Автор : "Bruck Bond"
Название книги: Ненормальный (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/bruck-bond/583421-nenormalnyi-si

========== Глава 1. ==========

Он видел меня насквозь. Сколько таких как я было в его практике? Десятки? Сотни?

— Я случайно упал. Я не хотел заканчивать жизнь самоубийством, я же говорил.

Говорил. Сначала в приемном отделении, потом родителям и психиатру. Все они поверили, а лечащий врач, с пронзительными темно-карими, почти черными глазами — нет.

Правильно и сделал.

— Случайно сиганул с пятого этажа?

— Я не сигал. Я случайно упал. Не удержался.

— От соблазна? — иронично осведомился доктор, сверля меня своими невозможными глазами.

— Я уже всё сказал, — терпеливо повторяю. Показывать свое раздражение не стоит. Если я начну давать такую реакцию, добрый доктор с глазами демона только убедится в своей правоте, вызовет психиатра, и тот отправит меня в дурку, где накачивают пациентов разными нехорошими таблетками, от которых очень скоро они перестают быть собой. Да и людьми вообще.

— Допустим, я тебе поверил. Как ты сегодня, ничего не болит? Температура?

— Не было, не болит, мне колют обезболивающее, — пробубнил. Каждый день одни и те же вопросы. Все привычное, рутинное, постоянное… бесит. У меня настроение меняется по десять раз на дню, не выношу однообразия и монотонности. Если психиатр плотно бы мной занялся, наверняка бы нашел пару-тройку каких-нибудь отклонений. Впрочем, я сейчас находился в том возрасте, когда подозревать у себя разные отклонения — это нормально. Я всё чаще ловлю себя на мысли, что мне нравится, что мне семнадцать, потому всё что угодно могу оправдать возрастом.

— Думаю, в начале следующей недели ты сможешь отправиться домой.

— Правда? — вышло излишне радостно. Ну ещё бы, больница вообще не самое веселое место на земле, а конкретно эта — хуже всех тех, где мне уже приходилось бывать, а приходилось довольно часто. Вроде и здание новое, и отделение чистое, и врачи чаще двух раз в день улыбаются, а все равно ощущение серости, безнадежности… Если бы я уже не выбросился из окна, я непременно сделал бы это здесь. Но это уже было, а я предпочитаю не повторяться. Это потому что я свято уверен в том, что у меня ярко выраженная индивидуальность.

— Правда. Через две недели придешь снять гипс с руки. И не забывай про трещину в ребре — никаких нагрузок. В общем, подробную инструкцию выдам твоим родителям. — Врач ещё раз окинул меня взглядом и вышел за дверь.

Родители… Отец сказал, что больше ни к одному окну меня не подпустит. А мама даже хотела поставить на все окна в нашей квартире решетки, будто бы я не мог выброситься из любого другого окна где-нибудь в другом месте. Они верили мне. Верили в случайное падение. Я, несколько десятков раз пересказав свою историю, уже и сам стал в нее верить. В этом был я весь — напиздеть так, чтоб самому в это поверить. Впрочем, родителям и в голову никогда бы не пришло, что их сын, такой весь светлый и во всех смыслах положительный мальчик, может захотеть покончить с собой.

А я и не хотел вроде бы. Просто однажды мне стало интересно, каково это. Каково умирать. Чувствовать, что из тебя, капля за каплей, уходит жизнь? Каждый раз, когда сидел на подоконнике и смотрел вниз, мне непреодолимо хотелось позволить себе упасть. До этого мне было интересно, что будет, если порезать себе вены или наглотаться успокоительных таблеток, сунуть проволоку в розетку, голову в полиэтилен, прыгнуть под машину или с моста в реку… Я не знал, как это можно объяснить. Можно ли это объяснить вообще. Нормально ли это. Не схожу ли я с ума. Мама говорила, что у ее прадедушки была шизофрения или что-то вроде того. Такое, кажется, передается по наследству. Голосов я не слышал пока. И думал, что, может быть, ничего у меня и нет. Просто переходный возраст. В семнадцать, на пороге взрослой самостоятельной жизни, многие хотят умереть, нет? Экзистенциальный кризис, все дела…

— Значит, тебя выписывают? — поинтересовался сосед по палате. Бледный и худой, с дурацким именем Владлен, хотя кто бы заикался про дурацкие имена — уж точно не Климентий по паспорту. У Владлена был какой-то там очень сложный перелом ноги, он не вставал с кровати уже целый месяц и отчаянно завидовал тем, кто выходит на свободу. Медсестра Катя приносила Владлену трубочки от капельниц, а он из них плел человечков. Я был клятвенно уверен в том, что это куклы вуду и по ночам Владлен тычет в них иголкой. И почти наверняка все куклы олицетворяли собой меня. И совсем даже не потому, что я, жизнерадостно улыбаясь, бегал туда-сюда по палате, рассуждая о том, как после выписки вновь займусь бегом, буду кататься на скейте и велосипеде, прыгать в длину и, постукивая по загипсованной ноге Владлена, сочувственно произносил: «Как жаль, что ты всего этого не сможешь».

— Вроде бы. Но выходные я ещё здесь.

Владлен, поджав губы, кивнул. Ну не любит он меня. И молоденькая медсестра, которая ему очень нравится, как назло положила глаз на меня. Надо сказать, что она вообще не упускает случая положить на меня какую-нибудь часть своего тела, а когда ставит уколы, непозволительно долго возит проспиртованной ваткой по моему филею. Невдомек ей, дуре, что своими же руками она могилу мне роет — а кто его знает, как далеко зайдет Владлен в своих игрищах с магией вуду? Ещё призовет по мою душу какого-нибудь папу Легбу, или кто у них там самый крутой…

В понедельник за мной приехала мама. Несмотря на все мои увещевания о том, что я взрослый и вполне себе самостоятельный мальчик и собраться могу сам, мама с удивительным для женщины ее комплекции проворством отодвинула меня в сторону и собрала все мои немногочисленные пожитки сама, тщательно следя за тем, чтобы ничего не забыть, ибо примета это плохая. Мамуля у меня вообще во всю эту потусторонне-мистическую дребедень верит, у меня дома под подушкой даже ею сделанный оберег лежит, который якобы должен защитить меня от сглаза.

— Так, ты посиди пока, я пойду лечащего врача найду, отблагодарю его, — распорядилась мама, потрясая вытянутым бумажным пакетом с наверняка коньяком.

— Угу, — вяло кивнул я и глянул на торжествующего Владлена. Вот как мало нужно человеку для счастья: выписать ненавистного соседа — и всё, он скачет от счастья. Ну, то есть скакал бы, если б мог.

По пути домой мама в красках мне расписывала то, как она благодарила моего лечащего, и что он ей говорил в ответ, и как советовал меня лечить.

— Сказал, чтобы я глаз с тебя не спускала и зачем-то велел не оставлять рядом с тобой таблеток, — недоуменно сказала она.

— Псих какой-то, — хмыкнул я, зябко передергивая плечами.

— У тебя пока что больничный, так что днем будешь оставаться дома один, но я могу попросить соседку, чтобы она присматривала за тобой, — продолжала рассуждать мама.

— Издеваешься? — вскинулся я. — Мне же не девять лет, я прекрасно себя чувствую и даже в состоянии приготовить себе что-нибудь на обед. Даже с загипсованной рукой.

— Ну, с другой стороны, да, я не должна ограничивать твою самостоятельность, — согласно кивнула мама. Это в ней заговорили книжки по воспитанию, которые она поглощает тоннами. Иногда это бывает довольно полезным — например, мне не запрещают выходить из дома позже девяти вечера, при условии, что я предупреждаю заранее и кладу в рюкзак перцовый баллончик. Иногда это бывает дурдомом — например, когда мама переворачивает мою комнату вверх дном, пытаясь отыскать наркотики и прочие атрибуты моей деструктивной подростковой жизни. С отцом в этом плане легче — он всегда в работе и пять дней в неделю предпочитает воспитывать своих сотрудников, до меня ему дела нет. Обо мне он вспоминает по выходным и праздникам и обычно его внимание заключается в выдаче карманных денег. На самом-то деле родители у меня хорошие, любят меня, и мне, как большинству подростков, вовсе не хочется убегать из дому, иметь других родителей или что-то вроде того. Сдохнуть, конечно, хочется, но я ещё сам не понял почему.

— Знаешь, у нас новая выставка, молодой художник выставляется, может, зайдешь, посмотришь завтра? — продолжает щебетать мама, которая работает в художественном музее и наивно полагает, что я тонкий ценитель живописи. Я же экспрессионизм от импрессионизма не отличал, именитых художников не почитал, современное искусство не ценил. Но на работы начинающих художников посмотреть любил, иногда попадалось что-то интересное, цепляющее, откровенное.

— Может, зайду, — кивнул я.

— Ты какой-то вялый, — обеспокоилась мама. — Голова болит?

— Ага, — соврал я. — Наверное, свежим воздухом обдышался.

Ну не говорить же, что за пару недель на больничной койке отвык от ее постоянного щебетания, и теперь оно давит мне на мозги.

— Зря ты от такси отказывался, уже бы дома были, — вздохнула мама. — Голова не кружится? Дойдешь?

— Да всё в порядке, — успокоил я. — Просто немного устал.

***

Моя комната теперь походила на тюремную камеру. Зарешеченное окно смотрелось диковато.

— Папа настоял, — пояснила мама в ответ на мой возмущенный взгляд.

— Но это же изврат полный! — выдохнул я. Мама только пожала плечами, а потом сообщила, что вечером меня ожидает торжественный ужин по поводу моего триумфального возвращения из больницы, придут тетя Света с мужем и дядя Игорь.

Я чуть не взвыл в голос — терпеть не могу этих блядских сборищ. И что это вообще за повод такой? Праздновать, что я не сдох? Удовольствие сомнительное. В общем, как только мама ушла в магазин за продуктами, я, выждав для верности пятнадцать минут, схватил рюкзак и свалил. Ну его нафиг, этот сочувствующе-торжественный прием со всякими дурацкими шуточками, историями из молодости и майонезными салатами. Мама, наверное, обидится, а папа сурово сдвинет брови, но в итоге оба меня поймут, потому что в книжках по воспитанию написано, что вести себя подобным образом — естественно для подростка, находящегося на пороге взрослой жизни.

Маршрут у меня всегда один — через парк на набережную. Убийц тянет на место преступления, а несостоявшихся самоубийц — в места, где несостоявшееся может состояться. С моста в реку я уже прыгал, ничего интересного, зато в это время всегда можно было кого-то встретить. Или влюбленную парочку, или такого же как я, прыгуна-неудачника. На моей памяти ещё никто не прыгнул. Трусы.

Свято место пусто не бывает. Какой-то парень перелез через перила и держался у самого края. Он вглядывался в темную гладь воды, дергался туда-сюда, то ли желая прыгнуть, то ли удержаться. Ещё дрожал, то ли от страха, то ли оттого, что на улице вообще-то жутко холодно и дует пронизывающий ветер.

Я с интересом наблюдал за ним минут пять, а когда пальцы начали мерзнуть даже в перчатках, не удержался и крикнул:

— Эй! Ты прыгать будешь или ты просто так стоишь, романтично вглядываешься в даль?

Парень заметно вздрогнул. Нервный какой.

— А тебе-то что? — грубо ответил.

— Да ничего, — пожал я плечами и подошел ближе. — Я просто всегда мечтал посмотреть, как это выглядит со стороны.

— А что, — с сарказмом спросил он, — на месте прыгающего ты уже был?

— А как же, — хмыкнул я. — Знаешь, не советую, способ-то отстойный. Я пару месяцев назад прыгал, так там холодно — пиздец. А ещё оказывается, что если ты хорошо плаваешь, утонуть очень сложно. А меня ещё какой-то придурок спасать кинулся, так сам чуть не утоп, пришлось его вытаскивать. Так что мой тебе совет, хочешь красиво уйти — попроси друга удушить тебя подушкой. По крайней мере, эстетично.

— А ты эксперт, как я посмотрю. — Парень легко перепрыгнул через ограждения и встал рядом со мной. Я тут же окинул его оценивающим взглядом и остался увиденным вполне доволен: высокий брюнет с крупными чертами лица, темно-карими глазами и пухлыми чуть потрескавшимися губами. Одет совсем не по погоде: в какое-то дурацкое странного покроя черное пальто, в котором он выглядит каким-то квадратным, как шкаф. Очень симпатичный шкаф.

— Чего ты так вылупился? — грубо и настороженно.

— Рассматриваю, — честно признался я. — А что?

— Ты пидор, что ли?

Культура речи так и прет. Интересно, умереть от рук воинствующего гомофоба это самоубийство или долбоебизм?

— А у тебя с этим проблемы? — вкрадчиво спросил я, почти уверенный, что парень-то «в теме». Я редко в таких вещах ошибаюсь.

— Да мне похуй, — отозвался новый знакомый, зябко ежась и пытаясь натянуть воротник пальто повыше. Замерз, касатик.

— Хочешь, я тебе свой шарф дам? — предложил я. — Он длинный и теплый, поможет тебе согреться. Вздернуться тоже поможет, но я бы не советовал, потому что всё это, во-первых, очень неприятно, а во-вторых, очень некрасиво — ну знаешь, язык вывалится и всё такое…

— Какие глубокие познания, — фыркнул парень и пошарил в кармане озябшей рукой. Выудил оттуда сигарету и квадратную зажигалку, прикурил. Я поморщился — терпеть не могу сигаретный дым. Сигареты — слишком медленный способ самоубийства.

— Я же эксперт, забыл? Я даже мог бы книгу написать, типа сто и один способ умереть молодым и красивым.

— Так почему не напишешь?

— Потому что не собираюсь пропагандировать суицид. Это же на самом деле очень плохо. А если я, такой долбоеб, решил свести счеты с жизнью, то это мои проблемы, правда?

— Ну ты и придурок.

— Может быть, но это не я только что собирался прыгнуть с моста.

— У меня на это были причины. Не от хорошей жизни я… вот только жалеть меня не надо!

— А я и не собирался. Какие у тебя там проблемы? Все это брехня собачья. Самоубиться хотят от скуки и демонстративности — типа, заметьте, как мне плохо.

— А сам-то!

— А у меня, вполне возможно, жуть какое страшное психическое заболевание.

— Знаешь, — парень затянулся в последний раз и отбросил сигарету в сторону. — Я бы и не прыгнул. Просто мне нужно было так постоять, как будто у меня есть выбор — прыгать или не прыгать… Навалилось что-то… Достало всё.

— И что теперь, сразу самоубиваться? — фыркнул я. — Есть отличный способ борьбы с «все достало», продается в бутылках по ноль пять. Кстати, а ты знал, что в бутылке шампанского около сорока девяти миллионов пузырьков углекислого газа?

— Ты точно поехавший.

— Во-о-от, — обрадованно протянул я. — Начало, наконец, доходить.

— Тебя зовут как, чудовище?

— Клим.

— Клим?

— Климентий.

— И за что тебя родители так не любят?

— Нормальное имя, — привычно огрызнулся я. Я, конечно, лет эдак до пятнадцати почти каждую неделю умолял маму отвести меня в паспортный стол и поменять имя на человечье, типа Сереги или Коли, но мама не сдалась, а я постепенно пришел к мысли, что, во-первых, имя у меня редкое и исключительное, во-вторых, спасибо, что не Акакий.

— Глеб.

— Прикольно, — оценил я. — Ты знал, что Глеб означает «любимец богов»?

— В первый раз вижу ходячую энциклопедию.

— А то. А твой камень-талисман, Глебушка, лунный камень. А цвет имени — светло-голубой, символично, не находишь?

— Въебать бы тебе, — с какой-то грустью произнес Глеб, разглядывая собственный кулак.

— Да настроения нет? — предположил я.

— Да ничего у меня нет, — вздохнул он. — Ты далеко отсюда живешь?

— А что, хочешь меня проводить?

— Я хочу скинуть тебя с моста в реку и наблюдать, как ты там будешь барахтаться, но проводить всё-таки провожу.

— Что, я покорил твое суровое скандинавское сердце?

— Ты неадекватный.

— На Ленина я живу.

========== Глава 2. ==========

Дома меня ждали разобиженная мама, суровый папа и лекция на тему: «Как нехорошо убегать с собственного торжества, а если уж собрался уйти, изволь предупредить, а если не предупредил, бери трубку, когда тебе звонят, маленький ты ублюдок». Я сделал вид, что мне очень стыдно, ненатурально пытался раскаяться и даже стоически пытался выдавить из себя слезу, которая показала бы, насколько сильно я сожалею о произошедшем, но ничего не вышло. Да от меня особо и не ждали, не первый же год я их сын, всё прекрасно про меня знают. Ну, почти всё.

На следующий день я решил почтить своим присутствием свое родное учебное заведение. Официально, конечно, я все ещё был на больничном, но практически чувствовал себя вполне здоровым, а загипсованная рука не должна была стать таким уж препятствием к получению знаний. Учиться я любил не особо, но это у меня очень хорошо получалось: особо не напрягаясь, я класса с четвертого был круглым отличником и постоянным участником всяких олимпиад и конкурсов, победы в некоторых из них гарантировали мне поступление в высшее учебное заведение вне конкурса. В общем, в школе я усиленно звездил и являлся предметом обожания всего преподавательского состава и директора в частности, которая готова была простить мне что угодно, лишь бы я продолжал прославлять родную гимназию своим незаурядным умом — она всерьез считала меня кем-то вроде вундеркинда, а я считал себя чуваком, который просто усваивает учебную программу.

Такие как я в классе обычно или лузеры, или крутые парни. Мне повезло и здесь — меня негласно относили к «элите» и считалось, что дружить со мной очень круто. Я поддерживал имидж жизнерадостного рубахи-парня, общался со всеми понемножку, никогда не отказывал в помощи в учебе, но по-настоящему ни с кем не дружил, пару лет назад решив, что хватит с меня этой херни. Был у меня уже лучший друг, и чем это закончилось? Он меня предал. И мне было больно. А я боль не особо люблю, даже вены из-за этого ни разу не резал, ну, и ещё потому, что шрамы от лезвия легко заметить. Вообще, конечно, не всё так с болью однозначно, учитывая мое маленькое хобби. Вот не скажу, что падение с пятого этажа я совсем не почувствовал, но я рассчитывал на то, что если и не умру, то хотя бы сразу отключусь, не почувствовав лишней боли.

Естественно, одноклассники встретили меня если и не повизгивая от восторга, то в очень близком к этому состоянии. Каждый почему-то посчитал своим долгом пощупать мой гипс, постучать по нему (когда руку взялась ощупывать одна из одноклассниц, я громко заорал, схлопотав затрещину, истеричное «дебил» и заслужил одобряющий хохот парней) и съязвить по поводу моего впечатляющего полета. Мол «всё мы про тебя знаем, суицидник-неудачник», «что, захотел узнать, почему люди не летают, как птицы?» (кстати, очень глупый вопрос, люди не летают, как птицы, потому что летают, как мешок с картошкой), «это ты из-за несчастной любви?». Я многозначительно кивал и в красках описывал, как я планировал свое падение и как долго я уже хочу умереть. Мой рассказ имел успех у публики — мне даже похлопали, утирая выступившие от смеха слезы, а я в очередной раз убедился, что если хочешь, чтобы тебе не поверили, нужно сказать правду.

***

Домой, несмотря на неблизкое расстояние, я всегда ходил пешком. Была в этом своя прелесть. Можно было подумать обо всем на свете, проанализировать свою скучную жизнь, выдумать очередной способ самоубийства, вспомнить о том, что если все восемнадцатилетние жители Китая встанут в одну линию и пойдут мимо вас, то эта линия никогда не закончится, потому что новые жители будут достигать восемнадцати лет и вставать в линию быстрее, чем линия пройдет мимо вас — в общем, сделать кучу важных и полезных дел, которые в общественном транспорте я сделать бы не смог.

Путь мой пролегал через здание технического университета. Я любил здесь бывать — всегда шумно, многолюдно, весело. Кто-то еле плетется, сонный, кто-то бежит изо всех сил, боясь опоздать, кто-то курит, нервно оборачиваясь по сторонам — чтобы не заметили. Даже интересно, каким я стану студентом, если всё-таки доживу до этого момента.

— Ты что, следишь за мной? — раздался рядом хрипловатый голос. Я обернулся — передо мной стоял вчерашний знакомец, всё в том же дурацком пальто, только теперь на нем красовался ещё и кошмарный болотного цвета вязаный шарфик с пушистыми помпонами на концах, у меня точь-в-точь такой был года в четыре.

— Вот ещё, — фыркнул я. — Делать мне больше нечего. Я просто домой иду со школы.

— Улица Ленина в другой стороне.

— А я не ищу легких путей! И вообще, может быть, я хотел посмотреть на будущее место своего обучения.

— Технический университет? Физика и математика, серьезно?

— Чувак, я знаю цвет имени Глеб и его краткую характеристику, ты серьезно думаешь, что я не секу в какой-то там математике? — оскорбился я. — К тому же, я тогда в какой-то местной олимпиаде победил, и руководство данного учебного заведения слезно умоляло поступать к ним, местом, мол, обеспечат.

— Что, прям слезно умоляли? — усомнился Глеб. Проницательный мальчик.

— Ну, может, не слезно, — нехотя признался я. — И, может, не умоляли, а, скорее, рекомендовали… У меня же ещё есть парочка вариантов, но я пока ещё не определился. Я же личность многогранная.

— Оно и видно.

— Кто бы говорил.

Мы помолчали, сверля друг друга взглядами. Я в очередной раз подумал, что Глеб весьма и весьма симпатичный парень, что касается моего вкуса, то это просто попадание в десяточку. Симпатичный, но не слишком смазливый, волосы густые, трогательно завивающиеся на кончиках, глаза насыщенно-карие, а ещё шрам на брови очаровательный и родинка над губой, которую принято называть «блядской» — всё, что я люблю.

— Сколько тебе лет, недоразумение?

— Возраста согласия достиг, — бодро ответил я.

— Согласия для чего? — затупил Глеб.

— Для секса, конечно же, — поиграл бровями я и, высунув язык, облизал верхнюю губу. Планировал сделать это очень сексуально, но, судя по перекосившемуся лицу Глеба, вышло не очень. — А ты с какой целью интересуешься?

— Вспомнил твои вчерашние слова о том, что от «все достало» помогает бутылка, и думаю, сильно ли пострадают мои моральные принципы, если я приглашу тебя в бар.

— Моральные принципы? Фи, юноша, как несовременно… но вообще, можешь успокоиться, я через пару недель стану официально совершеннолетним, а до этого не прочь посоревноваться в литр-боле.

— Закатай губу, — грубо оборвал Глеб. — Бокал пива, не больше.

— Надо же, как подходит!

— Что подходит?

— Я вчера поподробнее про твое имя загуглил, и там пишут, что для Глебов свойственны категоричность, своенравие, упрямство, угрюмость, может отсутствовать чувство юмора, а ещё многие Глебы тяжелы на подъем, но, судя по тому, как ты бодренько собирался вчера сигануть с моста, про тяжелоподъемность — не твой случай.

— Придурок.

— Мы вроде с этим ещё вчера разобрались. А в какой бар мы пойдем?

— В дешевый. И не придумывай там себе ничего, просто выпьем по кружечке пива…

— И разойдемся с миром, я понял. Обещаю, приставать не буду, хотя, не скрою, хочется.

— Ты вообще когда-нибудь затыкаешься?

— Только под общим наркозом.

***

Местечко было так себе, эконом класса, студенческий формат. Пластмассовые столы и стулья, обшарпанные стены с какими-то старыми стремными постерами, фоном попсовая волна радио. Глеб, кажется, бывал здесь довольно часто, по крайней мере, к барной стойке он двинулся уверенно и вернулся через пять минут, держа в руках две кружки с пивом и тарелочку с соленым арахисом.

— Я не знал, какое ты пьешь, поэтому взял на свой вкус, светлое, — сказал он, подвигая кружку ко мне.

Я равнодушно пожал плечами, пиво до этого я пил только пару раз, обычное, из стеклянной бутылки.

— Жарко, — Глеб стянул с себя пальто, оставшись в светло-голубой рубашке. Мне очень много хотелось сказать по поводу ее цвета и по поводу всего прикида Глеба в частности — выглядел он как мальчик-хорист в церкви, но промолчал, хоть это для меня и не типично.

Стянул свою куртку, Глеб уставился на меня, как баран на новые ворота — гипса-то он ещё не видел.

— Боевая пуля?

— Нет, это я с пятого этажа спрыгнул, — охотно рассказал я, отхлебывая из своей кружки.

— Очень смешно.

— Было бы, если бы не было правдой, — кивнул я.

— Ты выпал с пятого этажа? — Н-да, туговато доходит до моего нового приятеля. С таким-то интеллектом пиво ему пить не стоит, а то окончательно деградирует. Голос Глеба равнодушно-спокойный, а вот глаза, чертовски красивые карие глаза, кажется, вот-вот выпадут из глазниц. Если что, заберу их себе, в качестве сувенира.

— Ну как выпал? — пожал я плечами, втайне очень довольный произведенным впечатлением. Мне вообще-то, по большему счету, насрать на общественное мнение, плевать, кто и что думает, но вместе с этим мне очень нравится нравиться, шокировать и ошеломлять. Знаете, как энергетический вампир, питающийся эмоциями. Любимая эмоция — «охуеть, да этот парень сумасшедший». Это для меня самый изысканный комплимент. — Спрыгнул.

— Зачем? — ошарашенно спросил Глеб, как будто это не он вчера собирался утопиться и напрочь проигнорировал такой же вопрос, обращенный к нему.

— Просто. Интересно было. Знаешь, я думаю, это глобальная ошибка всего человечества — всегда делать «потому что» и «из-за чего-то». По мне, так не обязательно выдумывать оправдания своим желаниям. Хочется — сделай.

— Ты ведь мог разбиться. Насмерть. Пятый этаж всё-таки… — Ну всё, режим зануды активирован. А я-то думал, он не такой, как все, даже обидно.

— Мог бы, но не разбился. Я даже в скорую сам залез. Но вообще, как вариант самоубийства, падение с высоты — на троечку. И пока летишь страшно, и приземляться больно, и стопроцентной гарантии нет — вот так захочешь умереть, а вместо этого инвалидом на всю жизнь останешься. Вообще, конечно, идеального способа не существует, везде есть свои риски, — авторитетно заявил я.

— А твои родители знают?

— Ты сам-то понял, что только что спросил?

— Ну, я в том смысле, что ты о них подумал?

— Ну, конечно, блин, подумал, я же живой перед тобой сижу.

— А если бы ты тогда разбился насмерть?

— Ну, мне бы было стыдно. Но недолго.

— В первый раз встречаю настолько ебанутого человека…

— Что? — я сделал вид, что не расслышал.

— Как тебе пиво? — Я одобрительно хмыкнул. Поспешил я, наверное, принижать уровень его интеллектуального развития, соображает же, когда нужно свернуть разговор в другую степь.

— Горькое. Пена противная. Но что-то в этом есть. Прямо как с твоей рубашкой — она мерзкая, выглядишь ты в ней кошмарно, но что-то в этом образе хорошего мальчика есть.

— А, это, — Глеб неожиданно улыбнулся. Неожиданно — это потому что до этого момента он не улыбался от слова «совсем». — Я вообще-то обычно так не хожу, просто сегодня была начерталка.

— Это многое объяснило, — фыркнул я.

— Преподаватель старой закалки, терпеть не может всякую неформальщину и требует от студентов классического вида.

— И в каком месте у тебя неформальщина?

Глеб начал закатывать рукава рубашки. Ма-а-ать… Руки до локтя были в узорах татуировок. Черный, красный, розовый…

— Это называется рукав вполовину, — сказал Глеб, явно наслаждающийся моей реакцией. — От локтя до запястья. Если хорошо присмотреться, то можно заметить, что некоторые узоры складываются в слова.

— Давно ты их сделал? Что за слова? Больно было? А ты эскиз сам рисовал? — меня, что называется, понесло. Хотя чего уж там, это обычное мое состояние.

— Процесс нанесения постепенный, естественно. Полностью закончены они были полтора года назад. Это больно, но уровень боли может отличаться, все зависит от индивидуального болевого порога, от места, от опыта мастера, от оборудования. А эскиз рисовал сам, да, на самом-то деле это…

А дальше Глеб начал рассказывать, как он придумал эскиз, как рисовал его, начал говорить о каких-то там отсылках к знаменитым художникам-абстракционистам. Короче, я нихрена не понимал, чего он говорит, чувствуя себя, как у мамули в музее — у нее точно такое вдохновенное лицо, когда она о своих любимых композициях рассказывает. Я поэтому-то даже и не пытался моего неформального друга заткнуть — у него же глаза горели, явно ему очень нравилось то, о чем он рассказывает. Я уже не раз ловил себя на мысли, что люди становятся потрясающе красивыми и красноречивыми, когда говорят о том, что любят.

— Можно нескромный вопрос? Какого хуя ты забыл в техническом универе?

— Прости?

— Ну, я так понял, ты рисуешь, тебе это нравится и ты даже разбираешься во всех этих стилях и во всем прочем. Почему ты не поступил куда-нибудь в академию искусств?

— Знаешь, — хмыкнул Глеб. — Это, наверное, только в твоем мире люди делают то, что им хочется.

— Нет, — покачал головой я. — Это в любом нормальном мире так происходит. По-моему, это кретинизм — заниматься тем, что тебе не нравится.

— В тебе говорит юношеский максимализм.

— А в тебе зануда.

— Не всегда получаешь то, что хочешь. Есть ещё и обстоятельства.

— Которые люди придумывают себе сами, чтобы оправдать свою слабость, — категорично заявил я.

— Может быть. Но стать успешным художником не так-то просто, некоторые и вовсе за профессию это не считают. Так не лучше ли получить профессию, которая пусть тебе и не по душе, зато обеспечит тебя высокооплачиваемой работой. Когда у тебя есть деньги, идти к мечте намного проще.

— И пока ты будешь получать ненавистную профессию, упустишь множество шансов. А ещё ты рискуешь растерять все свои навыки, веру в себя и станешь одним из тех занудливых реалистов-бизнесменов в костюме-тройке, до конца жизни будешь заниматься какими-нибудь стремными проектами, а в итоге реализовать себя сможешь, только нарисовав картинку на собственное надгробие.

Глеб молча отхлебнул из кружки, зачерпнул горсточку орешков из тарелки, отправил их в рот.

— Может, ты и прав, — вздохнув тяжело, сказал он. — Только у меня и выбора особого не было. Наверное, я слабак и есть, раз не смог противостоять, но мне всегда было сложно спорить с мамой. А она хотела сына-инженера, как минимум.

— Нет ничего плохого в том, чтоб любить маму. Но и не надо думать, что всё, что она говорит — истина в последней инстанции. Если бы я так думал, до сих пор бы в подштанниках ходил.

Глеб не удержался от смешка.

— Кстати, — оживился я. — А ты не хочешь посетить выставку одного молодого перспективного художника? Он сейчас в художественном музее выставляется.

— Типа, в благодарность за то, что я тебя напоил?

— Типа, потому что моя мама там работает и жаждет меня увидеть на этой выставке, а один я точно сдохну со скуки. К тому же, тебе, кажется, мой неформальный друг, будет это интересно. И, ко всему прочему, бесплатно.

— Ну, раз бесплатно…

— Вот сразу видно, студент. Халявщик.

========== Глава 3. ==========

Когда я пообещал маме не только посетить выставку, но ещё и привести с собой друга, она не сдержала радостного возгласа. Переживает, что у меня совсем нет друзей и поэтому я рискую, как пишут в умных книжках по воспитанию, так и не социализироваться. Как и всякая порядочная мама, она тут же пристала ко мне с вопросами относительно личности моего загадочного товарища, но я сподобился обозначить только его имя, потому что и сам толком ещё ничего о нем не знал. Экземпляр, надо сказать, заслуживающий внимания, одни татухи чего стоят — глаз не оторвать. Да и сам он очень даже, и чем больше на него смотришь, тем красивее он становится. Характер, конечно, то ещё говно, но пока ещё не в критичной степени. В общем и целом, интересный тип, интригует.

Встретиться мы договорились на набережной. По-моему, это достаточно символично, Глеб, кажется, этого не оценил, но тем не менее пришел. Он сидел на лавке и курил, вот уж блядская привычка.

— Ну что, готов? — вместо приветствия буркнул я. — Имей в виду, маме я сказал, что приду с другом, и она очень этому рада, даже наряжалась сегодня минут сорок, будто на свидание. Так что будь вежлив, учтив и улыбчив. Иначе мне придется тебя побить, что, учитывая мою комплекцию в сравнении с твоей, будет тем ещё извращением, однако…

— Ты когда-нибудь затыкаешься?

— Да не было ещё вроде как такой необходимости… Ой, вот это нифига себе! Кто осчастливил?

Левый глаз Глеба слегка заплыл и цветом был ближе к баклажану.

— Не твое собачье дело, — нервно рявкнул он и, елейно ухмыляясь, спросил: — Ну, как думаешь, смутит твою маму такой друг?

— Брось, — отмахнулся я. — Она даже внимания на твой фонарь не обратит. Она обрадуется в любом случае, даже если у тебя лосиные рога вдруг вырастут.

— Ну да, у матери поехавшего придурка не так уж и много радостей в жизни.

— Вот-вот, только ей этого не говори, она у меня к такому чувствительная, любит меня.

— А ты, кажется, ее.

— Что в этом удивительного? Я люблю свою маму, да. Это естественно.

— Ты прыгаешь с моста, с пятого этажа, жрешь таблетки…

— Но она-то этого не знает. И вообще, хватит уже демагогию разводить, пошли.

Как я и предполагал, маме моей Глебушка понравился с первого взгляда. Когда он, мило улыбаясь, сделал комплимент по поводу прекрасного внешнего вида, мама и вовсе просияла, как ясно солнышко. Когда Глебушка заинтересованно глянул на ближайшую картину и спросил, не является ли изображенное отсылкой к какому-то там направлению какого-то там датского художника, мама чуть не впала в экстаз.

Ну, понять ее можно. Нечасто ей удается поговорить с кем-то, хоть что-то понимающим в искусстве. Мне искусство побоку, я к нему целиком весь равнодушен, для батьки моего искусство — это картина Шишкина «утро в сосновом лесу», а в это время года культурно просвещенных посетителей немного, в основном все заходят погреться, так что такой незамутненный интерес и восхищение в глазах, как у Глеба, мамуле доводится видеть нечасто. Прям благодарность Глебушке с занесением в личное дело. Ходит, восхищается, вопросы задает… эдак мама его скоро усыновит, вон как глаза блестят! Прям-таки и хочется вклиниться между ними и напомнить, кто на самом деле тут ее сын. Пусть и не такой весь из себя художественно грамотный.

Чтобы отвлечься, стал смотреть в окно. Невысоко, падать было бы неинтересно и не травмоопасно. Я невольно глянул на свою заключенную в гипс руку, вздохнул. Рука жутко зудела и вечерами я, выпросив у мамы самую длинную спицу и засунув ее под гипс, самозабвенно чесался. Ощущения непередаваемые, почти оргазм. А гипс-то только через четыре дня снимут — и то, в случае если все хорошо срослось. А тот злопамятный врач нарочно может продлить срок заключения моей бедной конечности, по доктору видно, что он в медицину пришел, дабы всласть насладиться людскими страданиями.

— … а вот эта картина показывает нам видение крайней степени отчаяния, размышления о ценностях, морали, жизни и смерти.

— Где? — тут же заинтересовался я и глянул на указанную мамулей картину. Интересно, где она тут увидела ценности и мораль? Какая-то мутная фигура, не то человек, не то клякса, как будто всматривается в гладь озера, которое и не озеро вовсе, а куча человеческих черепов. К слову, символичненько. Я бы такую у себя даже в комнате повесил, вот только бы не стал искать скрытый смысл там, где его нет. А мама этим грешит. Да и Глебушка, судя по всему, горячо ее поддерживает. Ну а что с него возьмешь?

— Наверное, нам уже пора, — с явным сожалением сказал Глеб, глянув на меня. Это, наверное, мне так харю перекосило от скуки, что он понял, что пора закругляться.

— Уже? — разочарованно спросила мама. Мне даже почти ее стало жалко, я практически размяк и уже готов был позволить остаться фиолетовоглазому недоразумению ещё на чуть-чуть, как звякнул колокольчик и послышались приглушенные голоса — посетители. — Ну что ж, я была очень рада с тобой познакомиться, Глеб, очень рада, что у моего сына такой друг, как ты. Надеюсь, мы ещё увидимся!

— Взаимно!

***

— Потрясающая женщина! — восхищенно выдохнул мой татуированный друг, когда мы таки вышли на улицу.

— Эй, — возмутился я. — У тебя своя мама есть, вот ею и восхищайся!

— Я бы хотел такую маму, как у тебя.

— Но у тебя такой нету, — ревниво напомнил я. — Люби свою. Хотя моя мамуля, конечно, не отказалась бы от такого сына, как ты.

— С чего ты это взял?

— Ты с ней на одной волне, такой же поехавший. Пойдешь ко мне в гости?

— Зачем?

— Ты же голодающий студент, а у меня дома еды — завались, мама наготовила, как на футбольную сборную, как будто у нас дома проживает одиннадцать здоровенных мужиков, а не стройный и красивый я и средней упитанности папа. Заодно расскажешь мне, кто тебя фонарем осчастливил, жутко любопытно. К тому же я люблю такие истории. Тайны, интриги, расследования.

— Вот и смотри тогда «пусть говорят» по первому каналу, любитель историй, — огрызнулся Глеб.

— Как ты догадался? - восхищенно выдохнул я. — Моя любимая передача!

— Ладно, — вздохнув, согласился Глебушка. — Пойдем.

Квартира моя произвела на него неизгладимое впечатление. Особенно оценил решетку на окне. Я тут же поведал, что это совсем даже не из-за моей склонности падать из окон, а из-за пристрастия моих любимых родителей к БДСМ, и целых две минуты гнусно хихикал, наблюдая за вытянувшимся лицом моего боевого товарища.

Из холодильника я выгреб все, что было, Глеб не стал строить из себя оскорбленную невинность и стеснительную барышню, сунул нос в холодильник ещё вперед меня и заверил, что он будет все, даже странную трясущуюся субстанцию, на поверку оказавшуюся холодцом. Аппетит у него был будь здоров, я, наверное, такое количество пищи и за неделю в себя впихнуть не смог бы, а он сидит, наяривает, борщ пирожком с повидлом закусывает и кефиром запивает. А ещё меня поехавшим называл, тоже мне.

Когда он, наконец, наелся, я нагло заявил, что живым с него не слезу, пока он не расскажет мне трагическую историю появления синяка на его физиономии. Глеб, конечно, тяжело вздохнул и нахмурился, но, видимо, решил, что за сытный обед можно расплатиться и информацией:

— С отчимом подрался.

— Я жажду грязных подробностей. Он тебя домогался?

— Да ты ебнулся, что ли? — Глеб даже отшатнулся от меня. — Он меня терпеть не может, и это взаимно. Мать в нем души не чает и в упор не видит, что это просто храпящий и пердящий кусок биомассы, сутками лежащий на диване около телевизора. Мать на работе до восьми часов въебывает, а он лежит пузо чешет. И только попробуй ему слово скажи, мать кричать начинает, мол, Глебушка, что же ты делаешь, он же не просто так лежит, у него спина больная. Ага, как же. Спина больная, зато пузо здоровое. И хуй большой наверное, иначе почему мать его терпит. Ещё и в квартире этого мудака прописала, так он теперь себя королем чувствует и меня ещё выгнать пытается, мол, пидорам тут не место. Ненавижу, — Глебушку почти трясло.

— А, — вяло отреагировал я. — Понятно.

— Что… всё? Вся реакция?

— А чего ты ожидал? Дружеского сочувственного возрыдания? Или я должен сказать тебе, какой ты молодец, что все это терпишь и как ты прав?

— Я и так знаю, что прав, — упрямо поджал губы Глеб. У-у-у, ты погляди, какие мы не готовые к конструктивной критике.

— Ну, это как посмотреть, — пожал плечами я.

— Что ты имеешь в виду?

— Сколько лет твоей маме?

— Сорок пять.

— Взрослая девочка. И она сама вправе выбирать, с кем ей жить и как. Думаешь, она не видит, как себя твой отчим ведет? Видит. Видит и все замечает, но ее это, очевидно, устраивает, и менять она ничего не хочет. Значит, считает, что работа до восьми — это та цена, которую она готова заплатить за наличие в своей жизни мужчины. Значит, в ее понимании, он того стоит. Она выбрала эту жизнь, а ты постоянно пытаешься ей доказать, что выбор ее неверный, пытаешься ее опекать там, где не нужно, и портишь шкурку ее мужику. Ну да, мужик мудаковат, выселить пытается… Но ты взрослый мальчик же, совершеннолетний, так какого члена до сих пор с мамой живешь, тем более если тебя так бесит вся эта ситуация? Съехал бы давно и жил бы себе в свое удовольствие.

— Думаешь, это так просто?

— Общежитие в политехе всем дают, мест полно, даже если ты не иногородний, я узнавал.

— Знаю, — процедил сквозь зубы Глеб. — Только я видел это общежитие и видел своих соседей. Я предпочитаю ночью спать, а не вздрагивать от каждого шороха, зная, что им может прийти в голову поиздеваться над своим соседом-педиком.

— А ты не пробовал не говорить каждому встречному, что ты гей? — фыркнул я. — И вообще, от общежития ты отказался, я так понимаю, переехал обратно к маме. Так и фигли ты возмущаешься? Ты сам это выбрал, так что сидел бы и помалкивал в тряпочку. И мужика маминого не трогал: видишь же, каким трудом он ей достается.

— Ты… — Глеб покачал головой. — Ты, блядь, все с ног на голову перевернул!

— По-моему, тебе нужен был взгляд со стороны.

— По-моему, мне с тобой даже знакомиться не стоило.

— Брось, я тебе нравлюсь. Скорее всего, ты меня ещё и хочешь, но пока сам этого не осознал. Ну, это ничего, я подожду, я терпеливый.

— И ебанутый. Закрой за мной двери, я ухожу.

========== Глава 4. ==========

Пару дней от Глебушки было ни слуху ни духу. Я подумал, что он, наверное, обиделся, и слегка в нем разочаровался даже — я-то думал, что он окажется не таким, как все, но все равно думать о нем не переставал, зацепил он меня. Мамуля, опять же, не давала о нем забыть, все время вспоминала, восторгалась, предлагала пригласить в гости и прожужжала о нем все уши отцу, который согласно кивал на все мамины «ну просто замечательный мальчик». Объявился замечательный мальчик через три дня, подкараулил меня после школы. Всё в том же дурацком пальто, все с тем же дурацким шарфом. С сигаретой в зубах.

— Привет, — буркнул он. Как будто это я ему дорогу преградил. И вообще всю жизнь испортил.

— И тебе не сдохнуть, — жизнерадостно улыбнулся я. Вообще-то, я и впрямь был рад его видеть. Потому что на него смотреть — это чисто эстетическое удовольствие. Как на те же картины в музее. Только вот Глеб интереснее. И многограннее. И сложнее, чем кажется.

— Клим… — как перед прыжком в воду. Что, думает, я его съем? Или начну кричать и полезу драться? Ну, я, конечно, может, и неадекватный, но не до такой же степени.

— Внимательно тебя слушаю, — изобразил я живой интерес. Ну правда же интересно, чего он мне скажет. На того, кто может признать, что был не прав, он не похож. Было бы приятно оказаться первым человеком, перед кем этот мрачный тип извинится.

— А пошли на свидание?

— Чего? — я вылупился на него, как баран на новые ворота. Я-то уже рассчитывал на горячие извинения и заверения в том, как я был прав, и вообще, какой я чуткий, внимательный и все понимающий, а еще, конечно, красивый, сексуальный безмерно, а характер вообще чудесный, и то, что я периодически пытаюсь себя убить, только придает мне шарму, прямо как во французских фильмах, а он тут со своим свиданием… хотя вроде это же и круто? Я же вроде этого и хотел.

— Я позвал тебя на свидание.

— Я же ебанутый? — ну да, не сдержался, выползла из меня таки тщательно сдерживаемая обида. Детская, а потому и не хотелось ее демонстрировать. Тем более ему.

— В этом есть своя прелесть, — твердо сказал Глеб и прямо посмотрел на меня. Я, вместо того, чтоб уставиться ему в глаза и поискать в них совесть, залип на его губах. Пухлые, красные, наверняка теплые, а на ощупь шершавые, так бы и потрогал, желательно языком.

— Что, перестал дуться на то, что я сказал тебе правду? — все-таки ляпнул я. Язык мой — враг мой.

— Я не дулся, мне, наоборот, понравилась твоя прямолинейность, — покачал Глеб головой. Баран упрямый. Врет и не краснеет. Понравилось ему, как же.

— Ага, — ехидно поддакнул я. — Ты дверью так саданул, я думал, у меня с потолка штукатурка посыплется.

— Ну, я был немного зол из-за того, что ты сунул нос не в свое дело и… Блять, да у меня твои слова два дня из головы не выходили, блядский ты выродок психотерапевта. Кажется, мне и впрямь пора съезжать из дома куда подальше, — наконец-то сказал чистую правду Глеб. — Только хуй знает куда. На вокзал, наверное. Вместо отчима буду бомжей пиздить.

Интересный он все-таки. И матом много ругается, когда злится и растерян. Однозначно мой типаж.

— Можно же и квартиру снять. Или комнату хотя бы.

— Я очень сомневаюсь, что кто-нибудь меня поселит за большое спасибо. Это минимум десятка нужна, а у меня стипендия три семьсот, плюс заработки от случая к случаю, но нужная сумма все равно хрен насобирается. К тому же, ещё и кушать что-то надо. И вообще, какого черта я тебе все это рассказываю?

— Потому что я умею к себе расположить. Правда, здорово?

— Неебически.

— А я о чем. Ладно, считай, что я согласен на свидание, если ты сам ещё не передумал.

— Как это ни удивительно, но нет.

— И правильно, потому что я, кажется, знаю, как решить твою маленькую проблемку. Может, сходим в тот бар?

— Пиво ты не получишь.

— Больно надо мне твое пиво, я вообще больше лимонад люблю. Больше всего «тархун». В детстве постоянно верещал, чтоб мне немедленно купили «трахуна», и маме было за меня очень стыдно, а ещё…

— Бога ради, заткнись ты хоть на минуточку!

***

Пиво Глеб мне все-таки купил, умею я убеждать. В том плане, что мне легче дать желаемое, чем объяснить, почему нет. Глеб сдался на двадцать четвертой минуте моего ноющего бубнежа.

— Ну, как ты предлагаешь мне решить маленькую проблемку?

— А я думал, что у тебя большой, — задумчиво почесав маковку, заявил я. Ну на самом деле ведь думал. Перед сном и с утра два раза. Представлял, так сказать, обнаженную натуру Глебушки для вдохновения. А что здесь такого? Мне семнадцать, у меня гормоны, а у Глеба красивые глаза, классное телосложение и мозговыносящие татуировки. Ну, и характер дерьмовый. Заводит.

— Я тебе сейчас этот стакан с пивом об голову разобью, — выдохнул Глеб.

— О! — оживился я. — Такого я ещё не пробовал!

— Ты точно своей смертью не умрешь.

— Ты только понял, что ли? Ладно-ладно, не дыши так и вилку положи, что ты ее выгнул в обратную сторону? Кстати, очень впечатляюще. Короче, о твоей проблеме. Тебе просто нужно снять квартиру.

— Ты что, издеваешься? — тихо и как будто обреченно спросил Глебушка. Он ещё и сомневается.

— Я просто займу тебе денег.

— Ты придурок? Я не возьму у тебя денег!

— Ну, я придурок, имеющий привычку копить карманные деньги. И потом, выхода-то у тебя все равно нет. И я задолжал тебе минимум за пару кружек пива.

— Ладно, — кивнул Глеб. — Допустим, я действительно возьму у тебя деньги, сниму квартиру, но потом-то чем буду расплачиваться, натурой?

— Я бы согласился, — честно сказал я, облизывая его взглядом. Хорош! — Ты просто устроишься на работу. Ну, на нормальную.

— У тебя все время все так просто. Ты думаешь, если бы я мог найти нормальную работу, я бы сейчас тут страдал сидел?

— Ни за что не поверю, что во всем городе не нашлось ни одного порядочного работодателя.

— О, они есть. Но им нужны опытные. Или хотя бы те, кто готов работать весь день, в ущерб своей учебе. А я так не хочу.

— Ну что ж, считай, что на твоей улице праздник, а я символизирую собой фею-крестную.

— Господи, я как будто с инопланетянином разговариваю, ты сам-то хоть через раз понимаешь, что несешь?

— Я несу радость людям. И вообще, что тут было непонятного? Сегодня, говорю, день исполнения твоих желаний. Как жалко, что ты не желаешь стриптиз в моем исполнении, но, может, когда-нибудь… Короче, я попробую поговорить с мамой и папой, обрисовать ситуацию, у них наверняка найдется какая-нибудь подработка для тебя. То есть у мамы в музее делать конечно нечего, но зато она с батьки с живого не слезет, пока он тебе не даст какую-нибудь работу у себя на заводе. Ты вообще как, к тяжелому физическому труду готов?

— Конечно, готов. Клим, спасибо тебе, серьезно. Ты реально поехавший, но… — он покачал головой, не в силах подобрать слова. Оно и верно. Вон он я какой — совершенно неописуемый.

— Ну, ты пока погоди с благодарностями, вот когда все устроим… а ты качаешься, да? У тебя такие мускулы, м-м-м…

— Ну, я немножко занимаюсь, да. В основном, плаванием, я в университетской сборной.

— А я знаю джиу-джитсу.

— Серьезно?

— Абсолютно. Джиу-джитсу, самбо, дзюдо, айкидо и много других страшных слов.

***

Вечером я поговорил с родителями. Ситуацию Глеба я немного усугубил, дабы воздействовать на мамулину жалость, и немного переусердствовал — мама тут же немедленно велела Глебу позвонить и позвать его жить к нам. Пришлось доказывать, что все не так плохо, а еще Глебушка мальчик самостоятельный и независимый, всего в этой жизни хочет добиться сам. Тут уж проникся папа, он таких людей очень уважает. Сказал, что, в принципе, вполне может найти Глебу занятие и что тот может приходить в понедельник.

Радостную весть я тут же отправил смс-кой Глебушке (мы наконец-то сподобились обменяться номерами), и тот отреагировал очень эмоционально. Матом. Ещё пообещал поцеловать в благодарность. Я немножко почувствовал себя проституткой. Прикольное ощущение.

***

— Сына, ты не видел мое снотворное? — мамуля подслеповато щурилась, шаря рукой в тумбочке.

— Может, в аптечке? — предположил я, хотя прекрасно знал, что нет их там. Таблетки лежали в моем рюкзаке и ждали своего звездного часа. С ними у меня долгая и веселая история. Сначала я выковыриваю из блистера все таблетки, потом трагично складываю их себе в рот, вспоминая самые печальные дни своей жизни, потом глотаю и ложусь на кровать ждать смерти. Минут через пять-десять я передумываю, иду в туалет и вызываю у себя рвоту. Ну, может, конечно, это и не так весело, как мне видится…

— Да вроде смотрела, нету.

— А ты вообще их покупала?

— Хм… Вот тебе и старческий склероз подкрался незаметно.

— Да ладно тебе, мам, ты у меня молодая и красивая.

— А ты у меня подлиза. Ты, кстати, почему ещё не в школе?

— Я сегодня иду к врачу снимать гипс, забыла?

— А не рано?

— Вот и посмотрят. Не переживай, я запишу все рекомендации. И даже улыбнусь врачу, обещаю.

— Я и не переживаю, — мама подошла, чмокнула меня в лоб. — Ты у меня умница.

— Да. Я у тебя умница.

========== Глава 5. ==========

Лечащего врача я не застал. А жаль, пропала заранее подготовленная речь. С другой стороны, мне все же сняли гипс, даже раньше положенного срока. Уж не знаю, каким образом медсестра определила, что уже пора, но она таки извлекла мою бедную конечность из гипсового плена. Конечность была жуткого трупного цвета, но, слава богу, ощущалась, а ещё теперь ее можно было почесать, чем я тут же и занялся, вполуха слушая рекомендации по ее дальнейшему эксплуатированию. Медсестра выдала мне направление на какие-то процедуры и отправила меня домой. Я коварно ухмыльнулся и домой не пошел, вместо этого пробравшись в приемное отделение, а дальше и в палату к моему дорогому соседушке Владлену, которому я в подарок припер полтора литра минералки и какую-то книжку про ментов, стыренную под шумок у батьки с тумбочки.

Как я и предполагал, после моей триумфальной выписки Владлену резко похорошело. С лица исчезло вечное кислое выражение, глаза блестят, человечки из капельниц больше не выглядят устрашающе. А когда Владлен ещё не видел, кто к нему пришел, он даже улыбался. Но я-то кому хочешь могу настроение подпортить.

— Ты? — почти прохрипел Владлен, всем своим видом ненатурально изображая предсмертную агонию. — Опять?

— Не опять, а снова, — гнусно захихикал я. — А ты по мне соскучился?

Владлен пробурчал что-то маловразумительное и попытался изобразить острый приступ эпилепсии. Пришлось сжалиться и рассказать, что я туточки только проездом. Ну то бишь проходом. Владлен воспрял духом и даже почти искренне поблагодарил меня за книжку и воду. Я щедро предложил ещё и свою компанию на ближайших два часа, но Владлен с тщательно скрываемым ужасом сказал, что не может принять такого подарка и он, так уж и быть, поскучает в одиночестве. Тут на пороге палаты замаячила та самая медсестричка, которая во время уколов любовалась великолепным видом моей великолепной задницы, и Владлен стал выгонять меня настойчивее, благоговейно-влюбленно косясь на медсестру. Видимо, за прошедшее время мой ушлый сосед каким-то неведомым мне способом, а может, как-раз таки с помощью черной магии и своих плетенных человечков, сумел добиться взаимности и теперь боялся, как бы соблазнительный я не заставил красавицу-сестру отвернуться от сомнительного него. Я счел себя достаточно благородным, чтоб не стоять у влюбленных на пути, хотя из природной вредности очень хотелось. Но Владлен напоследок одарил меня таким умоляющим взглядом, что я, в нескольких предложениях живописав сестре, какой Владлен замечательный товарищ, человек, поклонник вуду, которого ей надо держаться, ибо за ним, как за каменной стеной, ну и что, что ходить он пока не может, таки ушел.

А кинутая в меня Владленом бутылка все равно пролетела мимо.

***

С Глебушкой мы встретились в понедельник, после учебы. Он встретил меня возле школы, и мне очень-очень хотелось броситься к нему в объятия на глазах всех своих одноклассниц, крикнуть, что он мой парень, и демонстративно ущипнуть его за ягодицу. Но впечатлительный Глеб мог вполне прописать за такое в табло — что с него возьмешь, он вон даже отчима бьет, — так что я благоразумно не стал осуществлять свой коварный план. Правда, про обещание Глеба меня поцеловать не забыл и одарил его многозначительным взглядом, который он истолковал почему-то неверно:

— Тебе в туалет, что ли, надо? Так ты иди, я подожду.

Пришлось признать, что в пантомиме я не силен.

— Вот. — Глеб протянул мне какую-то бумажку. — Тут список адресов квартир, которые сдаются. Владельцам позвонил, сказали, можно приходить, смотреть. Подумал, ты составишь мне компанию.

— А то как же, — важно закивал я. — Тем более деньги-то на хату все равно у меня.

— Я тебе отдам, — тут же вскинулся Глеб. Ну что за манера воспринимать все всерьез? — С первой же зарплаты. Кстати, спасибо тебе большое, Клим. Ну, что с отцом поговорил. Он у тебя крутой дядька.

— А ты что, уже на заводе был?

— Да, с утра ещё, выхожу со следующей недели, сейчас нужно будет медкомиссию пройти, некоторые справки взять, короче, бумажная волокита. Но оно того стоит! График гибкий, занятость не очень большая да ещё и опыт. А если с преподом с кафедры договориться, это мне ещё и как зачет по практике пройдет. — Вид у Глебушки был слегка эйфоричный. Как мало надо человеку для счастья.

— Да, а все благодаря мне, — напомнил я, намекая на оплату поцелуем, но до моего окрыленного счастьем друга опять не дошло. Я философски пожал плечами, решив, что стребовать с него горячую благодарность могу и потом.

Вообще-то я думал, что найти квартиру — дело простое, и не понимал, нафига Глебу в листочке целых десять адресов. Оказалось, недооценил я сей процесс. А если б раньше знал, что это так весело, я бы ради интереса ходил разглядывать чужие жилплощади.

В первой квартире нас встретили очень радушно и даже напоили чаем. Сообщили, что место здесь тихое, спокойное, а то, что в соседней квартире полоумная бабка живет, которая имеет обыкновение на неугодивших ей соседей кидаться с топором — так это все неправда. Ни на кого она не кидается. Ну, разве что весной, когда у нее обострение. Ну, или когда настроение плохое. Мне квартира понравилась, а вот Глеб, к глубочайшему сожалению хозяйки жилплощади, не впечатлился. По второму адресу Глебушке отказали сразу, узрев рассасывающийся синяк на его физии. Видно, решили, что он жуть какой антисоциальный тип, с чем я был втайне согласен. В третьей по счету квартире жили двое алкашей, которые за «символические две тыщи рублей» готовы были уступить Глебу одну из двух комнат. Он почему-то опять не согласился. Четвертая квартира ему очень понравилась, там действительно было все, что ему нужно, включая адекватную хозяйку, которой, в свою очередь, мы с Глебом понравились не очень. Она почему-то решила, что Глеб врет, что будет снимать квартиру один, на самом деле мы тут будем жить вдвоем, устраивать пьянки-гулянки и водить девок.

— Бог с вами, какие девки? — возмутился я и, трепетно вздохнув, положил голову Глебушке на плечо.

Квартиру нам так и не сдали, а Глеб, отчего-то очень разозленный и уже не такой благодарный мне, как раньше, пообещал меня убить. Целовать, похоже, так и не собирался.

Жилплощадь он обрел на девятой попытке. Когда ему уже было пофиг, где жить, и это удачно совпало с флегматичным хозяином, которому было пофиг, кому сдавать. Так что Глебушка стал счастливым обладателем тридцати двух квадратов, а я — обладателем чувствительного толчка в спину, когда отказался отдавать ему деньги просто так и потребовал станцевать.

Хозяин выдал Глебу запасной комплект ключей и торжественно объявил, что заселяться можно уже с завтра. Глебушка просиял, кажется, представляя в лицах, что и как скажет своему отчиму, когда соберет свои манатки. Это, видно, улучшило его настроение, и он, временно забыв, как я его достал, предложил сходить в кафе или в бар — отметить, только скромно, желательно рублей на двести, потому что больше у него нет. Я, памятуя про обещанный поцелуй, согласился.

***

— Что это? — Глеб с недоумением уставился на выпавшие у меня из рюкзака таблетки. Я-то полез за дневником, чтоб показать, какой я весь из себя умный отличник, но случайно зацепил лежащие сверху таблетки.

— Снотворное, — равнодушно пояснил я, запихивая их обратно в рюкзак. Надо бы в другое место перепрятать.

— Ты что, плохо спишь?

— Другие варианты есть? — ухмыльнулся я. — Что, забыл про мое маленькое хобби?

— Ты… серьезно собрался? — как-то уже совсем невесело спросил Глеб. Все ему надо объяснять, как маленькому.

— Расслабься, я все равно никогда не довожу дело до конца. Зато наслаждаюсь процессом.

— Может, тебе к специалисту обратиться? — как-то уж совсем испуганно предложил Глебушка. Наверное, до него наконец дошло, что поехавший я не понарошку, а на самом деле. А ведь я его предупреждал!

— Это к психологу, что ли? Так я уже был. И не у одного. А школьный психолог меня вообще обожает, считает исключительно положительным мальчиком и любуется моими результатами на всякие там тесты, я везде вписываюсь в норму.

— Но твои эти желания — это ненормально, по-моему.

— Чувак, мы с тобой познакомились, когда ты собирался сигануть с моста, — напомнил я. Кто бы тут ещё рассуждал о нормальности.

— Я бы не прыгнул.

— Это тебя не оправдывает. А хочешь, расскажу, как я первый раз к психологу попал?

Глеб смерил меня подозрительным взглядом и заявил:

— Конечно хочу. Только отдай мне таблетки.

— Ещё чего! — возмутился я, прижимая к себе рюкзак.

— Серьезно. Не бойся, я тебе их верну. Просто завтра у меня переезд, и ты мне нужен здоровый. Желательно не блюющий целый день в туалете, ужравшись таблеток.

Я поколебался примерно с минуту, но потом все-таки решил, что это вполне справедливо, и отдал ему таблетки, удивляясь сам себе. Даже и не припомню случая, когда желание с кем-то встретиться перевесило бы во мне желание снова попытаться сдохнуть. Честно говоря, это даже немножечко пугало. Я такое чувствовать не привык.

— Ну, так и что там за история твоего первого посещения мозгоправа?

— А, мне тогда было пять, родители отправили меня погостить в деревню к бабушке и дедушке. Я там быстро завел себе друга — маленького утенка. После этого к психологу и повели.

— Что здесь такого? — недоуменно фыркнул Глеб, — многие дети играют с животными. А утенок это даже мило.

— Ага, — согласился я. — Вот только мой был дохлый. Ему кошка шею перегрызла, дед его за домом закопал, а я проследил и выкопал.

— Н-да.

— Что? Нам с Афанасием было очень весело. А психолог, между прочим, никаких отклонений у меня не нашла.

— Это она просто плохо искала.

========== Глава 6. ==========

Глебушкин переезд я все-таки пропустил, ибо долгие пешие прогулки на ветру даром не проходят. По сути, я позорно простыл и теперь возлежал на диване, глотая сопли и шмыгая носом ещё и от обиды — теперь меня точно не поцелуют. Хотя впервые мне до чертиков хотелось поцелуя. Не то чтобы я раньше никогда не целовался — я делал это и с девушками, и с парнями, и даже с неопределившимися (а кто ж знал, что тот клуб на окраине города окажется специфичным настолько?!), но ещё никогда я не испытывал такого желания. Я целовался, потому что, блин, ну все же целуются. Это весело, это приятно, это ощущение близости с кем-то… Но что-то мне подсказывало, что с Глебушкой это будет чем-то совершенно иным, особенным. Почти как в сказке про спящую красавицу. Короче, типичный я: сам себе придумал, сам себе жду с нетерпением, сам себе разочаруюсь, если вдруг что-то пойдет не так.

Глеб позвонил мне после обеда, чтобы спросить, во сколько у меня заканчиваются занятия — я ещё в прошлый раз успел ему поплакаться на нелегкую судьбу одиннадцатиклассника и кучу дополнительных курсов, которые были добровольно-принудительными, хотя вот лично мне они были совсем не нужны, я и без них умный.

— Я не в школе, — прогундел я. — И переезжать тебе придется самостоятельно, я не в состоянии.

Я в очередной раз шмыгнул носом. Обидно все-таки. Без меня переезжать будет даже и вполовину не так весело.

— Что ты с собой сделал, чудовище? — возмущенно рыкнули мне в ответ. — Таблеток нажрался?

— Да, — честно ответил я. — Противовирусных, мама дала.

— В смысле? — озадачился Глеб. Все-таки он немного туповат. Хотя есть в этом своя прелесть.

— В коромысле, — привычно огрызнулся я. — Простыл я. Самоубиение временно откладывается. Тем более, что нужные таблетки ты у меня отобрал, а других у меня нет.

— Лучше аскорбинку слопай.

— Чтобы убиться аскорбинкой, ею надо подавиться, — вздохнул я.

— Так, я все-таки зайду к тебе, — решительно сказал Глебушка.

Я был совсем не против, а очень даже за, и, конечно, тут же решил, что Глебушка влюблен в меня без памяти и ему претила сама мысль о том, что я могу с собой что-нибудь сделать, а приедет он только для того, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Может, он даже планировал меня поцеловать, но, увидев мою одутловатую сопливую простывшую физиономию, наверняка поцелуйный энтузиазм спрячет куда подальше.

— Зачем? — кокетливо поинтересовался я.

— За надом, — оборвал мои восторги Глеб. — Ты один?

— Да, — печально выдохнул я.

Ну, что поделать, когда я заболеваю, мой характер становится в пару раз паршивее обычного, и даже отчаянно любящая меня мама в такие дни старается смыться на работу пораньше, оправдываясь всякими незапланированными экскурсиями.

— Тебе что-нибудь нужно? — неуверенно спросил Глеб. — Лекарства, может, какие? Или апельсинов?

— Веревку, мыло, ананас, пол-литра «пепси», живого ежа, штангенциркуль и синюю изоленту, — с готовностью поделился я своими желаниями.

— Ну, раз ничего не нужно, жди. Буду через полчаса.

Совестливый Глебушка действительно появился через полчаса и даже притащил мне ананас. Консервированный, в жестяной банке, но я все равно впечатлился степенью его самоотверженности и даже полез обниматься, но меня, ввиду моей сопливости, отстранили и отправили обратно в постель. Последнее вызвало у меня массу ассоциаций, из-за чего выраженье на моем лице стало мечтательно-похабным, и Глеб поспешно добавил:

— Просто ложись, отдыхай.

Я послушно лег, а Глеб, помявшись, сел прямо на пол подле моей кровати, как будто стоящей в углу табуретки не заметил. Я бы предложил ему лечь со мной, да только он, скорее всего, не согласился бы.

— Значит, ты действительно болеешь, — помолчав, произнес Глебушка.

— Очевидно это так.

— И с тобой все в порядке.

— В относительном, — снова кивнул я и, не удержавшись, спросил: — А ты волновался за меня, да?

— Нет, — предельно серьезно ответил Глеб. — Надеялся, что ты все-таки сдох и мне не придется возвращать тебе десять штук.

— Ещё чего! — возмутился я. — Теперь я специально в ближайший месяц не сдохну.

— Договорились. Ладно, раз с тобой все в порядке, я пойду. Нужно собрать вещи, а ещё зайти в больницу за результатами анализов.

«Раз с тобой все в порядке». Мне тут же безудержно захотелось что-нибудь кошмарное с собой сделать, такое, чтобы Глеб тут остался надолго. Может быть, даже навсегда.

— Что, даже не поделишься своей пламенной речью отчиму?

— Так не было ее ещё, я только готовлюсь. Вечером позвоню, расскажу.

— Это ты зря без меня готовишься. Я знаешь, сколько интересных фраз знаю? С метафорами и прочими интересными вещами!

— Храни меня бог от твоих метафор, — содрогнулся Глебушка.

— Ты не знаешь, от чего отказываешься, — попытался убедить я. — Вот, к примеру, отчим тебе такой: «Ну и вали отсюда нахуй!», а ты такой: «С точки зрения банальной эрудиции, каждый локальный индивидуум стремится мистифицировать абстракцию, но мы не должны пренебрегать тенденциями парадоксальных иллюзий, а также мотивировать критерии абстрактного субъективизма. Так как ваш потенциальный уровень равен нулю и стремится к минус бесконечности, дальнейший разговор считаю нерентабельным». Потрясающе, да?

— Угу. Потрясает воображение и логику. Спасибо, я как-нибудь своими силами справлюсь. Закрой за мной дверь и ложись отдыхай уже, выздоравливай.

— Знаю я твои силы, — фыркнул я обиженно. — Небось, процитируешь малый петровский загиб — и всё, ничего необычного.

***

То ли из-за чудодейственного мамулиного порошка, то ли, что вероятнее, из природной вредности уже на следующий день я чувствовал себя гораздо лучше, даже насморк исчез, как будто не бывало. Я возрадовался и стал собираться в школу, то и дело поглядывая на свой телефон — Глеб вчера не позвонил, но написал, что позвонит и все мне расскажет сегодня. Стоит ли говорить, что все шесть уроков я сидел как на иголках? Очень уж мне не терпелось увидеть и услышать Глебушку. И потом, за ним был должок, и сегодня я намеревался его стрясти.

Если он и удивился, что уже сегодня я бодр и свеж, то виду не подал и пригласил меня вечером к себе. Естественно, я тут же поинтересовался, чем мы будем заниматься.

— Сексом, — опрометчиво огрызнулся Глебушка, ещё не зная, что со мной и моими из всех щелей бьющими гормонами такие шутки плохи. Он явно не подозревал, что его невинная шуточка перерастет в сотню смсок, где я с грязными подробностями описываю, что хочу с ним сделать, что я хочу, чтоб он сделал со мной, и какие позы я всегда мечтал попробовать. В конце концов впечатлительный Глеб просто сунул мой номер в черный список и пообещал держать его там до тех пор, пока я не успокоюсь. То есть явно угрожал оставить его там навсегда.

Вечером я как ни в чем не бывало стоял на пороге его квартиры, а он как ни в чем не бывало меня пустил, хотя я до последнего был уверен, что он высунет руку из-за двери, покажет мне фак и отправит восвояси.

— Ну, проходи. — С явной гордостью и удовольствием Глебушка обвел пространство уже своей квартиры. Между прочим, всего лишь за день захламить квартиру так, как будто до этого в ней жили года три, это надо уметь. Глеб справился.

Пока я, открыв рот, разглядывал картины и постеры на стенках, Глеб копошился на кухне, обещая мне какой-то там суперский глинтвейн, которым мы будем отмечать его новоселье. Я бы хотел отметить его совсем по-другому, тем более что двуспальная кровать была соблазнительно не заправлена и своим видом буквально говорила «займитесь на мне сексом», но на всякий случай я промолчал. В конце концов, мне пока что даже и поцелуя не обломилось.

Глинтвейн оказался редкостной херней, но Глеб так его расхваливал и так гордился своим фирменным рецептом, что произошло чудо, и я уже в который раз не сказал того, что очень хочется. Уникальный, между прочим, случай. Кое-кто может собой гордиться.

Я потребовал, чтоб мне в деталях рассказали вчерашний день. Как я и предполагал, с отчимом Глебушка поговорил банальнее некуда, и я ещё минут двадцать сокрушался, что меня там не было, зато Глеб украдкой, думая, что я не услышу, выдохнул «и слава богу». Потом он рассказал мне о первом дне на заводе, затем мы немного поговорили о музыке и сериалах, найдя общие интересы.

— А ты, оказывается, можешь быть вполне нормальным подростком, — как будто бы с удивлением произнес Глеб.

— Не обольщайся, — предупредил я. — Я просто расслабился. Подожди немного — и сумасшествие ко мне вернется.

— Знаешь, а я ведь после первой нашей встречи был уверен, что при второй встрече утоплю тебя в той самой реке.

— Я оставляю неизгладимое впечатление.

— А вместо этого я поперся с тобой бар и слушал твои бредни.

— Потому что я умею заинтересовать собой.

— Умеешь. Я вот, например, совершенно не понимаю, как так получилось, что ты вошел в мою жизнь так быстро и так основательно, что я уже не представляю, что тебя когда-то в ней не было.

— Вот уж не знал, что у тебя такая любовь к пафосным речам, — фыркнул я. — Но ты лучше бы делом доказал, чем так распаляться. Сам же обещал поцеловать. Я жду, жду, а ты…

— Иди сюда.

— В смысле? — опешил я.

— Ох ты ж блядь, — выдохнул Глеб и сам ко мне подошел.

Это действительно было не похоже на все то, что я испытывал раньше. Может быть потому, что у Глеба было явно больше практики, и целовался он очень-очень хорошо, почти что профессионально. Губы у него были теплые и мягкие. Руки, обвивавшие мою талию — сильные. Я так увлекся анализом своих ощущений и рассуждениями на тему: «Можно ли умереть от нехватки воздуха во время поцелуя?», что пропустил тот момент, когда напускал Глебу в рот слюней.

— Придурок. — Он невежливо меня отпихнул, вытирая рот. — Я всё-таки тебя где-нибудь утоплю. Честное слово.

========== Глава 7. ==========

В понедельник я уточнил у Глеба, помнит ли он про мой день рождения, и, получив кивок в ответ, сообщил, что вообще-то терпеть свой день рождения не могу и не вижу смысл праздновать тот день, когда ты становишься на год ближе к смерти (что само по себе звучит не так уж и плохо), мне определенно точно не нужны все эти фальшивые, неискренние поздравления, и если Глеб попытается меня поздравить, жутко обижусь и, возможно, полезу драться.

— Расслабься, — усмехнулся Глебушка. — Не буду я тебя поздравлять.

После такого заявления я, естественно, весь вторник на него обижался. Он этого даже не заметил, и ему даже понравилось, какой я «загадочно-молчаливый», и он даже выразил надежду, что «почаще бы так», поэтому в среду пришлось брать дело в свои руки и напрямую, тщательно скрывая любопытство, спрашивать, что он мне подарит.

— Ты же не хотел, чтобы я тебя поздравлял?

— Может, теперь хочу. Что, у меня настроение не может поменяться?

— У тебя — может, — согласился Глеб и сказал, что точно не расскажет о своем подарке до дня икс.

В четверг я начал строить планы на секс с Глебом после празднования в кафе:

— Серьезно, восемнадцатилетний почти что девственник — это не смешно!

— Почти что девственник? Ты ведь уже занимался сексом! Ну, и вообще…

«Ну и вообще» — это он имел в виду наши совместно проведенные выходные. После того самого поцелуя я определенно вошел во вкус и лип к Глебушке при каждом удобном и неудобном случае. Он сначала сопротивлялся, а потом тоже проникся идеей и стал с энтузиазмом мне отвечать. Из-за эндорфинов, поступающих ему в мозг, он даже стал куда терпимее относиться к моим выходкам и даже, чего я совершенно от него не ожидал, стал вести себя очень романтично. Даже за руку меня брал, пока никто не видит. Кто бы подумал, что за этой маской равнодушия скрывается такая пылкая и чувственная натура. В общем, все вело к тому, что пора переводить дело в горизонтальную плоскость, и я, как только оказался с Глебушкой наедине у него в квартире, тут же собрался осуществить задуманное. Но меня отстранили, объяснив, что до моего совершеннолетия трогать меня не будут. Я намекнул, что бояться нечего и бутылочка уже откупорена, но Глеб был непреклонен, загонял про какие-то моральные принципы (и откуда они у него?) и предложил лучше сходить в кино. Кино было весьма посредственным, и на середине сеанса я заскучал настолько, что решил залезть Глебушке в штаны, где было гораздо интереснее. Он первые пять минут ещё пытался меня отстранить, но я был настойчив, и ему пришлось сдаться. Точнее говоря, ему пришлось стонать как можно тише.

— Почти, — пояснил я, — это в те пять раз, что я занимался сексом, мне не очень понравилось.

— То есть ты всерьез считаешь себя девственником? — уточнил Глеб.

— Почти девственником, — поправил я. — Но надеюсь, что в субботу я им быть перестану. И ты мне в этом поможешь.

— А с чего ты взял, что тебе со мной понравится?

— Не нарывайся на комплимент.

***

Утро началось с традиционных поздравлений родителей. Текст не менялся никогда. Мама на одном дыханье выпаливала «счастьяздоровьялюбвиудачи», папа «ну чтоб того, этого самого и чтоб побольше, ну короче, ты понял». Я, как всегда, делал вид, что жутко рад и вообще счастлив безмерно, что появился на свет.

Хотя что-то мне подсказывало, что, пожалуй, именно этот мой день рождения мне запомнится на всю мою жизнь. Ну ещё бы, ведь именно в этот день мой чертовски горячий парень (сам он, конечно, о новом статусе бойфренда пока не догадывался, но это никак мне не мешало считать его таковым) займется со мной жарким, страстным, первоклассным сексом. Лучший подарок на день рождения за всю мою жизнь. Лучше бы мне его год назад вместо приставки подарили, честное слово. Я был бы безумно рад.

Ближе к обеду Глеб отправил мне поздравительную смс-ку в моем излюбленном стиле «желаю не сдохнуть» и уточнил, все ли в силе.

— Ещё как! — подтвердил я.

Не учел я одного — того, что я всё-таки любимчик всея школы и мои одноклассники исключительно мужским составом могут без объявления войны нагрянуть в гости с поздравлениями. До этого момента я наивно полагал, что люблю сюрпризы. Безусловно, я мастер своего дела, когда требуется кого-нибудь послать, но только не в том случае, когда этих «кого-то» двенадцать человек. И все они очень радостные и зовут меня в клуб, обещая алкоголь рекой и распутных девок. Не соблазниться я не мог, хотя и не совсем понимал, что буду делать с распутными девками. Хотя с ними вполне себе можно было проконсультироваться по поводу моей первой ночи с Глебом. Если девки распутные профессионально, они наверняка должны знать тысячу и один способ расслабить нужные мышцы перед анальным сексом. Короче, празднование с одноклассниками сулило мне личную выгоду, и я согласился. Когда я от такого отказывался?

***

Голова болела немилосердно, кружилась. Во рту как будто нагадили очень нездоровые кошки, а самое главное — я ни черта не помнил вчерашний день. Я даже не вполне осознавал, как я оказался в квартире Глеба, в постели Глеба и было ли у нас с ним то, ради чего, собственно, празднование и затевалось. Я был голый, и это вселяло надежду, что все-таки свершилось, но самого процесса я не помнил — и это было печально.

— Проснулся? Как ты? Не тошнит больше?

Я не без труда сфокусировал взгляд на замаячившем в дверном проеме комнаты Глебе. Он выглядел невыспавшимся, как будто взволнованным и возмутительно целиком и полностью одетым, даже в домашних тапочках. Извращенец.

— Тошнит? Это что, типа меня в процессе укачало?

— Нет, это типа ты мне вчера заблевал весь коридор и, пока я не видел, нассал в кадку с цветком, уебище.

— Я?

— Ну не я же. А пока я на коленках пол протирал, ты все время пытался пристроиться сзади, а когда не получилось, залез на меня сверху и сказал: «Поехали!», ебаный ковбой.

Глеб совершенно определенно был зол. Выражение лица у него было точь-в-точь такое, как когда он рассказывает про своего отчима.

— Какие красочные у тебя фантазии, — попробовал отшутиться я. Потому что, кажется, я и впрямь вытворял все то, о чем Глебушка рассказывал. Не то чтобы я отрицал, что я могу такое сотворить, напротив, это очень даже в моем стиле, но обычно я об этом хотя бы помню…

— У тебя тоже, — не остался в долгу Глеб. — Ты мне их вчера все и рассказал.

— Так у нас был секс? — задал я, наконец, терзающий меня вопрос.

— Ты очень хотел чтобы был. Рассказывал про каких-то проституток, от которых набрался практического опыта. Стащил из холодильника банан и пытался продемонстрировать свою технику минета.

Я, как бы это ни было удивительно, не нашел, что сказать. Наверное, видок у меня был жалкий, потому что Глеб, полюбовавшись на меня секунд тридцать, уточнил:

— Ты хоть что-нибудь помнишь?

— Нет, — покачал я головой и философски добавил: — Значит, день рождения удался. Пить хочется, принеси водички, а?

— Сам дойдешь.

Пришлось вставать и, покачиваясь, шлепать на кухню. В Глебушкиной квартире я все ещё ориентировался не очень хорошо, поэтому чуть не зарулил в туалет, и ему пришлось хватать меня за руку и задавать мне нужное направление.

— Да сядь ты уже, — Глебушка подтолкнул меня к стулу. — Сейчас, принесу тебе халат и приду.

Пришел, помог напялить мне халат, налил воды и, судя по взгляду, был готов эту воду сам мне в глотку и залить.

— Что-то не так? — не выдержав его пристального взгляда, спросил я.

— Блядь, да ты издеваешься? — взорвался, наконец, он. — Я тебя в этом ебучем кафе прождал целый час, ты не пришел, не брал трубку. Я уехал домой. А в девять часов мне позвонили с неизвестного номера и попросили тебя забрать, сказали, что ты мой номер по памяти назвал.

— Я всегда знал, что у меня хорошая память на цифры…

— Заткнись нахуй, — рыкнул Глеб, — пока я тебя, обдолбыша, не прибил к чертовой матери. Какого хуя я вообще с тобой связался?

— Это всё оттого, что я веселый, — всё-таки подал я голос. Ну, если меня сейчас начнут избивать, это, по крайне мере, станет очень оригинальным способом самоубийства. Я такой даже ещё не рассматривал, а ведь это так приятно — быть в чем-то первооткрывателем.

— О, вчера ты просто фонтанировал весельем. И вообще, чем только можно, тем и фонтанировал. Твои приятели сказали, что дали тебе какую-то таблетку, и не ожидали, что ты начнешь так бурно реагировать. Не пойму только, почему они не ожидали? Неужели незаметно, что ты и без наркоты напрочь поехавший?

Наркоты? Ого! Даже жаль, что я ничего не помню.

— Чего ты так возмущаешься, — я в очередной раз пожал плечами и поплотней запахнул халат, меня начало знобить. — Весело же было.

— Охуенно, — выдохнул Глеб. — Особенно когда ты сел на кровать, уставился в одну точку, ни на что не реагировал, а потом начал кричать. Кого-то звал, просил то ли не уходить, то ли не подходить, плакал… Блядь, хоть на камеру снимай и потом показывай видео трудным подросткам. После такого они навсегда от наркотиков отрекутся. Это очень страшно, Клим. Пиздец как страшно. Я не знал, что с тобой делать, вдруг тебе плохо, может, врача надо или что, я же никогда с таким не сталкивался. Да и где бы я с таким столкнулся, я же раньше-то с ебанутыми не водился!

— Ты так много материшься.

— Да неужели?

Я вздохнул. Мне было… неловко. Возможно, мое атрофировавшееся за ненадобностью чувство вины атрофировалось все-таки не до конца. Виноватым целиком и полностью я себя все равно не ощущал, но почти что мог признать, что вчера вел себя как мудак. Ну, хотя не то чтобы прямо совсем.

— А ещё я разговаривал с твоей матерью, — подал голос Глеб.

— И что ты ей сказал? — впервые за все время искренне заволновался я. Ну, понятное дело. Маму я люблю. И мне ее не хочется разочаровывать. Я, конечно, постоянно это делаю, но она-то этого не знает, и поэтому мне спокойно.

— Что ты очень устал и спишь. Хотя хотелось сказать другое. Клим, скажи, ну вот зачем тебе это было нужно? Тебе же и без стимуляторов крышу рвет.

— Блин, да не помню я даже, что принимал что-то. Наверное, я тогда уже пьяный был. Так себе оправдание, да?

— Знаешь, если ты планируешь дальше быть рядом со мной, тебе придется забыть про наркотики и про алкоголь.

— То есть ты меня сейчас не выгонишь? — не без удивления уточнил я. Всё-таки удивительный Глеб человек. Наверное, поэтому-то я в него и влюбился.

— Куда я тебя такого выгоню? — вздохнул Глеб и покачал головой. — И мы все ещё не отметили твой день рождения.

— Значит, я всё ещё могу получить свой подарок?

— Ты всё ещё можешь получить пиздюлей. Не зарывайся.

========== Глава 8. ==========

Глебушкиным подарком на мой день рождения оказался, между прочим, нифига не секс, а здоровенная картина с якобы моим портретом. В густых переплетениях разноцветных штрихов я угадывался едва ли, но, зная о хрупкости душевной организации многих художников и решив, что Глеб вряд ли является счастливым исключением, я изобразил бурный восторг и немедленное желание повесить этот шедевр мирового искусства себе над кроватью, чтобы посреди ночи просыпаться, любоваться им и глотать скупые восхищенные слезы. Глебушка, конечно, отнесся к моему буйству словоблудия настороженно и несколько раз уточнил, правда ли мне нравится. Мое «вот те крест!» если и было не к месту, то, по крайней мере, его успокоило.

Это уже потом, когда я припер этот холст домой и его увидела мама, до меня дошло, что портрет, кажется, действительно неплох. Мамуля минут двадцать вокруг него ходила, охала-ахала, сравнивала Глебушку с какими-то непризнанными гениями, пророчила ему великое будущее и выставки в лучших музеях мира. Отец и тот выполз на это великолепие глянуть. Он, конечно, с вершины своих консервативных взглядов на живопись не смог в полной мере оценить композицию, но все равно одобрительно хмыкнул и выдал что-то вроде «хороший мальчик, самостоятельный, работает на совесть, ещё и рисует». В общем, к вечеру я пришел к выводу, что я, кажется, лох, и всю ночь писал благодарственно-извинительную речь в адрес Глебушки, где расписывал, куда мне следовало бы пойти со своим недоверием, как я был неправ, какой он молодец и как станет он однажды одним из тех художников, чей портрет будет украшать стены всех художественных школ, которые только существуют.

На следующий день, когда мы, наконец, встретились в его квартире с, между прочим, идеально чистым полом в коридоре (потому что кое-кто мстительно заставил меня вымыть пол хлоркой из-за того, что я его маленечко заблевал и потом не давал вымыть его по-человечески), я достал сложенный вчетверо тетрадный листочек с моей исповедью и с чувством, с толком, с расстановкой зачитал.

Я всегда знал, что грубая неприкрытая лесть заводит таких, как Глеб, и судя по тому, что он сразу полез целоваться, я был чертовски прав. Именно в тот знаменательный день и случился наш первый секс, и я, наконец-то, сбросил с себя оковы девственности. Было и в самом деле замечательно — может, я, конечно, себе напридумывал, с моим-то талантом самовнушения, что с Глебом все вышло ярче, пронзительнее и приятнее, чем обычно, но, походу, все те, кто экзальтированно вопит о том, что секс с любимым ни в какое сравнение не идет со случайным трахом, не так уж и не правы. Вообще-то, ничего такого сверхъестественного в процессе не было. Все как всегда. Мы избавили друг друга от одежды, я зубами стянул с него трусы и минут десять восхищался его достоинством, утверждая, что члена красивей и больше я никогда не видел и что для меня великая честь с ним познакомиться, а уж сколько всяких разных непристойностей я планирую с ним сделать… Глеб велел мне заткнуться, и я заткнул себя тем, что настоятельно требовало моего внимания. В процессе выяснилось, что моя техника минета не такая уж и безупречная и мне следовало бы держать свои острые зубы подальше от чувствительных органов. Я было возмутился и вознамерился доказать, что я в этом деле ещё ого-го, но Глеб очень вовремя заткнул меня поцелуем и опрокинул на кровать, а там мне очень скоро стало совсем не до разговоров. Есть у меня такая особенность: когда я заведен до крайности, у меня язык отнимается, и я могу издавать только порнушные стоны вроде «а», «о», «м-м-м» и «ещё». Глеб это сразу понял и начал стараться с удвоенной силой, наверняка опасаясь, что иначе я могу начать разговаривать непосредственно во время процесса. Кстати, о процессе: Глебушка оказался чутким и очень заботливым любовником. Прежде чем перейти к самому главному, он с полчаса ковырялся у меня в заду, то ли пытаясь отыскать там что-то доселе невиданное, то ли и вправду пытаясь облегчить дальнейшее проникновение, решив, что когда я восхищался его исполинскими размерами, я восхищался всерьез. Ну, а дальше мы, как пишут в книжках, «слились в танце любви», а после «сорвались в пучину наслаждения и эйфории». Точнее, сорвался туда, громко застонав, только Глеб, а мне до оргазма чуть-чуть не хватило. Через пару минут Глеб это заметил, ну, когда я начал как бы между прочим потираться о его бедро, и продемонстрировал собственную технику минета, которая оказалась не в пример лучше моей, но говорить об этом Глебу я не собирался даже под страхом смертной казни, хоть мне и было любопытно, где он такому научился.

После этого знаменательного случая мне вполне предсказуемо снесло крышу, как это случается с теми, кто впервые узнает, что такое действительно качественный секс. Я лез на Глеба по пять раз на дню и не мог думать ни о чем другом. Даже в школьных тетрадях на полях вместо привычных человечков-инопланетян стали появляться фаллические символы. А Глеб, несмотря на то, что ему всё тоже очень нравилось, просто так не давался и старался меня исподволь то ли воспитывать, то ли вырабатывать рефлекс, как у собак Павлова. Ему удавалось не все и не всегда, но, по крайней мере, я научился периодически затыкаться (один раз я молчал аж целых двадцать пять минут подряд!), готовить хоть что-то мало-мальски съедобное и прежде чем перейти к самому приятному процессу, ради чего всё и терплю, я беспрекословно почти час смотрел с Глебушкой какой-то сериал про педиков.

Через пару недель моя страсть подутихла, и наши отношения перешли на качественно новый уровень. Глеб потихоньку начал мне открываться, рассказывать о своем детстве, об отношениях с матерью и родным отцом, о выбранной профессии, о работе на заводе и о том, чем бы он действительно хотел заниматься… И он отдал мне второй ключ от квартиры. Сначала, понятное дело, опасался, что, зайдя домой, обнаружит на стене красную надпись «здесь был и классно трахался Клим», но потом, убедившись, что ничего подобного я творить не собираюсь, успокоился. Зря, ибо меня так и подмывало сделать что-нибудь эдакое, потому как во мне развился комплекс девочки, у которой впервые появился парень и она хочет объявить об этом всему миру. Вот и мне хотелось, до зубовного скрежета хотелось. Я даже был готов нарисовать плакат и выйти с ним гулять на набережную, но всё-таки решил поступить немного изящнее и, взломав страничку Глеба в соцсети (да, я очень способный мальчик!), я загрузил туда наше совместное фото (созданное с помощью фотошопа, потому как Глеб со мной фоткаться предусмотрительно отказывался) в оригинальной рамочке из сердечек и приписал «после ночи страстной любви с моим великолепным, божественным, самым лучшим парнем». Глебушка обнаружил это только через три дня, когда однокурсники начали над ним подшучивать. О, я до сих пор помню, каким он появился на пороге! Весь трясся, красный, матерился, угрожая сломать мне каждый гребаный палец на моих руках. Закончилось все сексом, поэтому мне все понравилось, я не раскаялся в содеянном и даже начал планировать очередную пакость.

Следующие три недели пролетели незаметно, в наших отношениях с Глебом царила гармония и взаимопонимание. Всё как-то устаканилось, сложилось, мы окончательно друг к другу притерлись, я почти переселился к Глебу, ночуя у него раза три-четыре в неделю, благо родители, обрадованные, что я наконец нашел себе настоящего друга, не возражали. Я, кстати, долгое время собирался рассказать маме, что Глебушка мне немножко больше чем друг. Я был почти уверен, что закатывать истерику она не станет, во-первых, потому, что, наученная умными книжками по воспитанию, она знает, что это неэффективно, а во-вторых, мне казалось, что чего-то такого она от меня и ожидает. Глеб был категорически против моего каминг-аута, вероятно, из-за того, что его собственный не удался, и я его послушался. Рядом с ним я вообще такой послушный мальчик, что даже удивительно.

Это сейчас я сидел на краешке ванны и сжимал в руках бритву. Вообще-то, раньше я никогда ими не пользовался, потому что не особо любил боль и не был уверен, что смогу должным образом замаскировать оставшиеся шрамы, но сейчас мне почему-то казалось, что настало время. Вчера во время ужина Глеб случайно обронил фразу «и как хорошо, что ты забыл о своих дурацких самоубийственных идеях», а я, разом перестав пялиться на его украшенные татуировками руки (это очень-очень сексуально, взгляд не оторвать), вдруг резко осознал, что я действительно забыл о совсем маленьком хобби. Забыл о том, что последние два года было смыслом моей жизни. Забыл о том, что это для меня значит. Как будто вычеркнул одну из составляющих своей жизни, упустил, забылся, слишком поглощенный новыми чувствами, ощущениями, отношениями. Будто предал то, что мне очень дорого. В тот вечер после ужина я не произнес ни слова и долго ещё сидел на кухне, отказываясь идти спать. Глеб, слишком умотавшийся за день, так и не понял, что со мной что-то не так. А я сидел, пялился в одну точку, просто умирая от осознания, что я забыл. Забыл почему. Забыл зачем.

Сейчас я хотел вспомнить.

Интересно, сильно ли Глеб расстроится, если найдет у себя в ванной мое бездыханное тело? Будет ли кричать? Будет ли ему больно, если я уйду? Поймет ли?

Я не успел. Точнее, успел только легонько царапнуть кожу. Глеб отчего-то вернулся раньше, я не успел спрятаться, и он заметил.

Зря я сомневался, что Глебушка будет кричать.

— Ты совсем идиот? — рыкнул он, хватая меня за руку и разглядывая на свет царапину. Совсем тонкая, только пару капель крови выступило. Завораживающее зрелище. Красное на белом. — Что ты, блядь, творишь?

— Забыл о моем маленьком хобби? — криво ухмыльнулся я.

— Я только вчера говорил о том, что… Ты назло мне, что ли?

— Нет, не назло. Просто ты мне напомнил. Спасибо, милый.

— Как въебал бы! — сквозь зубы процедил Глеб. — Какого хуя ты делаешь это сейчас, у нас же все хорошо!

— Даже слишком, — согласился я.

— Так тебя это беспокоит? Скучно стало? Драйва захотелось? Не нравится тебе, когда все хорошо?

— Нравится, — честно сказал я. — Просто я вдруг вспомнил, что я этого не заслуживаю.

— Хватить нести чушь!

— Я несу счастье людям, ты же помнишь.

— Блядь, ты невыносим! Делай, что хочешь! — Глеб развернулся и почти бегом ринулся к двери. Да, интересно, и откуда у него это дурацкая привычка так хлопать дверью?

«Делай, что хочешь!». Ещё бы мне знать, чего я хочу.

***

Он вернулся ночью. Тихий, подавленный как будто. Посмотрел на меня почти виновато и еле выдавил:

— Я разговаривал с твоей матерью.

Я сразу понял, что он знает, даже когда он ещё ничего не сказал. Я научился распознавать эту помесь жалостливости и сочувствия ещё тогда.

— Я знаю почему, Клим, — осторожно сказал Глеб.

И чего осторожничать? Как будто от этого что-то изменится.

— Ничего особенного ты не узнал, верно? Дурацкая история о двух лучших друзьях, один из которых предал другого.

— Он не предавал тебя, Клим. Он умер.

— Одно другому не мешает. Это было самое настоящее предательство. У нас была куча планов, мы столько хотели сделать! А в день его совершеннолетия я нашел его повесившимся в ванной. И записку «мне просто надоело жить». Надоело, понимаешь? Ему просто надоело — и он бросил всё, что у него было. А потом его мать, потом, понимаешь, когда я уже ничего не мог сделать, когда было уже поздно, она рассказала, что он весь блядский год пытался с собой что-то сделать. И она не сказала мне, никому не сказала, понимаешь? Он мне не сказал.

— Так ты поэтому…

— Я всё пытаюсь понять, что в этом такого. Почему ему так этого хотелось. Иногда мне кажется, что я начинаю понимать, но это постоянно ускользает.

— Клим…

— Что? Хочешь сказать, что тебе стремно находиться в одной квартире с поехавшим парнем? Или тебе я больше нравился, когда улыбался?

— Клим… Он был тебе больше, чем друг?

— Иди нахуй, Глеб.

— Стой, я никуда тебя не отпущу! — Глеб схватил меня, дернувшегося к двери, за рукав. — Она мне все рассказала, понимаешь? Рассказала, что ты месяц лежал в больнице. Рассказала, как они за тебя боялись, как опасались, что с собой что-то сделаешь.

— А я научился скрываться, — выдавил я. — Не хотел расстраивать, они и так натерпелись.

— И ты что ж, блядь, решил, что если убьешь себя, сделаешь им одолжение?

— Да не знаю я! Я… Просто отстань, Глеб. Я не хочу больше говорить об этом.

— Если бы раньше знал, что у тебя отбивает всю охоту к разговорам… — неловко пошутил Глеб. За это я его и люблю, наверное. Или просто так. Ни за что.

— Клим.

— Ну что?

— Я просто буду рядом. Я тебя не брошу. Я тебя не предам.

— Если?

— Если ты попытаешься. Если попробуешь.

Мальчики не плачут. Большие — тем более. Поэтому я до боли закусил губу и еле выдавил:

— Ну, если ты обещаешь, что мы пойдем в тату-салон и набьем парные татуировки. Что-то вроде «это мой сладкий мальчик». И стрелочка сбоку.

— Да хоть на заднице!

— Ловлю на слове.

— Только если ты пообещаешь не рассказывать мастеру подробности нашей интимной жизни.

— Да я, может, только ради этого туда и пойду!

— Тебе придется постараться сдерживаться.

— Я постараюсь, Глеб. Я попробую.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org