помогал. — Фардаи Кнар, мастер-рудознатец из гильдии горнодобытчиков… — Я знаю, кто такой мастер Кнар, — прервал Айсинар объяснения, — пусть заходит. Даи Кнар… явился, значит. Почти двадцать лет не встречались, не разговаривали, и на то были веские, вполне понятные обоим причины. Это ведь он, Даи, тогда сказал: «Однажды ты кончишь, как Навирин, а я буду лгать себе, что не при чем. Я не смогу лгать, так что хватит»… По какой нужде мастер Фардаи просит встречи сейчас, тоже сомневаться не приходилось. Дверь отворилась, пропуская посетителя. Айсинар поднял глаза. — Приветствую славнейшего отца-избранника Высокого Форума, — церемонно произнес вошедший и поклонился. — И тебе привет, славный. На первый взгляд посетитель казался незнакомцем: слишком серьезный, даже озабоченный. И лишь когда тот подошел ближе, веселые морщинки, разбегающиеся из уголков глаз, напомнили того мальчишку, которого Айсинар когда-то знал. — Зачем пришел? Слушаю. Слишком резко. Грубить он не собирался, но как уж вышло. Мастер Кнар немного замялся, но ответил: — Славнейший избранник, я человек маленький, о делах Высокого Форума судить не берусь, но знаешь ли ты, как настроен теперь Форум Цеховых представителей? Многие сомневаются, что управление, которое… Айсинар не стал выслушивать, перебил: — Ты меня управлению учить будешь что ли? — Половинка стилуса с треском переломилась еще надвое. — Нет, славнейший, я бы не посмел! — однако смирения в голосе мастера Кнара не было, скорее скрытая насмешка. Что ж, и это ожидаемо. — Я хотел только предупредить, что настроения неоднозначны… — Даи, не юли, — снова оборвал его Айсинар, — я устал от этих игр и угадываний смыслов. Ты пришел ради Озавира? Так не по адресу. Даже если захочу, влиять на судебное разбирательство я права не имею. Мастер Кнар хотел что-то возразить, но Айсинар остановил его жестом и продолжил: — Я знаю, что в Форуме представителей у славнейшего Орса много сторонников, знаю. Но если факт измены будет доказан, то неужели гильдии выберут предателя, а не отечество? Давай, говори как есть, Даи, ты же не из тех, кто врет. Или теперь это не так? — Накануне войны гильдии не предадут Орбин. Да и Оз не изменник, он сам бы этого не допустил. Вот, — Фардаи шагнул ближе и положил на стол клочок бумаги. — Это тебе. Я — только передать. Бумага была дорогая, неровно оторванная часть листа, похоже, от полей какого-то документа. И на ней всего три слова: «Айсин, надо поговорить». — Я приду, — кивнул Айсинар. Посетитель тоже кивнул в ответ, а потом повернулся и сразу вышел. Однако сказать оказалось проще, чем сделать. Военный совет, форум, переговоры с послами, суд… на посещение преступников у главы республики времени не оставалось. И только когда исход судебного разбирательства стал слишком очевиден, Айсинару пришлось признать, что он нарочно оттягивает выполнение обещанного. Стыдится или трусит? А тянуть-то больше некуда, если, конечно, он собирался все же сдержать слово и встретиться с Озавиром Орсом до приговора. Значит, пора — решил Айсинар и, как только разошелся форум, направился во дворец Правосудия. — Не положено, славнейший, — огромный пузатый северянин в черно-белой форме младшего блюстителя с трудом согнулся в поклоне. Жидкий хвост рассыпался, жалко прикрыв лысину. — Посещения подсудных лиц препятствуют правосудию и несут угрозу законопослушным гражданам. — Какую еще угрозу? Чушь! — Айсинар сжал в кулаке злосчастную записку. — Я — избранник форума Орбина, твердолобый ты баран, — он сунул под нос толстяку перстень с малой государственной печатью, — беру ответственность на себя. Но печать не подействовала, как и мантия патриарха Высокого Форума до этого: блюститель, потея от страха, лишь согнулся еще ниже, но с дороги не отступил. — Все равно не положено, правило восьмое главы третьей Устава службы блюстителей порядка и общественной безопасности запрещает… — он поднял голову и, вытирая со лба испарину, добавил: — Никак не могу, славнейший избранник, господин Тир голову снимет… А вот правило девятое по письменному разрешению судьи позволяет любые посещения. Пришлось посылать одного из своих охранников за разрешением. Благо судейский день еще не завершился, и все орбинские законники были на местах. За время ожидания Айсинар успел в мелкие клочки разорвать записку, раздумывая, что же скажет Орсу при встрече. Спросит в лоб: виновен или нет, и если нет, то почему отмалчивается? Глупо… неужели Озавир будет оправдываться перед ним, если перед судом не желает? Разве только подумает, что старый приятель — не республиканский судья и поверит ему без доказательств? Или сам Айсинар надеется увидеть сломленного преступника, готового на все ради снисхождения? Тогда бы он мог наконец успокоить совесть и не думать больше о том, что ошибся, отдал под суд невиновного. Пока охранник ходил за разрешением, ничего нового в голову так и не пришло. Что ж, как бы там ни было, Озавира он увидит и выслушает, а там — как получится. Бедняга-блюститель, видимо, и читать-то как следует не умел: разрешение судьи разбирал долго, морща лоб и шевеля губами. Наконец кивнул и отшагнул в сторону, приглашая взойти на подъемник. Охранники двинулись следом, но Айсинар сразу поднял руку, приказывая остаться. — Ждите здесь. Стражи там и без вас полно. А лишних ушей не нужно. Толстяк налег на рычаг, подъемник дернулся вверх, потом вниз, механизм натужно заскрипел, словно его годами не смазывали. — Старый, заедает, — извиняясь, пояснил блюститель. И здесь запущено… да, не слишком-то хорошо избранник знает свой город, не говоря уже о стране. О том, где и как содержатся подлежащие суду орбинцы, никогда даже не задумывался; вот и процедуру посещений тоже забыл — верховная власть называется. Впрочем, дальше подъемник шел гладко и почти бесшумно, только слегка покачиваясь, пока не уперся в дно шурфа на глубине не меньшей, чем высота самого Дворца Правосудия. Внизу было мрачно, чадили горным маслом светильники. Из подземелья тянуло затхлой сыростью. У подъемника нес службу еще один караул: трое блюстителей, все орбиниты, подтянутые и хорошо вооруженные. Двое замерли в нескольких шагах, а старший вышел навстречу и поклонился: мантию патриарха разглядел, не иначе. Айсинар кивнул в ответ, но на представления и приветствия размениваться не стал, приказал сразу: — Мне нужен Озавир Орс, проводи. Толстяк с подъемника тут же протянул разрешение судьи. Этот караульный тоже сначала пробежал глазами документ, потом повернулся к Айсинару и склонился еще раз: — Рад служить славнейшему отцу-избраннику Высокого Форума, следуйте за мной, — снял со стены светильник и направился в узкий темный коридор. Дворец Правосудия — одно из старейших зданий Орбина — сиял мрамором и казался легким, словно взлетающим, но здесь, внизу, наоборот, сразу представлялось, как вся масса здания вместе с колоннами, скульптурами и витражами, давит на обомшелые древние перекрытия. В коридоре было тесно, потолок едва ли не прижимал голову, а светильник выхватывал из темноты лишь самого блюстителя да участок боковой стены, прокопченной и местами заплесневелой. Но за поворотом проход раздался вширь, открывая длинный ряд из несколько десятков камер, каждая из которых выходила в коридор прозрачной стеной-окном. Окна эти, обрамленные металлом, блестящим, как только что после полировки, казались чужеродными на фоне изъеденной временем кирпичной кладки. Жуткая, мрачная красота. Недаром казематы Дворца Правосудия в народе прозвали чертогами дна. На противоположной стене через каждые три шага горели такие же светильники, как тот, что был у охранника. Их света едва хватало, чтобы разглядеть узников. Большинство и правда попали сюда с самого дна, но были и те, что казались приличными, небедными гражданами, среди них — даже первородные… впрочем, какое дело было Айсинару до всех этих бедолаг? Разве что отвлечь мысли от предстоящей встречи. Но вот караульный подошел к одной из камер и щелкнул замком. Половина стеклянной стены с мягким шорохом отъехала в сторону, Айсинар вошел внутрь и тут же услышал: — Айсин? Пришел-таки. А-то я гадал, соизволишь или нет? Озавир сидел на дощатой лежанке, прикрытой тонким тюфяком, подобрав под себя одну ногу и закинув руки за голову. Явно делал вид, что обвинения, арест и суд ему нипочем. Выходило плохо: выглядел он усталым, даже измотанным, осунулся, глаза ввалились. Два дня назад на суде таких явных перемен не было. Или это из-за освещения? Щетина на лице, почти невидимая при ярком свете, в полумраке камеры отбрасывала резкие тени. Или в тот раз Айсинар ничего не заметил, желая думать, что все в порядке? Однако ни страха, ни отчаяния в прямом взгляде Озавира не было, напротив, разглядывая посетителя, он даже улыбался, правда, не радостно, скорее зло. — Оставь нас, — сказал Айсинар все еще стоявшему в дверях охраннику, — выйди и жди снаружи. — Не положено, — начал было тот, — заключенный может быть опасен для посетителя… Да сколько можно нести этот бред?! Айсинар не дал договорить. — Вон отсюда, — негромко, но жестко повторил он. Охранник оторопело замолчал и подчинился. Стекло за спиной скользнуло на место. И слава Творящим. Орать на мелких служащих в присутствии Орса, было бы слишком унизительно. Но Озавир все равно усмехнулся, потом поднялся, пересел на край, освобождая место гостю. — Что ж, раз пришел — садись, — он указал на лежанку рядом с собой. — Или брезгуешь? Не бойся, тут чисто, в ногах правды нет. — А в чем есть правда, Оз? — вопрос прозвучал резче, чем хотелось. Айсинар выдохнул, подогнув полу мантии, сел на другой край лежанки и продолжил уже спокойнее: — То, в чем тебя обвиняют Вейз и Тир — это правда? — Что я — практикующий маг? Или что предатель? — и опять та же снисходительная усмешка. — Сам-то как думаешь? — Что мне думать, если они доказательства предъявили? Книгу твою и письма, — он тоже подобрал ногу и повернулся к Озавиру: — Переписка с наследником кнеза Вадана, когда Умгария в открытую готовится к войне с Орбином. Что прикажешь думать? Он тебя дорогим другом называет! — И другом, и учителем, все так и есть. А думать… попробуй, например, думать, что хоть кто-то в нашем разжиревшем форуме делает свою работу. Озавир не смутился. Точно также не смутили и не испугали его обвинения отца-блюстителя Тира в первый день суда. Тогда казалось, что он просто в них не верит. Неужели и до сих пор не дошло? — Работу? Думаешь, так это выглядит? Ты предлагал открыть Пряный путь умгарам и берготам, и еще тогда многие думали: почему? Зачем ему это? И тут выясняется, что вы с будущим кнезом Умгарии чуть ли не лучшие друзья — вот как это выглядит на самом деле. Озавир слушал молча, глядя в стену, только иногда согласно кивал, мол, понимаю, так и есть, а когда Айсинар закончил, ответил: — Но на самом деле это именно работа. И если бы вы не вмешались со своими высосанными из пальца обвинениями — я бы ее доделал на пользу всем. Главное — Орбину не пришлось бы воевать. Говорил Озавир устало, почти обреченно, без надежды, что его услышат. Каково-то ему оправдываться, особенно если и в самом деле убежден, что ни в чем не виновен. И если так — ясно, почему на суде молчит. Будь на его месте, Айсинар скорее руку бы на отсечение дал, чем стал бы публично унижаться. Но руку — да, а голову? Озавир межу тем продолжал: — Ярмил — старший сын Вадана, но пока не наследник… — Да Творящие с ним, какая теперь разница? — перебил Айсинар, — Тебе не об умгарском мальчишке думать надо, а жизнь спасать… Но тут Озавира будто подменили, оборвал, как ударил: — Помолчи, Айсин, и послушай, раз пришел! Поймешь разницу, — и никакой усталости в голосе, только приказная четкость. — Повторяю: Ярмил — не наследник. Он горбат и слаб здоровьем, поэтому Вадан предпочитает второго сына, Горана. Но мать Ярмила в родстве с вождями четырех не самых последних племен, а у Горана сильной родовой поддержки нет. Поэтому запомни: в войне с варварами кнезич Ярмил — наш лучший союзник, если, конечно, у форума хватит мудрости с ним поладить. Юноша привязан ко мне, но гораздо сильнее он очарован Орбином, теми возможностями, которые может получить от нас пытливый ум даже при немощном теле. Сыграйте на этом, помогите ему взять власть — и вы покорите Умгарию. Каким бы ни был приговор, я не хочу, чтобы мои старания пропали, а Орбин упустил возможность упрочить свое влияние. Айсинар выслушал без особого удивления: чего-то подобного он и ожидал. Не мог Оз предать Орбин варварам. Айсинар не был большим знатоком умгарских устоев и обычаев наследования власти, но план Озавира выглядел убедительным и обещал если не победу, то серьезное ослабление противника… Может, форуму тоже следовало внимательнее слушать и просчитывать ситуацию чуть дальше завтрашнего дня? Вот только никому кроме самого Озавира доиграть эту партию не по силам. Не говоря уже о том, что мальчишка вряд ли доверится палачам «дорогого друга». — Что ж, допустим. На словах все красиво, но кто это осуществит? Ты начал, тебе бы и доделать. — Теперь ты так думаешь? Поздравляю. На насмешку Айсинар отвечать не стал. Издевается? Пусть, имеет право. Только бы уговорить его не молчать, а защищаться. — Выступи в суде! Все то же самое, что мне, скажи всем, публично. Меня же ты убедил, почему считаешь, что другие тебя не послушают? — Да все знают, — Озавир почти смеялся, зло и жутковато. — Ты думаешь, славнейший Тир всерьез считает меня врагом Орбина? Или славнейший Вейз, матерый интриган? Или… кто там еще? Рут? Гор? Он замолчал. Потом наклонился, подобрал с пола отслоившийся кусочек кирпича, покачал в ладони и щелчком пальца запустил в дальний угол камеры, провожая долгим выдохом. Если не знать, можно и не заметить, но Айсинар хорошо знал это упражнение — равновесие и покой. — Они все знают, но им нужно убрать меня с дороги. У них есть факты, обличающие меня как изменника и заговорщика, — теперь он уже не смеялся, говорил спокойно, как о чем-то обычном и постороннем, — а у меня — только слова, что, мол, все не так, как кажется. Славный Мор — педант и формалист. Факты для него весомее слов. А принять и понять факты таковыми, какие они есть на самом деле, осознать, какую выгоду получит Орбин от моих действий, он попросту не готов. Так и есть: если судья Мор решил, что изъятые при обыске документы доказывают вину, то любые оправдания на словах, как бы благовидно они не выглядели, только укрепят его в этой вере. Преступник изворотлив и всегда клянется, что не виноват — так он обычно говорит. Смягчить его может только раскаяние… — Мор ждет покаяния, — Озавир словно подслушал его мысли. — Но каяться мне не в чем. Конечно, не в чем! Разве это мыслимо — унизиться до такого?.. Мы — вершители, дети бога! Мы не просим прощения, не подстраиваемся, не слушаем советов. Проклятая гордыня. Стоило сунуть голову в лед, прежде чем подписывать прошение о суде. А теперь — разве заставишь Озавира виниться за то, что сам он возводит в доблесть?.. — Ладно… Творящие разберутся с этими умгарами. А магия? — раз начал, пусть уж отвечает за все. — Скажешь, что тоже не в чем каяться? Эта твоя книга — разве не практикум? — Практикум… Ну хоть ты-то не строй из себя мракобеса. Что там за практики? Магии — чуть, сплошные правила безопасности и расстановки ограничений. Подумай: был бы я настоящим магом, сидел бы я тут? Как же. Я бы лучше сам к тебе в гости пожаловал, — он даже развеселился от такого предположения. — Уверен? — Айсинар протянул руку к прозрачной стене, погладил, потом резко ударил кулаком. Звук вышел глухой и гулкий: если это и было стекло, то какое-то особенное, ни на что не похожее. Охранник, ожидавший его с той стороны, даже не шелохнулся — не услышал. — Тюрьма построена магами, наверное, для магов же? Чтобы не сбегали. Озавир только снисходительно головой покачал. — Айсин, ты давно в шахту спускался? А под Вечноцветущую? В сталеварных цехах был?.. или нет, ты по Пряному пути прогуляйся, сразу поймешь, удержали бы чертоги Диатрена или нет… Да это и не тюрьма даже. — А что? — Лаборатории. Посмотри сам: огнеупорная глина, термостойкое стекло, металл только кажется металлом. Водопровод, канализация, а во-он там в углу — вытяжка. Сейчас, правда, не тянет, завалило, наверное… Но это ничего, прочистить можно. Айсин, представь: готовые безопасные лаборатории! Сколько еще таких может быть в старых зданиях? Это было невероятно, но он воодушевился. Говорил так увлеченно, словно забыл, где находится и почему. Айсинар слушал, все больше удивляясь, а потом только и смог, что спросить: — Лаборатории… Оз, что ты несешь? Да тебя не сегодня-завтра повесят, а ты бредишь какими-то лабораториями? Он замолчал, глядя все в тот же дальний угол, но потом все-таки ответил: — А что ты мне прикажешь, отец-избранник Высокого Форума? О петле думать и мочиться под себя от страха? Мне страшно, Айсин. А бояться я не люблю, лучше уж помечтаю. Будничный тон, спокойный голос, но Айсинара вдруг пробрало до озноба, будто бы внезапно прочистилась та самая древняя вытяжка. Ведь правда, как это должно быть страшно, день за днем — все страшнее и безнадежнее. Хотелось помочь. Но чем? Он сам посчитал обвинения достаточно весомыми, чтобы начать разбирательство, так стоит ли сейчас распускать сопли, изображая сострадание? — Твоя книга… я почитал немного — это учебник, да? Озавир повернулся. — И как тебе? — Только что говорил о страхе, но любопытство — у Оза оно всегда было сильнее. — Лет двадцать назад убил бы за такой. — Для тебя и писал… для того тебя, для мальчишки. Попытайся сохранить его, если получится. ГЛАВА 18 Послушным ребенком Айсинар никогда не был. Его дед, прославленный отец-блюститель, при котором даже мьярнские господа удачи сидели смирно, держал в стальном кулаке не только службу блюстителей, но и род Лен. Выпрягаться было дозволено только одному внуку. Может, потому, что отец его, конченный куцитраш, редко вынимал изо рта мундштук кальяна и почти не узнавал сына, или потому, что мать имела к свекру особые подходы, но Айсинару сходило с рук что угодно. Прогулы в семинарии, драки, битые стены и стекла, поломанная мебель, развороченные заборы… дед только извинялся и платил. А внук продолжал творить, что пожелает. К тринадцати у Айсина уже была дурная репутация среди наставников и компания приятелей на подхвате, но этого ему было мало. Он хотел водиться со старшими, а именно с Навирином Хеэйдом, по которому, как было известно всей семинарии, давно плакал Серый замок. В тот памятный день по литературе задали какую-то нуднятину, годную только для девчонок, а получать нагоняй от преподавателя не хотелось. Поэтому на занятия Айсин не пошел, а спрятался на заднем дворе семинарии, чтобы подготовиться хотя бы к следующему уроку естественных наук. Он едва успел развернуть конспект, как во дворе появились трое ребят, и среди них — тот самый Навирин. Из пенала на поясе он достал курительную трубку и отдал другому мальчику. Тот набил трубку, не торопясь раскурил, и, затянувшись пару раз, вернул назад. По двору поплыл сладко-горький запах ведьминых метелок. Мальчишки курили, передавая трубку по кругу, не замечая сидящего в нише стены Айсина. А у того руки потели и горели щеки от близости кумира. И ведь стоило только обратить на себя внимание, заговорить… и вдруг быть осмеянным и отвергнутым? Но отчаянное желание присоединиться боролось со страхом недолго. — Эй, Нави, дай и мне затянуться? — спросил Асинар, когда трубка вновь вернулась хозяину. От неожиданности Нави дернулся и, выхватив трубку изо рта, тут же запустил в ближайшие заросли рододендрона, только тогда оглянулся и увидел Айсина. — Ты! Сопля мелкая! — заорал он, сразу же переменившись в лице. — Чего горлопанишь? Не получал давно? Трубку из-за тебя скинул, ищи теперь. Не найдешь — как раз и получишь. Он схватил Айсина за шею и толкнул в кусты. Едва успев прикрыть лицо и обдирая голые руки, Айсин влетел в самые заросли. Падать было больно, и во сто крат хуже — обидно. Но подчиняться и искать что-то среди пыли и палых листьев он точно не собирался. Надо было выбираться, только как, чтобы не выглядеть еще большим посмешищем? Глаза неистово щипало, но реветь на глазах у Нави и его компании было бы последним делом, и Айсинар, сидя среди поломанных веток, крепился изо всех сил. — Ладно, Нави, оставь мальца в покое, — вступился за Айсина второй мальчишка. — Нормальный он, свой. И не виноват, что ты так сразу струсил, — а потом повернулся и подал руку. — Вылезай, как там тебя… Айсин? Я Даи. Айсинар кивнул и схватился за протянутую ладонь. Реветь сразу расхотелось. — Ну и сам тогда ищи, защитник маленьких, — беззлобно проворчал Нави. — Да на раз! — Даи прикрыл глаза, протянул в сторону кустов руку, обшаривая пространство, словно слепой, а потом нагнулся и сразу же поднял потерянную трубку. — На, держи, целая. — Целая… — Нави постучал трубкой о ладонь, выбивая остатки золы, — а курево высыпалось… такая была забористая трава. Жалко. Третий из компании, как раз тот, что принес траву, все это время стоял в стороне, скрестив на груди руки, и не вмешивался. Только когда Нави пожалел о потерянном куреве, наконец подал голос: — Да бездна с ним, потом еще достану. На реку идем? — Пошли, — тут же поддержал Даи и спросил Айсинара: — ты с нами или как? Неужели это правда — его позвали с собой?! Но не успел Айсин поверить своему счастью, как вмешался Нави. — Стоп! На кой нам эта мелочь? — Пусть идет, жалко тебе? — пожал плечами третий. Он был самым прилизанным и больше походил на любимца преподавателей, чем на хулигана и прогульщика. Имени своего он не назвал, но синяя с серебром лента в волосах говорила, что он Орс, из старшей ветви четвертого рода Орбина. — Ну уж нет! Пойдет с нами, а потом все родителям растреплет. — Да не будет он, говорю же — свой! — Даи ударил по плечу. — Скажи ему. — Не расскажу. Честно! Айсин был готов сказать, что угодно… да что там сказать! Он бы и сделал что угодно, любую глупость или шалость, лишь бы эти взрослые уже юноши взяли с собой, лишь бы Навирин признал его достойным. — «Не расскажу» не пойдет. Докажи, — Нави глумливо ухмыльнулся. — Убеди меня, что не побоишься использовать дар. — Как? — тихо спросил Айсин и замолчал, лихорадочно соображая, что бы такое сделать, чтобы Нави поверил. Он не боялся, наоборот, все время искал возможность как-нибудь проверить свои магические возможности и разобраться, на самом ли деле они так велики, как предупреждают наставники, или это просто для красного словца. Но сейчас дело было не в страхе, а в том, что ничего он по сути-то и не умел. Да, мог он иногда издали что-нибудь опрокинуть или разбить, раз удалось даже взорвать сосуд с реактивами, случайно забытый преподавателем в аудитории… Но все это получалось редко, и скорее от страха или обиды, чем по желанию. Сможет ли он оказать хоть что-то прямо сейчас? А если не выйдет?.. Айсинар воочию представил, как попробует и оплошает. Нави даже смеяться над ним не будет, просто плюнет, да и все. Скажет своим: «Видите, сопляк, пустое место», — и они уйдут. И никогда больше не будет у него такой возможности. Нави не торопясь посмотрел по сторонам, вверх, пока не остановился на окнах боковой лестницы. — Вон, смотри туда, мелкий. А сам убежал за угол и вскоре появился в проеме верхнего этажа. Кричать не стал, только рукой махнул, чтобы видели, а потом шагнул вниз. Миг — даже испугаться не успеть — и вот он, уже во дворе, рядом с остальными. Айсин едва заметил, что у самой земли Нави сумел замедлить падение настолько, чтобы не разбиться, не упасть, а встать на ноги. Будто не с шестого этажа прыгал, а со стола или с подоконника. — Теперь ты, мелкий, — физиономия Нави расплылась в довольной улыбке. — Сможешь — так и быть, пойдешь с нами. Только давай быстро, пока идут занятия и там никого нет. Ни мгновения не раздумывая, Айсин рванул на лестницу, на одном дыхании пролетел шесть этажей и вскочил в проем окна. Тут он остановился. Высота, с которой предстояло прыгать, и снизу-то выглядела внушительно, а отсюда!.. Весь задний двор казался не больше доски в аудитории, рододендроны сливались клоками зеленой пены, а Нави с друзьями походили на фигурки для игры в стратега. Голова закружилась, из глубины живота к горлу подкатила волна страха. Первый миг ему отчаянно захотелось спрыгнуть назад на лестницу и уйти. И это, видно, заметили мальчишки снизу. — Дурная затея, Нави, — громко, чуть не на весь двор сказал тот, что с синей лентой. И добавил, уже специально для Айсинара: — Слезай, хватит. Трусишь — и правильно, зато не расшибешься. — Правда, слезай, — поддержал друга Нави. — Я пошутил. Мы уходим. И они оба развернулись и пошагали через двор на выход. Даи чуть задержался, но потом тоже пустился догонять. Еще чуть-чуть — и они уйдут! Без него!.. А он вовсе не испугался! И вообще, страх — это хорошо. Чем страшнее, тем лучше получаются всякие магические штуки. Сейчас, он только вспомнит, как это сделал Нави, повторит и… — Стойте! — закричал Айсин. — Я смогу! — и, зажмурившись, шагнул из проема. Сердце ухнуло вниз, отнимая дыхание. И тут же снизу мощная горячая волна ударила в голову, заставив распахнуть глаза. Прямо перед собой Айсин четко, не смазано падением, увидел кустарник. Но под ногами не было опоры. Он едва успел понять, что висит в воздухе над самой землей, как тут же свалился, обдирая ладони и колени об отмостку. Но боли не почувствовал, потому что в голове гудело так, словно бил самый большой орбинский колокол, уши заложило, перед глазами все качалось и плыло. В носу потеплело, и крупные алые капли зачастили на растопыренные пальцы, на светлую тунику, в пыль двора. Другой колокол, звонкий и мелодичный — колокол семинарии, отбивающий окончание занятий, он почти не слышал. — Эй, ты живой? — мальчишка с синей лентой подскочил сзади, придержал за плечи. — Не расшибся? Вот и молодец. Бежим отсюда, скорее, пока не поймали, — подхватил под руку и потянул его со двора. Айсин потащился за ним, едва переставляя ноги. Колени дрожали и подгибались, и он бы свалился, не сделав и десяти шагов, если бы под другую руку не подцепил Даи. Так его и выволокли через Вечноцветущую в переулок, ведущий к рынку. Там их нагнал Нави и сразу спросил: — Ну чего, как он? «Нормально, — хотел ответить Айсин, — сделал я тебя». Но колокол в голове загудел с новой силой, и все слова потонули в этом гуле. — Течет, сильно, — ответил Даи… вроде бы это был он. — И что делать-то? Травы нет… — Это Нави, испугался. Айсинару было странно, что Нави чего-то боится, и лестно, что вот, первый сорвиголова семинарии трусит, а он — нет. Подумаешь — нос закровил? Ерунда… Но мысли были такими далекими, что сразу же улетучились, а боль все билась и билась в голове и от проглоченной крови мутило все сильнее. Айсин закашлялся и его вырвало. — Пивную «Бочонок и кувшин» знаете? Тащите его туда, к заднему ходу, и ждите меня, — распорядился «синяя ленточка», а сам развернулся и убежал вперед. Сил не было. От мысли, что придется еще куда-то идти, хотелось умереть. Но настырные приятели опять вздернули Айсина под руки и поволокли. — Ничего мелкий, потерпи… — пыхтел на ходу Нави. — Оз поможет, уж поверь мне… травы найдет или пойла. Я-то знаю, что он справится, для меня не раз находил… А ты молодчага, отчаянный! Хоть и мелкий… Не думал, что прыгнешь… Ничего себе! Сам Навирин его похвалил. Еще вот только недавно он был бы в небесных кущах от счастья, а сейчас боль и слабость поглотили все. Сил едва хватало на то, чтобы перебирать ногами, да и то через раз. Без поддержки под обе руки Айсин бы давно свалился и забылся. Поэтому когда его наконец-то втащили в какой-то темный угол и усадили на заднее крыльцо кабака, он уже мало что чувствовал и почти ничего не осознавал. Очнулся, когда к губам прижалось что-то холодное, неровный край больно впился в кожу и строгий голос приказал: — Пей. Что это? Кому говорят? Айсин не понимал. Но к голосу присоединились еще и пальцы. Они жестко вцепились в челюсть, заставляя открыть рот. — Пей, глотай. Понемножку… вот, хорошо. Что-то холодное, кислое и жгучее потекло в горло, невольно пришлось глотать. — И дыши, как я: вы-ыдох-вдох, вы-ыдох-вдох… Глоток — отдышаться, глоток — отдышаться… Раз, другой, пока в голове не прояснилось. Айсин увидел щербатую глиняную кружку, наполненную больше чем наполовину. От питья пахло хмельным и кислятиной, через скол текло на подбородок. Вино из ночной невесты, скорее догадался, чем узнал Айсин. Кружку держал тот самый парень с синей лентой. Он заставил глотнуть еще пару раз и позволил передохнуть. К Айсинару наклонился Нави. — Вот, видишь? — разулыбался он как-то уж слишком воодушевленно. — Уже почти и не кровит. Я же говорил, Оз справится… и правда, Озавир, как ты трактирщика-то уломал? — Как-как, обычно, — деловито отозвался «синяя лента», «Озавир» — повторил про себя Айсин, запоминая. — Сказал, что славнейший Лен с владельца шкуру спустит, если его внук истечет кровью на заднем крыльце этого заведения. Радоваться, что все уладилось, Нави поторопился. Стоило Айсину пошевелиться, и из носа потекло снова. Озавир сразу заметил и опять дал глотнуть из кружки. — Пей еще, давай. Эк тебя зацепило, — ворчал он. — Самодисциплины никакой… Глотай, не морщись. А вы, — он повернулся к друзьям, — идите отсюда. Если поймают, нас с ним — он указал на Айсина, — выпорют, а вас — вышлют. Нави и Даи ушли, а они вдвоем еще долго сидели на заднем крыльце пивной. Оз заставил Айсина выпить все вино до дна мелкими глотками и показывал, как дышать, пока кровотечение не прекратилось полностью. А когда расставались, обещал, что скоро встретятся снова. Дома пришлось все рассказывать честно. Да и как иначе, если явился пропахший ночной невестой, в одежде, сплошь заляпанной кровью? Правда, имена Нави и Даи Айсин утаил — хорошо запомнил: «нас выпорют, а вас вышлют». Но, как это ни было удивительно, пороть его не стали. Дед только потрепал по макушке и велел отмыться, потом спать, а сам ушел, задумавшись. Все лето Айсин провел в компании Нави, с радостью поддерживая любые его затеи. Затеи были далеко не невинные, но какая разница? За новым другом он бы и в бездну полез не раздумывая. И все-таки на самые опасные подвиги Навирин решался только если рядом был Озавир. Так надежнее — говорил он. Но однажды Нави в условленное место не пришел, на другой день — тоже. А потом в семинарии сказали, что Навирин Хейд, сын старшего мастера гильдии солеваров, умер. Не справился с собственным даром. Что именно с ним случилось, никто толком не знал, а на ритуал прощания Айсина не отпустили. Через пару дней блюститель Лен вручил внуку настоящий боевой меч и сам занялся его обучением. Да, как оказалось, славнейший Орс все-таки хотел возродить магию, несмотря на закон и по прежнему живущий в памяти орбинитов ужас перед катастрофой — хотел. Сделал для этого все, что мог… будь учебник Орса у Нави, он остался бы жив. Или Нави был лишь подопытным, который дал материал для учебника? И Навирин, и Фардаи, и сам Айсинар. Мог Озавир поступить так? Верить не хотелось, но если быть честным — все очевидно… — Магия нужна нам, — продолжал Озавир, — без нее мы калеки. Трусы, вырвавшие себе глаза, лишь бы не видеть в себе подобие бога. А я всего лишь хочу вернуть зрение… Да что за нелепые подозрения! Тогда, двадцать лет назад, Оз едва ли не жизнь спас безголовому мальчишке, готовому по слову своего кумира шею сломать. И вот этот мальчик повзрослел настолько, что ищет причину осудить спасителя. Теперь стало стыдно по-настоящему. Хорошо, что в полумраке чертогов этого не разглядеть. — Оз, я все помню. Помню трактир, и ту щербатую кружку: ты поил меня и заставлял дышать. Я никогда этого не забывал. — И расплатился сполна, чего уж. Горько сказано, но справедливо. Да, похоже, Оз верил в ту его мальчишескую благодарность. Только теперь-то какой в этом смысл? — Но я же в твоей честности не сомневался, думал, ты легко оправдаешься. Хотел только немного подпортить твою идиллию. А оказалось, у тебя такие тайны… — Скажи, Айсин, — перебил Озавир, не дослушав, — что с моей семьей? Нарайна нашли? — Нет. Мальчишка где-то в городе, но где — никто не знал. А кто знал, выдавать не торопился. — Это хорошо, — Озавир выдохнул с явным облегчением. — Его могли бы осудить как пособника… Славнейший Тир всех своих соглядатаев выгнал на улицы, да и каратели не отстают: не сегодня-завтра все равно выловят беглеца. Но Озавиру об этом знать не надо. Пусть верит, что сын избежал наказания и теперь в безопасности. — А женщину с малолетними детьми тронуть не посмеют, — продолжал рассуждать вслух Озавир. — Когда все закончится, их, скорее всего, лишат имущества и вышлют. У семьи Аримы поместье на севере, больше ей идти некуда. Понятно, о чем он думает: на севере умгары. Стоит войску Булатного пересечь Зан — и приграничные поместья окажутся между двух армий. А там нет крупных городов, разве что несколько сторожевых крепостей, но всех они не укроют. — Айсин, во имя той нашей детской дружбы, — Озавир повернулся лицом к свету и посмотрел прямо в глаза, — если ты и правда ничего не забыл, позаботься о моей семье. Сделай так, чтобы они остались в городе. Арима наверняка будет отказываться, но скажи, что я ее просил. В стенах Орбина еще есть надежда пережить войну, а если уйдут — они будут обречены. Возвращение из чертогов было тягостным. Подписывая прошение о судебном разбирательстве, он не так уж и ошибся: славнейший Озавир Орс далеко не невинная жертва. У него, как казалось, собственные планы и на умгар, и на магию… Так и до ревизии всего общественного устройства недалеко. И на суде молчит неспроста — сам понимает, что изменник. Но кому он изменил? Форуму или Орбину? Войну с умгарами-то он и правда мог предотвратить, если бы только все тот же форум ему доверился… И кому в таком случае хотел служить сам Айсинар? Форуму или Орбину? Уж точно не мечтам Озавира или амбициям Геленна. А сможет ли достойно послужить республике — вот придет армия Вадана Булатного, тут-то все и выяснится… Ведь если верить Орсу, война с умгарами неизбежна. Но виновен на самом деле или нет Озавир Орс, а об Ариме Айсинар обещал позаботиться. Даграи Тира он потребовал к себе на следующий же день. Пока по-дружески пили вино в кабинете, славнейший отец-блюститель делал вид, что не интересовался, куда после ареста поместили Ариму Орс с детьми. Хотя это не могло быть правдой: жена Озавира ему нравилась. Айсинар отлично помнил: славнейший Даграи никогда не упускал случая заговорить с ней, пошутить или оказать любезность. А тут вдруг решил изображать неведение? Но стоило дать понять, что избранник шутить не собирается — рассказал все в подробностях. — Ладно, славнейший, раз тебя так заботит судьба преступников, изволь: четверо домашних слуг убиты при сопротивлении обыску, семеро — переданы под протекцию казны и после суда будут отправлены на общественные работы… — В канализацию, надо полагать? — уточнил Айсинар. — О, Творящие! — славнейший Даграи всплеснул рукам и захохотал, — Ну не розы же подрезать на Вечноцветущей?! Эти верные псы при обыске устроили настоящую бойню — хозяйские секреты берегли. Двое моих парней до сих пор лежачие. Так что да, канализация, тяжелые работы — для них самое место. Конечно, пусть в дерьме сгниют. И не важно, что домашние вещателя, возможно, пишут и читают на нескольких языках… — Ладно, Творящие с ними, — не спорить же с блюстителем из-за орсовых невольников. — Что с хозяйкой? С Аримой Орс и малолетними детьми. — Задержаны, что ж еще? Государственная измена на таком уровне — не рядовое преступление. Жена, дети, домашняя прислуга — все могут быть замешаны. — Дети замешаны? Сколько там им лет, его детям, семь, пять? — это было даже не смешно. — Старшему — семнадцать, между прочим. И он до сих пор в бегах. И не стыдно напоминать об этом? Айсинар смерил взглядом блюстителя: крупный, холеный, под туникой из лучшего фарисанского шелка обрисовалось уже изрядное брюхо… а ведь тоже был хорошим бойцом и наездником не из последних, когда еще славнейшим не был, а служил главой блюстителей-дознавателей. В ту пору славные орбинцы его побаивались, а дед Айсинара упоминал с уважением. Интересно, тогда он бы стал жаловаться, что семнадцатилетний мальчишка уже несколько дней морочит головы всем его подчиненным? Или гордость бы не позволила? — Я не о нем спрашиваю, а о младших. Где они? — В зверинце, не в чертоги же их тащить? Сами по себе они не опасны и неподсудны. Зверинец — перевалочная тюрьма на самых задворках: большие общие камеры часть — прямо в крепостной стене, часть — под землей у фундамента. Попадали туда как правило городские бродяги, воришки, беглые рабы, судьба их никого не волновала, поэтому ни воды, ни тепла в тех камерах не было, только грязь и сырость, холод зимой и духота летом. — Это там кишечная лихорадка? — Айсинар вспомнил последний доклад отца-благодетеля в форуме и забеспокоился. — Ты что, славнейший Даграи, ума лишился? Славную дочь старшего рода, да еще и с малышами в рассадник заразы сунул?! — Так ведь по закону… — развел руками блюститель и замолчал. Видно, иссякло красноречие. — По закону или нет, а Ариме Орс и ее детям нужно отдельное помещение, чистое, со всеми удобствами… — Не знаю даже, есть ли такое в зверинце, — попытался возражать Даграи, но тут уж у Айсинара терпение закончилось: — Я не спрашиваю, что у тебя есть, славнейший! Найдешь. Нет — построишь, сегодня же. Надо письменное распоряжение? Изволь. Айсинар тут же взял бумагу и переписал все, что могло понадобиться для сносной жизни. Не забыл даже мыло и чистое белье. — Обеспечишь им достойный быт. И целителя, обязательно! Пусть осмотрит, — он подписал, притиснул печать и отдал распоряжение Даграи. — Выполняй, славнейший отец-блюститель. Завтра проверю. ГЛАВА 19 Приговор суда был объявлен три дня назад. В тот вечер Гайяри, дожидаясь избранника, показывал его сынишке основные удары коротким мечом, когда явился сам славнейший. Обычно он тут же прерывал игру и, выслушав болтовню сына обо всем, что случилось за день, отсылал его к няньке или к матери. Но в этот раз было иначе: славнейший Айсинар Лен не стал вмешиваться, не подошел даже, а присел на скамью в другом конце двора и долго наблюдал за ними. Гайяри сам не сразу его заметил, а когда увидел, тот лишь кивнул: продолжайте. Наконец малыш утомился, игра перестала ему нравиться, и Гайяри, отпустив мальчика заниматься другими делами, подошел и сел рядом. Айсинар не торопился начинать разговор, тогда Гайяри спросил сам: — Что-то случилось, славнейший? — Приятно было на вас смотреть, — он улыбнулся неожиданно ласково. — Двое мальчишек играют в войну, не имея о ней ни малейшего представления. Более мирного зрелища и представить нельзя. Гайяри не считал себя «мирным зрелищем» и уж точно понимал в войне побольше многих, но спорить не стал. Славнейший Айсинар явно был чем-то озабочен, и эти заботы были важнее пустых споров. — Смотри хоть каждый день, — Гайяри пожал плечами. Айсинар задумчиво смотрел вдаль, и было непонятно, слушает ли. Но через некоторое время все же ответил: — Каждый день… много ли их осталось, мирных дней? — Так ты об этом?.. Неужели славнейший избранник и правда боится войны?! Сам Гайяри не боялся, он слишком хорошо знал: варвару не побить орбинита: дикарь — он дикарь и есть. Даже если не пользоваться даром, даже если убедить себя в том, что никакого дара нет — все равно. Не родилось еще такого племени, чтобы смогло завоевать Орбин с его оружием, с его укреплениями, с огромными богатствами в товарах и монетах, с обширными связями по всему миру. Да у чужаков ни сил, ни золота на это не хватит, не говоря уже про знания и смекалку. — Не тревожься. Если будет война — мы победим. Мы всегда любого врага побеждали. — Ты такой храбрый, Гайи, безрассудный. Суд вынес приговор, Озавира Орса казнят. Так вот в чем дело! Казнят — и слава Творящим. Кто об этом пожалеет? Уж точно не Гайяри: Орса не будет и Орбин не унизится союзом с варварами; Салема наконец осознает, что Нарайн — не для нее, и сможет утешиться. А славнейший Айсинар Лен перестанет сомневаться в своей правоте. Тому, кто поведет армию, нельзя сомневаться. — Через три дня ровно в полдень я должен быть на казни, — продолжал Айсинар. — А ведь мы были почти друзьями когда-то. И после того поединка он поддержал меня и твоего отца — не хотел, чтобы тебя выслали. Ты знал? Не знал, но какая разница? Сейчас важно было другое. — В этот час я буду с тобой, славнейший. Он, казалось, удивился, но и обрадовался тоже. Хотя ответил другое: — Не надо, ты не должен, — теперь он смотрел как обычно: страстно, с вызовом. Немного высокомерно и зло, но так даже лучше. — Ты сейчас со мной, этого хватит. Да, в тот вечер этого хватило. Но не сегодня — сегодня Гайяри точно знал, что ему нужно и где его место, поэтому собрался заранее, чтобы уйти сразу после завтрака без лишних объяснений. Но объяснения начались прямо за столом: — Геленн, подумай еще раз, — в голосе матери звенели слезы, — и пойми, что я права: девушке нечего смотреть на висельника. А уж я точно от такого зрелища слягу! — Нет, Бьенна, даже не проси, вы едете со мной, — ответил отец. Он, напротив, был спокоен, даже благодушен и, наверное, лучился бы самодовольством, если бы не женские капризы. Матушка осторожно кончиками пальцев стерла слезы и обиженно отвернулась. Гайяри уже не первый день слышал споры родителей за закрытыми дверями. Сегодня он надеялся, что все давно выяснено и решено, а не стоило. Стоило уйти еще до завтрака, также тихо, как обычно. — В этот раз вы все нужны мне рядом, — продолжал отец, — чтобы никто и никогда не посмел сказать, что основного обвинителя даже собственная семья не поддержала. — Я поеду, — тихо сказала Салема. Гайяри посмотрел на сестру. Она была бледна и почти ничего не ела, больше ковыряла едва надкушенное запеченное в тесте яблоко. Но повторила твердо: — Я поеду с тобой, отец. Разреши вернуться к себе, чтобы собраться. Я уже сыта. Отец кивнул и сразу же перевел взгляд на Гайяри. — А ты, сын? Уже куда-то собрался? Скрывать было бессмысленно, да Гайяри и не хотел. Он проводил взглядом сестру и ответил: — Я тоже поеду, только не с тобой. — С Айсинаром Леном, — он понимающе усмехнулся. — Не думал, что он нужен тебе больше, чем семья. Казалось, Геленн Вейз смеется, но смеялся ли на самом деле? Или проверял, до какой степени сын готов ему подчиняться? Гайяри мог бы объясниться: сказать, что дело вовсе не в семье, а только в них двоих: отце и сыне, которые вместе сделали все, чтобы сегодняшняя казнь состоялась. И славнейший Вейз может в полной мере насладиться триумфом — сейчас он силен как никогда. Семья — да, ему нужна семья, как оправа, как оплот его силы. И Гайяри тоже — почему бы силу и победу не удвоить? Другое дело Айсинар. Славнейший избранник казнь вещателя почему-то победой не считает, и силой — тоже. Ему кажется, что без Орса его собственная позиция ослабнет. Так могло бы быть, только Гайяри ни за что этого не допустит. Но стоило ли говорить все это отцу? Растолковывать, оправдываться? Славнейший Вейз сам все понимает лучше прочих. А захочет ли удержать сына в повиновении силой?.. Ну что ж, пусть попробует. — Избавить страну от изменника, готового отдать чужакам наследие Диатрена, — сказал Гайяри, — было необходимо и для нашей семьи, и для всего Орбина. То, что ты, отец, сохранишь и наилучшим образом используешь все, что получит семья, я не сомневаюсь. А я попытаюсь не упустить то, что сплотит Орбин и усилит власть. — Усилит власть, говоришь? Попытайся, посмотрим. Был ли отец серьезен, смеялся ли над его привязанностью к избраннику, или на самом деле ждал каких-то достижений — Гайяри разбираться не стал. Только закончил: — Теперь позволь и мне удалиться, я тоже уже сыт. И, не дожидаясь разрешения, поднялся и вышел. Но направился не в комнаты, а сразу на конюшню и потом — к славнейшему Айсинару. Единственное, о чем он жалел, что не поговорил с сестрой. Еще вчера Салема не собиралась никуда ехать и меньше всего хотела поддерживать казнь публично. Конечно, она, как и он, считала, что изменнику оправдания нет, но что такое гордость народа, стратегические выгоды и торговые прибыли для влюбленной девчонки? Вчера она готова была назвать преступником отца. А сегодня вдруг такие перемены… с чего бы? Не натворила бы сестренка глупостей... Соловей еще порхал на небосклоне, а жара в городе стояла самая настоящая, летняя. Казни проводились неподалеку от Зверинца на Площади Воздаяния, которую в народе прозвали Плешью Висельника, а это от патриарших особняков чуть ли не другой конец города. Среди садов Стрелы Диатрена и на широких зеленых улицах старого города жара была еще терпимой, но когда начались купеческие и ремесленные кварталы, с их узкими, лишенными растительности переулками, раскаленными от солнца мостовыми и толпами снующих туда-сюда прохожих, стало совсем невыносимо. Было бы здорово поскорее добраться на место и отыскать хоть какую-то тень, но паланкин сквозь эти шумные лабиринты тащился по-черепашьи, и лошадям охраны хочешь-нет приходилось приноравливаться к шагу носильщиков. Гайяри смахнул пот с лица и заправил за уши выбившиеся из косы взмокшие пряди. Кольчужная рубаха нагрелась так, что припекала даже сквозь шерстяную тунику. Хорошо, ткань была рыхлой, мягкой и впитывала пот, иначе не осужденный, а он сам сварился бы заживо еще до казни… хотя, покосившись на паланкин, Гайяри подумал, что ему еще грех жаловаться. Каково в такую жару за тяжелыми занавесями? Отогнутые углы при полном безветрии вряд ли спасали. Тем не менее славнейший Айсинар не сел верхом, а предпочел вместе с супругой отправиться в паланкине. Что ж, это было правильно: сегодня жена нужна ему не меньше, чем Гайяри, а славная Райяна хоть и терпела рядом с мужем любовника, и даже приветливо улыбалась, но только при условии, что тот никогда не встанет между ней и Айсинаром на людях. И еще больше, чем поддержка, славнейшему избраннику нужна была безопасность. Казенная охрана — это хорошо, но Гайяри предпочитал доверять своим глазам и ушам. И надежными считал только те клинки, что сам держал в руках. Конечно, в Орбине не каждый день покушаются на патриархов, но ведь казнят патриархов еще реже. А у Орса осталась немалая поддержка, особенно в нижнем городе. И еще Нарайн, семинарист-однокурсник, несостоявшийся друг и родственник… вольно Салеме считать его невинным ягненком, страдающим в подворотне, Гайяри в эти жалостливые картины не верил, хотя бы потому, что отлично знал, как бы поступил сам, окажись на месте Нарайна. А сынок вещателя хоть и был наивным домашним мальчиком, не уступал ему ни умом, ни смелостью. Именно поэтому Гайяри предпочел бы, чтобы сестра сидела дома, а не искала встречи с бывшим возлюбленным — то, что после вынесения приговора Озавиру никакой любви между родами Орс и Вейз быть не может, для него было ясно, как проклятый сегодняшний день… поскорее бы он закончился. Площадь Воздаяния, небольшая по размеру, была полностью оцеплена вооруженными людьми в черно-белой форме блюстителей — славнейший Даграи Тир постарался. На пустыре у самой площади носильщики опустили паланкин, сопровождающие славнейшего избранника спешились. Айсинар вылез из носилок, остановился, чтобы отдышаться на свежем воздухе. Сколько же здесь скопилось лошадей и паланкинов! Посмотреть на казнь, видно, явился чуть не весь Высокий Форум. Странное любопытство… Он подал руку Райяне и вместе с ней направился в сторону оцепления. Собственная охрана избранника тут же обступила с четырех сторон, Гайяри остался сзади. Казнь Озавира Орса была делом необходимым, но от этого не менее грязным и тяжелым, и Айсинар не хотел тащить за собой еще и этого мальчика. Но то, что Гайи все-таки поступил по-своему и теперь прикрывал его спину, внушало уверенность. Внутри оцепления в самом деле было полно народу. Публичные казни — не такая уж редкость в Орбине, и посмотреть на то, как какой-нибудь разбойник извивается под плетью или дергается в петле, мог любой желающий. Желающих, правда, находилось немного, и площадь, как правило, пустовала. Неизменными наблюдателями оставались только те, кто был обязан по долгу службы: судья, вынесший приговор, представитель обвиняющей стороны и кто-нибудь из высших чинов службы блюстителей, надзирающий за соблюдением закона. Но сегодня все было иначе: Немалую часть площади занимали свежеструганные ярусные скамьи, которые больше, чем наполовину, были уже заняты патриархами форума, прочими видными гражданами Орбина и их близкими. Народ попроще толпился на другой стороне. И те, и другие, возились, галдели, оживленно размахивали руками. Что привело сюда всех этих людей? Боль и скорбь? Или жажда скандальных новостей, праздное любопытство? Невольно представились стервятники, кружащие над еще живой добычей и поджидающие, когда же она издохнет. От этой мысли Айсинара передернуло, захотелось чего-то живого, светлого. Он повернулся к жене: стройная шея в золотых завитках, нежный овал лица, раскрасневшиеся на жаре щеки, пухлые губы — каждая черта родная, любимая… а в больших серо-синих глазах растерянность. Айсинар ободряюще кивнул, взял ее под руку, провел и усадил на скамью. Сам сел рядом с судьей. В этот раз осужденный был слишком значимой фигурой для любого из блюстителей, поэтому именно ему, отцу-избраннику форума, предстояло наблюдать за четкостью и законностью процедуры. Охранники заняли места вокруг, но Гайи не сел — так и остался стоять у правого плеча, а на вопросительный взгляд ответил уверенной улыбкой: — Так лучше видно. Мало ли что случиться, славнейший. — и принялся внимательно разглядывать толпу. Айсинару еще не приходилось видеть Гайи таким озабоченным: похоже, наследник шестого рода Орбина всерьез взялся за его охрану, и делал это куда добросовестнее казенных карателей. Неужели этот юноша и правда так предан ему? В том, что молодой Вейз с ним по собственному выбору, а не по приказу отца, Айсинар до сих пор сомневался. Но сегодня славнейший Геленн тоже здесь, представляет сторону обвинения, с ним жена и дочь. Сын мог бы тоже быть с семьей, поддержать отца, но выбрал его, как будто понял, насколько ему будет непросто… да и не важно, понял или нет. Он оставался рядом — одно это дорогого стоило. Размышления Айсинара прервал глава службы блюстителей. Нагнулся с соседнего ряда почти к самому уху и гаркнул: — Славнейший, все официальные лица собрались, разреши начинать? Айсинар едва удержался, чтобы не скривиться. Славнейший Тир раскраснелся и обливался потом. Только ли из-за жары? Наверняка блюститель торопился покончить с Орсом как можно скорее и боялся, вдруг что-то снова пойдет не так… Не так уже случилось с его женой и детьми. На следующий день после посещения Озавира в чертогах Айсинар и правда проверил, где и как содержится Арима с малышами. Даграи Тир уверял, что позаботился о них самым наилучшим образом и выполнил все… ну, почти все, что велел славнейший избранник. Разве что водопровода в их камере не было. — А что я могу сделать? — разводил руками глава службы блюстителей, — Я же предупреждал: нет у меня в распоряжении господских спален. Но здесь чисто, постель теплая и бочонок свежей чистой воды будет подаваться каждое утро. Про чистоту он не врал, как и про то, что приставил к семье Озавира лекаря — Айсинар лично убедился. Только все равно оказалось слишком поздно. Еще в зверинце оба ребенка подхватили лихорадку, и к тому времени, как целитель успел их осмотреть, спасать мальчика уже было поздно. Сын Озавира умер на второй день после начала лечения. К младшей дочери Айсинар сам привел Лукиану Варт. Старуха целый день возилась с малышкой и все приговаривала: «Я не маг… Творящие боги, почему я не маг?» Но девочка все еще была жива, значит, надежда оставалась. Сама Арима не заразилась, но была настолько испугана и подавлена, что тоже казалась тяжело больной. Айсинар с трудом узнавал в ней ту женщину, которая держала Озавира за руку на Весенних играх, и заставила его завидовать и бешено ревновать. Сможет ли она оправиться после смерти сына и казни мужа? Поверить было сложно. А если и дочь не выживет?.. Славнейший Тир каялся и уверял, что все произошедшее с Орсами — случайность, хотя у Айсинара были серьезные сомнения. И теперь, при взгляде на то, как блюститель суетится и волнуется, торопясь провести казнь, эти сомнения только укрепились. Но тянуть и правда смысла не было. Айсинар кивнул: — Начинай. По отмашке славнейшего Тира ударил гонг, блюстители оцепления замерли, палач перестал слоняться по помосту. Все присутствующие тоже притихли в ожидании. Когда осужденный в окружении шестерых стражников показался на площади, тишина стала почти ощутимой, вязкой и тяжелой. Шаги конвоя остались единственным четким звуком. Райяна испуганно глянула на Айсинара и прижалась к его плечу. Он взял ее за руку, погладил похолодевшие вдруг пальцы и коротко растянул губы, надеясь, что эта гримаса сойдет за ободряющую улыбку. Хотелось стиснуть ее узкую ладошку, но Айсинар боялся испугать супругу еще сильнее. И тут неожиданно для себя понял, что и сам взволнован не меньше нее. Только Озавиру, казалось, страшно не было. Он вышел на помост с таким видом, словно шестеро блюстителей вокруг — не конвой, а почетный караул. Повернулся, спокойным взглядом окинул площадь. — Боги Творящие! Бедняга Оз, — с чувством прошептала какая-то женщина сзади. — Ему что, даже помыться не дали? Действительно, не дали… на нем была все та же туника, которую Айсинар помнил и на суде, и когда навещал его в чертогах, волосы слиплись неряшливыми прядями, а щетина на лице уже превратилась в бороду. Но вряд ли это его хоть сколько-нибудь беспокоило. Хотя… кто знал, что его теперь беспокоит? Когда палач накинул петлю ему на шею, судья Мор поднялся со своего места и вышел навстречу. — Озавир Орс, за измену Орбинской республике и ее гражданам, за изучение и распространение запретных практик, основанных на магии, за подрыв коренных устоев государства и законности в Орбине, Судом Орбинской республики ты приговорен к смерти. Приговор суда свят и нерушим, понимаешь ли ты это? — Понимаю, Честь и Совесть Орбина, — голос осужденного прозвучал на удивление ровно. — Хорошо. У тебя есть право на последнее слово и последнюю просьбу. Говори. Озавир едва заметно кивнул, но говорить не стал. Еще раз осмотрел площадь, вглядываясь то в одно, то в другое лицо. Когда их взгляды скрестились, Айсинару пришлось приложить все силы, чтобы не выдать своего смятения и раздражения. Сейчас он сам не понимал, кто для него этот человек с петлей на шее — друг, который не обещал дружбы, но в тяжелый час подставлял плечо? Соперник, который вроде не соперничал и не побеждал, но все равно заставлял завидовать и стыдиться этой зависти? Или, быть может, враг, не враждующий открыто, но от этого только еще более опасный? Но сам Озавир смотрел на него так спокойно и мирно, будто и не было никакой петли, не стоял рядом палач в алой робе, и этой площади, полной народа, пришедшего посмотреть, как он умрет не было тоже. Только они вдвоем. Почему-то припомнился один вечер из детства… Было жарко, как сегодня. Три мальчика сидели на теплом песке речного пляжа. Навирин, приговаривая: «Смотри, мелкий, так сможешь?» вытягивал струйки против течения, поднимал их водяными столбиками и верхушки заставлял куриться туманом. Айсинар тоже пробовал, но не мог как следует сосредоточиться: столбики у него с плеском обваливались. Озавир, как обычно, сидел в стороне и, разложив на коленях конспект, делал какие-то пометки. Наконец, Нави наскучило играть с водой. Он скомандовал: — Все, мелкий, хватит брызгаться, — и, глядя в небо, повалился на спину. А потом вдруг спросил: — Оз, почему ты никогда не пробуешь? Озавир, не отрываясь от конспекта, ответил просто: — Не могу. — Да брось! — не унимался Нави, — Четвертый род — прямые потомки одного из великих спасителей. Звезда покаяния и все такое… тебе мои фокусы должны быть на раз плюнуть. Оз кивнул, соглашаясь, и сказал: — Четвертый род, вот именно. С раннего детства мой источник надежно запечатан. Проклятый самоконтроль… Айсинар выругался сквозь зубы. Неужели это правда, и он не может быть магом? Озавир будто прочел его мысли — едва заметно улыбнулся и поднял к груди связанные руки. Потом посмотрел вверх, над толпой и, щурясь от яркого солнца, заговорил: — Не волнуйтесь, славные орбинцы, первородные вершители, я умру сегодня. Я готов умереть, если это нужно, чтобы вы наконец проснулись и выжили. Только безвинно осужденным умирать я не хочу — давно мечтал узнать, сумею ли… Площадь замерла, прислушиваясь. Наверное, поэтому, никто и не заметил, когда его пальцы начали светиться. Но на последних словах в ладонях уже сиял сгусток белого пламени, и это видели все: одни просто таращились, затаив дыхание, другие испуганно зароптали. — Безмозглые бараны! — негодовал рядом славнейший Даграи. — Сам вздерну тех, кто связал ему руки не за спиной. Надо же соображать, если осудили за магию!.. А Озавир между тем развел пальцы, выпуская маленький ослепительно-белый сполох, который, стремительно взмыв в небо, на глазах развернулся неистовым верховым ветром. Ветер взбил клубы облаков. Белые сначала, они быстро наливались, темнели, и вот уже солнце скрылось среди тяжелеющих грозовых туч, на площади сразу ощутимо похолодало. Первые тяжелые капли упали на землю. — Хватит уже последних слов. Славнейший Даграи, заканчивай этот балаган, — приказал Айсинар и повернулся к жене, обнял ее, прикрывая собой от ветра и дождя. И главное — от зрелища казни. — Чего же вы боитесь, славные? Вы все так можете, каждый из вас. Озавир оставался спокоен, похоже, единственный на площади. Остальные ежились от холода, дрожали и задирали головы, одни в страхе, другие с восторгом показывали друг другу на стремительно приближающийся грозовой фронт. Гайяри тоже как завороженный смотрел в небо и едва не задыхался от жути и восторга: вот это была настоящая мощь! Тот ветерок, которого добились они с Лолией, казался теперь жалкими потугами неумех. Вот если бы славнейший Озавир мог их научить!.. но Озавир сейчас умрет и его знания, его магия умрут тоже. Славнейший Геленн Вейз тоже поднял взгляд на тучи, что-то сказал и усмехнулся. Гайяри невольно посмотрел на отца. Над чем он смеется?! Такая магия и в самом деле кажется ему смешной? Или за видимым презрением отец прячет страх и досаду? Трус… какие же все они трусы! Он отвернулся от отца и глянул на Салему. Она, как и все, была взбудоражена, но вовсе не магией Озавира, и смотрела она не вверх, а в толпу, время от времени поглядывая на осужденного, словно ждала или искала что-то, а от него ждала не то помощи, не то наоборот, хотела помочь сама. Что, или, вернее, кого она так отчаянно разыскивает, было ясно: своего беглого жениха. От противоречивых желаний Гайяри был чуть ли не в ярости. Сейчас он ненавидел и отца, и Озавира, и даже самого себя готов был признать последним подлецом, но против правды не попрешь: для безопасности своей семьи и семьи Айсинара он должен был отловить Нарайна Орса и уничтожить. А как же быть с сестрой?.. Вместо того чтобы пощадить ее чувства, он пытается поймать врага на нее как на живца. Но если Салема и Нарайн все-таки встретятся, это наверняка разобьет ей сердце. А если она к тому же собственными глазами увидит, какая участь ждет ее возлюбленного… нет, уж лучше бы им не встречаться. Скрылся бы он где-нибудь, сбежал, сгинул — лишь бы исчез навсегда из жизни Салемы, тогда все постепенно забылось бы. Вот только сам Гайяри точно знал: сегодня Нарайн придет на площадь. Не сможет не прийти. Тяжелые капли упали на одежду, на голову, застучали по помосту. — … приговор в исполнение! — гаркнул блюститель, перекрикивая шум дождя. Часть помоста обвалилась, и тело осужденного рухнуло вниз. Толпа ахнула. И в тот же миг с треском и громом над самыми головами ударила молния, обрушился ливень, вмиг промочив до нитки каждого, кто был на площади. А Салема вдруг резко оглянулась. Лицо ее, без того побледневшее за последние дни, стало белее мела. Гайяри проследил взгляд сестры и нашел его, того, кого искал: Нарайн Орс был прямо перед ним, шагах в двадцати, среди селян и ремесленников и смотрел на повешенного. Никакая стена ливня не могла скрыть его бешеного, одержимого взгляда. Все стало ясно раз и навсегда: наивного мальчика, которого он знал когда-то по курсу семинарии, больше нет. А тот, кто есть… с ним лучше бы никогда не встречаться. Но раз уж встретились, то закончить все здесь и сейчас. Гайяри повернулся к краю помоста, вытягивая из ножен меч. Подкрасться бы незамеченным… но сестра его опередила. — Нарайн! — громко позвала она, перекрикивая шум дождя. Потом вскочила со скамьи и бросилась бы к нему, если бы самой не пришлось пробираться через охрану и сидящих рядом соседей. И тут Гайяри понял, что не один он следил за Салемой: отец тоже приподнялся и махнул рукой домашним охранникам, указывая цель. Но Нарайн уже услышал свое имя, оглянулся — и в следующий миг скрылся в толпе. Надо было бы бежать следом, попытаться догнать, только Айсинар поймал его за руку. — Гайи, не нужно, останься. Люди Геленна справятся без тебя. Он не приказывал, не требовал — просил, и Гайяри не смог ослушаться, хотя понял сразу: не справятся и не найдут. Откуда была такая уверенность? Странно, но он просто знал наверняка: ливень, хлещущий по площади, по улицам города, скроет беглеца от погони. Молния ударила снова, дождь и не думал утихать. Славные орбинцы закопошились, пытаясь если не укрыться от холодных струй, то хоть поскорее убраться с площади. Только Салема словно не замечала дождя. Она стояла среди толпы, промокшая до нитки, потерянная и одинокая. Мать звала, отец уже начал сердиться, но она не отзывалась. Замерзнет, заболеет… надо забрать ее оттуда. Гайяри наклонился к Айсинару. Славнейший избранник левой рукой обнимал жену, придерживая на ее плечах легкий шерстяной плащ. Плащ намок и от ветра защищал слабо, Райяна дрожала, как и все кругом и тихонько уговаривала мужа идти. Но он все медлил: не отводя глаз смотрел на тело Озавира. Лицо Айсинара тоже было в потеках воды, и казалось, что дождевые капли очень напоминают слезы. Правой рукой он все еще крепко держал руку Гайяри. — Славнейший, я должен увести сестру к родителям. Айсинар дрогнул, будто выходя из транса. Посмотрел на него, потом на Райяну. — Да, конечно… мне тоже надо проводить жену к носилкам. Гайяри кивнул и пожал его ладонь, прежде чем отпустить. — Я вернусь. И побежал к Салеме. — Гайи? — она подняла глаза, огромные от горя, и тихо всхлипнула. — Что с ним будет? Его… убьют, если поймают, да? Это из-за меня?.. Хотелось прижать ее к груди, утешить, но на нем была мокрая кольчуга… да и врать снова не хотелось. Не здесь. Не сегодня… Он просто взял ее за плечи и повел к матери. — Идем, сестренка, все уже позади. Нечего здесь мокнуть. ГЛАВА 20 На Плешь Висельника Нарайн вернулся ближе к закату. Погода стояла жаркая, и от колдовской грозы к вечеру уже следа не осталось: ветер улегся, лужи высохли, а по обочинам снова лежала тонкая скрипящая под ногой пыль. В ремесленных кварталах было все еще людно и не слишком опасно для беглеца. Никто не обратил внимания на бедного юношу: у великих мастеров Орбина в учениках и подмастерьях златокудрых немало. А на наследника одного из патриархов Высокого Форума после стольких дней бродяжничества Нарайн никак не походил. Мощеную площадь от пустыря отделяли густые заросли акации. Плешь Висельника еще заливали последние лучи солнца, а под деревьями уже улеглись густые сумерки. Здесь Нарайн и нашел себе убежище: можно было хоть всю ночь смотреть на казненного, оставаясь почти невидимкой. Но искал он не безопасности, скорее уединения: стена отчуждения между ним и остальным миром, выросшая за эти дни, превратилась в нерушимую твердыню. Станут ли на него также упорно охотиться теперь, когда отец казнен, Нарайн не знал, да и не думал об этом. Все, о чем он мог думать, что Озавира Орса, патриарха четвертого рода Орбина, больше нет. И самого рода нет — уничтожен и предан забвению. Так постановил суд, так захотел Орбин… Орбин, город цветов, белого камня, и колокольного звона, последнее чудо великой цивилизации вершителей… Отец любил его. И детей своих учил тому же: любить Орбин, видеть и понимать его, ценить преимущества коренных орбинитов. И никогда не забывать, какие жертвы принесены ради всего этого. Думал ли он, что и сам станет такой жертвой? И спасет ли кого-то его смерть?.. Вот уж вряд ли. Озавира Орса казнили, как изменника, но Нарайн знал точно: это не отец предал Орбин, это Орбин предал своего верного вещателя! Бесконечно-долгие дни, пока шел суд, Нарайн неприкаянно бродил по городу. Спал то под кустом чужого сада, то в развалинах верфи, на сеновале казенной конюшни или в темном углу общего зала какого-нибудь кабака. Было больно и страшно. А еще холодно, голодно и омерзительно от грязи. Он мог бы отмыться в общественной бане, сытно поесть и переночевать в настоящей постели, стоило пойти в любую гостиницу — серебро-то у него все еще оставалось. Но в гостинице, в банях или на рынке его могли опознать… а нет — так просто заподозрить неладное и донести. Разве после того, что случилось с его семьей, мог он верить этим людям? Нет, он не верил. А к тем немногим, кому бы рискнул все-таки довериться, не пошел бы ни за что из опасения бросить тень еще и на них. Он бы не выдержал, он бы давно сдался сам, если бы не надежда. Надежда на то, что суд окажется справедливым, и его отца оправдают. Надежда снова обнять мать, увидеть брата и маленькую сестричку. И вернуться домой… пусть бы дом этот был где угодно, лишь бы там была его семья. И вот суд свершился. Приговор оглашен и исполнен: преступник — Творящие боги! Какой преступник? Его отец был самым благородным, самым добрым и честным в мире! — опозорен, унижен и убит на глазах всего Орбина. — Как мне быть с этим, скажи, как жить дальше? — раз за разом спрашивал он у повешенного, как будто тот мог ему ответить. Так прошла первая ночь после казни. А что было днем, Нарайн мог припомнить лишь с большим трудом. Мир вдруг стал казаться ненастоящим, отделенным от него прозрачной стеной. Люди за этой стеной двигались медленно, словно в воде, звуки и краски блекли, как и его собственные чувства. Забыв о страхе, он, кажется, стал расспрашивать о матери. Встречные шарахались от него, как от больного или безумного, пока кто-то не попытался задержать… и тогда ему пришлось удирать из последних сил, потом прятаться по самым глухим задворкам, чтобы в сумерках опять вернуться на Плешь под акации и до утра смотреть на тело отца. В какой-то миг усталость взяла верх, и вид повешенного истаял, уступив место солнечным картинам прошлого. Нарайн снова видел маму, молодую и красивую, и отца, веселого, живого… Славная Арима собирала букет, чтобы поставить на стол перед ужином, а славнейший Озавир только вернулся со службы. Он остановился у дома полюбоваться на жену и сына и казался довольным жизнью. Радуясь, что отец уже дома, Нарайн схватил за руку его, потом маму, и потащил через цветник к огороженному дворику, где резвился его собственный конь. Его первый Зверь, большеголовый голенастый жеребенок, бежал к нему за угощением, нелепо вскидывая ноги. Мама и отец смеялись, а Нарайн был горд и совершенно счастлив… Потом он увидел Салему… они вдвоем стояли на смотровой площадке под крышей дворца Форума, и весь город с улицами, площадями, садами и фонтанами, с рынками и кварталами ремесленников, с купеческими домами-крепостями и складами лежал у их ног. Салема смотрела вдаль, восторженно улыбаясь… никто на целом свете не может так ярко и светло улыбаться, как Салема Вейз! …а потом вдруг задул ветер, набежали тучи, резко потемнело и хлынул дождь. Салема повернулась к нему, молния выхватила из полумрака ее лицо, бледное и холодное в потеках воды. Губы ее шевелились, она повторяла сначала тихо, потом все громче: — Нарайн… Нарайн! Нарайн Орс! — слышал он сквозь гром и шум ливня. И вдруг понял: это Плешь Висельника, опять!.. — Нарайн?.. Все так и есть: проклятая Плешь Висельника. Уже светает. И кто-то зовет его, только голос не женский, а мужской, и звучит совсем тихо: — Нарайн Орс? Ты — Нарайн, верно? — незнакомец склонился над ним, чтобы рассмотреть лицо. Первой мыслью было: бежать… скорее!.. Только как, если руки дрожат и ноги словно у тряпичной куклы? А враг полон сил и уже всей пятерней вцепился в плечо. Попался. Теперь уж — наверняка. Но почему-то скрутить его никто не пытается и, хоть этот человек тут один, никого на помощь не зовет. — Я не враг, не бойся, — незнакомец заглянул в глаза и даже руку убрал. — Я — Фардаи. Мастер Фардаи Кнар, мы с твоим отцом много лет дружили… плохая затея тут ночевать, мальчик. Давай-ка, вставай. Друг… как будто у него еще остались друзья? Нарайн не верил, он даже еще толком не понял, что происходит. Но какой у него был выбор? Только попытаться послушаться. Он стал подниматься. — Боги Творящие, да ты едва жив… знаешь что? Сейчас мы пойдем ко мне домой, поешь и отоспишься в безопасности. Поесть досыта, отдохнуть, не вскакивая от каждого шороха… это было соблазнительно и невероятно, как обещание чуда… но разве не навидался Нарайн чудес за последние дни? Правда, были они в основном горькие и страшные. А вдруг сейчас все как раз по-другому? Вдруг этот мастер Кнар в самом деле друг и не предаст? Нарайн кивнул и поплелся вслед за новым знакомым. — А я искал тебя. И не первый день уже, — завел разговор Фардаи. — Все думал, куда мог пойти мальчишка твоего возраста? Куда бы я сам пошел?.. но ты по тем местам даже не объявлялся. Я отчаялся уже… хитер ты, братец, прятаться… Он все рассказывал то об одном, то о другом, а между рассказами задавал глупые вопросы. То ли разговорить Нарайна пытался, то ли просто хотел снять напряжение. Отвечать не заставлял — и на том спасибо. — …Но уж вчера-то точно понял, где найду. Так и вышло… ты, парень, крепись. Я знаю, тебе не сладко… нет, вру, конечно, не знаю. Даже представить не могу, каково тебе. Но жить-то надо. А я помогу, чем смогу. Ты только скажи, не стесняйся. Голос его, добрый, приветливый, все же успокаивал, и Нарайн сам не заметил, как поверил настолько, чтобы спросить: — А мама? Мастер Кнар, вы о матери моей ничего не слышали? — Нет, мальчик, — он даже приостановился, чтобы ответить, руку на плечо положил. — О ней я тоже справлялся, но нет, ничего пока не узнал. Но ты не отчаивайся, она найдется. Ее должны отпустить, таков закон. Солнце поднималось все выше и постепенно кварталы ремесленного города оживали. Открывались лавки и мастерские, все чаще стали попадаться встречные прохожие. Мастера Кнара знали многие — он то и дело с кем-нибудь здоровался, шутил или кланялся. Его знакомцы кланялись и здоровались в ответ. И Нарайна приветствовали по-приятельски, словно он был обычным парнем, своим, а вовсе не беглым преступником. Это было так запросто, что в какой-то миг Нарайн и сам поверил, что жизнь еще может наладиться. Пока вновь не опомнился: там, на площади, повешен его отец… Нет, никогда уже ничего не наладится, Нарайн Орс не станет своим в Орбине. Никогда… — Ну вот и пришли, — Фардаи остановился у небольшого двухэтажного дома, вплотную прижавшегося к соседним, и указал на дверь. — Входи, не стесняйся. В доме было шумно и многолюдно. Нарайн сразу заметил, как много детей и молодежи, и все — светловолосые кудрявые орбиниты. Да, в такой толпе можно и затеряться, сойти за «своего». Даже сейчас его, никому не знакомого чужака, домашние как будто не заметили. Только одна девочка лет пятнадцати, бежавшая, видно, в кухню с ведром воды в руках, остановилась и с любопытством посмотрела на Нарайна. — Это Илария, моя старшая, — коротко представил отец. И добавил уже ей: — Лари, не стой столбом, принеси гостю мыло и полотенце. Нарайн растеряно кивнул, но назвать свое имя в ответ побоялся. Девчонка этого и не ждала — сразу же убежала. А Фардаи повел его дальше. — Вот, заходи, — он открыл дверь и подтолкнул внутрь маленькой полутемной комнаты. — Помоешься и приходи завтракать. Хозяин ушел, а Нарайн принялся разглядывать комнату. Что ж, с купальней в его собственном доме ее сравнивать не приходилось, но тут была и горячая вода, и большая медная ванна с канализационным стоком — гораздо больше, чем он мог мечтать всего несколько часов назад. Пока он озирался, появилась давешняя девчонка. Сунула ему в руки мыло и кусок полотна, а еще узел с одеждой. — На вот, робу подмастерья наденешь, она чистая, — по-деловому распорядилась она. — А свое все тут оставь, постираю потом. Нарайн не стал злоупотреблять добротой и терпением хозяев, быстро помылся, надел то, что предложили — благо, роба была ему почти в пору — и вышел в дом. Где семейство Кнар собиралось на завтрак, отыскать оказалось легко: по суете, звону посуды и детским голосам. Когда Нарайн вошел в комнату, которая, по видимому, была сразу и кухней, и трапезной, вокруг длинного стола уже собрались пятеро детей: три девочки и два мальчика, младшему из которых на вид было не больше четырех лет; и трое юношей немного старше Нарайна. Неужели, все эти люди — одна семья? Он чувствовал себя чужим и неуместным в доме, полном простой повседневной радости и живых голосов. На столе уже стояли блюда с фруктами и сыром, корзинка с ломтями хлеба и вторая — со сладкой выпечкой. Знакомая ему Илария расставляла посуду, а Хозяйка дома, полноватая женщина в цветастой тунике и с толстой косой, уложенной вокруг головы, раскладывала по плошкам кашу, успевая при этом раздавать указания старшим, одергивать младших, не упуская из вида ни одной мелочи: — Оли, не кроши хлеб… Рин, забери у него кусок. И кружки расставь. Лари, эти порции побольше — ребятам. Масла им тоже не жалей, а то к обеду оголодают… а вы, что уселись, как на праздник собрались? За вином в погреб я пойду? Арис, захвати там вишневый компот, он на полке справа... — Хорошо, теть Мирайя, захвачу, — ответил один из юношей. Выходя, он с интересом покосился на Нарайна, но вслух ничего не сказал. А Мирайя, увидев его в дверях, улыбнулась: — Проходи, мальчик, не стесняйся, садись к столу. Нарайн прошел и сел в самый дальний угол, чтобы не мешать. Вскоре с двумя кувшинами вернулся Арис, а вслед за ним вошел и сам хозяин дома. По его знаку все расселись по местам и придвинули плошки к себе поближе. Сам Фардаи сразу не сел и жестом попросил подняться Нарайна. — Нар, это мои дети и ученики — он кивнул на троих юношей постарше, — все мы тут — семья. Это моя жена, славная Мирайя… — Никаких славных, мальчик, — перебила она мужа. — Спрашивай запросто, если что нужно. Фардаи согласно кивнул и обратился уже ко всем: — Нар останется с нами, тоже будет учиться, — полного имени не назвал, за что Нарайн его мысленно поблагодарил: все-таки не узнанным он чувствовал себя в меньшей опасности. — Он пока нездоров, так что дайте ему спокойно отоспаться и освоиться. Знакомиться ближе будете позже. А теперь — за еду, пока не остыла. Семейство весело застучало ложками. Нарайн тоже уставился в тарелку. Есть ему совсем не хотелось, казалось, первая же ложка каши застрянет в горле или кончится рвотой. Но обидеть хозяйку или заставлять себя уговаривать было бы стыдно. Да и есть все равно надо. Понемногу, долго пережевывая, он одолел почти все. После завтрака, такого сытного, какого у него давно не было, почти сразу стало клонить в сон, и когда все та же девочка, Лари, отвела его в какую-то комнату с готовой постелью, а потом со словами: «Можешь пока поспать здесь» — удалилась, он был благодарен ей до самой глубины души. Лежанка оказалась узкой и жесткой, матрас — тонким, да и сама комната явно предназначалась не для сна, скорее для хранения всего ненужного — даже окон здесь не было, но это все Нарайн заметил так, мельком, как что-то незначительное. Потому что после ухода Лари сразу же лег и провалился в сон. Спал он как никогда крепко, без сновидений, а когда начал просыпаться, внезапно понял, что давно уже не был таким счастливым: сытый, в постели, укутанный одеялом. В воздухе витали родные запахи обжитого дома, чистого белья и детской каши на молоке. Окончательно разбудил его дробный топот маленьких ног. — Отдай! Это моё, я нашел! — послышалось из-за двери. Сестренка, опять стянувшая игрушку у брата, убегает под защиту матери. При ней никто не посмеет обидеть маленькую и отнять пропажу силой. Бедняге только и останется, что канючить: «Это мое, отдай». Конечно, мама решит их спор, как всегда. Он уже почти слышал... — Оли, отдай Рину его камень. Найдешь себе другой, на дворе их хватает. И сразу узнал голос: славная Мирайя, жена мастера Фардаи… совсем не его мать! Творящие, как он мог подумать, поверить?.. И так обмануться! В носу внезапно нестерпимо защипало, слезы сами собой покатились из глаз. Мучительно захотелось свернуться в клубок, уткнуться в колени и дать волю своему горю. Но нет, нельзя. Нарайн закусил угол одеяла так, что зубы заскрипели. Он уже не ребенок, жениться как-никак собирался… хорош же он будет, если начнет рыдать как сопляк, в чужом доме. Тихо, тихо… Нарайн сосредоточился на дыхании, постепенно разжимая зубы. Теперь только дрожь унять — и все, он будет спокоен, как ни в чем не бывало. Чтобы отвлечься от своих мыслей, он прислушался. — … значит, уже сегодня? — продолжала славная Мирайя за дверью, понизив голос и обращаясь явно уже не к сыну. — Заберешь учеников, а этого мальчика, Орса, мне оставишь? — Ты же видишь, какой он: едва на ногах стоит, — ответил из глубины дома Фардаи… Несколько шагов, он тоже приблизился к двери и заговорил тихо, почти шепотом: — Я бы взял с собой и его тоже, но, боюсь, не осилит дороги. Подслушивать Нарайн не собирался, считал бесчестным по отношению к людям, которые его приютили. Надо было дать понять, что не спит, но в первый миг не вышло, а теперь… теперь он понял, что разговор идет о нем, а уж то, что думают про него в этом доме, следовало узнать. Плевать, хорошо это или нет, Нарайн беззвучно вылез из постели, незаметно приоткрыл дверь и прижался к щели ухом. — …а если донесут? — спросила Мирайя. — Как я одна с детьми?.. Голоса удалились, и теперь доносились откуда-то со стороны кухни, приходилось прислушиваться. Благо в доме все стихло. Видно, дети и правда убежали во двор. — Не донесут. Его тут не знают. Мия, не выставлю же я его за дверь? — Мне тоже очень жаль мальчишку, Даи. Но подумай сам: у нас ведь свои дети… — это последнее, что он услышал — потом кто-то из хозяев прикрыл дверь. Нарайн уселся на полу, обхватив голову руками. От былого счастья не осталось и следа. Да было ли оно? Нет, конечно. Какое может быть счастье у беглеца, сына висельника? Приснилось, просто… И ведь ничего не скажешь, славная Мирайя права: у нее свои дети, свое хозяйство и своя жизнь. Что с ними будет, если блюстители узнают, кого приютил мастер Кнар? За укрывательство преступника точно не наградят… хорош же будет сам Нарайн, если позволит единственным людям, предложившим помощь, жертвовать ради себя благополучием семьи. Тем более что он-то все равно не может здесь оставаться: в звуках этого дома ему каждый миг будут мерещиться то боевой клич братишки, то смех сестры или ровный спокойный голос матери. А это не его дом! И никогда, никогда им не станет… Решение созрело сразу и бесповоротно: он уйдет. Только дождется ночи — и ускользнет тихо, чтобы никто не заметил и не остановил. Не успел он все как следует обдумать, как в коридоре снова послышались шаги, а потом стук и легкий толчок в спину. Нарайн подскочил с пола и повернулся. В дверь заглянул хозяин дома. — Не спишь? Хорошо, — он улыбнулся и вошел в комнату. — Я как раз поговорить с тобой хотел. Давай присядем. Мастер Фардаи первым сел на край кровати, Нарайн последовал его примеру. Вот сейчас скажет, что рад был помочь сыну друга, но пора и честь знать… думать так Нарайну было больно. Хотя с чего бы? Сам решил уйти, так все к лучшему: никого не придется обманывать и заставлять волноваться. Не ребенок же он, в самом деле, чтобы поверить, что в этом доме его беды примут как собственные. — Пока ты спал, прибыл курьер со срочным вызовом, — начал Фардаи, — так что мне придется отправиться на рудники, сегодня же, сейчас… Жаль, конечно, мы даже толком не познакомились, но это работа — ничего не поделаешь. И ведь у нас еще будет время, когда вернусь? Не выгнал. Жаркая волна ни то стыда, ни то признательности обожгла лицо. Нарайн только и смог, что коротко согласно кивнуть. — Учеников я заберу, так что ты тут останешься за старшего. Осваивайся, будь как дома, — продолжал Фардаи. И вдруг стал серьезным: — Только на Плешь Висельника больше не ходи, незачем. Смерть необратима, нам остается это просто принять. — Не могу принять. Так — не могу, — ответил Нарайн. Ладони сами собой сжались в кулаки. Фардаи посмотрел удивленно — не ожидал. Нарайн и сам не ожидал, что начнет откровенничать. Но то ли от доброго отношения, то ли просто молчать больше сил не осталось, его вдруг прорвало: — Отца подло предали. Орбин, который он любил больше жизни, предал его и бросил… И не только отца — всех нас, Орсов, предал, растоптал. И что, я должен это принять?! Принять то, что он там висит, как какая-нибудь конченная шваль?.. А потом его зароют в яме, как мусор! И я, его сын… я ничего не могу для него сделать, ни оплакать, ни проститься, ни даже вложить в руки кипарисовую ветвь… последний нищий не уходит из этого мира без погребальной ветки кипариса. Все, о чем думал со дня казни, что много раз прокручивал в голове — выложил одним махом и замолчал. Больше ему сказать было нечего. Фардаи тоже молчал, будто что-то обдумывал. Наконец снова заговорил: — Хорошо, признаю. Сын не должен предавать отца, и похоронить Озавира — твое право. Я помогу тебе. — Как? Смеется он над ним что ли? Чем тут поможешь-то? Но мастер Кнар не смеялся, похоже, он и правда хотел Нарайну добра. — Обещай, что больше на Плешь не пойдешь. Это опасно, Нар. Ты можешь погибнуть, а ради чего? — Обещаю, — сказал Нарайн. Если так важно, он скажет все, что от него требуется. Лишь бы Фардаи в самом деле был на его стороне. — Чем вы можете мне помочь? — Один молодчик из охраны Зверинца кое-чем мне обязан. Он распоряжается всем в тюремном дворе, казенные землекопы-могильщики тоже подчиняются ему. Спросишь ласатрина Улли Вёта, наймешься могильщиком, а будет артачиться — скажешь, что я просил. Тогда сможешь похоронить отца, сам. ГЛАВА 21 Жизнь в Орбине кипит круглые сутки, не стихая даже самой глухой ночью. Но это там, в старом городе, где театр и библиотека, где вокруг рыночной площади сгрудились питейные заведения, харчевни и гостиницы. Улицы, ведущие к ним, всегда многолюдны: богатые орбинцы любят развлечения, и далеко не каждый выбирает театр… Но это все там… а тут, в ремесленных кварталах встают спозаранку, целыми днями работают и спать ложатся вместе с солнцем, чтобы успеть выспаться и завтра начать новый трудовой день. Нарайн шел по пустынным переулкам, закинув на плечо свою торбу, изрядно растолстевшую от свернутого плаща. Ночью без плаща в одной хлопковой тунике было прохладно, но лучше так, чем вызвать подозрение у какого-нибудь случайного встречного, как сказала та девчонка, Илария. Он решил послушать ее совета. Как только славный мастер Фардаи с подмастерьями снарядили повозку и отбыли в горы, Нарайн начал готовиться к побегу: как следует изучил дом, проверил, скрипят ли двери и можно ли в случае чего выбраться через окно, разобрался, какая из ближайших улиц ведет в старый город, а какая — к воротам за стену. Втихаря наведался в кладовую и прихватил там немного хлеба и сыра. Обворовывать своих благодетелей он не собирался: честно положил на полку три элу из оставшихся семи. Еще Нарайн надеялся вернуть свою одежду, но спрашивать казалось неосторожным — вдруг поймут, что он затевает? А найти ее самому никак не получалось. Но когда он уже смирился, что так и придется уходить в старой робе, вдруг появилась Илария, серьезная, как будто изо всех сил старалась казаться взрослой. — Вот, носи на здоровье, — сказала она и протянула стопку аккуратно сложенных вещей, чисто отстиранных, и даже отглаженных. И, пока Нарайн искренне восхищался ее работой, строго выговорила: — Только плащ-то я бы на твоем месте никому не показывала. Он поистрепался немного и некоторые пятна так и не отошли, но все равно, сразу видно, как он хорош и дорог. У нас такую одежду по большим праздникам не каждый надевает. Оказалось, что старшая дочка мастера Фардаи на диво проницательна… а славная Мирайя очень поздно ложится спать. Малыши давно угомонились, Лари пожелала сладких снов и закрылась в своей комнате, а она все сидела на кухне и, несмотря на скудный свет, штопала и зашивала детские одежки, напевая что-то себе под нос. Ожидая, когда она закончит, Нарайн тоже притворялся спящим и в самом деле чуть не уснул. Наконец, песня стихла, и щель между косяком и приоткрытой дверью потемнела. Нарайн выждал еще какое-то время, а потом тихонько выскользнул на улицу и быстрым шагом направился в сторону Зверинца, разыскивать некого Улли Вета, управителя хозяйственными делами Зверинца. Обычно ласатрины высоки ростом и мощны, как медведи. Кого-то такого, огромного, с руками-лопатами и белесым хвостом Нарайн и представлял себе, услышав имя «Улли Вёт». На деле же Улли оказался тщедушным стариком, совершенно лысым, но с густой бородой, торчащей во все стороны. Выслушав просьбу, этот бородач подумал, пожевал губами и наконец сказал: — А ты, златокудрый, сталбыть сынком миротворцу-то, бедняге, приходишься? Нарайн вздрогнул. Ничего такого он о себе не говорил… хотя Улли этот должен был оказаться полным дураком, чтобы и без подсказки не додуматься. — Да не трясись ты! — Улли по-дружески приложил по плечу. — Не выдам. Я мастеру Фардаи крепко обязан. Да и папка твой мужик дельный был, у нас таких уважают. Так что меня ты можешь не опасаться. А вот за других-то землекопов не скажу… они — народец мутный: есть, конечно, парни добрые, но есть и такие, что родную мать за горсть медных пайров продадут. Так что, мальчик, сам понимаешь: не могу я тебя к ним в команду поставить. Если он надеялся, что после этих слов Нарайн отчается и уйдет, то напрасно. — Что же, вообще ничего сделать нельзя? — спросил он, — Кто готов болтать за деньги, наверное, и молчание свое тоже продаст? — Ха! Ха-ха! — старик хохотнул на это его предложение, грозя пальцем. — А ты, малец, не промах. Если так все повернуть, то может и выгорит дельце… И сколько заплатишь, златокудрый? Об оплате Нарайн, надо признать, сразу не задумался: с чего бы это Орсу вдруг понадобилось заботиться о деньгах? Даже беда последних дней его все еще ничему не научила… раздавал серебро направо и налево, не считая, не думая о его истинной ценности. Теперь вот сунулся в кошелек, а там всего четыре элу только и осталось. — Маловато будет, — разочарованно скривился Улли. Да, мало. Нарайн и сам это понимал: его тайна стоит куда дороже. Припомнил, что раз пришлось убегать с рынка, и он швырнул кошелек в торбу незавязанным. Тогда вроде бы пара монеток выкатилась, а собирать некогда было. Может, они до сих пор так на дне и валяются? Развязал мешок, и начал выкладывать свое имущество: флягу с водой, хлеб и сыр в чистом полотенце, огниво, новенькую сестрину ленту и, наконец, свой плащ из верблюжьей шерсти, который показался Иларии таким приметным. Что же, запомнил он верно: три монетки в самом деле отыскались на дне опустевшего мешка. — Семь, конечно, лучше трех, но… — Улли снова пожевал губами, делая вид, что очень хочет помочь, только не может придумать, как. Потом вдруг остановился, в глазах блеснул интерес. — Погоди-ка, а это что у тебя? Накидка? Покажи. Нарайн подал плащ. Старик долго щупал материю, поверял качество швов, разглаживал вышивку на рукавах. Потом развернул и набросил на плечи. — Хороша накидочка! — похвалил он, кутаясь в мягкую и плотную шерстяную ткань. — Как раз для старых-то костей. Если отдашь вдобавок к серебрушкам, то, пожалуй, сговоримся. Отдавать вещь, которая напоминала о прежней жизни, счастливых днях и вообще о том, кто он такой есть — Нарайн Орс, наследник четвертого рода Орбина, а не какой-то бродяга — не хотелось. Но… что такое плащ, пусть даже дорогой, привезенный из-за гор специально ему в подарок? Тряпка, просто тряпка. Тряпка не стоит его любви к отцу и долга перед ним. Тем более что на дворе почти лето, до осени можно прожить и без плаща. — Бери, — согласился он. — Вот и правильно, — закивал Улли, сам скоренько сворачивая приобретение. — А с шельмецами этими я все улажу, можешь не сомневаться, златокудрый. А в чем сомневаться? Нарайн уже и так давно понял, кто тут первый шельмец, но какая разница? Отец предстанет перед Творящими с веткой кипариса в руках, это — главное. Боги увидят, что те, кто остался в этом мире, любят Озавира Орса и благодарят за все, сделанное им при жизни. А верит ли сам Нарайн в богов или нет — разве это важно? — Когда приходить? — спросил он напоследок. Но Улли, казалось, уже потерял к нему интерес. — Завтра, мальчик, — отрешенно ответил он. — Твоего висельника закопают завтра. Будь здесь на рассвете, да смотри, не опоздай. Дожидаться тебя никто не станет. До рассвета следующего дня оставались почти сутки. Что ж, бродяжничать и скрываться в городе, полном соглядатаев-блюстителей и карательных разъездов он за последнее время наловчиться успел: день пробродил по самым людным улицам, а к ночи решил проведать родной дом. Приближался осторожно, скрываясь в зарослях сада, поэтому сразу заметил, что у дома по-прежнему слишком много городской стражи. Значит, несмотря на казнь отца, его до сих пор ждет засада. Но это не важно, пусть себе ждут. Нарайн пришел за погребальной ветвью, и без нее уходить был не намерен. У самого дома, прямо за окнами отцовского кабинета, рос старый кипарис. Под ним он играл в детстве, надеясь, что отец отвлечется от работы, и найдет время для него; его стройную крону видел в те редкие разы, когда заходил в кабинет сам. Именно с этого кипариса ему и нужна была веточка. Прокрасться к дереву и отломить небольшой побег оказалось несложным, стоило только правильно подгадать время. Но когда осталось только тихо сбежать, из-за угла появился человек в форме карателя. Нарайн едва успел шмыгнуть за угол и прижаться к стене. Каратель прошелся вдоль стены, а потом вдруг остановился прямо на углу дома. Теперь улизнуть незамеченным стало куда труднее — пришлось бы показаться или ему, или двоим другим, что расположились на крыльце. Сначала Нарайн собирался выждать и все-таки уйти, но потом поступил иначе: протиснулся через узкое вентиляционное окно в подвал. Внутри было сыро и холодно, но все равно это был хорошо знакомый подвал родного дома, что странным образом утешало, умиротворяло даже сейчас. Нарайн сначала просто вспоминал прежние дни, потом стал думать о матери, о сестре и брате, о том, как отыщет их, и снова вернет домой… Думать о таком было наивно, но так сладко, что он сам не заметил, как уснул, и надежды превратились в добрый счастливый сон. Проснулся Нарайн оттого, что продрог до костей, и сразу понял: надо выбираться. Воспользовавшись тем же окошком, крадучись прошел вдоль боковой стены, свернул к фасаду — карателей нигде не было видно — не иначе ушли внутрь и завалились спать. Но для него и к лучшему — уйти можно было спокойно. И, хоть до рассвета было еще далеко, он отправился прямиком к Зверинцу. Нарайн явился на место первым, а через некоторое время подтянулась и остальная компания. Это были трое уже немолодых мужчин, бедно одетых, хмурых и молчаливых. По отметкам на правой ноздре легко можно было узнать бывших рабов. Вместе с ними явился и Улли Вёт, подмигнул ему, как приятелю и, шлепнув по плечу, шепнул: — Не трусь, златокудрый. За двойную плату они языки проглотят. И прикрикнул уже громко: — Эй, парни, этот малец сегодня с вами. Плачу вдвое — и вы его забудете. А если кто слишком памятливый, пусть и то запомнит, что здесь для него работы больше не будет. Все уяснили? Все трое вольноотпущенников помотрели сначала на Улли, потом — как по команде на Нарайна, смерили его тусклыми взглядами и, согласно кивая, отвернулись. От такого приветствия Нарайна передернуло, но он промолчал. Что бы ни случилось в это утро — нужно молчать, так он решил. Будет тяжело, но ради отца, ради последней дани уважения родному человеку, которого он считал и продолжает считать великим, нужно все вытерпеть. — За работу! Не стоим, — продолжал распоряжаться Улли. — Живо на Плешь, висельника забирать. Хотя работники и не стояли. Пока один беззлобно препирался с Улли за оплату, двое других ушли вглубь двора и вскоре вернулись с пегим мулом, запряженным в телегу. Следом за телегой вся команда отправилась за телом казненного. На площади Воздаяния было пустынно и сумрачно: длинные густые тени акаций скрывали небольшую плешь почти полностью. Солнце едва отделилось от горизонта и пряталось где-то в тени густых крон, но уже сейчас чувствовалось, что день будет изнуряюще жарким, как и несколько предыдущих. Ни ветерка, ни шороха трав, ни шелеста листьев. Только скрип колес, стук копыт по мостовой, да глухие шаги могильщиков. А еще копошение у виселицы, хлопанье тяжелых крыльев, редкие и резкие вороньи выкрики. И запах… тошнотворно-приторный запах цветущей акации и гниющий плоти. Именно на этот смрад слетелись стервятники. Один из могильщиков подбежал ближе, крикнул, взмахнул руками — наглые птицы с граем поднялись в воздух. Но далеко не улетели, расселись поблизости, косясь на людей, задумавших украсть у них добычу. Другой вытащил из телеги надтреснувший шест с набитыми перекладинами, приставил его к виселице и, сноровисто вскарабкался вверх, чтобы перерезать веревку. Третий изготовился подхватить падающее тело… Нарайн просто стоял и таращился на все происходящее не в силах двинуться с места. Он давал себе слово молчать: не ныть, не жаловаться, не злиться, вытерпеть, что бы ни случилось этим утром. И все больше понимал, что не сможет… В себя пришел, только после резкого окрика: — Эй, красавчик златокудрый, чего столбом стал? Помогай давай, или ручки запачкать боишься? Запачкать ручки?.. Он подошел, помог принять тело висельника, уложить в телегу. Потом тот, что лазал наверх, бросил рядом свой шест-лестницу и подхватил мула под уздцы. Старый коняга невозмутимо поцокал с площади, волоча телегу со странным… страшным грузом. Нарайн шел рядом и смотрел на обезображенный труп. Смотрел, разглядывал… узнавал и сомневался, верил и не верил, что вот это незнакомое ему тело — и есть Озавир Орс, четвертый патриарх Высокого форума, голос Орбинской республики и… его отец? Сердце сжималось, было тяжело дышать, холодела кожа под тонкой туникой. Несмотря на начинающуюся уже жару, била дрожь и холодный пот тек между лопаток. Но Нарайн все равно не мог оторвать взгляда от мертвого лица, сам не понимая своей болезненной жажды рассмотреть и запомнить все в подробностях. Все человеческие чувства — боль, страх, ярость — словно исчезли… но нет, Нарайн знал, что они по-прежнему с ним, лишь затаились в глубине, сплетаясь и набухая, перерастая во что-то большое и сильное. Что это будет, он пока не знал. О веточке кипариса он даже забыл поначалу. А потом, когда вспомнил и, вытащив ее из складок туники, зажал в кулаке, все равно не мог выбрать удобного случая, чтобы вложить в свой дар в ладонь отца. Все трое могильщиков были рядом: тоже глазели на висельника, обсуждали, перебрасывались шуточками, и Нарайн был уверен, что стоит ему попытаться — они тут же заметят. То, что поймут, кто он такой, и донесут — нет, это его не слишком пугало. Если Улли Вет раскусил его сразу, то и эти тоже наверняка догадались. Но вот если они начнут тыкать пальцами и смеяться!.. Нет, такого он точно молча не выдержит. И Нарайн медлил, выжидая подходящего случая. Такой случай не наступил ни по дороге, ни на задворках зверинца, куда похоронщики привезли тело. Там их уже ждала яма, походившая не на могилу, а на небольшой ров, чуть не до верха заваленный трупами, густо пересыпанными известью. — Да… работенки-то сегодня немало, — проворчал один из могильщиков. — Лихорадка, чтоб ее… — ответил другой. — Мрут, говорят, в Зверинце людишки-то… видать, прогневили богов-то… давай, за ноги берись. И они вдвоем, подхватив тело за плечи и за ноги, сбросили с телеги в яму. Потом один увел мула с телегой распрягать, а двое других отошли в сторону, где под навесом из старых досок был целый склад хозяйственной утвари. Могильщики отыскали лопаты и принялись выбирать те, что надежнее и удобнее. Все забыли про Нарайна, и он, воспользовавшись случаем, склонился над могилой. Только хотел положить кипарисовую веточку в ладонь отца, чуть в стороне под телом какого-то старика, темным, как мореное дерево, заметил ленту… синюю, с очень знакомым узором. Именно такой больше всего нравился его матери. Не веря своим глазам, Нарайн ухватил сморщенные плечи и перевернул, отдернул в сторону еще один труп, и увидел то, чего так боялся: золотую косу матери, ее узорчатую ленту, ее плечо с родинкой как просяное зернышко. Как одержимый Нарайн начал шарить взглядом среди трупов чужих, неизвестных ему людей, стаскивая и отбрасывая в сторону те, что мешали, и вскоре нашел маленькое тельце сестры с посиневшим личиком, а чуть глубже — тело брата, уже изрядно подпорченное известью. Вот и все. Над двором Зверинца по-прежнему сияло солнце, но Нарайн больше его не видел — перед ним распахнулась черная бездна. У него были родители, самые лучшие люди на свете. У него был брат, маленький шумный задира и милая ласковая сестренка. У него была невеста — самая красивая девушка Орбина. И дом. И будущее, сулящее счастье. У него ничего не осталось. Только бездна беззакония полыхала перед глазами, вспыхивая дикими образами первозданного хаоса. — Будь ты проклят, Геллен Вейз. И весь твой род до последнего отпрыска, — прошептал он. — Я, последний из Орсов, взываю к богам и требую отмщения. И сам почувствовал, как вся сила бездны, что испокон веков принадлежала четвертому роду Орбина, сплелась с его словами. — Силой и властью старшего рода, будьте вы все прокляты!.. ЭПИЛОГ *** «Я, Нарайн, последний из Орсов, именами Творящих — Любовью, Свободой и Законом, силой и властью старшего рода проклинаю Вейза-нечестивца и весь род его до скончания веков. Пусть благодать для них обернется страданием, прахом могильным — земля под ногами, бездной зияющей — небо над головой. Пусть сам я стану его проклятьем: плоть — клинком, кровь — ядом, жизнь — смертью. И будет так. Сегодня и всегда…» — повторял Нарайн, делая шаг, и еще шаг, и еще… оступался, падал. Поднимался и начинал снова: «Я, последний из Орсов, Любовью, Свободой и Законом, силой и властью старшего рода проклинаю…» Все ближе и ближе к цели, которую сам для себя выбрал — к стану войска Вадана Булатного. А ночь уходила, прячась в поволоках тумана. На востоке уже засветлел край неба. Наступал одиннадцатый день с тех пор, как Нарайн Орс покинул стены Орбина. В то утро, так и не сумев разделить погребальную веточку на четверых, Нарайн зарыл своих родных в общей могиле на дворе Зверинца. И вместе с ними — в перемешанную с известью глину кануло все, чем жил он раньше, что любил и во что верил. После похорон Нарайн пошел к Стреле Диатрена. Хотел в последний раз глянуть на родной дом, но передумал. Вместо этого пробрался к особняку Вейзов и долго не мог уйти, все смотрел и смотрел на мирную жизнь ненавистного семейства: на служанок, метущих двор, на конюха, выводящего лошадей в загон из конюшни, на потешный поединок младших мальчишек Геленна... Зачем он пришел? Хотел ли увидеть самих хозяев, быть может, Гайяри? И если бы увидел, то… что? С Вейзами, с их домашней охраной, со всей службой блюстителя, которая до сих пор ищет его по городу, он все равно не справится, нечего даже и мечтать. Или он хотел увидеть Салему? Осталась ли в его сердце хоть капля теплоты к бывшей невесте?.. Нет. Этого он себе позволить не мог. Только ненависть, только месть. Сейчас он бессилен. Но так будет не всегда, это Нарайн знал точно. Раз за разом повторяя последнее проклятье, он понял, что должен делать: идти к тому, чьим шпионом его ославили — к Вадану Булатному. «Вы хотели войны, славнейшие патриархи? Что же, вы ее получите…» — прошептал он, привязывая к воротам Вейзов ленту. Синюю с серебром ленту его маленькой мертвой сестры. На закате Нарайн покинул стены Орбина и направился на север, к Зану, к границе с Умгарией. Но и за стенами для беглеца было слишком опасно: дороги заполнили отряды карателей и наемные дружины, чуть ли не на каждой развилке, на мосту или переправе появились заставы. Чтобы не нарваться на вооруженных постовых, приходилось выбирать самые дикие места и безлюдные тропы: стороной обходить селения, продираться сквозь заросли и ковылять по камням. Хлеб и сыр, припасенные в доме мастера Кнара крохи, закончились на второй день, фляга опустела на третий. Нарайн пил из ручьев и колодцев, что попадались на дороге, и пытался охотиться. Поначалу у него даже неплохо получалось, но разве подкрепишь силы весенней белкой или отощавшим сусликом? Вскоре охота перестала кормить совсем, пришлось просто идти, пока еще остались хоть какие-то силы. На закате десятого дня он добрался до берега Зана. Весна выдалась сухая и жаркая. Талая вода давно схлынула, а до летнего паводка было еще далеко: великий Зан обмелел более чем вполовину, обнажив песчаную косу, намытую посередине русла. Это было как нельзя кстати: даже сейчас река оставалась глубокой и мощной, вряд ли оголодавшему Нарайну удалось бы переплыть всю ее ширину за раз. Он и за два-то раза успел нахлебаться, потерял сандалии и сам едва не утонул. Выбрался чуть живой на берег и долго пытался отдышаться, а потом просто уснул. Когда Нарайн проснулся, солнце еще пряталось за горизонтом. Луна была по-летнему крупной и яркой, и в ее зыбком свете отчетливо вырисовывались умгарские стяги на длинных древках. — Что ж, проклятые боги, — прошептал он, — если вы есть, убейте теперь или помогите исполнить задуманное: я пришел. *** Луна, что заглядывала через окно в кабинет избранника, была по-летнему крупной и яркой, только один край ее прятался в тени — золотой бык уходил с небосвода. Лето перевалило за середину. Айсинар не спал — в последнее время поспать удавалось лишь изредка урывками. Вот и теперь в который уже раз он просматривал донесения с фронта, сверялся с картой и вносил поправки. Потом брался за счетные таблицы и опись казны, которую и так уже выучил наизусть. Но сколько не перекраивай карту, сколько не пересчитывай резервы республиканской армии, итог не менялся: Орбин оказывался слабее Умгарии. Вадан Булатный продолжал наступление. Он уже взял несколько крупных городов и осадил Мьярну. Передовые отряды его вождей с трех сторон шли на столицу, с каждым днем неуклонно приближаясь. А у Айсинара так и не появилось толковых военачальников, да и просто защитников почти не осталось. Да… сколько ни старайся, а наперсток на кулак не натянешь… Приходилось признать, что дела плохи: Высокому форуму изначально не хватало войск для защиты обширных земель республики, не хватало времени, чтобы подтянуть наемников, не хватало свободного золота, чтобы наверняка купить их верность. Орбин был не готов к войне, следовало слушать Орса, теперь Айсинар это ясно видел… да только поздно, слишком поздно. Поначалу, собрав десятитысячную армию, больше половины которой — орбинские каратели, на совесть обученные и преданные родине, он, как и все патриархи, был уверен, что легко остановит умгар прямо на границе. Но не вышло: воины Булатного оказались совсем не такими дремучими селянами, как привыкли думать в форуме. И с потерями новоявленный великий кнез не считался. Варвары гибли сотнями: каратели старшей крови дорого продавали свои жизни — одну за четыре-пять вражеских. Но Вадан шел вперед прямо по телам своих павших, раз за разом подтягивая с тыла свежие отряды. А для Орбина потеря каждого бойца оказывалась невосполнимой: людей, способных держать оружие и еще не мобилизованных, в республике попросту не осталось. Как остановить нескончаемую орду варваров малыми силами? Как сделать воинов из мирных ополченцев? Сколько заплатить наемникам, чтобы при первом же тактическом поражении они не переметнулись к врагу? Где взять этих самых наемников немедленно? И чем он вообще думал, когда позволил славнейшему Вейзу сотоварищи втянуть страну в эту авантюру?! Все эти мысли одолевали избранника Айсинара от рассвета до заката, а особенно от заката до рассвета, когда разум свободен от суеты, а совесть особенно чувствительна… вот и не спалось. Впрочем, одно решение вчера все-таки отыскалось: на последнем военном совете Геленн Вейз вызвался нанять для республики шиварийских горцев. — Эти дикари как волки, — говорил он, — вечно голодные и злые, уговорить их на войну будет несложно. А чтобы собрать оплату — сделаю небольшой крюк по серебряным приискам. Золото не понадобится — хватит с них и этого. Конечно, если славные хозяева приисков доверят мне свое достояние. Хозяева серебряных рудников не меньше прочих были перепуганы победами Вадана Булатного так, что согласились отдать на нужды армии все добытое серебро, лишь бы отвести угрозу и не попасть под умгарские клинки и стрелы. Поэтому уже к обеду их письменные поручения на имя славнейшего Вейза были готовы. Отбытие в горы намечалось на следующее утро. А вечером Геленн сам попросил о встрече наедине. Славнейший стяжатель всегда славился точностью и аккуратностью. Вот и сейчас, несмотря на войну, привычкам своим не изменял: явился точно в назначенное время, нарядный, спокойный и ироничный как всегда. Приятно было видеть, что есть в этом мире что-то незыблемое, хотя… если посмотреть внимательно, то и Геленн Вейз за последние два месяца изменился: осунулся, постарел. А улыбка его, открытая и чуть снисходительная, всегда казавшаяся такой подкупающе-искренней, теперь отчетливо напоминала маску. И затягивать разговор как обычно, расспросив сначала о жизни собеседника, он не стал. Сразу после приветствия перешел к делу: — Славнейший, нам с тобой ходить кругами смысла нет: мы оба понимаем, что окружение и осада Орбина неминуема. Вопрос лишь в том, как долго дороги из города останутся открытыми. Поэтому у меня есть личная просьба. Айсинар согласно кивнул: продолжай. — Завтра я отправляюсь в Шиварию и хочу забрать с собой семью. В осажденном городе будет для них слишком опасно. При этих словах Айсинар невольно вспомнил другую встречу и другую просьбу: ожидая приговора и уже не надеясь на лучшее, Озавир Орс просил позаботиться о его семье. И он думал совсем иначе: самое безопасное для его жены и детей — пережить войну в Орбине. — Не мое дело, славнейший, учить тебя, как защищать родных, — ответил он Геленну, — но не лучше ли будет остаться дома? Здесь надежные стены, лучшие наши воины и запасы на случай осады. В конце концов Орбин даже потрясение тверди выдержал, недаром говорят, что сами боги любят его и берегут. А что ждет твоих домашних на чужбине — кто знает? Геленн покачал головой, но не возразил, будто задумался, стоит ли делиться подробностями. Потом все же продолжил: — Под Бризеленой, где Пряный путь уже уходит в горы, у меня есть поместье, маленькое и очень старое — Яшмовый грот. Говорят, его строили еще при Диатрене… может и нет, но это не важно. Важно, что поместье скрыто магией, варварам туда не добраться. Так что в безопасности я уверен. Но не об этом с тобой говорить хотел. — Так о чем же? — О Гайяри. — и замолчал. Наверное, сам понял, как много просит. Так вон что… славнейший Вейз хочет забрать с собой сына! Мысль эта отозвалась болью и обидой. Айсинар разозлился и на себя, и на Гелена, но вида не подал. Только поторопил бесстрастно: — И что Гайяри? — Яшмовый грот кто угодно не отыщет, надо знать дорогу. Из ныне живущих туда могут добраться только двое: я и Гайяри, но у меня совсем другая миссия, ты же понимаешь. Быть может, он и не врал… хотя Айсинар был почти уверен, что врет: вряд ли дорогу знает только сын, наверняка и жена, и дочь тоже. Не возил же Геленн туда одного мальчишку? Но стоит ли ловить его на лжи? — Понимаю. — Айсинар по-прежнему оставался вежливым и спокойным, стараясь не выдать, что на самом деле обо всем этом думает. — Ты хочешь уберечь Гайи от войны, хочешь, чтобы при любом исходе он выжил? Геленн оправдываться не стал: — Он — мой сын. Конечно, я хочу, чтобы он выжил. Но ведь и ты этого хочешь, как я вижу? Иначе он давно бы уже умгарам глотки резал. Что ж, и Геленн разгадал его верно: не раз и не два Гайяри просился в бой, клялся, что мог бы победить, что если бы Айсинар позволил ему выбрать два-три десятка карателей под свое начало, то Вадан бы его быстро узнал и надолго запомнил! Но Айсинар каждый раз отказывал. Мол, ты мне тут нужен, новобранцев учить. На самом же деле просто боялся: потерять Гайяри было для него немыслимым. А еще Айсинар никак не мог забыть Ариму Орс, ее взгляд, каким он стал после казни мужа и смерти дочери. Целительница Лукиана тогда сразу сказала: «Моих сил не хватило девочку от лихорадки спасти, а тягаться со скорбью женщины, потерявшей семью, я даже пробовать не буду. Она — маг не слабее меня, если хочет умереть, разве ей помешаешь?» — и отступила. Он тоже отступил. А потом и отступился, когда согласился со славнейшим Даграи Тиром, что не стоит из-за жены изменника шум поднимать. Нет ее — нет и заботы. А выяснять, что да почему, в предвоенное время никто не станет: более насущных дел невпроворот. И Айсинар согласился… по сути, хоть и невольно, а предал друга второй раз. Только и приказал, чтобы всех гильдейских мастеров, которые поддерживали Орса, срочно заняли на работах и по возможности где-нибудь за пределами столицы. Но что он тогда мог сделать? Враг на пороге, а мертвых не воскресишь. Зато сейчас может. Может поступиться своими нуждами, и отпустить мальчишку. Пусть уезжает, пусть спасется и живет. — Ты прав, — ответил он Геленну. — Твой сын мне слишком дорог, чтобы рисковать его жизнью. Один златокудрый демон все равно не способен изменить ход войны. — Тогда прикажи ему. Славнейший, ты — избранник и его главнокомандующий. Именно об этом я и хотел тебя просить: прикажи ему ехать, меня он не послушает. И Айсинар согласился. Тайнин влетел в дверь, как ошпаренный. Видно, придремал за столом, не иначе. И посетителя проспал. — Что тебе? — спросил Айсинар, не отрываясь от очередного расчета. …Если Геленн Вейз отправится немедленно, то успеет ли со своими шиварийцами?.. Тонкое стило опять переломилось. Да, похоже, может и проскочить. Айсинар бросил на стол обломки, взял новый стилус и сделал пометки в таблице. Про Тайнина он уже и забыть успел, когда тот, наконец, заговорил: — Там, славный Гайяри Вейз. Вас спрашивает. Айсинар поднял голову и посмотрел на секретаря. Да, вымотался, бедняга, и голос дрожит сильнее, чем обычно. — Так пусти его. А сам отправляйся спать, сегодня ты мне больше не нужен. Хотя какое уже «сегодня»? Давно за полночь перевалило… Гайяри влетел как ветер, встрепанный и яростный. И с порога — в лоб: — Славнейший, это правда?! Не может быть!.. — Чего не может быть? Гайи, остановись и доложи, как положено. В первый миг он и сам не понял, чем бы так возмущаться? Устал видно не меньше Тайнина, а то как бы забыл про обещание Геленну? Гайяри послушался, встал и заговорил уже спокойнее: — Прошу прощения, славнейший. Докладываю: отец с утра отбывает в Шиварию, велел и мне тоже собираться. Он сказал, это ты распорядился… но я не верю, славнейший! Ты не мог. И никуда не поеду! Да… до доклада по форме мальчишке далеко: волосы взлохмачены, румянец во все щеки, грудь под тонкой туникой от волнения ходит ходуном. А глаза так молнии и мечут! Смотреть на него такого не насмотреться… а ведь может статься, что в последний раз. Айсинар нарочито медленно поднялся из-за стола, несколько раз свел за спиной руки, разминая затекшие мышцы — пусть постоит молча, слегка остынет. Потом подошел к Гайяри, тронул за плечо и, глядя в глаза, подтвердил: — Все так, Гайи, я распорядился: ты поедешь с отцом. Гайяри собрался возмутиться, даже воздуха набрал, но Айсинар не позволил, продолжил сам: — Не спорь, мальчик, так надо. Славнейший Геленн увозит из города семью, это его право. Ты же и сам наверняка хотел бы знать, что мать и сестра в безопасности, правда? Вот и должен их проводить. Ты же понимаешь, у отца другая миссия, он с вами не поедет, а дать больше охраны я не могу. Вот только тебя отпустить… но ты лучше любой охраны, так? На середине этой речи юный Вейз опустил голову — не зная его, можно было подумать, что застыдился — но когда Айсинар закончил, снова посмотрел в глаза и ответил: — Хорошо. Раз ты приказываешь, я поеду. Но, Айсинар, я вернусь… Айсинар… второй раз за все время Гайяри назвал его по имени. Первый — разве это забудешь? — был в тот день, когда гонец принес вести о начале войны. Армия Булатного пошла в наступление по всему фронту. Приграничные отряды вступили в бой и успешно держат оборону — так сказал молоденький каратель, чуть не загнавший коня у ворот Орбина. Правда, пока он добирался, «успешную оборону» умгары смяли и успели значительно продвинуться вглубь страны. Гайяри тогда вот так же в глаза смотрел и повторял: «Айсинар, я буду с тобой, что бы ни случилось. Мы победим, иначе и быть не может. Мы всегда побеждаем». Айсинару было страшно, а Гайяри — нет. Ничем этого демона бездны не напугаешь… Тогда казалось, это от наивности, оттого, что все его представления о войне из книжек да уроков в семинарии. Теперь Айсинар понял, что и сам он недалеко ушел: те же книжки, те же уроки — вот и все, что он когда-либо знал о том, как воевать и побеждать. До войны Гайяри сражался всерьез хотя бы на арене, у Айсинара и того опыта не было. Что ж… теперь он появился, но не принес с собой ни силы, ни уверенности, ни победы. — …я только провожу мать и вернусь. И останусь с тобой до самого конца. Вместе мы победим. — Да, Гайи, так и будет, — тихо ответил Айсинар. И обнял, крепко прижал к себе мальчишку, сгребая пальцами его золотистые кудри. Небо за окном уже просветлело, и первые лучи утреннего солнца озарили горизонт. *** Лучи утреннего солнца озарили горизонт, и лагерь начал просыпаться, наполняясь звуками: сначала перекличка часовых, конское ржание, звон котлов и плеск воды у кухарей, потом возня и ленивые перебранки в палатках дружинников. Кнезич Ярмил тоже не стал разлеживаться. Да и как тут разлежишься? Дощатая походная койка мягкостью перины не побалует. И то, что жесткая — не беда, к жесткому он привык, так для спины полезнее. Хуже, что узкая — не развернуться. Будто специально его, калеку, пытать: пришлось лежать всю ночь в одной позе согнувшись… на хороший глубокий сон и надеяться не стоило. То по нескольку дней в седле, то ночевки на голой земле под конским боком, а теперь еще это ложе страдания… Но если кто-то надеялся, что он не выдержит, заскулит и отползет, как побитый пес — он надеялся зря. Перетерпит, научится и привыкнет. А если в конце концов умрет — то и пусть. Все равно это лучше, чем быть заколотым за ненадобностью или заживо похороненным где-нибудь в дальнем остроге. Ярмил сел в постели и принялся растирать покалеченную ногу. Медленно, очень медленно к мышцам начала возвращаться подвижность, но кости продолжали ныть как и прежде. Не получалось у него так, как у Озавира. Вроде все делал правильно, а не выходило… Златокудрый чужестранец казался хлипким, умгары над такими посмеиваются, жалеют; и руки у него были нежные, тонкие, только палочку для письма да кисточку держать. Но когда этот «слабак» разминал его тело, Ярмил заливался слезами, едва сдерживался, чтобы не кричать в голос. Зато потом приходило блаженное тепло и истома, а следом — силы, гибкость, радость движения. Боль отступала ненадолго, но для того, кто всю жизнь терпит боль, и малая отсрочка как великое счастье, особенно если отсрочка эта с каждым разом увеличивалась. Ярмил в тайне уже начал надеяться, что когда-нибудь боль уйдет совсем, но… потом Озавир уехал, а после и вовсе пропал. А у самого Ярмила, понятное дело, так не получалось, да и не могло: он ведь не маг. Златокудрый посланник, правда, тоже говорил, что не маг, и Ярмил на словах с ним соглашался, только в душе все равно знал правду. Когда Ярмилу было лет десять, в его родном племени появился Черный Йенза, не просто колдун, а из самых настоящих, обученный в тиронском Сером замке, в знаменитом ордене Согласия! Йенза много чего умел. Мог и дождь в засуху сотворить, и без быка и лемеха вспахать землю. О разжигании огня или горячей водяной бане и упоминать не стоило. Но Ярмила лечить не взялся. Только глянул — и сразу приговорил: «Не хотели боги дать тебе здоровое тело, мальчик. А против богов и маг бессилен». А орбинский посланник никакими богами отговариваться не стал — взял и помог. И что бы это могло еще быть, если не магия? Ярмил так и спросил, прямо. А тот на смех поднял: — Раз так хочешь, пусть будет магия. Только магии самая малая капля. Остальное — наука и ремесло, а науку с ремеслом любой может освоить, стоит только захотеть. Ярмил сразу согласился: — Я хочу, учи. И началось обучение. Сначала буквы и цифры, слова, знаки речи и знаки счета. Потом небольшие книжки и простые задачи. А в перерывах Озавир рассказывал, чем и как можно облегчить его боли. Потом Ярмил спросил о других лекарствах, посланник рассказал и это: о разных веществах, которые помогают победить болезни, о том, что некоторые из них добывают как камни, другие берут из растений и животных. А самые сильнодействующие нужно готовить специально, для каждой хвори по-разному. И даже показал, как делать некоторые. Делал, и объяснял: — Разные вещества, соединившись, меняют свойства. И какие свойства они обретут, зависит от количества первоначальных составляющих и от условий, в которых ты готовишь. И еще запомни: то, что в малых дозах лекарство, в больших — всегда яд. — Ты, наверное, целитель, — решил тогда Ярмил, — раз так много об этом знаешь. А он опять только посмеялся: — Что ты! Об этом я знаю очень мало. Только то, что каждый орбинский мальчишка изучает в семинарии. Ярмил тогда долго думал, что же за место такое — этот Орбин, если там каждого мальчишку учат стольким премудростям? Он полюбил этот город, даже не увидев, не узнав его, заранее. И решил, что обязательно там побывает, чего бы это ни стоило. Но орбинцы схватили и казнили Озавира как изменника… Златокудрый посланник был единственным человеком в жизни Ярмила, который не жалел его и не презирал, а слушал, стремился понять; уважал его ум и характер и, несмотря на немощное тело, верил, что однажды Ярмил не из вежливости, а по заслугам будет именоваться славным и великим. Сам Ярмил, конечно, не был простофилей — понимал, что Озавиру выгодно посадить на трон Умгарии друга своей страны, а не врага и завоевателя… ну и пусть! Он был согласен: тот, кто поможет избавиться от боли и прожить долгую, деятельную жизнь, и есть самый настоящий друг. Только вот в Орбине дружбу с кнезичем посчитали предательством… отчего? Почему? Ярмил долго думал, но понять так и не смог. И дал себе зарок, что однажды спросит. Сам доберется до главных златокудрых вождей… как бы они там не назывались, и потребует ответа: за что казнили Озавира? И почему война и кровь просвещенным мудрецам показались желаннее мира и дружбы? Но Озавир все-таки сдержал слово: когда уехал — прислал книги, много книг, целых два десятка. И Ярмил учился. Было трудно, потому что читал он еще плохо и многого сразу не понимал, но старания принесли свои плоды. Теперь умгарский кнезич не только бегло читал по-орбински, но и освоил арифметику, азы естественных наук и даже научился составлять карты. Потому-то кнез Вадан и пожелал наконец видеть на военном совете своего старшего сына. Закончив с ногой, Ярмил принялся разминать спину: водить плечами и плавно скручиваться то в одну сторону, то в другую… Необходимых для лечения движений было много, и проделывать их следовало правильно, многократно повторяя, но за все время тут, в походном лагере, ему это еще ни разу не удалось. Вот и теперь он едва начал, а с улицы уже полог тянут: — Кнезич Ярмил! Подводы подошли. Старшина принять просит… Пришлось бросить разминку на середине, спешно одеваться и идти. За снабжение армии фуражом и провизией отвечал он. Молодой дружинник, который принес весть о прибытии купцов, почтительно засеменил рядом, приноравливаясь к неширокому сбивчивому шагу калеки. Но ни торопить, ни обгонять не посмел: теперь в армии старшего сына кнеза Вадана уважали. А три месяца назад, когда он только появился в расположении войск, об уважении и мечтать не приходилось: новобранцы в голос не смеялись — и то ладно. Присмирели, когда он оказался единственным, кто смог разобраться в захваченных у врага документах. Все по полочкам разложил: и к какой местности относятся карты, и какими знаками отмечены военные укрепления, а какими — мирные города и деревни. И даже число вражеских бойцов посчитал по продовольственным спискам. Но тогда только удивились, остерегаться начали, а по-настоящему зауважали, когда подошел первый обоз с зерном. Кули, сложенные в подводах, Ярмилу сразу не понравились, да и купец, что обоз привел, тоже: красивый парень, высокий, плечистый, а глаза масленые, не по стати приветливые. Лживые. Поэтому, когда старшина уже дал отмашку сгружать, Ярмил приказал остановиться. Старшиной был дюжий дядька, заслуженный ветеран, недаром поставленный своим кнезом начальствовать в лагере, самоуправство мальчишки-калеки его возмутило. Но, видно, он вовремя вспомнил, что мальчишка — сын самого Вадана Булатного. Нелюбимый, говорят, но кто знает?.. Ярмил все эти сомнения по лицу старого вояки прочел как по открытой книге, и понял: если сейчас ошибется, потом не оправдается. Все же повторил: — Погоди сгружать. Доковылял к самой подводе, ткнул пальцем в верхний мешок и спросил: — Куль, как я помню, должен быть ровно пять малых бочонков? Найдется ли у нас торговая мера? Купец на Ярмила даже не взглянул, засуетился вокруг старшины: — Да все честно, уважаемый, что ты! У верного человека куплено, да и сам я проверял… перед богами честью своей купеческой клянусь! Старшина послушал и отступился: — Человек честью клянется, я ему верю… а и чего не верить-то? Он меня не обманывал. А ты, кнезич, если не доверяешь, так сам и возись. Говорят, по цифири да записям ты у нас мудрец… — и ушел. Правда меру принести все же распорядился. Когда бочонок доставили, Ярмил сам вскрыл куль и зерно перемерил. Почти половины меры не досчитался. Вскрыл второй, потом третий… и в каждом хоть немного да не доставало. Тогда купец уже другую песню запел, мол, серебра ему мало выделили, вот и пришлось закупаться у первого, кто за куль подходящую цену дал. А сам-то он все мешки перемерять и не собирался. На это Ярмил ответил: — Опять врешь. Серебра тебе дали не мало, а по честной цене: двадцать три куля за витую пядь, а привезти сто десять велели, так что еще с запасом, — благо все цифры по армейским заказам он изучил загодя. — Поделил с поставщиком прибыток или все себе забрал? И, как думаешь, чем тебя за такой обман наградят? И тут купца как прорвало: — А ты, горбун кривоногий, еще и стращать меня будешь? Да кто ты такой выискался?! — и пошел, набычившись, на обидчика. Какой-то калека немощный угрожать вздумал? Тут и правда в пору только разозлиться. В первый миг Ярмил испугался: что он, больной и слабый, может против здоровенного детины? Помощи бы попросил, да как назло рядом никого не оказалось. Полный лагерь вооруженных дружинников, а здесь — пусто. И отступить нельзя… какой же он великий кнезич, если с купцом не справится? Решение пришло мгновенно. Ярмил правой рукой выхватил нож из поясных ножен, а левой наглеца за руку схватил и ладонь к подводе притиснул, к краю борта и тому самому кулю с зерном, который первым перемерял. А потом размахнулся и ударил. То ли нож был такой острый, то ли Ярмил своей настоящей силы никогда не знал, но с первого же удара три пальца от ладони купца отвалились, мешок прорвался, и зерно ровной струйкой полилось на землю. Ждать, пока польется еще и кровь, Ярмил не стал, отпустил руку бедолаги, развернулся и пошел прочь. Только приговорил напоследок: — Будешь знать, как моего отца и своего великого кнеза обманывать. На крик купца, конечно, тут же сбежались дружинники. Им он приказал раненого перевязать, а с дороги все собрать до последнего зернышка. И так хорошо в тот раз у него вышло приказывать, что больше никто в его полномочиях сомневаться не смел, а смеяться над ним — и подавно. Хорошо не поняли, как самому ему страшно, до дрожи, до рвоты… но уж этого никто не увидел, Ярмил позаботился. С тех пор заниматься снабжением армии ему стало намного проще: торговцы обманывать перестали. Вот и сейчас крупа, сыр, солонина — все в лучшем виде и по счету. Правда к завтраку он теперь опоздал, все наверняка поели и разошлись, а ему жевать придется то, что другим не сгодилось. Но у самого кухонного костра Ярмил заметил необычное оживление: молодые дружинники толпились вокруг, будто все еще были голодными. А потом увидел, ради кого они собрались: братец Горан пожаловал с друзьями из личной охраны. Горан тоже его узнал, руками замахал: — Яр, ах ты коряга колченогая, неужели тут еще?! Ярмил кивнул, подошел и не успел увернуться от медвежьих объятий младшего братика. За время военного похода он, казалось, еще подрос: и плечи раздались, и руки стали длиннее, а голос — настоящий армейский горн! — Я-то думал, ты давно сбежал, в тепло да сытость, какой-нибудь девке под подол, а ты вот он! Кнезич Горан, юный герой войны — вот кого дружина на руках носить готова. Ярмил и сам брата любил, гордился им, только исчезать безвестным ради славы младшенького не собирался. Сели вокруг костра, выпили бражки за встречу, закусили отменной олениной. Горан тут же и поведал, как добыл оленя по дороге в лагерь. Потом спросил: — Ну, рассказывай, братец, чем тут занимаешься? Но Ярмил сразу отговорился: — Да о чем мне, тыловой крысе, рассказывать? Это у вас там приключения да геройства, тебе и говорить, а мы послушаем. Не любил он о себе болтать, да еще чтобы все смотрели. Другое дело братец Горан. Тот уж как начнет свои похождения описывать, так и сказителя не нужно. Вот и сейчас вспоминать начал, а друзья его подхватили: о боях, о штурме Мьярны, самом первом, когда еще думали нахрапом взять; а потом — о пленной девке, которую в кости разыгрывали; или о том, как приятель в деревню за едой пошел, а его там мальчишка подкараулил и живот вилами продырявил… — Так мы ту деревню дотла спалили и пепел разбросали, чтобы и хоронить было некого, — закончил один из друзей брата. — Кнез-то больно зол был, но Горан нас в обиду не дал! Ярмил подумал, что спалить деревню много ума не надо. Все-таки Озавир прав был: если селян пожечь, то кто же хлеб вырастит? И кому тогда нужна будет победа и власть над пустынными землями? Но вслух ничего не сказал, так, про себя задумался. И не сразу понял, что брат к нему обращается. — Эй, Яр, уснул? Новость, говорю, есть, лично для тебя. Видел под Мьярной одного златокудрого, Наром зовут. По слухам — твоему посланнику он сын родной. Так вот… у нас он воюет, против своих. Ярмил сразу вспомнил: «У меня сын твоих лет, тоже драться не любит. Говорит, это для дураков». Удивился сильно: сам Озавир ни за что бы против своих воевать не стал. А его сын — почему? Неужели он тоже отца предал? Или наоборот, это верность? Вслух спросил другое: — И как он дерется? — Сам не видел, но слышал, что хорошо, даже слишком. Отец его теперь за свое счастливое знамя держит, вместо пропавшего кречета. Болтают, он в одиночку город взять может, маг, мол!.. но это уж вранье. Просто так город даже маг не возьмет, — с видом знатока рассудил Горан. И потом вдруг лукаво добавил: — А ты, небось, встретиться бы с ним хотел? Ярмил только плечом пожал, одним, тем, что сегодня не болело. А про себя подумал: « Встречусь. С ним — встречусь обязательно». Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org