Автор : Савански Анна Название книги: Дом Ветра (СИ) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/savanski-anna/dom-vetra-si ANNOTATION [Дом Ветра (СИ) - _0.jpg] ДОМ ВЕТРА НАПРАВЛЕННОСТЬ: Гет АВТОР: Анна Савански БЕТЫ (РЕДАКТОРЫ): Тараксум ФЭНДОМ: Ориджиналы РЕЙТИНГ: NC-17 ЖАНРЫ: Романтика, Ангст, Драма, Психология, Философия, Повседневность, Hurt/comfort, Исторические эпохи ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ: Насилие, Смерть второстепенного персонажа РАЗМЕР: Макси, 637 страниц КОЛ-ВО ЧАСТЕЙ: 64 СТАТУС: закончен СТАТУС: Англия XX век. История одной семьи. Начало 20 века. Ирландия. Семья Лейтон имеет власть, у них бизнес. В семье не было принято иметь много сыновей, но Каролина, ненавидящая своего старшего сына, решается на немыслимое, она дарит своему мужу еще одного наследника, надеясь,что тот сможет получить все.Она делает все, чтобы оттолкнуть Виктора от отца, но Каролина, не ведая сама, дарит мальчику мечту о карьере врача.Сможет ли Виктор добиться признания лондонского света? ПОСВЯЩЕНИЕ: Камилле Дюбо за то, что вечерами читает новую редакцию книги))) и Валери Дюпон)))) чтобы я делала без вас) ПУБЛИКАЦИЯ НА ДРУГИХ РЕСУРСАХ: Нет, если только очень хорошо попросите ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА: Когда-то это произведение называлось "Английским Садом", и было четыре книги. Я решили изменить фамилию Хомс на Лейтон, разбить большие главы на маленькие, а так же поменяла название. Теперь все четыре книги будут в одной) Альбом фф https://new.vk.com/album-93632626_233229803 Музыка: Bruno Sanfilippo – Seventy Seven Years Later Gabriel Yared – Belle du Seigneur Royal Chamber Orchestra of Wallonia – The Woman I Love Royal Chamber Orchestra of Wallonia – The Piece of the Puzzle Max Richter – Love and Imagination https://new.vk.com/clubdubo.savanski.dupont ОПИСАНИЕ: Англия XX век. История одной семьи. Начало 20 века. Ирландия. Семья Лейтон имеет власть, у них бизнес. В семье не было принято иметь много сыновей, но Каролина, ненавидящая своего старшего сына, решается на немыслимое, она дарит своему мужу еще одного наследника, надеясь,что тот сможет получить все.Она делает все, чтобы оттолкнуть Виктора от отца, но Каролина, не ведая сама, дарит мальчику мечту о карьере врача.Сможет ли Виктор добиться признания лондонского света? Пролог Глава 1 Примечание к части Глава 2 Глава 3 Примечание к части Глава 4 Глава 5 Глава 6 Примечание к части Глава 7 Глава 8 Примечание к части Глава 9 Примечание к части Глава 10 Глава 11 Примечание к части Глава 12 Примечание к части Глава 13 Глава 14 Глава 15 Глава 16 Примечание к части Глава 17 Примечание к части Глава 18 Глава 19 Глава 20 Глава 21 Примечание к части Глава 22 Глава 23 Глава 24 Примечание к части Глава 25 Примечание к части Глава 26 Глава 27 Глава 28 Глава 29 Глава 30 Глава 31 Глава 32 Глава 33 Глава 34 Глава 35 Глава 36 Глава 37 Глава 38 Глава 39 Примечание к части Глава 40 Глава 41 Глава 42 Глава 43 Глава 44 Глава 45 Глава 46 Глава 47 Примечание к части Глава 48 Примечание к части Глава 49 Глава 50 Глава 51 Глава 52 Глава 53 Глава 54 Глава 55 Глава 56 Глава 57 Глава 58 Глава 59 Глава 60 Глава 61 Глава 62 Эпилог Примечание к части ПРОЛОГ Порочность века складывается из поступков каждого отдельного человека: одни приносят в мир предательство, другие – несправедливость, неверие, тиранию, скупость, жестокость – каждый по мере своих возможностей. Монтень Эссе «О тщеславии» Тщетны мечты, и надежды напрасны, Но если стремишься стать, Помни, свершений не будет прекрасных, Коль не умеешь мечтать. Летиция Элизабет Лэндон История одного рода. Смотря на бескрайние зеленые поля, засеянные льном, невольно улыбаешься. Ветер колышет травы, ласкает лицо; с озера идет туман, замок в легкой дымке, словно мираж, — идеальное сочетание. Трудно представить жизнь без всего этого, но когда-то кроме земли здесь не было ничего, а потом появились они. Хозяева этого великолепия. Началась история этой семьи вовсе не в графстве Антрим, а в Девоншире, где когда-то жил простой бедный фермер. Невозможно вообразить, что несколько лет назад эта блистательная семья жила в Англии и пасла овец. У них не было ни власти, ни влияния, ни амбиций, ни желания сменить ремесло. Так бы шло веками, но все меняется. Мир изменился, стал другим, и даже в Англию вместе с прибытием Анны Болейн из Франции пришло все новое. Она, как ветер, несла то разрушающий, то создающий порыв. Она так завладела сердцем короля, что ради нее он отказался от покровительства Папы и прежней доброй королевы. Генрих захотел владеть не только «телом» народа, но и его душой: ту, что он оберегал, та, что, принадлежала Главе католического мира. Томас Лейтон сразу же принял новую религию и присягнул новорожденной принцессе и, решив заняться торговлей, открыл новую страницу своей жизни. «Трудись, и у тебя будет все», — повторял он часто своим детям. — «Зачем продавать кому-то за бесценок свою шерсть, когда я и сам могу ею торговать?» Но век Анны был недолог, и ревнивая королева нашла судьбу на плахе. Любовь короля — вещь переменчивая, а его взгляды зависели от каждого нового чувства. Впадая из крайности в крайность, король пытался наводить порядок в стране: отнимал земли у монастырей, раздавал дворянам, грабил священников, набивал карманы своих любимчиков. Вместо порядка, правда, случались восстания. Так Томас начал сколачивать свое состояние, продолжил дело его сын. После смерти старого доброго короля Гарри на трон вступил юный наследник. Это было золотое время в жизни семьи Лейтон, а потом наступили черные пять лет. Королева Мария, или, как ее прозвали в народе, Мария Кровавая, сделала невозможной жизнь всех приверженцев новой религии. Томас Лейтон, чтобы избавиться от подозрений, отдал сыновей в армию — воевать против Франции. Они оба погибли. Погибли вместе с надеждой на возвращение земель во Франции. Томас потерял двух детей, Англия — Кале. Большинство вздохнуло с облегчением, когда Мария умерла, и на престол взошла юная рыжеволосая девушка. Томас Лейтон умер с ее именем на губах, и его сын, Роберт, в день коронации прислал Елизавете бочонок с золотом. Она оценила это: — Мистер Сесил, кто этот мистер Лейтон? — ее советник нахмурился, смотря в бумаги. — Так, простой торговец шерстью из Девоншира, миледи, — ответил он, и на несколько лет юная королева забыла о нем. Через несколько лет Роберт начал делать шерстяное полотно и окрашивать его в замысловатые цвета. Один рулон ткани он даже расшил золотыми нитями, вышив Розу Тюдоров[1]. Этот обрез ткани он отправил Елизавете и снова удивил ее: — Вы говорите, что это простой торговец шерстью, но этот человек — настоящий мастер. Найдите его! — приказала она. Гонец отправился в Девоншир за Робертом Лейтоном. Он прибыл ко двору, где Елизавета радушно приняла его; она смотрела так, словно видит только его. Ее глаза смеялись и сияли ярче, чем ее прелестное алое платье, расшитое жемчугами. — Мистер Лейтон, а хотите одевать моих дам? — спросила королева, прищурив глаза. — Это будет большой честью для меня, ваше величество, — ответил он, отвесив поклон. С того дня его ткани начали цениться при дворе, и однажды за верную службу и красивую ткань королева даровала рыцарский титул. Роберт вновь оказался при дворе, и только в день посвящения он понял, как велика его сила на женские сердца. Так началось их возвеличивание. Королева умерла, и единственный сын Роберта Джеймс при новом короле Якове I продолжил свой путь величия, стал торговать с Шотландией. С каждым новым годом они богатели еще больше. Безмятежное время прошло довольно быстро. Грянула Гражданская кровопролитная война. Уже новый Лейтон — Маршал — вместо мятежного парламента, поддержал короля. После казни несчастного семье пришлось уехать на континент: нужно было спасать свои головы, так как новая власть сделала все, чтобы жизнь роялистов была невозможной. Казалось, для Англии наступили темные времена, Кромвель задушил всякие надежды на новую жизнь, страна погрузилась во тьму, но власть диктатора была не вечна. Как же жизнь над ним посмеялась... Он умер в день своей великой победы. Его сын не смог удержать власть, данную ему великим и ужасным отцом, и тогда победно, при поддержке дворянства вернулся Карл II. В благодарность за денежную поддержку король раздавал земли и титулы, и Маршал Лейтон находился в том числе. Он стал лордом Холстоном, но продолжил заниматься торговлей, предпочитая быть подальше от двора. Жить вдали от суеты и заниматься своими делами намного легче. Влияние семьи росло и уже Вильгельм III и его королева Мария подписали специальную грамоту – «Наследные акты о лордах Холстонах». Отныне все отпрыски могли носить титул лорда: и девушки, и юноши, что было довольно необычно для страны. Лейтоны захотели власти и, оказавшись при дворе, им невольно пришлось участвовать во всех заговорах, расчищая себе дорогу, убирая других и вознося себя. Только это не всем нравилось, и тогда близкая подружка королевы Анны, решила, что пора избавиться от них. Абегайль Машем разрисовала в красках участие Эдмонда Лейтона в дворцовых заговорах и в сговоре с опальными Мальборо уговорила уступчивую королеву сослать их в Богом забытую Ирландию подальше от двора. — Ваше величество, леди и лорд Холстон устраивают заговоры при дворе, и я боюсь, что на троне окажутся не достойные люди, например католики. Они ведь готовы поддерживать кого угодно, они честолюбивы! — Абегаль говорила очень быстро, королева решила довериться ей. Эдмонд и его жена Анна приехали в Антрим, где им даровали четыре акра земли. Эдмонд привык выращивать овец и красить шерсть, но что делать здесь, он не знал. Он заложил основу для замка, который достроил потом его единственный сын. Анна как-то гуляла по полям, и ей пришла в голову мысль — засеять поля льном. Мысль претворили в жизнь и начали производить уже другое полотно — льняное, вместо шерстяного. Нельзя было назвать их суеверными или же верующими, что ссылка в Ирландии — это наказание за желание стать теми, кем они никогда не были, но почему-то Анна Лейтон поверила в предсказание одной местной травницы. Старуха вручала ей два мешочка с травами, объяснив, что один из для рождения крепкого наследника, а второй — для предотвращения нежелательной беременности, что очень возмутило Анну. Травница ей ответила: — Вас здесь не любят. Вы — англичане, блондины, а мы ирландцы, но я помогу тебе. Не делите землю, это разрушит все. Не нужно вам много сыновей, это испортит все, и тогда ничего у вас не выйдет на этой земле. Ты передашь секрет своей невестке. И жените сына на рыжеволосой девушке, и пусть все женятся на рыжеволосых девах, другие будут приносить несчастья. Но если наступит день, когда один наследник добьется славы в проклятом для вас Лондоне, то загниют ваши поля, и закроются ваши фабрики, и зависть высушит ваше сердце, и все забудут о том, кто вы на самом деле, потому что все будут помнить других Холстонов. Все пошло своим чередом: они богатели на льне. С тех пор жениться на девушке из рода Лейтоновов означало поправить свое финансовое положение и получить поддержку тестя. И это было незыблемо, как и наказ старой ведьмы. В правление королевы Виктории вечный романтик Дезмонд Лейтон уехал на пять лет в Китай (даже Опиумные войны не остановили его). Он привез секрет фарфора и открыл фарфоровый завод, а сына своего женил на богатой аристократке. Лейтоны процветали, у Дезмонда словно открылось второе дыханье. Он сам расписывал фарфоровые чашечки и чайники. Это не осталось незамеченным, и королева Виктория щедро его отблагодарила, позвав ко двору, но он не хотел — его сердце было здесь, на благословенной земле — Ирландии. Дезмонд еще не знал, что совсем скоро в семье произойдет раскол, что навсегда разобьет их. И все случится так, как предсказывала старая ведьма. ГЛАВА 1 Времена меняются, а вместе с ними меняется и общепринятая точка зрения. К. Дж. Сэнсом. «Горбун лорда Кромвеля» Январь 1901. — Тужьтесь, госпожа, тужьтесь. Все суетились вокруг Каролины Лейтон. Это были уже третьи роды. Ее свекровь по этому поводу выражала беспокойство. Только сама Каролина знала, что ею движет. Она мечтала о мальчике, которого будет любить и ради которого сделает невозможное. Он получит все: земли, счета в банке, заводы, а ее первенец, Виктор, не получит ничего. Раздался плач младенца, молодая служанка, бледная, как мел, выбежала из спальни, чтобы сообщить господину о рождении сына. Сьюзи медленно шла по узкому коридору, думая, что сказать мистеру Лейтону: тот явно не будет рад. У него уже есть наследник, есть дочь, которую можно будет выгодно отдать замуж, но что делать с этим ребенком? Она тихо вошла в мрачный кабинет, чей хозяин сидел в кресле и смотрел, как медленно падает снег. Эдвард Лейтон был типичным ирландцем с рыже-золотистыми волосами, тонкой белой кожей, голубыми глазами, в которых была холодная сдержанность. Летом ему исполниться двадцать семь, и уже трое детей. Обычно в это время его сверстники только вступают в брак, а он уже давно был связан ненавистными узами. Сьюзи посмотрела на его гордый профиль, и тут он заметил ее: — Ребенок родился? — спросил он, в глубине душе боясь ответа: что, если это сын, что делать тогда? Лучше бы он умер. Да, это грех, и все же так будет лучше. Уже двести лет, прожитых на этой земле, у них, лордов Холстонов, не рождалось двое сыновей. Именно столько лет никто не устраивал войн за наследство. Теперь древнее правило нарушилось. — У вас сын. Миледи ждет вас, — прошептала Сьюзи, он встал и побрел за ней. «Зачем Каролина сделала это? Она же знает, как важно для нас сохранять единство. А может, она не врет, когда говорит о том, что все это сказки насчет свойств мешочка трав для предотвращения беременности? Чему же верить?» — думал Эдвард по дороге в спальню жены. В комнате было светло, окна не зашторены. Он сел на край постели. Супруга была красивой, этого не отнять, только душа ее была черна, словно демон вселился в нее. Эдвард никогда не любил жену, даже в ту минуту, когда она подарила ему сына. Тогда он, кроме чувства долга, больше ничего к ней не испытывал. Эдвард знал и о ее чувствах к нему. Она не хотела его любить и замуж вышла за него лишь только потому, жених был сказочно богат. С ним она мечтала вкусить все радости светской жизни, менять наряды каждый день, сверкая в свете, пускай даже в Антриме — только этого она хотела. Когда отец сообщил о предстоящей помолвке, она испытала настоящую радость: все подруги выходили замуж за стариканов, а она — за молодого лорда, да еще и богатого. Разве это — не успех? Внешне она привлекла его: тоненькая, миниатюрная, с великолепной матовой кожей и блестящими темно-рыжими кудряшками. Только не сложилось у них ничего. Первое время он приходил к ней, чтобы зачать сына, а после рождения Виктора, стал делать это все реже и реже, а с появлением Марии почти забыл, как выглядит ее спальня. Только девять месяцев назад, он как безумец накинулся на нее. Наверное, под действием каких-то трав, больше он никак не мог это объяснить. Новость о беременности он воспринял как нечто обычное. Эдвард никогда не хранил верность жене, и Каролина знала, что у него есть пара содержанок в Антриме, но, как любая жена, держала язык за зубами, делая вид, что ничего не знает. — Я назову его Руфус Алан Патрик Лейтон, — начал он. — Виктор получит заводы и счета, замок и землю, ему я отдам малую часть денег и земли. — Но… — Виктор — мой наследник, это было и не изменится, — он вышел из спальни. Каролина стиснула в руках подушку, готовая кричать от переполняющего ее гнева: — Виктор не получит ничего! Он ничего не получит! — цедила сквозь зубы она. Как же она ненавидела его и Марию, из-за них она потеряла своего любимого кузена, Френсиса О’Минса. «Это все из-за них, все из-за них», — твердила она на похоронах. Это было обычное лето, обычный день, когда Френсис приехал в Холстон-Холл. Виктору в ту пору было четыре, а Марии — три. Френсис взял детей на озеро, чтобы научить плавать. Ребята заигрались, и Мария чуть не утонула. Виктор бросился спасать и сам чуть не ушел на дно. Френсис утонул, вытаскивая ее детей на берег. Настоящая мать бы радовалась, что дети ее спасены, и недолго бы горевала из-за кузена, но Каролина скрыла эмоции. В ночь после похорон она решила, что родит еще одного мальчика, Виктора сделает изгоем, Марию отдаст замуж за деспота. Откуда такая слепая любовь к кузену? Что на самом деле крылось за этим всем? За день до несчастья она сидела в тени сада, в самом укромном уголке поместья, и целовалась с Френсисом. Она давно пылала к нему чувствами и мечтала о нем, только сейчас он ответил взаимностью. Он не был Эдвард, и все было так волнующее, что она совсем потеряла голову. Каролина знала его с детства, они вместе росли, и она обижалась, когда, ухлестывая за молодыми девушками, кузен не смотрел в ее сторону. И ничего не сказал, когда она выходила замуж за Эдварда Лейтона, только пожал плечами да обронил одну единственную фразу: «Может, ты будешь счастлива, Каро». Только он ее так называл, и больше никто. Но он приехал, страдая от несчастной любви и все больше понимая, что девчонка, что превратившаяся в леди, любит его, и в воспарившем сердце все прежнее всколыхнулось. — Приходи ко мне, — прошептал он. Она загадочно улыбнулась, сжала его руку и лишь одними губами сказала «да». Они сговорились встретиться на этом же месте под светом полной луны. Вечером ее задержал Эдвард, он рассказывал о планах, успехах на полях и заводе, а Каролина нервно теребила белый платочек с кружевом, постоянно смотря на часы. Она опоздала на встречу, Френсис пошел в дом, и они столкнулись в дверях Зимнего сада, ведущего в потаенный садик. Он украдкой поцеловал Каролину и отложил встречу на завтра, распаляя ее еще больше. Ночь она провела в состояние ожидания, как ребенок в предвкушение чуда. Днем произошло самое страшное: трое рыбаков вытащили из озера бездыханное тело ее любимого. Каролина упала в обморок. Только утром он целовал ее, а сейчас его тело несли в дом. Услышав рассказ сына, вместо того, чтобы успокоить ребенка, она дала ему оплеуху. «Из-за тебя, из-за тебя и из-за Марии все это произошло!» Она поклялась, что лишит детей всего, как они лишили ее единственной любви, она ведь так и не познала ее радость. Месть матери оказалась велика, но в эту снежную ночь появилось еще одно обещание. Наверное, с этого-то и начнется наша длинная история. *** Они смеялись, читая сказки. Детская примыкала к огромной библиотеке. Столетиями каждый лорд Холстон считал своей обязанностью приобрести с десяток новых книг, теперь многие стоили, как дорогие драгоценные камни. Их комната была домом в доме. Стены гостиной, где они играли, обитые изумрудным муаром с кленовыми вставками, создавали уют, но иногда казалось, что живут тут не дети, а юная леди и юный лорд. По полу ездила железная дорога, стояли круглые столики с крошечным фарфоровым сервизом, расписанным их дедом, где они устраивали импровизированные чаепития; на стульях сидели куклы в шелковых и атласных платьях, плюшевые зайцы и медведи смотрели с полок, и белый рояль у стены, на котором играла гувернантка мисс Анри. Сегодня ее не было — она находилась вместе с хозяйкой, вместе Тревором Йорком, бароном Уэсли, другом Эдварда Лейтона, их крестным отцом. Он привел с собой своего сына Артура. Виктор засмеялся, отбрасывая в сторону книгу. Ему недавно исполнилось пять, но для своих лет он был очень смышленым мальчиком. Он бегло читал, хорошо считал, правда, не умел рисовать, но уже тогда в нем наблюдалась склонность к тайнам трав и врачеванию. Марие в апреле должно было исполниться четыре. Внешне они не были похожи друг на друга. Его ярко-рыжие волосы искрились в лучах зимнего солнца, на бледном лице с пухлыми щечками сияли ярко-голубые глаза, полные губы постоянно выгибались в милой улыбке. Мария же, обладательница более темной кожи и волос, во многом походила на мать, но в тоже время чем-то напоминала Фелисите Лейтон. Артур Йорк, ровесник Виктора, сын англичанки и ирландца, больше походил на первых, нежели на вторых: с темной копной волос, карими глазами и английской душой, отражающейся в них. Его мать давно умерла, и Тревор растил сына один. Он часто ездил в Англию, и дети с жадностью слушали его рассказы о далеких для них краях. — Дядя Тревор, а расскажите о Лондоне, — попросил Виктор, устроившийся рядом мужчиной и прижимавшийся к его руке щекой. — Пожалуйста. — Да, расскажите, дядя, — Мария поддержала рвение Виктора. — Лондон — большой город, дети мои. Там красивые улицы, парки и скверы. Ночью зажигают на улицах фонари, и огни красиво отражаются в речной глади Темзы. Это самое красивое место на земле, особенно музеи. Это надо видеть, дорогие мои. Картины, древние экспонаты и памятники... — он замолчал, а потом добавил: — По утрам город наполнен различными ароматами, а по вечерам везде звучит музыка. Многие ходят в оперу или театры, а потом в клубы, где играют в карты или просто общаются. Там все восхитительно, начиная от простого домика и заканчивая Собором Святого Павла. — А вы были на балах? — как и любую девочку, Марию волновали такие вопросы. — Конечно. Дамы в платьях по последней моде, модная музыка... — он вздохнул. — Жаль, что я там не был, — Виктор посмотрел на крестного. — Еще все впереди, — Тревора прервал Эдвард, он был мрачнее тучи. — Что случилось? — Тревор резко встал. — У меня сын, это конец всему, — сказал Эдвард. — Пап, можно к маме? — Мария и Виктор потянули его за рукав рубашки. — Да, да, — пробормотал он. Они весело бросились в коридор. Пробежавшись по картинной галереи, прошлись по огромной Кленовой гостиной, названной так из-за кленовой отделки, до другого крыла замка, где была комната матери. Мисс Анри открыла дверь, и они, как вихрь, пронеслись к кровати роженицы. — Мамочка, — Виктор улыбался, а у Каролины было только одно желание: задушить мальчика. — О, мама, — Мария погладила пальцы матери. Как же она ненавидела своих детей! У нее могла быть любовь, а они отняли ее, и теперь она отнимет их будущее. — Уходите! — она оттолкнула их, в голосе скользило неприкрытое презрение. — Мама, — жалобно протянула Мария. — Идите, я не хочу видеть вас! Мисс Анри, заберете их, пока не случилось ничего плохого. — Но, миледи… — Делайте, что велят! – зло прошептала Каролина, Виктор поймал ее взгляд и съежился. Их гувернантке Ипполите Анри было чуть больше двадцати, у нее были изысканные манеры и хороший французский, но родители ее обеднели, и потому ей пришлось идти работать. Она быстро вывела детей из комнаты обратно в детскую. — Мама нас не любит, — проговорил Виктор. — Мы виноваты в смерти дяди Френсиса. — Не говорите так, — отругала Ипполита. — Это ужасно. Просто она плохо себя чувствует. — Нет! Когда я вырасту, я уеду отсюда, навсегда, я поеду в Англию! — заявил Виктор. — Я тоже, я поеду с тобой! — Мария посмотрела на Ипполиту. — Это все глупости, — возмутилась мисс Анри. — Это просто минутный каприз. — Я так решил, — Виктор открыл дверь в свою спальню, и, бросившись на кровать, стал мечтать о будущем. В эту ночь он твердо решил, что когда-нибудь уедет в Англию, и никто и ничто его не остановит. *** Эдвард посмотрел на спящих детей. Ночь действительно выдалась тяжелой, особенно для него. Завтра мать будет ругать, обвиняя во всех грехах. С самого рождения молодым лордам Холстонам объясняли простую истину: один сын — один бизнес. А что теперь? Он, конечно, мог отдать все Виктору, но в глазах общества выглядел бы скупым, не любящим родных детей. Сейчас у него был Руфус, и он обязан вырастить и воспитать его как еще одного лорда Холстона. Он прикрыл дверь, пропустив мисс Анри, она посмотрела на него своими фиалковыми глазами, опуская лицо, вспомнила, как год тому назад он принимал ее на работу. Ей только исполнилось восемнадцать, месяц назад в пожаре погибли ее родители: отец спасал лошадей, а мать его самого, крыша конюшни обвалилась, и они оба погибли. Все, что ей оставалось делать, так это искать работу. Многое она не умела, но тут ей рассказали, что один местный лорд ищет гувернантку своим детям. Правда, ходили слухи о его репутации, прошлую мистрис со скандалом выгнала хозяйка замка, улучившая мужа в интимной связи с прислугой. Все знали, что супруги друг друга не любят, но блуд, как заявила миледи, терпеть в своем доме она не собирается. Ипполита влюбилась в лорда, хоть и знала о его крутом нраве и деспотичной натуре. Он не терпел возражений, заставлял делать то, что хотел. Она прятала чувства, боясь, что Эдвард заметит это и воспользуется, чтобы затащить в постель. — Птичка, — только отец имел право так обращаться к ней. Эдвард схватил ее за руку, останавливая. — Вы очень привязались к ним. — Да, милорд, — прошептала она, не смотря на него. Она боялась. — Вы так красивы, — его пальцы гладили ее запястье. — Вы пьяны, — ответила она на комплимент. — Я опьянен вами. Неужели вы не понимаете, эта ледышка не способна на любовь, — сказал он, имея в виду жену, — а вы другая. Вы — ангел. — Глупости, — отмахнулась девушка. — Пустите, я пойду в свою комнату. — А что, если я не разрешу, — он решил воспользоваться силой, — что тогда? — она смотрела на него расширенными от ужаса глазами. — Я ведь могу сделать все. — Вы ведь не сделаете, — он привлек ее к себе. — Я могу все, потому что я — лорд Холстон, король Ирландии. В ту же минуту его губы сомкнулись вокруг ее рта, она чуть задохнулась от наглости. Он подхватил ее на руки и до самой спальни он не отпускал. В этой комнате Порция оказалась впервые. Тяжелый балдахин над большой кроватью символизировал языки пламени, напоминая о грехе; такого же цвета были шторы. Тяжелые кованые подсвечники как-то зловеще мерцали, а над готическим камином весела картина, где обнаженные мужчина и женщина занимались любовью. Она могла бы уйти, но что-то крепко ее держало. Эдвард подошел, быстро скидывая жилетку. У девушки дрожали ноги, внутри разгоралось паническое чувство, желание бежать далеко отсюда, но все же она была уже во власти греха. Лорд расстегнул маленькие пуговки на белой блузе с красивым накрахмаленным жабо, снял коричневую юбку. Она не заметила, как отлетело в сторону нижнее белье, как он сам разделся. Все, что она видела — его мерцающие голубые глаза. После всего Эдвард встал, подавая ей одежду: — Если Сьюзи узнает, что ты здесь, это дойдет до ушей миледи, и она выгонит тебя, так что уходи, — она вспыхнула, но все-таки ушла, подавив возмущение. Что они натворили? Только сегодня госпожа родила ему сына, и он сразу же завел себе любовницу. Зачем она позволила толкнуть себя на грех? Она легла спать, а утром подумала, что все это ей привиделось. Так ей казалось до того, как ночью она снова не оказалась в постели лорда Холстона. Что ж, если так хорошо ей будет всегда, то пусть будь что будет. *** Королева Виктория умерла, и в стране объявили траур. Вместе с ней ушла целая эпоха, а что несла следующая, еще предстояло узнать. Шла «преступная война»[1], Англия осваивала свои колонии, приумножая господство и влияние в мире. Виктория много сделала для страны, и народ вскоре назвал ее правление «золотым». Эдвард Лейтон был согласен с этим. Мир готовился к войне, чей дым уже ощущался по всей Европе, он витал где-то в воздухе, но никто в это не верил. В то утро он пил чай со своей матерью, прошло уже две недели со дня рождения Руфуса, и Фелисите Лейтон впервые посетила дом сына. Она давно жила отдельно. С тех пор, как умер ее муж, она решила перебраться в городской дом, что Дезмонд построил для нее. Их поженили родители, когда он вернулся из Китая, одурманенный новой идей. Он был ветряным романтиком, а она циничной девушкой, и из этого мало что могло получиться. Как и все леди того времени, она отвергала мысль о супружеской любви, на первом месте стоял долг, и неважно, в чем он выражается — в сопровождении мужа в свет или в ублажении его в постели. Она исполнила свой долг, во всем и всегда поддерживала мужа, воспитала сына и дочь, и теперь продолжала поддерживать образ благополучной леди из благовоспитанной и успешной семьи. Дезмонд умер всего два года назад, для Фелисите это было сильное потрясение, ведь ее сыну было тогда всего двадцать пять, и он должен был возглавить дело своего отца. — У твоей жены нет головы, — начала она, когда Сьюзи подлила им чай. — Почему? — Эдвард, конечно, знал, что его жена настоящая мегера. И почему только ее выбрал отец? — Потому что умная женщина так не поступит. Прошло то время, когда нужно было рожать много детей, а то вдруг совсем не останется наследников! И то Лейтоны не делали этого, как наши многие соседи. Нельзя рушить создававшееся веками, — Фелисите говорила с пылом, сбивчиво, отчего Эдвард порой не поспевал за ходом ее мысли. — Мама, я сделаю все, что в моих силах, — ответил он. Фелисите была маленькой женщиной, но сила и уверенность в себе читались в ее блеклых глазах. Годы не испортили ее, наверное, это черта всех жен лордов Холстонов: с годами они не дурнеют, а, как хорошее вино, становятся только прекраснее. Из угловатых леди они превращаются в царственных особ. — Что ты делаешь? Позволишь разрушить все, что мы создавали веками? — она убрала непокорную прядь седых волос со лба. — Мама, Виктор получит все, чего ты так переживаешь, — старался ее успокоить Эдвард. — Хорошо, если это будет так... — она замолчала. — Доброе утро, — услышала она слащавый голосок Каролины. — Как у вас дела, миссис Лейтон? — Очень хорошо. Поздравляю, — в ее голосе скользило явное недовольство. — Хотите увидеть внука? — Каролина сузила глаза, думая, что эта старая ведьма злиться, радуясь, что кому-то тоже плохо. — Да, — Фелисите встала и направилась в комнату невестки. Она слышала позади шаги и все же испытала момент настоящего триумфа, когда поняла, что Каролина настоящая дрянь. Осталось только узнать, что на самом деле за этим всем скрывается. Она отворила дверь, ребенок находился на руках кормилицы. Он был очень тихим и спокойным. Его брат был другим. Тому постоянно надо было что-то искать и чего-то добиваться, он был охотником, а Руфус, скорее всего, вырастет простым обывателем. Возможно, Виктор приумножит семейное богатство, а с Руфусом все придет в упадок. Кто знает, как жизнь сложиться, еще ничего не решено. Каролина триумфально улыбнулась, она нанесла несколько ударов сразу: лишила будущего сына и дочь, выбила из колеи свекровь и вывела из блаженного состояния собственного мужа. Она почти отомстила им всем, вот она, сладкая победа. — Хороший мальчик, — но это были всего лишь вежливые слова и не более того. Фелисите молча вышла из спальни, она сказала сыну, что уезжает. Ее охватило смутное предчувствие, что когда-нибудь привычный мир семьи рухнет. «Лишь бы я не дожила до этого момента», — подумала Фелисите, задергивая шторки кареты, что медленно ехала в Антрим. Она не выносила быстрой езды. ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ [1] — Преступная война — это англо-бурская война (1899—1902). > ГЛАВА 2 Всегда приятно, если в тебя верят, а похвала друга всегда милее, чем дюжина газетных статей с дутой рекламой. Луиза Мэй Олкотт. Маленькие женщины Май 1901. В лесу было тихо, лишь только иногда ветер проносился средь деревьев. Солнце в мае палящее; конечно, в полдень стоило остаться дома, но Каролина хотела прокатиться на своей рыжей кобылке. В лесу пахло весенними цветами и сосновыми иголками, что хрустели под копытами, молодые листочки шелестели, и пели птахи. Каролина выехала на поляну, осмотрелась — там стояла лачуга. Здесь она никогда не была. С незапамятных времен в этих местах жили местные ведьмы, или, как их звали, знахарки. Местные жители их не трогали, потому что те знали многие секреты и лечили порой то, что не могли вылечить обычные врачи. Каролина спрыгнула с лошади, в нос ударил аромат трав и снадобий, она закрыла глаза, блаженно втягивая в себя запах прелой земли: — А... явилась наконец-то, — услышала она скрипучий голос и, обернувшись, увидела перед собой старуху. — А я все ждала тебя, гадала, когда ты придешь. — Почему меня? — робко спросила Каролина, не понимая толком ничего. — Потому что двести лет никто не пытался рушить спокойствие этой семьи, а ты это сделала, — старуха замолчала. — Пойдем присядем. Они сели на поваленное дерево, старуха посмотрела на Каролину, и начала сбивчиво говорить ей что-то: — Будет у тебя трое детей... но твои мечты рассыплются одна за другой. Один твой сын... станет богатым... другой... разрушит все здесь. Одного ждет... все, другого ничего. Все потомки одного будут великими, а другого... станут безвестными. — Это все бредни! — прошипела Каролина, ее лицо стало пунцовым. — Ты еще вспомнишь этот день, когда получишь весточку о рождении внука, — старуха встала. — Месть делает нас слабыми, и лишает возможности мыслить здраво. Каролина отвернулась, но старухи уже не было рядом. Что если та права, и все сложиться именно так? Нет, ничего этого не будет, потому что она так решила. Женщина запрыгнула на лошадь и направилась к замку. Как только она вошла в дом, Сьюзи забрала у нее шляпу и перчатки, подавая чашку чая. Эдвард уже приехал с завода и сидел напротив нее. С момента рождения Руфуса он не касался ее. По утрам они вежливо здоровались и завтракали в Цветочной столовой, что находилась в зимнем саду; обедали они чаще всего по отдельности, а вечером он говорил «Спокойной ночи!», и каждый шел в свою спальню. Каролина знала, что он спит с гувернанткой, и делала вид, что ничего не знает. С детьми она проводила мало времени. Единственного, кого она любила по-настоящему, так это была она сама: месть грела ее сердце. *** Февраль 1902. Снег бесшумно ложился на землю и подоконники. Каролина молча смотрела на медленно падающие снежинки. Она провела кончиками пальцев по губам и взглянула на часы. Уже пора. Ее муж сейчас был с любовницей, и она, тщательно все продумав, была готова к разоблачению. Все будет выглядеть как случайность: утром она зашла вместе с Руфусом, чтобы показать мужу первые шаги сына, и специально оставила записную книжку. Супруги долго умилялись над сыном, а потом вместе вышли из спальни. Не было и тени сомнения, роль будет сыграна идеально, в отличие от прошлого раза, два года назад, когда Каролина выставила себя в дурном свете — полной идиоткой, особой, не умеющей держать себя в руках — накинулась на него при всех. Скандал мог испортить репутацию Эдварда, и ему пришлось холодно ответить ей, поставить на место, унизить в глазах гостей, а после выгнать любовницу из дома, иначе слухи дошли бы до самого Антрима, а там и до Дублина. Каролина до сих пор не могла забыть, каким он пришел к ней. Муж похож был на мальчишку, у которого забрали любимую игрушку. С глазами, полными гнева, он, впервые за пять лет брака, поднял на нее руку. После этого случая он не заходил в ее спальню, посещая бордели Антрима. Там знали его все, Эдвард был готов отвалить круглую сумму за новенькую проститутку или просадить деньги за карточным столом. Каролина не могла осуждать его — они не любили друг друга, но честь и долг для супруга гораздо больше значили, чем собственное удовольствие. Она смотрела на это все сквозь пальцы, но сейчас ей была просто необходима ночь с мужем. Настало время выгнать Ипполиту из дому. Каролина тихо открыла дверь и замерла. Гувернантка стояла на четвереньках, а муж был сзади, чего никогда себе не позволял с женой. Она театрально ахнула, отрепетировано что-то пробормотала, и все же это было не совсем то, что она ожидала. — Каролина... — Эдвард оттолкнул Ипполиту. — Я... я оставила здесь книгу... Мне просто она... Мне была нужна... — сбивчиво стала говорить Каролина. Она быстро взяла ее с дубового стола, прижимая к груди, и бросилась к двери. В этом спектакле ей была отведена роль жертвы. Эдвард кинулся к ней, преграждая путь рукой. — Прости меня, я... — Все хорошо, — ответила она и ушла. Внутри все ликовало. Всю ночь его будет мучить чувство вины перед ней. Утром Каролина завтракала в Цветочной столовой., сильно напудрив лицо, чтобы показать, что всю ночь не спала. Пришел Эдвард. — Какое чудесное утро, — проговорила она, он нежно поцеловал ее в щеку, прежде чем сесть напротив. — Прости меня за весь этот ужас. Я не должен был разводить блуд. Я не думал, что это тебя оскорбит. — Все хорошо, — она мило улыбнулась. — Каролина, я выгоню ее... — Все прекрасно, — она сжала его пальцы, поднялась, мягко смотря в его глаза, расправила юбку и ушла. Вечером она наблюдала за тем, как Ипполита уезжает. Каролина знала, каких усилий это стоило Эдварду, человеку с железной волей, но иногда его одолевали пороки, которые были сильнее его и которые победят его когда-нибудь. *** Растирая в руках травинки, Виктор вдыхал их особый запах. Он на всю жизнь запомнит незабываемый аромат ирландской земли. Ветер приятно ласкал лицо, легонько волнуя высокую траву. Старший сын Лейтонов любил убегать из дому в поля, скрываясь от всех, чтобы иметь возможность побыть одному, предаваясь мечтам. Лес, поле, озеро были ему роднее дома. Мать его не любила, отец возлагал все свои надежды, но уже сейчас Виктор понимал, что он не такой, как все. У него был хваткий ум, превосходная память, и он умел руководить, а еще он был легкомысленным романтиком, гоняющимся, как за призраком, за своей мечтой. Сегодня он не взял Марию, считая, что ему нужно побыть наедине со своими мыслями. В шесть с половиной он считал себя взрослым, готовым нести ответственность за себя и за других. Уже тогда начались первые распри между ним и братом. Отец навязывал ему общество Руфуса, а мать ругала, если Руфус на своем птичьем языке жаловался на брата. Виктор знал, что, пока Каролина и Руфус наедине, она внушает ему, какой он гадкий, какие они с Марией плохие, что от них можно ждать только одни неприятности. Если Руфус что-то совершит, то обязательно за это достанется ему, Виктору, и неважно виноват он или нет. В одну из таких ссор, Виктор зло сказал: — Я ненавижу вас всех! — и выбежал из большой гостиной. Когда отец его нашел, стал объяснять, что надо признавать свои ошибки, на что Виктор ответил: — Я уеду отсюда когда-нибудь, уеду навсегда и не вернусь! — Ты мой наследник и останешься здесь! — вскипел Эдвард. — Нет! Виктор вновь вдохнул запах прелой земли и растертой травы, ветер откуда-то приносил пряные нотки, и мальчик втягивал их в себя. Он встал с земли, отряхивая травинки с брюк и рубахи, и пошел на запах, что привел к старой лачуге, где жила местная ведьма. Мальчишка не верил в истории, связанные с магией. В прогрессивный век, когда мир обрастает телефонными и электрическими проводами, это было невозможно. Виктор до сих пор не забыл восторг, когда отец возил его в Антрим, — в городе показывали кино; и неважно, что оно было немое и не цветное, главное, что это — настоящее чудо, одно из достижений человечества. Из лачуги вышла старуха в простом саржевом платье, она была не так уж и безобразна, как рассказывали все, — обычная пожилая женщина. Она не сразу заметила его, а когда заметила, широко улыбнулась и помахала рукой. Он подошел к ней, ни капли не боясь, — она всего лишь знахарка, а не какая-нибудь ведьма из темного Средневековья. — Как тебя зовут? — спросил Виктор. — Розалин, — ответила она, — а тебя — Виктор. Я знала, что ты придешь. — Почему? — поинтересовался он. — Над тобой сияют звезды, — просто сказала она и в то же время загадочно. — А чем пахнет? — он втянул в себя еще раз пряный аромат. — Делаю настой от кашля, — она развешивала на солнце листья березы, клена и багульника. — Зачем? — Это лучше, чем лечить докторскими пилюлями, — Розалин присела на маленькую скамью и принялась перебирать корни одуванчика. — А ты научишь меня? — старуха улыбнулась, Виктор щурился от ярко солнца и тоже улыбался. — Только для этого тебе придется выучить название всех трав и узнавать их чуть ли не закрытыми глазами. — О, я выучу их все, я хочу лечить людей. Розалин, в отличие от его собственной матери, знала, что в сердце мальчика зияла открытая рана. Ему было четыре, когда умер дед. Уже тогда все замечали, как они похожи и внешне, и духовно; они были очень близки. Дезмонд Лейтон поранился на охоте и умер от заражения крови, не успев промыть рану; он был совсем молодым, и для Виктора это стало ударом. — Похвально. Ну что ж, найди дома все книжки с травами и начни учить, а потом будешь искать их в поле. В то лето Виктора легко было застать за изучением трав по книжкам. Его никто не понимал, кроме Марии, которая знала, что, может быть, так осуществится его мечта. *** Как же он ненавидел Каролину! И он поклялся, что больше не прикоснется к ней. Для этого он снова станет постоянным посетителем борделей, а лучше — заведет содержанку и поселит в Антриме. Так больше не может продолжаться! Его жена — ведьма, хотя он это давно знал. Любая женщина, ставшая женой одного из Лейтонов, станет однажды такой. Его мать выразила по этому поводу недовольство, но все же чему-то она была рада, ведь это была девочка. Но все же Фелисите по-своему ненавидела невестку. Когда-то ее выбрал Дезмонд, и она согласилась, только позже поняла, что Каролина всегда будет ставить свои цели превыше целей семьи. Еще она видела, как она сталкивала ее внуков. Руфус и Виктор много и часто ссорились. Виктор всегда знал: что бы не произошло, виноватым будет только он, и Каролина умело на этом играла. Мария просто стала в себе замыкаться. Сам же Виктор закрывался в своей комнате с книгами и учил, также он собирал гербарий, зная название каждой травинки. — Эдвард, Виктора нужно отдать в пансионат, ему нужно нормальное образование, — твердила Фелисите. — И води его с собой на заводы, когда он будет дома. И Марию, когда подрастет, тоже отправляй в пансион. — Да, мама я уже думал об этом, — ответил он как примерный сын. — Мы с Тревором об этом много говорили. Он тоже хочет отдать своего Артура. — Это правильно, они друзья. И потом, я знаю, что Тревор тоже жалуется на сына. Их нужно встряхнуть, — согласилась леди Холстон. — Да, ему нужно получить превосходное образование. Времена меняются, мама, — Эдвард расстегнул одну из пуговок на рубашке (жара сегодня была невыносимая). — Да, ты прав, сын мой. И еще: приструнив Каролину, ты получишь настоящую свободу. Тебе давно пора указать ее место, — Фелисите встала, подходя к окну. — Я не могу, она... Она словно околдовала меня. Эдвард, понимая, что жена ссорит сыновей, выставляет Виктора не в лучшем свете, увы, не мог ничего с этим поделать. Она так сильно завладела его умом, что он ненавидел ее до любви. Иногда возникало жгучее желание придушить ее, а временами — затащить к себе в постель. — Ты должен! Иначе ты поможешь разрушить все то, что наша семья создавала веками. Подумай об этом! — Фелисите направилась к двери, еще раз окинула кабинет взглядом. Теперь, спустя столько лет, она поняла, что любила своего мужа, пускай и была часто холодна с ним, и он знал об этом, ведь, когда умирал, сказал: — Я ведь знаю, ты любишь меня. И тебя люблю, дорогая. Прости, что не говорил тебе... С того дня она поняла, как коротка жизнь, и, наверное, у ее внука все сложиться по-другому. «Ведь мы сами кузнецы своего счастья», — подумала Фелисите, когда вновь покидала Холстон-Холл. *** Осень 1902. Виктора и Артура отправили в закрытый пансион недалеко от Дублина. Первый был рад покинуть Холстон-Холл, только не хотелось расставаться с любимым лесом, хорошо знакомым ароматом ирландских трав и любимой сестрой Марией. Всю дорогу они с Артуром молчали, каждый по-своему прощался с беззаботным детством, теперь им наконец придется стать взрослее. Они вышли из экипажа в маленький дворик, засаженный простыми бархатцами. Их встретила маленькая женщина в строгом темно-синем костюме, в белой блузке с красивым жабо. Они неуверенно подошли к ней. — Добрый день, я мисс О’Ди, — начала она. — А вы, как я понимаю, мистер Лейтон и мистер Йорк? — Да, — ответили они хором. — Прекрасно, следуйте за мной, я покажу вам здание и ваши комнаты. В тот день их тепло приняли. Виктор легко находил общий язык со всеми, да и Артур легко сходился с людьми. Они оба не кичились происхождением и богатствами родителей, и эта скромность нравилась остальным. Участвовали во всех общих проказах, и все удивлялись сдержанностью и преданностью двух новых мальчиков. Виктор не мог забыть аромат трав, что прислала ему Мария, каждый вечер он забирался под одеяло и вдыхал далекий аромат Холстон-Холл. Но здесь, в пансионе «Терновник», он нашел новых друзей. Первый, кого заметил Виктор среди всех, был Джерад Брауд, тому нужна была помощь с математикой, и мальчик согласился ему помочь. Он никогда не требовал ничего взамен, но Джерад предложил ему взаимопомощь, например: написать сочинение или рецензию на книгу. Второй, кто присоединился к ним с Артуром, стал Гарольд Рон. Он любил переводить тексты, особенно латынь, и все трое этим пользовались. В воскресенье, когда им было разрешено выйти за пределы «Терновника», они набрели на большой камень, где высекли клятву стать врачами. Виктор знал, что когда-нибудь в его жизни будет все по-другому. Он учил языки и увлекался биологией, читал все научные статьи, которые выходили, несмотря на то, что не всегда понимал, о чем они, и что многие из них осуждали консервативное общество или церковь. Виктор и его друзья восхищались Дарвином и его теориями, они, как губки, впитывали все новое в себя. Потому что именно они были двигателями будущего страны, они — творцы, и им доведется пережить весь триумф и всю трагедию двадцатого века. Пансион еще больше отдалил Виктора от семьи и еще больше дал ему право верить, что, может быть, он действительно «освещен звездами» и станет тем, кем хотел быть. В этом он еще больше убедился, когда получил письмо от Марии: Дорогой братик, Жизнь в Холстон-Холл без тебя стала серой и пресной. Мама постоянно кричит на меня, я жду не дождусь, когда тоже уеду в пансион подальше отсюда. Вчера Руфус разбил старинную вазу, что стояла в папином кабинете, и, конечно же, она обвинила в этом меня, назвав глупой девчонкой. Я не могла плакать. А на днях я слышала, как она внушала Руфусу, что лишит тебя всего когда-нибудь. Она сошла с ума, братик. Это ужасно. Я очень рада, что у тебя там все получается, но жизнь здесь не выносима. Пиши мне чаще. Твоя любимая сестра Мария. Он еще больше укрепился в мысли, что мать его не любит, а отец не хочет поддержать, чтобы не ссориться с женой. Все было слишком запутано. — Виктор, ты спишь? — спросил Артур как-то ночью. — Нет. — Ты скучаешь по дому? — Артур скучал своему и по отцу. — Нет, я не хочу домой, — зло прошептал Виктор. — Я тебя понимаю, — ответил подбадривающим голосом Артур. — Только Мария и аромат трав меня зовут, — странные слова для семилетнего мальчика. В ту ночь он уснул, с ужасом ожидая, что завтра покинет это волшебное место, а через несколько дней окажется дома, там, где он не хочет быть. Ах, милый дом! Ах, какой же ты чужой... *** Октябрь 1904. О, счастье! Она вырвалась из дому, как же она была рада этому. Ей уже семь, но в глубине души она считала себя взрослее. Ее радость не сникла даже тогда, когда она поняла, что приехала в закрытую строгую школу. «Лучше здесь, чем дома», — думала она, каждый раз смотря на закат. Дом в последние месяцы, казался адом, особенно после того, как его покинул Виктор. Мария даже временами завидовала, но каждый раз признавала, что она совсем не права. Прошлая весна была мрачной. С каждым новым днем она все больше осознавала, что Каролина, ее собственная мать, просто ненавидит ее. Руфус, избалованный мальчишка, всегда делал то, что хотел, и, как-то вырвавшись из-под присмотра, побежал в лес. Мария догнала его, но мальчик упал и растянул ногу. Мать обвинила дочь в том, что она сама его увела, и упал он из-за ее глупости. Как же зла была тогда Мария! Она зло посмотрела на мать, с гневом произнося: — Я. Ненавижу. Тебя, — она впервые проявила темные стороны своего характера, показывая себя не с лучшей стороны. Каролина с того дня начала внушать мужу, что Марию нужно держать в строгости. Тогда муж впервые занял ее сторону. Каролина ощущала вкус будущего триумфа: совсем скоро Эдвард увидит темные стороны их старших детей. Фелисите видела, как внучка замкнулась в себе. Мария, открытая, всегда жизнерадостная девочка, предпочла держать эмоции внутри, даже не пытаясь их выпустить наружу. При встречах на вопрос «Как у тебя дела?» просто мило улыбалась и отвечала: «Нормально». Фелисите говорила об этом сыну, но тот словно не слышал ее, мотивируя тем, что Марию давно пора поставить на место. Знал бы Эдвард, что в будущем взбалмошность станет основной чертой девушек семьи Лейтон, и никто это не будет считать скверной чертой, а наоборот — называть это непрошибаемостью. Марию охватил восторг, когда из окон комнаты она увидела экипаж — на лето приехал Виктор. Ну наконец-то с ней будет жить любимый братик, кроме вечно ноющего Руфуса, ломающего ее фарфоровых кукол («Это ты виновата!») и раскидывающего ее вещи («Неряха!»). — Виктор! — крикнула она в распахнутое окно. — О Виктор! — она выпрыгнула из окна, не боясь сломать ногу или руку. — Виктор! — она с визгом кинулась к нему, не слыша упреков их гувернантки, миссис Кедр. — Мария, как я рад! — он обнял ее. В то лето они, как оголтелые, носились по полям и лесам, бегали на озеро. Плавали, не боясь утонуть, и допоздна сидели на песчаном берегу, заросшем камышами, смотря на небо, вдыхая аромат костра и тины. То лето было волшебным, как и любое другое лето в Ирландии. Они навсегда запомнили ароматы детства, земли и ее даров. По ночам они вдвоем сбегали в поле, где рос вековой дуб, и забирались в домик, построенный кем-то еще до них, и часами изучали звезды, без умолку рассказывая истории из прочитанных книжек. Днем бегали, и зеленая трава ласкала их, зная, что они будут отчитаны за израненные и грязные ноги. Но их мало что могло остановить — лишь только заканчивали сыпать на них упреки, они сразу же переглядывались и, весело смеясь, снова бежали по просторным комнатам на улицу. Когда лили дожди, они забирались в одну из заброшенных комнат и там читали, а если дождь настигал в пути — домик на старом дубе всегда ждал их. Но все это осталось там, а сейчас она была здесь, вдали от дома и Виктора, которому пачками отправляла письма, видя неодобрительные взгляды строгих мистрис. Как-то мисс Эшбун отчитала ее за то, что слишком тесная у нее связь с братом, но саму Марию это не волновало. Она скучала и радовалась. Здесь у нее появились подруги, но ни одна из них не приблизилась больше брата. Самой близкой из учениц стала Нэнси Шеболд; ее отец был торговцем с крупной кампанией, но она не была леди. Нэнси, тоненькая девочка с русыми волосами и грустными голубыми глазами, выделялась на фоне Марии, рыжеволосой красавицы с холодным сдержанным взглядом. Подружились они в тот момент, когда взбалмошная последняя убежала, карабкаясь по дереву за пределы школы, чтобы сбегать на реку, и ее отсутствие заметили. Нэнси, такая же запертая в клетке птичка, решила помочь новенькой и сказала, что та больна. Так они подружились. Ее отец постоянно получал письма от воспитательниц. То она сбежит, то лазает по дереву, как мальчишка, то поет какие-то вульгарные песенки на французском, то грустит перед окном, притворяясь больной. Однажды он даже приехал, она вышла к нему с гордо поднятой головой, в ее глазах была, как всегда, уравновешенность. Он стоял и смотрел, видя в ней царственность. Эдвард оглядел с ног до головы дочь и понял: если ее не сломать за ближайшие несколько лет, она никогда не будет слушать его. — Мария, — начал он, — я удручен твоим поведением. Вот Руфус... — Ангел? — огрызнулась она. — А мы с Виктором кто? — Мария, ты не права, ты должна образумиться, повзрослеть, наконец, ты же леди Холстон, — он сел на скамью, она продолжала стоять, не смотря на него. — Да, я леди Холстон, — она замолчала. «В ней ничего нет от Каролины, — подумал Эдвард. — Сильная и несгибаемая, вот она какая». — Мария, леди должна вести себя пристойно, — снова начал он. — Я каждый день слышу это, — она закрыла ладонями уши. — Что ж, я поеду и попрошу вести себя хорошо, — Эдвард поцеловал ее в лоб и ушел, она смотрела ему след и ненавидела его и мать. Каролина в конечном итоге получит то, что захочет. Что же она сделала с ними, со всеми ними? Они ненавидели друг друга, но в тоже время любили. *** Январь 1905. Антрим погрузился в предпраздничную суету. Выстраивались очереди за подарками, кругом мерцали вывески с рождественскими рекламами, горели огни елок, и воздух был наполнен ожидаем праздника. В Холстон-Холле были свои старинные традиции, которые уже много лет из-за противоречий в семье не соблюдались, а многие просто забылись. Но в это Рождество все возвращалось к старым добрым временам. Сегодня на миг ссоры ушли, но только на это одно мгновенье. В саду самую красивую ель украшали всей семьей. Дети с любопытством смотрели на игрушки, а взрослые, беря их в руки, прикасались к воспоминаниям о детстве, рассказывая друг другу, как проводили Рождество много лет тому назад. Елку в дом, по старому обычаю, должен был принести хозяин дома. Так делал Андриан Лейтон, дед нынешнего хозяина, который завел эту традицию, потом Дезмонд, теперь это должен был делать Эдвард. Они с Виктором выбрали двухметровую красавицу, которая заняла достойное место рядом с роялем в гостиной. Во всем доме появились яркие гирлянды, игрушки, можжевеловые венки и фигурки ангелов. Каролина продумывала рождественское меню. Предстояли долгие праздники: сначала с семьей дома, потом с друзьями и их семьями у Тревора Йорка, далее в городских домах, в которых всегда были рады видеть Лейтонов. Предстояли еще день рожденье Руфуса, а потом и Виктора. В эти дни, что они проводили вместе, Эдвард часто вспоминал детство и юность с их ароматами, с их неповторимым вкусом радости и восторга, с шуршащими упаковками, веселой музыкой и безграничным счастьем. Он помнил, как каждое Рождество с замиранием сердца ждал, когда можно будет открыть подарки, а поутру опустошал носки с конфетами. Но в его доме давно не было мира. Почему отец так проглядел, заставив жениться на мегере? Когда-то он любил. Его избраннице, красивой и очень одинокой, было семнадцать, ее звали Джорджина Спаркс, леди Лемм, но отец хотел, чтобы сын женился на англичанке. Она была влюблена в другого, и ни его деньги, ни его положение в обществе не прельщали ее. Позже он узнал, что Джорджина вышла замуж за бедного врача, обедневшего герцога, и стала Джорджиной Грандж, герцогиней Леннокс, у них родились две дочери. Тревор, посетив Лондон перед Рождеством, узнал, что она ждет третьего ребенка. Все было настоящим, счастье длилось недолго, в День Рождения Руфуса ветер переменился. Каролина по обыкновению распаковывала подарки вместе с Руфусом и Анной и, дойдя до простого подарка от Виктора и Марии, громко произнесла вслух то, что повторил через минуту Руфус: — Какая некрасивая картина, — Виктор стиснул зубы. Они с Марией вечерами запирались в одной из пустых комнат, приклеивали сухие листочки, создавая композицию. Руфус кинул ее на пол, стекло разбилось. Виктор с Марией переглянулись. Девочка подняла картину, бережно заворачивая в бархат: — Как хотите, — произнесла она. — Нет так нет. — Ты будешь это терпеть? — тихо спросил Виктор. — Я смолчу, — также беззвучно ответила она, но Виктора было не остановить. У него был вспыльчивый, своевольный характер, он в свои девять лет бунтовался при любом проявлении силы или давления извне. — А я — нет! За что ты так нас ненавидишь? — бросил упрек Виктор прямо в лицо матери. — Как ты разговариваешь, сопляк! — теперь уже вскипел Эдвард. — Извинись перед матерью! — Не буду, я не обязан этого делать, — Эдвард схватил его за рукав, но он вырвался и бросился к себе в комнату. Он ненавидел мать и отца, и с каждым днем пропасть между Виктором и ними становилась все больше. Они отдалялись, и уже стало понятно, что когда-нибудь привычный мир рухнет. А Каролина торжествовала. Муж впервые признал, что Виктор не так уж идеален, но по-прежнему верил в сына. Только Каролина была уверена, что этому не бывать, потому как Виктор проявлял дурной характер, что не изменить. Он своими руками разрушит все, что у него есть, а поскольку Мария слепо следует за ним, то и ей поможет разрушить свою жизнь. Этого-то она и добивалась. ГЛАВА 3 Молодому человеку свойственно мечтать. Джейн Остен. «Уотсоны» Лето 1905. Оторвавшись от книги, Виктор принялся писать сухое письмо отцу и матери. Он не мечтал поскорее вернуться домой, как его друзья и товарищи. Когда-то, еще совсем недавно, он любил проводить время с отцом. Тот брал его на заводы или в свою контору в Антриме, возил в банки и множество других мест. Мальчик с любопытством смотрел за всем и следил за беседой отца и его подчиненных, но со временем начал ко всему охладевать, его звал другой мир. Теперь больше всего его интересовали травы и их секреты, анатомия человека и препарирование лягушек; то, что делал отец, стало второстепенным. Если бы он принял увлечения сына, все сложилось бы по-другому. Но случилось так, а давление, что оказывал отец, вынудило Виктора отказаться от всего, что он предполагал получить, став взрослым. Он считал себя человеком нового времени и не думал, что мир, менявшийся с каждый месяцем, может сохраниться благодаря консервативным взглядам. Темпы ускорились, то и дело слышались новости о новых событиях в других уголках света. В январе грянула революция в далекой России, в Тихом океане шла русско-японская война. Колонии волновались, а Большие страны продолжали делить уже поделенный мир. Запах Великой войны ощущался в воздухе, и оставался вопрос — когда, где и будет ли кровопролитие. Он перестал писать, не зная какие слова подобрать, предпочтя чтение, но и оно быстро надоело ему. Виктор отложил все в сторону, он опять написал сухой отчет отцу. Эдвард был крайне недоволен поведением сына в последнее время — где тот спокойный, послушный мальчик, которого он любил? Ему только девять, а в его сердце уже живет чувство ненависти к родителям. И все она, Каролина, это она сделала это! Она своими словами отдалила его, он, вечный искатель, грезящий о мире и благе для всех и не думающий о деньгах, понимал как не похож ни на кого из своей семьи. Когда он вырастет, его назовут бездушным богачом, но это будет неправда — у него ангельская душа, в то время как у Эдварда охвачена огнем порока. Сын его сильно беспокоил. После того как он установил в конторе телефон, ему стали звонить воспитатели, рассказывая о проделках. То он убегал за пределы пансионата, то не выполнял домашние задание по ненавистным ему предметам, то прикидывался больным, так как знал о болезнях многое. Он ощущал, что теряет мальчика, и когда-нибудь потеряет навсегда. Фелисите утверждала, что это переходный возраст и он вырастет, но Эдвард укрепился в мысли, что когда-нибудь Виктор покинет Холстон-Холл навсегда. Теперь надо придумать, как его удержать здесь. Для этого его надо рано женить, чтобы совесть и честь не позволили бросить жену и ребенка. Как же сильно Эдвард ошибался... *** Воздух будоражил голову и тело, был теплый май, все буйно цвело, и сады в пансионе для девочек были окружены легкой дымкой ароматов. Хотелось не учиться, а просто выйти на улицу и целый день просидеть под сенью сада, вдыхая сладковатый запах цветов и новых листьев. Мария откинула покрывало, выбралась из постели, подошла к окну и распахнула створки. На нее хлынул поток свежего воздуха. Мария села на подоконник; она жила на третьем этаже, но до безумия хотелось спрыгнуть по крыше и убежать куда-нибудь, тем более завтра выходной, и им можно будет поспать подольше. Она поставила осторожно ноги на гладкую черепичную крышу, держась за трубу. Мария легко шла по краю, стараясь не смотреть вниз, — возвращаться обратно уже поздно. Девочка оказалась на втором этаже, а потом ловко спрыгнула на первый. Оставалось спрыгнуть на землю, она зажмурила глаза, ноги стали скользить, и ощутила, что летит вниз. Тело пронзила жгучая боль. Очнулась Мария, когда расцвел день. У нее была перебинтована рука, рядом суетился доктор, мистер Садонли. Голова жутко раскалывалась, во рту пересохло. Она помнила, как ей захотелось вдохнуть свободы и как решилась пройтись по черепичной старой крыше, так как все двери на ночь запирались на замок. — Хорошо, что вы очнулись, леди Мария, — мягко произнес он. — Скоро приедет ваш отец, — она беззвучно шевелила губами. «Нет, только не это!», — думала она, Мария не хотела, чтобы он был здесь, лучше Виктор или бабушка, только не отец. Три дня она провела в постели, девочки приходили в лазарет и приносили фрукты и букетики полевых цветов, зная, как она любит их. Они с ней болтали и уходили, а воспитательницы, строгие мистрис, даже не пытались ее отчитывать, переложив ответственность на отца. Его она ждала со страхом, ведь он может все, а что она? Бунт будет во вред не ему, а прежде всего ей. Но и прилежностью ничего не решить. Что же делать? Гнев, чтобы был невелик, и при этом не пострадала ее же гордость? Где золотая середина? Отец приехал через неделю и не один, а с Каролиной. Мать вошла в комнату, залитую светом, строго смерив взглядом непокорную дочь. Пока муж заговаривал с мистрис, она решила отчитать Марию, сбросить с небес на землю: — Твое поведение недостойно леди, настоящей леди Холстон, да и вообще леди, — Мария не смотрела на мать. Хоть она и была очень красива в новом модном платье лавандового цвета, подчеркивающего бледность, девочку это не привлекало. То, что красиво снаружи, гнилое изнутри. — Смотри на меня, когда с тобой разговаривают. Мария подняла на нее глаза, полные гнева и обиды. Да как она вообще смеет ей говорить, что такое «быть леди», когда вела себя как мелочная тварь. Месть — это холодное блюдо, но Мария не хотела уподобляться матери. — Ты не леди, я вообще жалею, что тебя ей называют. Я тебя не родила, тебя принесли фейри[1]! — Я леди... — прошептала Мария, еле сдерживая шквал слез. Она хоть и сильная, но все же еще ребенок. — Ничего, это поправимо, — Каролина вышла из лазарета. Ее снедал гнев. Как хотелось подойти к девчонке и отхлестать по щекам! Неужели она ее родила, неужели она — ее плоть и кровь? А может, ее подменили злые эльфы? Мария дочь Эдварда, сомнений нет. Марию забрали домой до выздоровления; Виктор, когда приехал, растрогался от наплыва чувств. Потом с Марии сняли гипс, и они снова провели вместе еще одно волшебное лето. Они еще не знали, что скоро волшебство прекратится. Просто они станут взрослее... *** Конец 1906. Часы пробили полночь. Эдвард устало перебрался из кабинета в спальню. Холстон-Холл уже погрузился в предпраздничную суету, что означало окончание года. Эдвард разделся, опускаясь на постель, но сон не шел. Год прошел как-то бесцветно. Старшие дети отдалились от него. Виктор открыто показывал отношение к семье, ему было уже почти одиннадцать, и с каждым новым годом он становился суровее. На мир он смотрел совсем другими глазами, и его пристрастия с каждым прожитым годом отнюдь не менялись. Умом Эдвард понимал, что его действия сильнее зажигают огонь в юной грубевшей душе. Он пытался давить, но у сына был строптивый характер. Каролина твердила, что их сын, когда получит право на управление всем семейном имуществом, потеряет его. — Дорогой, Виктор беспечен, а вот Руфус — спокойный и рассудительный. Не дай Бог Виктор со своим характером получит право на управление, он все разрушит. — В тот день они с Каролиной сидели в беседке и пили чай. — Он постоянно где-то пропадает. Где он сейчас? — Я не знаю, — тихо ответил ее муж. — Это все возраст, а потом, я думаю, Виктор образумится. Все пройдет, — равнодушно говорил он, и это убивало ее. Каролина вспылила, он привык наблюдать вспышки гнева своей жены. — Ничего не образумиться! Ты еще вспомнишь мои слова, когда он выкинет что-нибудь эдакое, — ее глаза зло сверкали, она встала, но он удержал ее за запястье. — Хватит! — резко крикнул он. — Хватит защищать Руфуса и порочить Виктора. Тогда он еще мог сопротивляться Каролине и ее переменчивым капризам, но теперь он был в полной власти ее мести. Он уже не осознавал, что его неприязнь по отношению к Виктору и Марии растёт, не замечал, как стал резок в общении с ними и какие письма отсылал им. Его взор был обращен к младшему сыну. — Руфус, поедешь со мной? — он спросил, когда за обеденным столом сидели все. Так хотелось уколоть Виктора, чтобы он испытал ревность, ведь раньше он ездил с отцом везде, но на лице Виктора ничего не появилось. Он просто посмотрел на Марию, и они молча продолжили хлебать рыбную похлебку. — Поеду, а куда? — прошепелявил Руфус. Его было пора отдавать в школу, но Каролина считала его слабым и болезненным. Чем позже она его отпустит, тем лучше, тем больше своих мыслей она сможет вложить в его голову. — Со мной в контору, — Эдвард заметил одобрительный взгляд жены. — Хорошо. Он ожидал, что дети будут ссориться. Так и произошло. Руфус попытался задеть Виктора, но тот только холодно посмотрел на него и не стал ничего говорить. Эдвард взял сына за руку. День прошел радостно, только он не предполагал, что все обернется все с точностью наоборот. Один получит все, другой разрушит то, что уже существовало. Каролина начала это. Два брата ненавидели друг друга. Один любил аромат ирландских трав и знал все их тайны, другой считал, что судьба даст ему все сама, что ни за что ему не надо будет бороться. Но, как окажется, что только тот, кто борется, получает все. Один выберет любовь и пойдет по зову сердца, другой выберет долг и пойдет проверенной дорогой. Кто из них будет прав, жизнь покажет. Хорошо, что Эдвард не дожил до падения Лейтонов. Их величие поблекнет, только начнет блекнуть одна звезда, засияет на небе другая, самая яркая, а за ней еще... другие... еще ярче и прекрасней. *** Лето 1907. — Смотри, какие облака! — показала Мария. Они втроем лежали в льняном поле, смотрели на небо, изучая проплывавшие облака. Мария лежала посередине, а Виктор и Артур склонили головы на ее плечи. В новое лето они снова бегали по полям. Поскольку Тревор Йорк уехал в Лондон до сентября, Артур был с ними. Волнующие время детства безвозвратно уходило, они взрослели с каждым новым днем. Вместе после долгой зимы — это вносило какую-то юношескую стыдливость и сумятицу в чувства. Они гонялись по лесам каждый день, не замечая, как неумолимо уходит время. Троица забегала в дальние владения Холстон-Холл, где, откидывая всякое смущение, скатывались по изумрудному холму и кидались в одном нижнем белье в реку. Река была непохожа на озеро. Вода чистая, с бурными потоками и каменистым дном. После долгого купания в прохладной воде грелись под летним солнцем Ирландии, в полдень оно сильно припекало, и белая кожа покрывалась веснушками, на что миссис Кедр постоянно сетовала, что «леди не престало быть с такой отвратительной кожей». Подбирая сухие листья и ветки, разжигали маленький огонек, где жарили на вертеле только что пойманную форель. В то лето они впервые вкусили настоящую свободу: отцы в Лондоне, Каролина занималась только Руфусом и Анной, поэтому они были предоставлены только себе. За временем стало легко следить, не нужно было определять по тени деревьев или по положению солнца, так как Виктору Фелисите подарила старые дедовы часы. Природа решила подарить им немного мгновений, чтобы они смогли подольше носиться по полям как дикие зверки в поисках добычи. Очень часто усталые, они лежали в поле, Мария плела венки из полевых цветов, а Виктор и Артур читали какие-нибудь книжки вслух. Они вместе смеялись и радовались этим уходящим минутам. Иногда они добирались до брошенной мельницы, где забирались на самый верх, смотровую площадку, оттуда представлялся, как на ладони, их Холстон-Холл. Замок в ускользающих лучах показывался во всем великолепии. Их благословенная земля простиралась на множество километров, смотря на это, они испытывали некую горечь, глаза вбирали все тепло и красоту этих мест, словно скоро это утратит для них значение. — Скоро будет гроза, — произнес Артур. — В замок не успеем, — отмахнулся Виктор. Горизонт потемнел, надвигались темные тучи, в воздухе появилась какая-то давящая духота, что действовала удручающе и в то же время будоражаще. Где-то далеко послышались раскаты грома, и мелькнула молния. Пошел дождь. Они быстро поднялись с земли и побежали к домику на старом дубе. Ловко запрыгнув в него, они ощутили, что здесь будут в безопасности. Гроза уходила быстро, так же как и пришла. Дождавшись, пока раскаты стихнут окончательно, они побрели домой. На высокой лестнице, завернутая в шаль, стояла миссис Кедр. Она была в возрасте, но все еще молода, муж ее умер три года назад от простуды, а сыновья уехали в США искать лучшую жизнь. Высокая, тощая, с жидкими светлыми волосами, крючковатым носом, тонкими губами и большими синими злобными глазами на вытянутом лице — вот какой была миссис Кедр. Они даже не сжались под тяжелым взглядом, Мария только посмотрела на своих друзей и пожала плечами. — Опять сырые! Быстро в дом и в ванну! — скомандовала миссис Кедр. Они, смеясь, вбежали в большой холл, с задором пробежали по лестнице. Они больше не жили в детской — Каролина посчитала, что ее старшие дети выросли и им больше не нужны игрушки, да и юной леди не подобало жить с мальчиками. Мария вошла в спальню, скидывая сырую юбку и рубашку, стягивая на ходу нижнюю сорочку, и открыла кран с горячей водой. Она залезла в ванну и налила туда масло, сделанное Виктором, пахнущие имбирем и розой. После того как она полностью расслабилась и как остыла вода, Мария посчитала, что можно вылезти из ванны. Она надела простое домашнее платье и вышла в коридор. Мать обычно всегда находилась с детьми на мансарде, что была расположена в ее крыле, западном. Это большое помещение с прозрачной крышей и лианами, которые еще Дезмонд Лейтон выписал из Аргентины для своей жены. Позже мансарду оборудовали в комнату для рисования и творчества Фелисите. Но теперь Каролина со своим дурным вкусом, не понимающая Ренуара, Моне и Матисса, считающая, что современные постройки бездарны, думала, что так она привьет своим детям любовь к искусству. Поэтому троица проводила вечера в библиотеке либо в Китайской гостиной с изображениями драконов и развешанными расписными веерами. Каролина ненавидела ее, но детям она давно приглянулась. Мария вошла в помещение, села рядом с камином, чтобы высушить волосы, она налила себе немного розового вина с пряностями. Появились Артур с Виктором, произнося что-то смешное. — Опять читала нотации? — спросила Мария. — Ага, — кивнул Артур, — сказала, когда отцы вернуться, все им расскажет. — И пусть рассказывает, — Виктор налил им вина. — Он мне не указ. — А мне указ, — ответил с пылом Артур. — И потом, когда они приедут, нас здесь не будет. — О, точно! — подтвердил Виктор. — Что будем делать сегодня? — Мария не стеснялась, что у нее наполовину обнажены ноги. Если бы увидела это мать, отчитала бы за отсутствие чулок. Утром она надевала их для всеобщего спокойствия, а потом скидывала, складывая в нишу дома. — Почитаем, — предложил Виктор. — А что? — Мария любила читать все, даже то, что было не совсем по ее возрасту. — Может, «Ярмарку тщеславия»? — Виктор вертел в руках стакан. — Не-е-ет, — протянули остальные. — Давай Гете, — Артур достал томик. После чтения их разморило, и они уснули неглубоким сном. Утром, после завтрака, они вновь пустились в путешествие по Холстон-Холл, открывая новые тайны ирландской земли. Ведьма умерла этой весной, но (они зашли недавно) многое в ее доме осталось нетронутым. Виктор забрал ее записи и книги, понимая их необходимость для себя. Он любил часами водить пальцами по неровным строчкам, изучая досконально каждый рецепт. Он уединялся обычно в музыкальной комнате, а Мария с Артуром играли на рояле в четыре руки. У них выходило безупречно, чего не скажешь о нем самом. В тот день он был один. Долго разбирал почерк автора и не заметил, как тихо к нему подошла Каролина, она нагнулась к нему, прочитав заголовок «Сбор от нежелательной беременности». Она резко поднялась, понимая, что каким-то образом Виктору попались рукописи старухи с поляны, эти ведьмы тоже передавали веками свои секреты по наследству. — Откуда это у тебя? — спросила она, в голосе скользила нота возмущения. — Это — мое! — отрезал он, закрывая книгу. — Я не позволю в моем доме эти ведьмовские штучки! — вспылила Каролина. — Не думал, что вы ханжа, maman, — он специально в последние слово, принятое в обращении, вложил все свое презрение. — Да как ты смеешь со мной так разговаривать. Еще молоко на губах не высохло, ты... — она задыхалась. — Отдай мне! — Ни за что! — он вскочил с дивана, кинулся к двери, открыл их, выбежал на улицу и спрятал рукописи в своем тайнике. Он взрослел, и это было сопровождено не любовью и одобрением родителей, а ненавистью. Несмотря на возраст, к нему продолжали относиться как к маленькому мальчику, которому нужна вечная опека, а он давно не был таковым. Мать это, конечно, кроме мести, ничего не видела. Не видела, как он растет гордым и самоотверженным, как он готов жертвовать всем ради мечты. В их семье было принято слепое следование семейным традициям, желанием приумножить состояние, и только единицы мечтали создать что-то новое для всех. Через много десятилетий Каролина это увидит уже в своих правнуках, которые будут стремиться создать новый для себя мир. Как же внуки Виктора будут отличаться от внуков Руфуса! Но сейчас она не могла смотреть так далеко, то, что видел ее сын, и то, к чему он стремился, казалось дурным. Но что плохого в мечтах подарить многим шанс на жизнь? Мелочная душа Каролины жаждала только крови, ее разум был далек от прекрасного. Уезжая, троица ощутила щемящее чувство утраты, каждый день осени словно приближал их к чему-то другому. Чувство потери и прощания усиливалось, только ложное оно или настоящее? *** Он вернулся из Лондона совсем другим: холодным, жестоким, замкнутым. Каролина сразу заметила резкие перемены в муже. На столе в его кабинете она увидела фотографию молодой леди, на вид двадцатилетней и в по крою простом, но очень изысканном платье. Это старая фотография (Каролина носила такие наряды еще в пору своего обручения, когда она сияла в свете, а Эдвард был в Лондоне на всяких собраниях и семинарах). Она вспомнила, что видела где-то эту леди, ее мозг напрягся, перебирая в памяти картинки из прошлого. Всплыла та ужасная сцена, что она устроила мужу в первую брачную ночь. Как глупо она себя повела тогда! — Вы любите ее, и вы хотите ее!? — кричала она, увидев в раме у кровати фотографию другой. — Да! Да! — орал он ей в ответ. — Вам не понять! Она — идеал! — Ах мне не понять?! Ему изрядно надоела ее стервозность, он был не намерен выяснять отношения в день свадьбы. Он подошел к ней, больно заводя руки за спину и вжимая в постель. Вместо нежных слов и объятий, вместо страстных открытий, он просто грубо взял ее девственность. С той ночи все пошло не так, и их брак стал таким же скучным и пресным, как у многих. В Лондоне Эдвард встретил ее. Джорджина Грандж. Герцогиня Ленокс стала еще красивее, она уже была не той юной девочкой, тело избавилось от юношеской скованности, рождение трех детей превратило ее в женщину с гибким станом, мягкие изгибы тела подчеркивала простая ткань платья. «Почему она выбрала этого бедного герцога? — сотню раз спрашивал он себя. — Почему она решила, что любит его?» Рамсей Грандж, темноволосый мужчина с серым взглядом, выделявшийся среди многих мужчин, конечно, намного привлекательней, он лучше смотрелся с рядом ослепительной брюнеткой с пронзительными зелеными глазами — взгляд, который он увидит позже у любимой женщины сына. Но все же он не понимал, что она нашла в нем. С ним она могла иметь все, но выбрала скромное существование. В Лондоне у них была огромная квартира неподалеку от Королевского медицинского колледжа, где он работал преподавателем. Немного прислуги: несколько служанок и кухарка — ведением всех счетов и покупками занималась сама Джорджина. Каролина, в отличии от нее, блистала в антримовском или белфатском свете и не обременяла себя заботами о воспитании детей или ведении домашнего хозяйства. Позже Гранджи купили домик на Логан-Плейс, где они проведут несколько счастливых лет. — Джорджина! — окликнул он ее, увидев в галантерейной лавке, где искал кружева для Марии. — Здравствуйте, мистер Лейтон, — вежливо произнесла она, как будто не было нечаянного поцелуя на балконе Воксхолла, где они провели последний бал. Тогда он держал в объятьях волшебную девушку, не думая о том, что позже отец ответит отказом, а Джорджина скажет, что любит другого и родители скрепя сердце одобрили этот брак. Он был разочарован, понимая, что никогда не полюбит свою будущую супругу, женщину, которую он еще не знал. Но и Джорджину он тоже не знал, ему нравилась ускользающая красота в ней, может быть, после замужества она показалась бы ему другой. — Неужели ничего не помните? — спросил он, ожидая, что, когда они сядут в машину, она кинется в его объятья, только окажись они на какой-нибудь безлюдной улице столицы. — Помню, — она плотно сжала губы. — Я замужем. — Я знаю, — он замолчал, а потом прибавил. — Может, вас подвести? У меня машина. — О, нет! Спасибо, не надо, — она взяла коробочку с покупками. — А я настаиваю, герцогиня, — он настойчиво предлагал провести хоть минуту вместе. — Хорошо, — согласилась она. Однако она не кинулась в объятья. Он припал к ее губам, когда они оказались на безлюдной улице, но она слабо его оттолкнула. — Я все еще люблю Рамсея, — прошептала она. — Чем он лучше меня? — вопрошал он. — Просто он — это он, — объяснила она ему. — Милорд, отвезите меня домой, — она назвала адрес. С того дня он больше ее не видел. В Антриме все казалось пресным, он ощущал отупение всех чувств, так он впервые серьезно поругался с женой. Они и до этого ругались, но это была первая крупная ссора с момента рождения Руфуса. Он кричал и бил посуду, она кричала и была готова расцарапать ему лицо. Такие ссоры были не приемлемы в обществе, но сдержать свои эмоции было невозможно. — Вы никогда не любили меня, — упрекала она, — и никогда не полюбите! Вы ужасны! — А вы и не пытались понять меня, вы просто хотели быть богатой леди! — кричал он. — Вам нужно было сиять в свете, вам нужен был титул. И больше ничего вы не хотели! — Вы ведь спали с ней!? — это был и вопрос, и утверждение. — Вы всегда хотели ее, эту дрянь из высшего света. — Нет, потому что она невинное создание на этой земле, а не потаскуха, — Каролина поняла, что это было адресовано ей. — Я знаю, Каро, вы пытались крутить роман за моей спиной. Вы не изменили мне, лишь потому что он утонул. И поделом ему! — ее захватила волна возмущения. Как он мог говорить о Френсисе, какое право он имел! — Ублюдок, — прошипела она. — Не ругайся как грязная торговка, — Эдвард заметил краем глаза, как она подошла к нему сзади, и резко обернулся. — Знайте, я ненавижу вас! Я любила его, в отличии от вас, он был безупречен! — Он был картежником и плутом! — Не смейте говорить о нем так! Вы — такой же! — Я знаю, — она дала ему увесистую пощечину, он схватил ее в ответ за руку, и его большая ладонь шлепнулась по ее прекрасному лицу. — Ненавижу! Ненавижу! — истерично орала она и упала на пол из-за слишком узкой юбки, когда он отпустил ее. Как же он презирал себя потом, и как же хотелось перебороть слабость тайно покоряться ей! Она уже сделала все, чтобы его старшие дети стали чужими, но вырваться из ее крепких, цепких объятий интриг и обмана он уже не мог. Но почему отец не позволил жениться на Джорджине? С ней бы он стал другим и ее бы завоевал или обманом заставил жениться, а потом появилась бы и любовь, потому что Джорджина — настоящая, а не фальшивая. ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ [1] — фейри — по ирландской мифологии, крылатые существа, забирающие детей из колыбелей и меняющие на плохих детей. > ГЛАВА 4 Молодому человеку свойственно мечтать. Джейн Остен. «Уотсоны» Лето 1909. Новая весна принесла новые разочарования. Виктору в ту пору было уже двенадцать, Марии — одиннадцать. Они оба учились; конечно, успехи радовали Эдварда, но все же их поведение было недостойно семьи. Виктор превращался в прекрасного юношу, его острый, живой ум говорил о начитанности, его режущий, как нож, язык показывал упрямый характер. Он за последние время научился сдерживать порывы, и, когда смотрел своими голубыми холодными глазами, Эдварду становилось немного не по себе. В Марии расцветала девушка, ее тело уже начало приобретать мягкие формы, ее золотисто-рыжие волосы, которые она никогда не заплетала, развевались на ветру. Она была похожа на романтическую красавицу из стихов Томаса Мура. У брата и сестры была особая духовная связь; как ни пытался Эдвард разбить ее, ничего не выходило. Лето они вновь провели втроем, бегая по полям, наслаждаясь ароматом ирландских трав. Тревор предлагал отдать Марию за его сына Артура, и Фелисите считала это неплохой идей. Но Каролина сразу привела тысячу доводов почему не стоит этого делать. Артур был таким же ветряным, как и Мария, ей нужен сильный человек, что сможет сдерживать ее эмоции, губя на корню сумасбродные замыслы. Тревор, конечно же, не был в обиде на друга, только и сам становился похожим на Эдварда. Мир изменялся все быстрее, это становилось очевидно. То там, то тут возникали новые войны, одни плелись интриги, а другие мечтали разделить весь мир. Правительство проводило реформы для рабочих, в то время как воздух пропитался войной. Все это влекло новых Лейтонов, они смотрели на все другими глазами, уже понимая, что совсем скоро все станет другим. Зиму и весну они скучали друг по другу, в первый же день приезда Мария скинула туфли и чулки и побежала по молодой траве. Она дерзко ответила миссис Кедр, что теперь вправе поступать, как хочет. В то лето двенадцатилетняя девушка и тринадцатилетние юноши старались находиться подальше от чужих глаз. Солнце светило для них, травы цвели так сильно, что их аромат ощущался спустя много лет, а воздух был так прозрачен, что звенело в ушах после того, как заходил в дом. Счастливое время... — Что ты будешь делать через пять лет? — спросила Мария Виктора. — Может, поеду в Лондон, поступлю в Королевский медицинский колледж, — ответил брат. — Отец хочет отправить тебя в Эдинбург, чтобы ты стал экономистом, я вчера слышала, — прошептала Мария. — Скукота, и чего так далеко? — ее глаза смеялись. — Не знаю, — он откинулся на песок. (Они были на озере.) — Но Лондон тоже неблизко, — возразила она. — Лондон — большой город, и там есть все, — добавил Виктор. Появился Артур с большой рыбиной в руках. — Где ты был? — Ловил рыбу, как видишь. С озера уже веяло прохладой, темные воды опутал легкий туман, что полз медленно на берег, невесомый ветер приносил лесной аромат. Тихо потрескивали поленья в разгоревшемся костре, на вертеле жарилась рыба, и зверки шевелись в кустах, готовые бежать на запах жареной рыбы. Мария сегодня стащила из погреба бутылку розового вина, которую они распили вместе. Захмелев, они улеглись спать, тесно прижавшись друг к другу. Так они проспали всю ночь. Проснулись они только с рассветом, огонь уже погас. Артур ощущал себя пещерным человеком, у Марии все платье было в соринках, но она не сделала ни одной попытки, чтобы очистить его. Их встретил помощник Эдварда — мистер Кенни. Виктор понял, что сейчас им влетит за поведение, хотя давно уже потерял страх перед отцом. А еще тот не мог запереть его в замке, он бы все равно сбежал. Они, тихо смеясь, пронеслись, как вихрь, по всему замку. Уходя в комнаты, отведенные для них, они громко пробежали мимо комнаты Руфуса. В открытую дверь просунулась рыжая голова первого, Мария показала язык, и на его женственном лице появилась непонятная гримаса. Наспех переодевшись, они, снова смеясь, вбежали в Цветочную столовую, где Сьюзи накрывала на стол. — Я не скажу, что вы не ночевали в доме, и потом, мистеру Кенни сказала, что вы с рассветом решили пойти на улицу, — она положила перед ними круассаны, политые вишневым вареньем. С Каролиной у них испортились отношения, и уже немолодая служанка предпочитала прикрывать и поддерживать молодых хозяев. Сьюзи разуверилась в хозяйке в тот день, когда Каролина предложила подсыпать в еду старших детей травы, чтобы ослаб их организм. Сьюзи посчитала это безбожием и страшным грехом и не стала этого делать, сказав хозяйке, что делает это постоянно, когда дети в Холстон-Холл. Каролина же решила, что организм ребят слишком крепкий и не сразу воспринимает отвары. — Спасибо тебе, Сьюзи, — поблагодарил Виктор. — Завтракайте, а то придет миледи, и будет выбирать все самое лучшее мистеру Руфусу, — они жадно накинулись на пышные оладьи и ветчину с домашним сыром. — Всем доброе утро, — пришла Каролина вместе с младшими детьми. Виктор взглянул на мать, та увидела беглый взгляд сына. — Руфус, завтракай быстрее, мы сейчас поедем к отцу. — О, — он радовался этому, — а ты, Виктор, не поедешь! — Больно надо, — выпалил он, — что там интересного. Ровным счетом ничего! — Когда-нибудь все это достанется тебе, Виктор, — Каролина намазывала булочки маслом. — «Это» не наступит никогда, — Виктор встал и ушел. Каролина ощущала сладкий вкус победы на губах. Сын отдаляется от них, и Мария идет за ним следом. *** В августе 1909 года умерла Фелисите. Эдвард узнал об этом, когда в спешке уезжал в Антрим. Ему принесли прощальное письмо матери, которое он вскрыл по дороге в свою контору: Мой сын, Я хочу, чтобы ты сохранил все наше богатство. Прошу, избавься от жены, из-за нее произойдет много бед, и, если ты этого не сделаешь, все рухнет в один день. Перестань давить на Виктора и дай ему возможность выбирать свой путь самому, потому что он приумножит наше состояние. Не отдавай Марию замуж без любви, это ужасно и противно для нее. Не давай большей свободы Руфусу, он мягкотелый, он игрушка и орудие в руках Каролины, он не тот человек, что нужен нашей семье. Оторви Анну от матери, ей нужна самостоятельность, иначе все закончится плачевно. Береги себя, береги нашу семью. А я ухожу, думая, что у тебя все получится. Твоя мама. Он поднялся снова к себе, Каролина уже слышала новость и решила зайти к Эдварду. Она тихо вошла, на цыпочках подходя к мужу. Он стоял у окна, смотря, словно в пустоту. Каролина робко обняла его сзади. — Я сочувствую, — он ничего не сказал ей, она только лишь заметила легкие слезы на его щеках. — Все хорошо, родной, — Каролина повернула его к себе, прижимая рыжую голову к своей груди. Теперь-то у нее появилась возможность повернуть отношения в другую сторону. Сейчас она может окончательно оттолкнуть Эдварда от сына, и, если она не воспользуется этой возможностью, то потеряет все. *** Лето 1910. После смерти Фелисите многое изменилось. Каролина ощутила, как все больше к ней привязывается собственный муж. Эдвард после Рождества впервые подошел к ней и нежно поцеловал. Они стали больше разговаривать, он изливал ей душу и стал склоняться в сторону младшего сына. Такие перемены в доме ощутили все: домашние сразу приметили, как уже не молодые супруги всю весну провели вместе, не отпуская рук, плотно сжав ладони и сплетя в узел пальцы. Увидели взгляды, полные любви, а вскоре прислуга судачила о том, что супруги заняли одну из больших спален в Холстон-Холл, где предавались страстной любви. Словно смерть Фелисите освободила Эдвард от оков. Каролина только в ту весну осмыслила триумф — она почти что добилась всего, о чем так мечтала. Летом, когда вернулись Виктор и Мария, она и в них приметила перемены. Голос Виктора сломался, в нем появились строгие нотки, черты лица стали мужественнее, а еще он сильно вытянулся. Мария хорошела с каждым годом, и Каролина уже примеряла за кого бы выдать ее замуж, считая, что выгодная партия усилит их влияние в Ирландии. — Ты такая красивая, когда спишь, — прошептал Эдвард, сжимая ее в объятьях. — А ты только это заметил, — лукаво улыбнувшись, сказала она. Нет, она не спала, она думала о том, как ей поступить дальше. Она уже рисовала новые перспективы для себя. — Просто до этого я всегда уходил, считая, что мой долг выполнен, — его тонкие пальцы легко скользили по ее спине. — Скажи, странное чувство, — она потянулась в его объятьях. — Что странного? — непонимающе переспросил он. — Любовь, — в ее улыбке скользило коварство, которое он не успел заметить. — Ты говоришь, что любишь меня? — Эдвард приподнялся, чтобы лучше видеть ее лицо. — Да, — ответили ее губы, он потянулся к ним, ощущая сладостную муку желания. Как такое могло случиться с ним? Теперь его не прельщали шлюхи из борделей, он совсем не хотел ехать в Антрим к любовницам, его просто тянуло к женщине, с которой он прожил уже пятнадцать лет. Их брак не сложился сразу же. Она любила кузена, он любил Джорджину, считая ее идеалом, и совсем не обращал внимания на жену. Он хорошо помнил день, когда жена сообщала ему о первой беременности, но в день рождения сына не мог разделить радость жены. Это была ее обязанность, но не подарок. Через год появилась Мария, а потом они отдались на долгие три года, не позволяя ни ласк, ни поцелуев, только сухое приветствие за завтраком и безликое «спокойной ночи» вечерами. Каким-то образом ей удалось заманить его в свои сети, это были две безумные ночи, результатом чего были Руфус. Каролина уснула после долгого занятия любовью. Ей снился странный сон. Она шла по полю, дошла до озера, затянутого туманами, по воде к ней шла старуха-знахарка, она протянула к ней руке и сказала то, что произнесла однажды: — Будет у тебя трое детей, но твои мечты рассыплются одна за другой. Один твой сын станет богатым, другой разрушит здесь все. Я вижу великую судьбу там, в другой стране, и его одна сестра будет такой же. Одного ждет все, другого ничего. Все потомки одного будут великими, а другие станут безвестными. — Что ты несешь?! — кричала она, но старуха продолжала: — Имя его значит... Она очнулась, потому что ее тряс за плечо Эдвард. Он всматривался в ее бледное лицо, на котором выступила испарина. В последние время ему хотелось проникнуть в ее сны, чтобы знать все сокровенные мечты и мысли, но вместо этого он понимал, что его жене снятся только кошмары, все чаще посещающие ее. — Каролина... — Да, да... — Тебе снился кошмар? — нежно спросил он. — Похоже, да, — он обнял ее, чтобы страхи ушли. — С Руфусом все будет хорошо, за ним присмотрит Виктор, — нет, она не беспокоилась из-за того, что сын уезжает, она боялась все когда-нибудь потерять. — Знаю, — но чувство тревоги не отпускало. *** Виктор вошел в кабинет отца; завтра он уезжал в пансион, чему очень радовался. Он не нуждался в этих местах, ощущая, как постепенно отмирают его корни, как у растения, но он не умрет, он просто станет свободным. Тогда прошлые ошибки окажутся мелочью, простой пылью, а золотое будущее будет маячить где-то совсем близко, как сейчас. Он чувствовал запах будущего успеха и славы. Ведь не зря его имя значит «победа». Отец смерил его тяжелым взглядом, который Виктор видел со дня похорон Фелисите. Отец поменял вектор своего отношения к нему, но и Виктор не испытывал ничего, у него даже не было чувства долга по отношению к семье, он ничего не хотел делать для этой надменной стайки индюков, расхваливающей состояние и положение в обществе. Буржуазные порядки мало-помалу отмирали, и Виктор первым понял, что когда-нибудь проснется другим, и в мире будут нужны такие, как он, а такие, как его брат, потеряются либо всю жизнь будут приспосабливаться и все равно потеряются. Виктор сел в предложенное кресло, надменно смотря на отца и высоко вздернув подбородок. «Гордец! Грешник!», — постоянно кричали вокруг него, но он всегда знал: гордость — хорошее качество, которое он будет прививать своим детям и внукам, тогда-то и появится выражение: «Настоящий Лейтон, он добился всего сам». — Я хотел с тобой поговорить, — начал Эдвард. — И о чем же? — в голосе скользила поразительная самоуверенность. — О тебе, — отец встал, подходя к окну, Виктор видел только его затылок. — А что во мне не так? — его дерзость заставила Эдварда обернуться к сыну. Он взглянул в его глаза и удивился, откуда во взгляде возникла эта холодная сдержанность, что никогда и никто не видел в их семье. — Не дерзи мне! — он думал, запал сникнет, но Виктор и не думал молчать. — А я и не... — Я хочу поговорить, — оборвал его Эдвард, — как мужчина с мужчиной, а не как с мальчишкой, которой, играет в войнушку. Тебе пора повзрослеть и перестать быть ребенком. — А я давно вырос, только ты между своими заводами и приемами этого не заметил. Я решил, кем буду и как буду жить, — ответил Виктор. — А я думал, ты оставил эти глупые мечты, — прошептал горячо Эдвард. — Ты хоть представляешь, что тебя ждет? — Да, — этот ответ окончательно убедил Эдварда, что сын не перемет решения ни за что. — Жалкое существование докторишки, который будет лечить либо бедных, либо богатых, но при этом будет все равно нищ, или через годы стать профессором и преподавать глупым студентам? Ты этого хочешь? — он почти перешел на крик. — Да, — снова ответил Виктор, — это моя жизнь и позволь мне самому решать как жить. — Это абсурд! — Эдвард ударил по столу кулаком. — Не абсурд, я не хочу заниматься дурацким фарфором и льном! — Виктор с ненавистью глядел на отца. — Но почему?! — это было больше похоже на плач, нежели на вопрос. — Потому что я — не ты! — выпалил Виктор. — Я не позволю своим детям слепо следовать строго намеченной траектории, я не хочу быть их богом! — А ты дорасти до моих лет и удержи хотя бы то, что есть! — Эдвард встал напротив сына, которые уже догнал его физически. — Через двадцать лет, если ничего не совершенствовать, все начнет сыпаться, а через пятьдесят здесь все придет в упадок, — заключил Виктор. — Никогда это не произойдет! — А что если... Ты же не Господь Бог, ты не можешь знать, что будет завтра, но мир изменится, поверь, — Виктор говорил то, что думал. — Ты просто безумец! — Эдвард уже просто не знал что сказать. — Но ты должен быть здесь... — Да знаю я! Одна и та же песня все эти годы. «Ты — наследник, ты получишь все, ты должен сохранить, ты должен, должен...» Только и слышно! А никто, никто не спросил, чего хочу я! — пылко произнес Виктор. — Никто никогда не спрашивал кто что хочет, — Эдвард снова подошел к окну. — Да, если бы Томас, Роберт, Маршалл, Эдмонд и мой дед бездействовали, то мы бы просто до сих пор жили бы в Девоншире и пасли овец, а поскольку страна благодаря техническому прогрессу не нуждается в большой массе крестьян, мы бы были простыми рабочими, — мысли Виктора были последовательными, но Эдвард не понимал, к чему тот клонит. — А теперь мы должны это сохранить, — ответил отец. — Нет. Консерватизм в данный момент неуместен, — Виктор сложил руки на груди. — Как мало ты знаешь о жизни... — Стоит только захотеть, можно и горы свернуть. — Все в юности революционеры, а с возрастом становятся консерваторами. Неужели ты увлекаешься марксисткой чушью? — спросил Эдвард, теперь он понял: хоть дома и не было книг Маркса и Энгельса, сын читал это в пансионе вместе с другими такими же сорвиголовами. — Да. Каждый современный человек должен знать такое, — Виктор встал и собрался уходить. — Так мы поговорили обо мне? — отец вздрогнул от вопроса, в котором ощущался возраст, намного больший его настоящего. — Нет, но разговор окончен, — Эдвард сел в кресло. — Печально, что все так складывается, но пока ты живешь, как я хочу, и через четыре года ты будешь учиться в Эдинбурге. — Я пойду. — Постой... — Что еще, — он обернулся. — Присмотри за Руфусом, — попросил отец. — Нет, потому что ты отнял меня от дома в еще более младшем возрасте. Виктор вышел из кабинета, пока он шел по коридорам, в его голове билась только одна мысль: «Никогда. Никогда. Потому что я сбегу отсюда когда-нибудь. Я не хочу быть здесь». Утром он и Мария уезжали, а вместе с ними Руфус. Виктор устало посмотрел на брата, он уже ощущал, как будет ужасен следующий год. Он закрыл глаза, забывая на минуту обо всем. Есть гораздо большее, нежели чем долг и семья, есть зов сердца, а сейчас его сердце бешено колотилось от одной лишь мысли, что, возможно, где-то там высоко парит его мечта. От этой мысли он сильнее зажмурил глаза, каждый новый удар сердца наполнял душу сладостью, переполняя ее самыми лучшими чувствами. Пускай он может и не быть здесь, зато с ним всегда будет аромат ирландских трав, что он пронесет через всю жизнь, бережно храня как напоминание о детстве, о той земле, на которой он родился. ГЛАВА 5 Будучи детьми, мы редко задумываемся о будущем, и это позволяет нам радоваться жизни так, как умеют не многие взрослые. В день, когда мы начинаем беспокоиться о будущем, детство наше остается позади. Патрик Ротфусс. «Имя Ветра» Октябрь 1910. За два месяца, проведенные в стенах пансиона, Виктор понял, что хочет уйти и отсюда. Порой он, как неприкаянный, ходил по коридорам и комнатам, никого не замечая. Он все больше испытывал одиночество, несмотря на то, что с ним всегда были Артур и Гарольд. Джерад с ними с этого года не учился, и они остались втроем. В последнее время в душе он ощущал опустошенность, наверное, это все из-за Руфуса. Как он видел его лицо, слышал его голос, испытывал только одно желание — придушить, но каждый раз отдергивал себя, понимая, что мысли его сами по себе абсурдны. Но почему там, где Руфус, он чувствует себя лишним? Хотя он понимал, в чем дело. Во всем виновата мать, это она внушала, что он не достоин носить фамилию Лейтон. Она так и сказала, когда он покидал Холстон-Холл. И все, что оставалось Виктору, так это поклясться, что он достоин титула и фамилии. Учителя отчитывали его за то, что он не приглядывал за братом, ни в чем ему не помогал и, самое главное, не хотел это исправлять. Он помнил тот октябрьский день, когда с друзьями они пошли в ближайшую деревню. С переходом в новый класс теперь для Виктора были возможны вылазки в ближайшие деревни, и ему навязали Руфуса, хотя, по правилам, это было запрещено. Виктора трясло от злости, все, что ему хотелось - чтобы он потерялся и больше не возвращался. Руфус со своими манерами, женственными чертами лица больше смахивал на жеманного юношу, нежели на скромного простого ученика, каким был Виктор. Мальчишки в деревни заметили это, и, конечно, завязалась драка. — Угости монеткой, — вроде бы дружелюбно начали они, один из них, белобрысый, был немного старше Виктора. — Нужно работать! — выпалил Руфус. — Так всегда говорит мой папа. — Ба, папа говорит! — воскликнул коротышка. — Как мило звучит. — А ты что не знал, что Ллойд Джордж запретил эксплуатировать детей! — сказал рыжий. — Да, ты из этих эксплуататоров! Берни, бей его! — позвал кто-то из темноты. — Да, я выше вас! — Виктор, наблюдавший за всем этим, дивился надменности Руфуса. — Маленькие оборванцы! — положение в обществе не давало ему право принижать других и возвышать себя. Кем он вообще себя возомнил? — Эй, пацаны, бросьте его, — Виктор вышел из тени. — А ты кто такой? — они все обернулись к нему. — Сколько вам надо? — спросил он, вытаскивая из карманов монеты. — А ты не простой, — белобрысый приблизился к нему, — не похож на этих богатеньких, — Виктор ухмыльнулся. Он как раз и был из таких. — Кстати, где ты живешь? — Я из соседней деревни, — соврал Виктор. — Я тебя не помню, — возразил темноволосый. — Я постоянно меняю место, ненавижу свою семью и убегаю от них, — Виктор сделал такую же ухмылку, как и все, чтобы показаться своим. — Ну что, пацаны, пошли. Считай, тебе повезло, — это было обращено к Руфусу. Когда все ушли, Виктор схватил младшего брата за руку и поволок подальше от толпившихся людей на ярмарке. Руфус заметил, как из взгляда старшего брата исчезла сдержанность, он был в гневе, только Руфус не мог понять за что. Виктор повернул его к себе, не позволяя смотреть мимо. Ему до ужаса хотелось отхлестать этого самонадеянного мальчишку, но он как всегда подавил в себе это желание. — Прекрати! Прекрати так себя вести, хватит выставлять напоказ происхождение и положение в обществе, — Виктор больно сжал запястье брата. — Но я выше их! — выпалил Руфус. — Я лорд, а они оборванцы! — Что!? С каких пор это так важно? Сейчас каждый, кто был никем, может стать всем, а кто был всем, может стать никем, — Виктор не любил показывать свое место в обществе. — Не говори мне ни слова из этой марксисткой дури! — сказал Руфус. — А это не дурь! Это так и есть, и жаль, что не понимаешь! — внутри Виктора все кипело, и уже мало что могло унять бурю внутри него. — Папа правильно говорит, что ты никогда не станешь лордом, а будешь похож на оборванца! — Руфус поднял на брата глаза, и Виктор еле удерживал себя от необдуманного шага. — Мне плевать, что говорят отец и мать, также плевать на твои слова. Знаешь, я больше не хочу вытаскивать тебя из переделок, пусть это делает твой отец или твое происхождение, — он резко выпустил руку младшего брата и пошел в сторону ярмарки. Строгие мистрис просили его смотреть за юным братом, объясняя это его нежной душой и ранимым сердцем, но только он знал, насколько двуличен этот ребенок. Он мог смотреть преданно в глаза воспитателей и путано, артистично, краснея объяснять, что он не знал и больше так делать не будет, и здесь же, за спинами у всех, делает очередную пакость Виктору. Отец слал гневные письма, мать намеревалась приехать и во всем разобраться, но Виктор знал исход заранее: он как всегда окажется неправым. Похоже, их спор не закончится никогда. У Виктора была отрада — появился совсем молодой преподаватель по биологии. Мистеру Кнолиссу, шотландцу, по случаю жизни оказавшемуся в Ирландии, было чуть больше двадцать. Он был прекрасно образован, и, самое главное, с ним было о чем поговорить. Зная о пристрастиях Виктора, он давал ему читать статьи в различных журналах, чему юноша был несказанно счастлив. — Я рад, что ты решил стать врачом, — они пили часто чай по вечерам в маленьком кабинете мистера Кнолисса. — Это похвально. — Мой отец не в восторге, но я точно это знаю, — Виктор поставил чашку чая на стол. — Это и понятно: он хочет кому-то передать бизнес, а ты — старший, и умеешь общаться с людьми, и, самое главное, хорошо считаешь, — подметил мистер Кнолисс, отложив в стопку книги. — Я тоже пошел против отца. У нас, в Шотландии, небольшая типография, но я не хотел этим заниматься, и теперь, когда он умер, мама ведет кое-как дела, но мне все равно. Виктор был удивлен этим признанием, и ему еще сильнее захотелось осуществить все свои дерзкие мечты, чтобы потом его дети могли им гордиться. — Я хочу когда-нибудь покинуть Холстон-Холл, все забыть, даже свой титул... — Но это ты погорячился, — перебил его учитель. — Дам тебе совет. Когда решишься порвать с прошлым, не забывай его. Кто знает, может, тебе пригодится твой титул, и твои деяния, может, не будут ассоциироваться с ним. — Вы так думаете? — это был совсем глупый вопрос, как понял потом Виктор, но нужный для него. Ему нужно было укрепиться в мысли. — Да, я так думаю. Никогда не знаешь, что ждет тебя потом. Ведь так? — его серо-зеленые глаза загадочно горели, он откинул со лба прядь черных волос. — Да, вы правы... — Жизнь соткана из противоречий, она настолько сложна, что, может быть, следующий поворот приведет нас к еще большему счастью, а может, и несчастью. Там уж как карты лягут, но все же мы сами куем свое счастье, — Виктор посмотрел на часы, ему было уже пора идти к себе. Когда он лег спать, его долго не покидала мысль, что нет ничего плохого в знатности, но только не в самонадеянности и тщеславии. *** В октябре к ней прислали Анну, троюродную кузину со стороны матери, и тихое уединение Марии закончилось. Они с Нэнси до этого проводили время только вдвоем за мечтами и делами, и теперь появилась ноющая младшая сестра. Конечно, она была как куколка, и многие девчонки заметили ее красоту, только единицы замечали, насколько сестры разные. Мария помнила письмо от отца, то, что пришло накануне. Оно привело ее в ярость, слезы душили. Но почему ей и Виктору нельзя жить спокойно?! Мария, Скоро к тебе приедет Анна. Мы с твоей матушкой пришли к выводу, что ей будет лучше с тобой, нежели с нами. Ей нужно получать и образование, и воспитание, и потом, она сильно скучает здесь, в Дублине. Пригляди за ней, и, самое главное, гляди, чтобы она не болела. У нее слабые легкие. Твои родители. Она скомкала письмо, а через неделю она ждала в приемной. Она приехала так, словно хотела показать, что она принцесса, что вывело Марию из себя. Анна была одета в голубое бархатное платье, отделанное кружевами, расшитое блестящими бусинами. Мария оглядела свое, простое коричневое, которое многих девушек совсем не красило, а, наоборот, портило. Анна вышла из машины. Отец отправил ее с сопровождающими. Мария холодно приняла кузину, ту поселили в ее комнату, где вечерами она доставала ее расспросами, но Мария просто поворачивалась к стене и старалась уснуть, что не всегда получалось. Анна и строгие мистрис хотели, чтобы она помогала сестре во всем. Только Мария не хотела этого делать. Ее часто отводили в кабинет, где читали одну нотацию за другой, которые она пропускала мимо ушей. Только два человека ее понимали — Нэнси и молодой преподаватель по математике. Она влюбилась в него, отбросив чувство стыдливости, только он не отвечал на ее чувства, да и она умело их прятала. Сердце замирало, когда он что-то спрашивал. А когда заметил ее вяжущейся свитер, коснулся ее ладоней, она была готова плакать от радости. Он посмотрел в ее глаза, она смело заглянула в его, от взгляда которых она была готова кинуться к нему на шею. Он присел перед ней на корточки. — Кому вяжешь? — спросил мистер Хонкис. — Брату, — ответила она, — на День Рождения. На следующий день он принес ей целый мешок цветных мотков шерсти. Она поблагодарила его, он наклонился, и его теплое дыхание опалило ей щеку. Она хотела коснуться его шелковистых пшеничных упругих кудрей, но чувство стыда ей не позволило это сделать. Он стал часто с ней беседовать, и она мало-помалу открывалась ему. В тесном кабинете она бывала редко, в основном, когда приносила контрольные работы, и он при ней их проверял. Мария тихо заходила и совсем не слушала, что ей говорят. В тот вечер он как-то странно смотрел на нее, вдруг резко обнял за талию, сажая на стол и целуя в губы. Его губы мягко скользили по ее плотно сжатому рту, его язык коснулся их, и она совсем растерялась, не зная, что и делать. Губы двинулись в дальнейшее путешествие, он расстегивал пуговки на вороте строгого платья. Потом это прекратилось, и Мария ощутила смущение. Что она творит? Кожа пылала, а глаза затуманились, ноги дрожали, а голова отказывалась думать. Что это с ней происходит? После этого вечера он часто ее целовал, и каждый раз его пальцы все больше обнажали ее кожу. Она никогда не говорила с матерью на тему взросления девочки, о том, что происходит между мужчиной и женщиной. Только книги могли ей рассказать об этом. В Хостон-Холл на самых высоких полках она обнаружила фривольные романы с описанием постельных сцен или странных эротических обрядов других народов и зачиталась. Интересно, кто собирал эти книги? Неужели в их-то консервативной семье такое возможно? Непонятно, к чему бы это привело, если бы не заболела кузина. Через месяц, когда задули ветра, Мария заметила, как Анна специально стала выходить на улицу без плаща. Мария понимала, что таким способом Анна пытается добиться, чтобы ее больше жалели и меньше заставляли учиться. Она не стала ничего говорить, посчитав, что кузине пора повзрослеть. Та начала кашлять. Мария могла бы написать Виктору, чтобы он прислал немного трав от кашля, но и здесь она не стала ничего делать. Приступ совести начал душить ее, когда Анна закашляла с кровью. Мария спрыгнула с кровати, накинула на плечи тонкий халат и выбежала из спальни. Она унимала бьющееся сердце всю дорогу к мисс Равен, с которой у нее были хорошие отношения. Она постучалась в дверь. Никто ей не открывал. Мария вновь постучала, дверь была заперта. Девочка нашла шпильку в кармане и взломала замок, как делала с братом в Холстон-Холл. Войдя, она замерла: мистер Хонкис был на мисс Равен — она зажала рот рукой, но не смогла сдержать крик ужаса и отвращения. Он постанывал, а она билась, как рыба об лед, в его объятьях. — Я ненавижу вас! — крикнула она. — Мария, подожди, — он успел одеться наспех, схватил ее за запястье. — Нет! Нет! — она разжала его пальцы. — Нет, я вас презираю! И себя тоже, что была так глупа. — Что здесь происходит? — к ним вышла миссис Пекинс. — Эта девица пришла ко мне и пыталась соблазнить меня, — ответил мистер Хонкис. — Что?! Да он был только что на мисс Равен! — выпалила она. — Да она просто завидует моей красоте, — спокойно сказала мисс Равен. — Грубиянка. — Что?! Между прочим, моя кузина кашляет кровью, и я пошла кого-нибудь искать, — оправдалась Мария. — Ну да, а между делом пошла ко мне, — она никак этого не ожидала. Этот человек распалял ее в течение двух месяцев, а теперь говорил, что она шлюха. Чтобы не потерять остатки гордости и достоинства, она бросилась наверх, к кузине. Отец приехал вместе с матерью, чтобы забрать Анну домой, а Марию посадили под жесткий арест в комнате для наказаний, заставив переписывать Библию. Ее почти не кормили, только водой и черствым хлебом. Все эти ночи ее преследовал взгляд отца — холодный, уничтожающий, мечтающий придушить. Душа звала на помощь, и она послала письмо брату. Виктор, Я не знаю с чего начать. Анна заболела. Но это не самое страшное, я... мне показалось, что я влюбилась в преподавателя, он соблазнял меня, а сам развлекался с другой. Я... все получилось, что я виновата. Я уже три недели сижу под арестом. Я... Боже, что мне делать? Я просто теряюсь, словно пропасть передо мной. Я готова наложить на себя руки от позора, только факт того, что самоубийц не хоронят, как всех, держит меня... Я... Виктор получил ее письмо перед самым Рождеством. Он решил, несмотря на отговорки отцовского водителя, заехать за Марией. Письмо привело его в смятение — оно было без подписи, и его сестра толком ничего не смогла объяснить. Артур предложил сразу не ехать домой, хотя Эдвард хотел, чтобы Рождество Мария провела под арестом. Они с Артуром, оставив Руфуса в машине, вбежали в приемную. Одна из строгих мистрис спросила, кто они такие, но ни Артур, ни Виктор ничего не ответили. — Мария! — звали они ее. — Я здесь! — ее заперли на чердаке. Артур огляделся, распахнул окно, залез на черепичный карниз, вынул кирпич из стены, выбил маленькое окошко. Мария подошла к проему, и Артур аккуратно вытащил ее. — Мы забираем тебя, — произнес Артур. Мария была слабая и бледная, она почти теряла сознание от слабости. Нэнси уже спустила вниз чемодан. — Что вы делаете?! — перед ними возникла миссис Пекинс. — Что вы делаете?! — Лорд Лейтон, — представился Виктор. — Я хочу забрать сестру домой, пока вы не довели ее до голодной смерти. — Вы не посмеете без указания вашего отца, — пролепетала миссис Пекинс, шокированная наглостью юношей. — Посмеем. Мария всю дорогу к Холстон-Холл спала, Виктор, не смотря на злостный взгляд матери, внес сестру на руках в дом. *** Лето 1911. Привезли арабских скакунов, чему дети были несказанно рады. Лошади отличались особой грацией и красотой. Дезмонд любил скакунов, он покупал самых красивых и быстрых лошадей по всей стране, но его сын, испытывающий некоторый страх перед этими преданными животными, предпочитал ездить в экипаже, а его жена лишь иногда садилась в седло, считая, что в ее возрасте это ребячество. Детям он запрещал скакать на лошадях, но сейчас ему было необходимо хоть как-то отвлечь всех от последних событий, в его доме в последние полгода не было покоя. Анна выздоровела, и Каролина успокоилась. Руфус и Виктор жили в пансионе, как кошка с собакой, и он (Эдвард) вечно выслушивал жалобы от учителей. Правда, Мария притихла, но из-за того, что все от нее отвернулись. Она стала плохо учиться, что огорчало Эдварда. Виктор и Мария, что были на улице, метнулись в конюшне посмотреть на скакунов. Марию привлек вороной конь, она потрепала его по гриве и погладила морду; конь фыркнул, отступая от нее. Она мягко посмотрела на него, протягивая к нему руки, конь недоверчиво подошел к ней. — Ну вот, Принц... — произнесла она. — Он же не белый, — возразил отец, — и потом, он для Виктора. — Я возьму его себе! Принц, потому что холодный, как надменный англичанин. Мистер Сарс, запрягите его, — скомандовала она, заворачивая вверх юбку, обнажая сапоги для верховой езды. Девушка надела перчатки и сама запрыгнула на лошадь, тихо выехала из конюшни и поскакала по Буковой аллеи, что вела к дороге на Антрим. Она свернула на изумрудное поле. Волосы свободно развевались на ветру, а с земли поднимался теплый, влажный запах земли. Доехав до леса, Мария наконец решила повернуть обратно. У конюшни ее ждали отец, Виктор и конюх. Она спрыгнула с лошади, счастливо кидаясь в объятья брата. Яркое дневное солнце слепило глаза, и она смежила веки, засмеявшись. Виктор обнимал ее совсем не по-детски, крепко схватив за талию, ее маленькая грудь плотно прижималась к его груди. Ее лицо запрокинулось, губы приоткрылись, Эдварду на мгновение показалось, что между ними есть страсть, но Мария ударила брата кулачком по плечу, он выпустил ее из кольца рук, и она упала бы, если бы ее не подхватил конюх. — Ну, как? — спросил отец. Мария обратила к нему свое пылающее лицо. — О, потрясающе... — Виктор, оседлай Нино, — Эдвард указал на рыжую кобылку. Его сын вскочил на лошадь, вслед за ним и Мария, и они понеслись по Буковой аллее навстречу ветру. Они лежали среди длинных трав, аромат которых наполнял легкие. Они тяжело дышали, закрыв глаза, ощущая, как косые лучи солнца бегают по лицу. Солнце медленно уходило за горизонт, веяло прохладой. Пальцы тесно сплелись, они прерывисто засмеялись. Только они знали, что выражал этот смех. — Как ты думаешь, почему отец переменил отношение к нам? — вдруг спросил Виктор. — Наверное, он просто решил, что так удержит тебя здесь, — сказала она. — Глупец. Но и мы поиграем в игры? — Мария подняла бровь и приподнялась. — Что ты задумал? — с неким испугом поинтересовалась она. — Давай, будем примерными? — на его лице появилось некое озорство. — Ого, это что-то новое! — она подтянула подбородок к коленям. — Значит, мне не стоит вести себя, как говорит миссис Кедр, как взбалмошная девица, а тебе стоит во всем соглашаться с отцом. Как это банально! — Мария, ты просто на самом деле взбалмошная девица! — она толкнула брата в бок. — А ты самонадеянный индюк, и не мечтай стать богатым, как Крез. — Но так и будет, дорогая, — он погладил пальцем ее запястье там, где бился пульс. — Все мечтаешь... — Да, — он достал из кармана часы, смотря на время. — Пора ехать... — Да... — мечтательно вздохнула его сестра. — Поехали, — они оседлали своих лошадей и поскакали к дому. Эдвард встретил их в хорошем расположение духа, сообщив, что завтра приедет Артур Йорк. Двое вбежали на второй этаж, они услышали брань матери, тихие ответы отца. Мария поняла: он защищал их, а не поддерживал Каролину. Девочка отворила дверь своей спальни, скидывая туфли и чулки, села за письменный стол. Она решилась написать письмо Нэнси Шеболд, у девушки не было сомнений, что осенью у нее наладиться со всеми в пансионе. Каролина не понимала перемен в муже. Почему он стал так поступать? Почему он вновь стал так добр к ним? По ночам засыпая рядом, она, словно испытывающая жажду, хотела задать вопрос, что случилось. Эдвард старался угодить детям: построил голубятню, купил лошадей, нанял педагога по танцам, считая, что изысканности не учат в стенах закрытых учебных заведениях. Вроде бы на короткое время восстановился мир, но Каролина знала, что осенью многое изменится. Она лепила из младшего сына то, что хотела. Она думала, что он станет сильным. Виктор и Руфус были слишком разными: в одном в избытке были сильная воля и стальной характер, другой был мягок, и этим пользовались многие. Они такие разные, и каждого ждала разная судьба. Каролина мечтала, что когда-нибудь место Виктора займет Руфус, и первый канет в небытие. Появился повод сыграть на чужих чувствах. Как-то вечером, когда Мария уже легла спать, к ней пришел Виктор. Миссис Кедр, да и остальная прислуга стали распускать слухи, что между молодыми хозяевами что-то есть. Многие стали подмечать, как обнимает сестру брат, как его ладони скользят по девичьему стану, а их глаза как-то странно сияют, а лица так близко, что вот-вот поцелуются. Их частые выезды считали прикрытием. Но никто не замечал, как было развращено тогдашнее общество, давленное сотнями условностями и устаревшими традициями, жившее по двойным стандартам. Все было пропитано тлетворным запахом, прошлые времена, их такие незыблемые устои постепенно уходили в небытие. Те, что скучали, увлекались мистикой и спиритизмом, вызывая умерших, проводили часы у гадалок, а мужчины за карточным столом. Оргии за закрытыми стенами, где все преклонялись дьяволу и воспевали его, не казались странным. Но никому не понять, что интимные отношения не занимали их умы — они просто взрослели, а их привычки нет. Увы, но люди предпочли видеть только плохое, им проще разглядеть черные стороны событий, нежели понять — не все так просто. Ум Эдварда это занимало и беспокоило, но лето кончилось, и на ближайшие месяцы они были разлучены. Это радовало Каролину. Это лето подарило надежду на то, что у них все могло быть хорошо, в их семье наконец появился бы мир. Но мы только полагаем, а судьба располагает, выбирая для нас пути. После лета придет осень, за ней весна, но будет ли новое лето таким же теплым и светлым, как это? ГЛАВА 6 Гнев бывает глуп и нелеп, и человек, будучи не прав, может быть раздражен. Но человек никогда не впадает в ярость, если он, по сути дела, в том или ином отношении прав. Виктор Гюго «Отверженные» Май 1912. В одно солнечное майское утро Каролина вышла в парк, соединяющий два поместья: Донел-Хаус и Холстон-Холл. Она еще девчонкой любила бегать по дубовым аллеям и смотреть на старинный замок, который потрясал ее воображение, и ей казалось, что этот дворец словно из ее сказок. В этих темных аллеях произошло самоубийство первой жены ее отца, ее матери, которую нашли утопленной в светлых водах озера. Каролины в то время не было дома, но весть об этом долетела и до пансиона. Каролина помнила, как впервые встретила Дезмонда Лейтона. Он смотрел за процессом переделки парка. Где разбивали розарии и создавали лабиринты, увитые розами, где строили греческие беседки и возводили фонтаны с греческими богами и богинями, модные тогда и сейчас. Дезмонд обустраивал поместье для своей жены. Каролине тогда было одиннадцать лет, тогда, как она думала, она была гадким утенком и вела себя порой как мальчишка. Она никогда не встречалась с Эдвардом Лейтоном даже взглядом, так как он постоянно ездил и учился в разных местах, как хотел его отец. Она думала, что отец никогда не выдаст ее замуж за соседа, но все так и случилось. И теперь отец здесь не жил, чаще бывая вместе со своей, уже третьей женой в Дублине, но, приезжая, он все также пытался навязать дочери свое мнение. Эдвард Лейтон скакал по аллеи на вороном жеребце. У него были самые быстрые и лучшие лошади во всем Антриме, из-за сына и дочери он полюбил этих изящных животных. У него было все: обширное поместье, дворец, любимое дело, дети, связи. Он блистал в свете, красивейшие женщины Ирландии были готовы оказаться в его постели. Но Эдвард чувствовал себя одиноким, и порой ему казалось, что так будет всегда. А после он влюбился в жену, хоть и это считалось дурным тоном. Эдвард уехал в Лондон. Каролина испытала страх: а что если он встретит ту леди — что тогда? Неужели наступит конец чарам? Всю дорогу он думал о прошедших двух неделях. В Лондоне он навестил пару друзей, побывал на нескольких балах. У Стенфордов он флиртовал со всеми дамами, замужними и незамужними, пока рядом с ним не оказалась восхитительная брюнетка, любовь всей его недлинной жизни. — Джорджина! — выдохнул Лейтон. — Здравствуйте, Эдвард, — он поцеловал ее руку. — Рада вас видеть. Даже как-то неловко разговаривать с вами после того поцелуя. Как жизнь? — Я счастлив. — И кто она? — ее зеленые глаза полыхнули любопытством. — Моя жена, — ответил он, смотря на пузырьки в шампанском. — Я очень рада за вас, — прошептала она, но почему-то он услышал сожаление. — Вы ревнуете, герцогиня? — Нет, я люблю Рамсея, до сих пор ничего не изменилось. Но что-то надломилось в нас, и я... Джорджина посмотрела на него пылающими зелеными глазами, он рассмотрел в ее взоре желание, неподдельную, неостывшую страсть. — Я любил вас почти всегда. — Почему почти всегда? — она с вызовом спросила его. — Потому что Каролина часть меня и остается ею, — Эдвард ощутил неловкость ситуации. — Знаете, мне известно, что у Рамсея была другая... — Хотите узнать, что такое месть? Они поднялись наверх, в апартаменты. Эдвард обнял женщину сзади, целуя в изгиб шеи. В сторону полетело платье и нижние юбки, корсет и сорочка. Обнаженные, они подошли кровати. Она нетерпеливо привлекла его, наслаждаясь близостью влажного тела, замирая от каждого жгучего, интимного поцелуя, чувствую себя богиней, желанной и любимой, как когда-то в объятьях мужа. Но вмиг она поняла, что Эдвард не с ней. Его тело принадлежит ей, он весь в ней, но его душа, она была не с ней, с другой. Когда он растянулся рядом, привлекая к себе, Джорджина гадала, о ком он думает. Она так извелась, что престала замечать, что все, что между ними происходит, это просто похоть и не более. Всю ночь напролет они занимались любовью, и каждый получал то, что хотел. Утром она ушла, и он подумал, что навсегда. Когда захлопнулась дверь, пришло раскаяние. Эдвард впервые сожалел о проведенной ночи с женщиной, которую когда-то, как ему казалось, любил. Он поймал себя на мысли, что, находясь в объятьях первой любви, думал о другой женщине, жене, она покорила его сердце. Она была вовсе не холодной, а, скорее всего, не опытной. Он должен как можно быстрее оказаться в Холстон-Холл. Каролина поняла, что произошло, но сдержала порывы ревности: он вернулся, а значит, та женщина для него ничто. Через пять месяцев Эдвард узнал, что Джорджина умерла от крупозного воспаления легких. *** Лето 1913. Ей понадобилось два года, чтобы наладить отношения с другими ученицами. Мария предпочитала чаще одиночество, но все же нуждалась в обществе. Многие шипели за ее спиной, даже младшая сестра, но она понимала — остальные просто завидовали. Шестнадцатилетняя девушка приковывала внимание мужчин. Ее красота, подобно цветку, расцветала, она не следовала моде, и поэтому не укладывала в модные прически волосы и не украшая их эспри, эгрегетками, нитями бус, яркими лентами, бижутерией. Ей нравилось, когда ее светло-рыжие пряди свободно струились по плечам; девушка лишь иногда заплетала их в косу или собирала в пучок, и ни за что не соглашалась подстричь их, хотя подруги предлагали, предпочитая сохранить, то, что дала природа. Она ненавидела модные «шантеклерки», которые навязывала мать, не нравились модели мадам Пакэн, что только и обсуждалось в дублинском и антримовском обществе. Теперь возраст обязывал, и под наблюдением строгих мистрис старшие девочки выезжали в свет. У Марии было много поклонников, но не один не вызывал чувство восхищения или любопытства. Она смотрела на них, думая, что ни за одного никогда не вышла бы замуж. Сейчас она считала себя слишком молодой для этого, ей хотелось кружиться в вихре танца и чувств. Марию не интересовали разговоры о погоде или о моде, не нравились сплетни о других. «Совсем другая», — говорил ее брат. Чистая, искренняя, но это мало, кто замечал, и поэтому она так и не нашла, с кем прожила бы жизнь. Однажды на одном из балов появился таинственный мистер Манелл, маркиз Стейфон. Ему недавно исполнилось двадцать пять. Он привлек Марию независимостью и прямотой; она заворожено смотрела на него, изучая мелкие морщинки вокруг зелено-серых глаз, которые просто светились счастьем. Ей нравилось, как в свете ламп сияли его светлые волосы, и как от него исходила мужественность. — Вы скучаете, — начал он, — мисс... — Лейтон, — закончила она. — Ах, что-то слышал о вашей семье, — небрежно сказал он. — Вы не так часто бываете в здешних краях, — заметила она. — Вы правы: чаще всего я живу в Лондоне, а здесь у меня поместья, — он улыбнулся ей. — Ах, Лондон... — выдохнула она, словно любовница, вспоминая своего лучшую пассию. — Вы там бывали? А то... говорите с такой теплотой, — она не смела смотреть на него. — Хотя именно в Лондоне происходит все. Этот город — центр жизни Англии. — Нет, не бывала, но мечтаю побывать однажды, — она развернула веер, закрывая пол-лица. Она совсем не хотела, чтобы собеседник видел ее эмоции. Мария еще слишком молода и неопытна и еще не научилась скрывать чувства. — Так выходите за меня замуж! — Мария не поняла: то ли это шутка, то ли он говорил всерьез. — Вы будете прекрасной хозяйкой моих поместий. — Милорд, я вас совсем не знаю, и это одна из причин, почему я вам откажу, — ответила она. — И потом, я намерена выйти замуж только по любви. — Вы категоричны, — он неожиданно сжал ее руку, пристально смотря в глаза. — Любовь — глупое и ненужное чувство. Она портит людей. Вы многого не понимаете. Но вы быстро учитесь. — Я всегда такая, — не успела она закончить фразу, как его губы прикоснулись к ее губам, призывая их раскрыться. Она ахнула, его ладони ласкали ее талию, и она сдала бастион. Его язык проник в ее рот. Мария попыталась пробудить остатки своего разума, но тщетно. Мистер Манелл сам ее отпустил. — Вы страстная, и поэтому станете моей, — прошептал он. — Нет, я не люблю вас, я... — Вы боитесь? — Я не боюсь, но я хочу любить, а не совокупляться, — пробормотала она. — Как это грустно, дорогая, — он тихо засмеялся, продолжая держать ее в своих объятьях. — Вы опьяните кого угодно, моя милая. — Не смейте так фамильярно разговаривать со мной!.. — Вы не знаете правил хорошего тона, — холодно и грубо ответил он ей. — Вы... надменный индюк!.. — Мария! — она обернулась. На пороге террасы стояла Нэнси. — Мы уезжаем. — Да, да... — До скорых встреч... — Нет, — и она ушла; пока они ехали в пансион, ее колотило. Нэнси грустно посмотрела. — Какое счастье, что скоро ехать домой, — вдруг сказала она. — Он завидный жених, — Нэнси вздохнула. — Даже Лондоном он не впечатлил меня, и потом, я найду способ, как сбежать из Холстон-Холл, не выходя замуж за урода, — она сжала веер, тот хрустнул, означая, что безнадежно сломан. — Мария, это все мечты, — Нэнси посмотрела в окно кареты, они почти приехали. — Но мечты — лучшая часть жизни, — заключила Мария, выходя из кареты. *** — Кто-то приехал, — проговорил Виктор, смотря в окно, — даже не знаю, кто. В июне умер отец Артура, и его алчная мачеха получила власть. Теперь, до женитьбы юноши, она вместе с Эдвардом Лейтоном, могла решать его судьбу. Он все больше отдалялся от семьи. Время было непростое, мир раздирали противоречия, и «пороховой погреб» Европы взорвался, причем уже дважды[1], — оставалось только ждать, когда придет новая волна жестокости и снесет прежний уклад. Мария подбежала к окну, она не верила глазам. Мистер Манелл приехал сюда. Что он здесь забыл? Девушка приложила пальцы к губам, этот жест заметил Виктор, он еще раз отодвинул шторы и взглянул на таинственного гостя. Он заметил волнение сестры: — Ты его знаешь? — спросил он, смотря на ее красные щеки. — Да. Мы познакомились в Дублине на балу для воспитанниц. Он... он вел себя нахально, — Виктор вздохнул. — Я послушалась тебя, я отключила все чувства, думая, что я холодная, как лед... В это время Эдвард встречал нежданного гостя. Мистер Манелл прошел вслед за дворецким в просторную гостиную. Мрамор сиял в лучах солнца, позолоченные резные ножки и спинки соф поблескивали на свету. Он сразу понял: это богатая семья, живущая в достатке. Сьюзи принесла поднос с чаем и пирогом; пахло розами, и хозяйка дома была обворожительна. — Можно узнать, зачем вы к нам пожаловали? — спросила Каролина. — Меня зовут Дуглас Манелл, маркиз Стайфон. У меня поместье под Дублином, но чаще всего я бываю в Лондоне, — он отпил чаю. — Совсем недавно я познакомился с вашей дочерью и хотел бы попросить ее руки. — Это заманчивое предложение, — Каролина облизнула губы. — «Неплохо, выдадим ее замуж, он, сразу видно, человек сильных страстей и сможет подавить характер взбалмошной девицы. Да и еще отправлю ее подальше, разлучу с Виктором», — думала она. — Мой отец был знаком с вашим, — начал новый разговор Манелл. — Я вас тоже знаю, как когда-то вашего отца, — вставил Эдвард. — Жаль, что он умер. — Как и ваш. Леди Мария будет счастлива со мной. — Хорошо, о вашем состояние ходят слухи, — проворковала Каролина, — но мы дадим Марии богатое приданное. — Тамма, — Эдвард подозвал молоденькую служанку с пшеничными волосами, маленькую и тихую, как мышка, — позови, пожалуйста, леди Марию. Когда та ушла, Эдвард обернулся к гостю. — Только вам придется подождать со свадьбой хотя бы года два. Я не хочу рано выдавать дочь замуж. — Я готов ждать, — ответил он, потирая подбородок. — Для меня, мистер Лейтон, ваше желание — закон. Мария вошла в гостиную, мистер Манелл заметил на ее лице гнев, но она умело спрятала чувства под маской сдержанности и цинизма. Она подошла к отцу, села рядом с ним, мило, наигранно улыбнулась, здороваясь с гостем. Тот прожигал ее взглядом, и девушке хотелось скрыться. Она уже догадывалась, какой оборот примет этот разговор, ей нужно проявить стойкость, она должна быть очень сильной. — Мария, вы уже знакомы. Мистер Манелл хочет на тебе жениться, — сказал отец, — и я решил согласиться на этот брак. — А меня вы спросили? Хочу я этого или нет? — ногти вонзились в ладони, она чуть не вскрикнула от боли, словно заглушая свой гнев. — Я думаю, все очевидно, — ее взгляд встретился с взглядом Каролины, заметив торжество. — Ну, и что с того, — она с вызовом посмотрела на мать и отца. — Будь благоразумна, это хорошая для тебя партия, — Каролина поставила на блюдце чашку с изображением речной нимфы. — А я не хочу! Я не люблю вас, мистер Манелл, — с пылом начала она. — Я не товар, чтобы выгодно меня продавать! — Мария, не груби! — Каролина попыталась дотронуться до дочери, но та одернула руку. — Ты не понимаешь... — Все понимаю! — девушка прервала отца. — Мне все равно, можете соглашаться, но замуж я за него никогда не выйду! — она встала и, как стрела, вылетела из гостиной. — Мария! — крикнул ей вслед Эдвард. — Взбалмошная девчонка! Мария! Я накажу тебя! В последующие дни Мария старалась избегать мистера Манелла, но однажды ей не удалось скрыться. Он застал ее в поле, врасплох, когда она лежала на мягкой траве, жуя ароматную травинку, и почти задохнулась, когда его губы коснулись ее губ. Она яростно, словно дикая кошка, сопротивлялась, кусая его. Но мужчина крепко держал ее, распяв на влажной земле, его руки стали скользить по ее ногам. — Да, ты не носишь чулки, — прошептал он ей в губы. — Я не обижу, я хочу лишь приласкать, а твоя чистота останется при тебе до нашей свадьбы. — Нет, — выпалила она и плюнула ему в лицо. — Мне нравиться пантеры, — его губы снова накрыли ее. — Кошка... — Отстань от нее, — голос брата. Виктор стоял над ними, она сомневалась в его физической подготовке: он сможет дать отпор соблазнителю. — Она — моя невеста... — Она — моя сестра, и я не позволю никому обижать ее! — Виктор посмотрел на соперника. — Я не позволю сосунку вроде тебя указывать мне! — крикнул маркиз. — Мне все равно, кто вы! — ответил юноша и замахнулся, мистер Манелл не смог отклонить атаку. Несмотря на возраст, Виктор был хорошо подготовлен и легко уложил на лопатки человека старше себя. — Ничего! Все будет, как я захочу! — крикнул маркиз, когда покидал их. — С этого дня ты будешь под моим присмотром, — сказал Виктор, когда жених ушел. В нем все кипело, и он ощущал острую необходимость поговорить с отцом, выяснить все и вразумить его. Неужели он не замечает, как этот высокомерный тип готов соблазнить его дочь, и потом, по специальному разрешению, жениться на ней, захватив большее приданое, а потом оставит гнить в ирландском поместье, тогда как сам будет пить и кутить в Лондоне. Нет, не этой участи достойна его сестра. Виктор приехал в Антрим; отец был сегодня в канторе и не настроен ждать до вечера. Эдвард удивлено посмотрел на него, думая, что сын наконец-то одумался и заинтересовался делом. — У меня отнюдь не официальный разговор, отец, — начал Виктор. — В чем дело? — Эдвард нетерпеливо постукивал по столу из красного дерева. — Я насчет Марии и ее будущего брака, — Виктор не хотел видеть реакцию отца. — Это решенный вопрос и тебя не касается, — ответил Эдвард, складывая руки на груди. — Вовсе нет, она моя сестра, — выпалил юноша. — Сотни лет судьба выданных леди никого не касалась. Они больше не принадлежат нашей семье, — заключил Эдвард, хотя Виктор и так это знал, считая глупой традицией. Юные леди чаще всего выходили за шотландцев, иногда — за англичан, они не оставались в Ирландии, и никто больше не интересовался их дальнейшей судьбой, словно родители навсегда отрывали дочерей от себя. — Глупая традиция, — Виктор вздохнул. Юноша заметно повзрослел и, похоже, этого не заметил. — Когда у меня будет дочь, я попрошу ее сохранить фамилию и передать детям, а если и у нее будут только дочери, то и они будут дальше передавать фамилию. — Ты понимаешь, какая это бессмыслица, как разрастется наша семья, как много будет претендентов? — парировал Эдвард. — И потом, у тебя будет один сын. — Я не Господь Бог, папа, начнем с этого, и сколько будет, столько и будет. — Эдвард заметил в характере сына резкие черты: честолюбие, немного тщеславности и завышенное самомнение. — Тебе никогда не было интересно, что случилось с твоей сестрой? Неужели не интересовала судьба других девушек? — Они поженятся через пару лет. Это решено, — приговор. — Только через мой труп! — Виктор собрался уходить. — Не позволю этому подонку прикоснуться к ней, не позволю повести под алтарь. А знаешь, почему? — и продолжил, не став дожидаться встречного вопроса. — Потому что он чуть не изнасиловал твою дочь. — Ты лжешь! — прошипел Эдвард. — Если бы, папа... Ну что ж, до вечера, — и он вышел из кабинета, слыша, как тот рвет на себе волосы, потому что хочет верить сыну, но что-то ему мешает. «Это не может быть правдой, — думал мужчина. — Они с Марией просто сговорились, чтобы она осталась в Холстон-Холл. Что происходит между ними? Неужели что-то преступное? Я уже не знаю, что и думать...» Виктор ехал домой в мрачном настроение. Каждый раз, как он смотрел на изумрудные поля, волнующиеся на ветру и переливающиеся сотнями оттенков зеленого, ощущал горечь во рту. Сжималось сердце, когда он бродил по аллеям или лесу, вдыхая такой до боли знакомый аромат трав. Казалось, что все утекает сквозь пальцы, все уходит, и каждый день приближает к чему-то неизвестному. Его не радовало таинственное озеро, в душе больше не было той легкости и беззаботности. Он повзрослел, а вместе с этим потерял крылья. Он больше не парил, он ползал в этом грязном мире. Только в последний день лета он осознал, что это. Это последнее лето здесь. Долгие годы только воспоминания о родной земле будут греть ему душу, а сейчас предстояло пережить очередную осень, а за ней и весну. Он все гадал, что ждет его потом, но только небо, похоже, знало: ему уготованы звезды, как когда-то сказала старая ведьма. «Одного ждет все, другого ничего...» *** Май 1914. День был теплый, солнце приятно ласкало кожу, а ветер лишь иногда проносился по полю. В мае травы пахнут как-то по-особенному, они несут благоухание весны и приближающегося лета. В ушах звенела тишина, и пташки носились над полями, собирая травинки для гнезд; они что-то щебетали, нисколько не боясь двух юношей. Ощущался вкус горечи и потерь в воздухе. Лошади тихо жевали травку, а их хозяева молчали. Виктор посмотрел на Артура. Совсем скоро они уедут в Эдинбург. Это, конечно, совсем другой мир, но не их с Артуром выбор. Но приходилось мириться, так же, как в свое время их друзья простились с мечтами, и от этого становилось еще грустнее, потому что придется доказать, что прежние идеалы ложные и что мечтать не вредно, а великолепно, потому что мечтание — сила. — Давай, сбежим, — вдруг сказал Артур. — Ты, похоже, с дуба рухнул. Нас найдут, — парировал Виктор. — Не найдут, я много об этом думал. Тебе не понять, ты хоть просто не перевариваешь свою семью, а я ненавижу мачеху. Знаешь, эта дрянь пыталась меня соблазнить, но не на того напала. Она уже много прикарманила денег отца и будет это делать дальше. Я не грежу Эдинбургом и не грежу о должности банкира, я хочу быть врачом, — он говорил это с пылом, присущим только безнадежным романтикам. — Ты думаешь, что я всем этим грежу? — Виктор смотрел на голубое небо. — Завтра моя помолвка, а я даже не знаю, кто она. — Знаю, что нет, — прошептал Артур. Он превратился в прекрасного юношу: высокий, широкоплечий, с теплыми, лучистыми карими глазами и темными кудрями; не был обделен умом и обаянием и знал об этом. Проходящие мимо девушки заглядывались на него. — Не получится... — Все получится, — перебил Артур. — Все будет так, как мы захотим. У тебя есть деньги? — он улыбнулся. — Есть, и немало, но если мы будем обналичивать чеки, нас точно найдут, — невнятно произнес Виктор. — Не найдут, — Виктор поражался вере друга в успех. — Ты уверен? — Да. Я много об этом думал, — начал Артур. — Очень много. Смотри: деньги у нас есть, нужно выкрасть титульные бумаги и бежать ночью. — Ну, ты-то барон и имеешь право носить титул, а я... я точно без этих бумаг никто, мне нужны и эдикты о праве носить титул всем. — А еще укради колье твоей матери, это твоя будущая жена обязана его носить, а не жена Руфуса, — Виктор засмеялся, как-то он об этом не думал. — Идея хорошая, а что мы будем делать дальше? — Поедем в Антрим, — Виктор перестал улыбаться. — Это же самоубийство, нас там найдут! – возразил он. — Не найдут. Полдвенадцатого вечера есть поезд до Белфаста, — Артур прищурил глаза. — В Белфасте сядем на корабль и доедем до Портсмута, а там снова на поезде в Лондон. — Длинный путь, — выдохнул устало Виктор. — Зато мы всех запутаем, — добавил Артур, замечая, что друг все еще сопротивляется либо обдумывает идею. — Да, но наши титулы всплывут, Артур, их-то не утаишь, — в Ирландии все знают представителей их семей, и, конечно, кто-нибудь скажет, что видел, как бежали два молодых дворянина под покровом ночи, как воры. — А кто сказал, что ты будешь о нем говорить? Будем молчать, а когда пригодятся, скажем о них, — Артур хитро прищурил глаза. — Об этом никто не должен знать. — Даже Мария? — переспросил Виктор. — Даже она. Один человек, и все пропало, — Артур встал в полный рост, смотря на небо. — Знаешь, надо уговорить Джимми, почтальона, пусть довезет до Антрима и потом приносит письма к старому дубу, — Виктор задумчиво изучал травинку, что вертел между пальцев. — Это хорошо. Джимми сегодня вечером будет разносить вечерние газеты. Завтра мы должны сделать это. — Да, завтра или никогда, — загадочно прошептал Виктор. Вечером они договорились с Джимми о передаче писем Марии и о том, чтобы в десять он ждал их у Закрытого сада. Оставались считанные часы до побега из Холстон-Холл. Днем Артур съездил домой, забрал титульные бумаги и деньги, наспех собрал вещи, в основном книги и личные вещи, тайно привез чемоданы и стал ждать, когда на землю опустятся сумерки, и дом погрузится в тишину. В свой последний день они старались не выдать себя, и, похоже, им удалось. Мария открыла глаза. Закатившееся солнце освещало всю комнату, пели птахи. В поместье заканчивалась жизнь. Она посмотрела на Виктора, он полусидел рядом с ней, смотря куда-то вдаль. Все утро он думал, что, проснувшись, она обрушит на него тысячу проклятий, что обвинит в том, что он сегодня мыслями не с ней, и раскусит его. Все, что произошло этим вечером, происходило на одной ноте, ноте страха за свое будущее, осмысления утраты. Он боялся завтрашнего дня, боялся, что потом она будет ненавидеть его всю оставшуюся жизнь. Но, с другой стороны, это должно было произойти, не сегодня, так потом, когда-нибудь, он все равно уедет отсюда. Она коснулась ладони Виктора, он взглянул на нее. Потом улыбнулся, озаряя: — Все хорошо? — спросил он, чтобы разрушить свои сомнения. — Да, — ответила она, — лучше не бывает. — Будем завтра танцевать? — предложил Виктор, чтобы скрыть внутреннюю дрожь; он не хотел, чтобы она поняла его состояние. — Конечно, только я устала, пора спать, — прошептала она, опускаясь на подушки. В доме уже пробило десять, Виктор услышал, как мать с отцом шумно пошли в свою спальню. Он следил за дыханием сестры. Она заснула. Виктор поцеловал ее в щеку, кладя на вторую подушку письмо. Пора... Он тихо вышел из спальни Марии, направляясь в отцовский кабинет. Дверь Эдвард Лейтон никогда не запирал, так как пропажу можно было легко заметить. Виктор знал, где у отца хранились документы. Он подошел к массивному столу, открыл заточкой один из ящиков, положил на стол кипу старых и новых бумаг, ища нужные ему документы. Он пролистал наспех, извлек еще бумаги. Теперь, разбрасывая листы, он уже не думал о безопасности, уже не боялся быть настигнутым. Так он обнаружил увесистый кошелек и положил в карман жокейской куртки. (Ему нужнее, чтобы начать новую жизнь.) Виктор взломал еще один ящик, а потом и последний. На самом дне покоились семейные бумаги. Юноша нашел свою титульную бумагу, копию эдикта, и документы на колье. Прихватив еще несколько нужных ему документов, Виктор бесшумно пошел в гардеробную матери. Перевернув там все шкафы, в трюмо нашел было нужное. Виктора охватила эйфория, и, от прилива адреналина, он решил взять заодно красивую рубиновую брошь, что подарил его дед своей жене. У его матери столько украшений, что она беднее не станет. Что он будет дарить своей будущей жене? Хотя многое он, наверное, заработает, но не найдет такие чистые камни и такую тонкую ювелирную работу, да и еще драгоценности с историей. Теперь осталось прийти к себе и с чемоданами выбраться из дома. Юноша спрыгнул с окна, пробираясь к тайной стене с нишей, где хранились тетради старой ведьмы. Уложив все это в чемоданы, он помчался к Закрытому саду. Сосало под ложечкой, и сердце бешено стучало, ему все казалось, что их найдут, и тогда гнев его отца будет велик. Поэтому Виктор бежал, прячась за кустами и деревьями. Стояла тишина, небо было темное, оно их укрывало, пряча от злых глаз. Почтальон Джимми ждал у старой дороги. Артур кинул в багажник чемоданы, запрыгнул в машину. Виктор сел рядом с ним. — Ну что, ребят, куда едем? — спросил Джимми. С этим пареньком они находились в хороших отношениях, и поэтому, нисколько не колеблясь, он согласился им помочь. Джимми знал, насколько им важно исполнить свои мечты и что, под управлением нынешнего хозяина, этот молодой, добродушный паренек превратится в такого же бездушного человека. — В Белфаст. Нужно успеть на поезд, — проговорил Артур. — Успеем, — тихо сказал Джимми. Виктор и Артур в последний раз бросили взгляд на Холстон-Холл. Они покидали его, покидали эти места навсегда. Для Артура судьба распорядиться так, что он окажется здесь, чтобы окончательно попрощаться, сможет вдохнуть запах ирландской земли в последний раз. Виктор окажется здесь, когда его голова будет седая, когда в его жизнь все получиться и слава о нем будет греметь по всей стране. До Антрима они доехали быстро, они попрощались с Джимми, еще раз обговаривая условия передачи писем. Купив билеты, они сели в поезд. Уже в Белфасте, юноши почувствовали облегчение. Артур захотел обналичить чек, но Виктор отговорил его. Так их могли обнаружить или напасть на их след, он вынул тяжелый кошелек, стал им везде расплачиваться. Нанятый экипаж привез их в порт, где они успели на рейс, что уезжал на рассвете. Уже находясь на палубе, Виктор посмотрел на плещущиеся волны, нет, он не испытывал чувство сожаления. Сейчас он был близок к своей мечте, как никогда. Они покидали Ирландию, их пароход увозил их в Англию. *** Солнце лилось сквозь шторы, Мария потянулась; так не хотелось вставать, но сегодня, по случаю помолвки ее брата, в доме праздник. Никто, кроме родителей, не знал, кто она, невеста, но это не меняло суть дела. Виктор обручится и через три года, после окончания колледжа, женится. Вчера он показался ей странным, молчал, словно что-то скрывал от нее. Девушка заметила на подушке письмо. Это почерк Виктора: Милая, любимая Мария, Я уезжаю сегодня ночью. Когда ты будешь читать это письмо, я, надеюсь, буду на пути к Лондону. Прости меня, но мы с Артуром не могли поступить по-другому, мы вынуждены бежать, как воры. Не переживай за нас — я прихватил у отца деньги из кабинета, забрал все документы на мой титул и право наследования. И еще взял то самое колье и рубиновую брошь, так что пусть maman не расстраивается: оно принадлежит моей супруге, которую я найду сам. Как устроюсь в Лондоне, обязательно тебе напишу. Джимми будет приносить письма и прятать в нашем старом дубе. Я обязательно поступлю на медицинский и устроюсь на работу. Как появится возможность — беги, они погубят тебя. И еще: сделай так, чтобы родители не знали, где я и что со мной. Моей невесте передай искрение соболезнования. Твоему жениху, что, если он обидит тебя, я вернусь в Холстон-Холл и убью его. Правда, вместе с моим поступком, падет наша семья, но, может, это чему-то их всех научит. В мире творятся странные вещи, не так ли? Я люблю тебя и надеюсь, что и ты тоже узнаешь Лондон. Прошу, не таи на меня злобу и обиду. До скорых встреч. Твой брат Виктор. «Ах, Виктор, ну почему ты мне ничего не сказал? Хотя, оно понятно: ты боялся, что я выдам тебя взглядом. Будь счастлив! Я не обижена, я счастлива за тебя», — думала Мария, одеваясь. Она вышла в коридор, услышав крик отца на прислугу и мать, затаилась, но тот заметил ее; глаза Эдварда злобно сияли — он был в бешенстве. Прислуга сбивчиво отвечала хозяину, боясь. — Где он?! Где этот сосунок?! — спросил он, приближаясь. Мария выпрямилась, стараясь не показывать отцу свой страх. — Я не знаю, папа, — пролепетала она. — Врешь, конечно, знаешь! Вечно ты с ним шлялась, тебе-то он мог сказать! Каролина молчала, но торжествовала в глубине души. Вот они, плоды! Наконец Виктор сам сделал то, что навсегда лишит его всего, осталось испортить жизнь Марии, и тогда ее любовь будет отомщена. — Он украл документы, колье твоей матери, деньги и сбежал вместе с Артуром, как трус! Сбежал, и я не буду искать его, хотя мне интересно, где он! Тебе он точно сказал! — Я не знаю, — снова пролепетала девушка. — Смотри, кого ты вырастила! — этот упрек был адресован Каролине. — Знаешь, а я не удивляюсь этому. Нет у меня больше сына. Руфус, теперь ты мой наследник. Виктор для меня умер... Так закончилась история этой семьи, и появились Лейтоны Английские и Лейтоны Ирландские. Одну семью ждало все, другую — ничего. ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ [1] — здесь имеются в виду две Балканские войны (1912, 1913). > ГЛАВА 7 Путь длиной в тысячу миль начинается с одного шага. Китайская пословица Лето 1914. Вчера прошел дождь, о чем свидетельствовали лужи и мокрая трава, и мгновенно в город пришла жара. За считанные часы Лондон стал другим. На безоблачном небе светило яркое солнце, и здания сияли в лучах, словно они были отмечены Богом. Старожилы говорили о переменчивости лондонского климата и о том, что никогда не устаешь от однообразной погоды. Лондон менялся, словно по мановению волшебной палочки, стараясь, чтобы жители его не разлюбили и не ушли, как от сварливой жены. Посреди зимы может прийти весенний день, что запоминается на весь оставшийся год. Между ливнями может быть период жары, никому это не покажется странным, и эта жара дарила особое очарование городу. Небо над Трафагальской площадью, или Пикадилли, было таким же чистым, как небо над Вечным городом мира. Хотя, кроме неба Антрима или Дублина, им больше ничего не повелось увидеть в жизни, поэтому Лондон пьянил двух юношей. Автомобили с колесами на литых шинах заменили экипажи, Лондон в отличие от Антрима выглядел современным. Совсем не реальным он казался. Ароматы, наполнявшие улицы, люди, вывески — все другое. Это был шикарный Лондон, и это был первый Лондон, с которым Виктор успел познакомиться. Впереди будут Лондон времен Великой войны и Лондон «долго перемирия», Лондон новой войны и послевоенный Лондон, и, наверное, самый свободный город, что он застанет на склоне лет, богемный Лондон 60—80-х годов. Позже они узнают другой Лондон, и единственное, что объединяет разные образы, это свобода. Воздух здесь всегда будет пропитан ею. Они с Артуром сразу же приобрели цилиндры (в этом городе это не только признак достатка, но и знак респектабельности, и их удивляло то, что многие парикмахеры содержали специального мастера, который отглаживал шляпы, приводя их в порядок). Виктор отметил, как отстала ирландская мода от лондонской, и сразу же влюбился в местных девушек. Они без труда могли опознать аристократа, или представителя рабочего класса, или члена палаты лордов. Котелки носили представители более низшего класса, а кепи — самых низов, и только единицы ходили с непокрытой головой: ношение головных уборов стало привычкой лондонцев. Без уличного торговца невозможно было представить улицы, они являлись неотъемлемой частью любого рынка. Было некое очарование и в самом городе: улицы, мощенные брусчаткой, очаровывали, а парки — нескончаемый источник вдохновения — не зря многие творческие личности находили его на улицах Лондона. Виктор влюбился в столицу сразу и навсегда, и город ответил взаимностью. Лондонцы отличались занятостью и кипучей деятельностью и уверенно получали жалование золотыми и серебряными монетами. Но, кроме легко отличимых франтов, на набережных можно было заметить спящих нищих детей и взрослых. Да, это был город резких контрастов, он производил впечатление огромного, дружелюбного и мирного мегаполиса. Пропасть между богатыми и бедными была велика, но время диктовало правила развития общества. Другие провинциалы называли его городом неограниченных возможностей. Но не каждый мог признаться, что его жизнь в столице удалась. В Лондон юноши прибыли поздней ночью, когда солнце уже давно опустилось за небосклон, а улицы наполнились шумом и музыкой. Они сошли с поезда на вокзале Юстон и даже не знали, куда ехать. Артур предложил сразу к Королевскому медицинскому колледжу на Кеппел-стрит. Они зашли в первый попавшийся паб на Веллингтон-стрит. Неподалеку сиял знаменитый Ковент-Гарден, гостиницы, Темза. Там была разношерстная публика, мужчины курили и пили пиво пинтами, что-то живо обсуждая, а хорошенькие официантки порхали между ними, крутя круглыми бедрами и прижимая кружки пива к пышной груди. Артур и Виктор сели за свободный столик, вдыхая едкий аромат сигар; к ним подошла пышнотелая девушка с пшеничными волосами и личиком, как у крестьянской девчушки. — Что желаете? — они, холеные аристократы, никогда не пили ничего, кроме вина, и теперь, чтобы не выдать себя, им придется пить пиво, как всем. — Две пинты ирландского, — ответил Виктор. — А... — протянула она. — Вы не местные. — Что, так заметно? — спросил Артур. — Да, ваш выговор, он другой, — как бы их не учили, с лондонцами не сравнить, и сейчас придется учиться говорить как лондонцы. — Вы ирландцы? — Да, — прошептал Виктор. — Тогда лучше закажите темное пиво, как в Англии, — предложила она. — Вы ведь только приехали? — они кивнули. — Могу предложить комнату на эту ночь. — Мы бы хотели что-нибудь другое, — начал Артур. — Эй, Тина, быстрей давай, хватит трепаться! Я не за это держу здесь твою жирную задницу! — кричал толстый мужчина с красным, потным лицом. — Я скоро приду, — сказала девушка и бросилась к барной стойке. Она принесла кружки с пивом и положила бумагу с адресом. — «Аптека Лоренса», Тюдор-Стрит, — прочитал Виктор. — Там живет старый мистер Лоренс, у него аптека, ему еще нужны помощники, но думаю, вас это не интересует, — Тина собралась уходить. — Еще как нас это интересует работа и жилье! — когда они допивали пиво, Виктор улыбнулся Артуру. — Да, мы везунчики. Тина вернулась, паб был уже полупустым, хозяин ее отпустил. Она открыла дверь, ведущую на второй этаж, где жили она и еще несколько девушек и где сдавали комнаты, чаще всего — влюбленным парочкам. Тина отворила две двери, Виктор дал ей несколько монет, и она, весело засмеявшись, ушла. Это были маленькие комнатенки, но мило обставленные; маленькие окна выходили на улицу, которая стала уже замолкать. Постельное белье, надушенное фиалкой, совсем было не похоже на то, на чем он спал раньше, но, чтобы добиться своего, он должен отказаться от буржуазных привычек. Виктор лег на широкую кровать, не раздеваясь, и сразу заснул глубоким сном от усталости. Он проснулся, услышав, как скрипнула дверь. Кто-то бесшумно прошелся по комнате, он ощутил, как прогнулся матрас. Чьи-то нежные губы прижались к его рту, отчего он чуть не задохнулся; девушка засмеялась: — Не думала, что аристократы неопытны в любви, — это была Тина, сквозь пелену сна он узнал ее голос. — С чего ты взяла, что я аристократ? — злобно спросил он. — Был у меня один такой, умею отличать по манерам, — начала она, распуская косу. Ее босые ноги привели его в невероятное возбуждение. Виктор и раньше видел женские ноги, только, правда, у Марии. — Выброси это из головы, — она обнажила плечо, и дальше он сам нетерпеливыми непослушными пальцами стал ласкать ее. Он припал губами к ложбинке, вдыхая женский аромат. Из всех девушек ему была близка только Мария, и то, она была его подругой, сестрой, музой, но никак не любовницей, как шептались многие. Он был неопытен, и ему хотелось познать прелесть любви, чтобы потом забыть эту девушку. После сладкого мгновения Виктор не мог уснуть, он видел, как Тина тихо ушла и странное выражение ее лица. Он не знал, что после него, она пошла к такому же неопытному Артуру, и так же, как и ему, подарила радость любви. Утром в хорошем настроение они отправились в аптеку мистера Лоренса. Они легко нашли здание, находящееся неподалеку от Темзы; это была тихая, короткая улица, но она сразу им понравилась, от Медицинской школы досюда было совсем не далеко. Виктор и Артур вошли в аптеку. Старик сразу понял, что они пришли в поисках работы: — Мне нужны помощники, — Виктор встрепенулся, — и вы оба мне подходите. Вы студенты? — Да, — соврал Артур. — Нам еще надо жилье, а вы, говорят, сдаете комнаты. — Хорошо, я плачу меньше жалованье, а вы мне не платите за жилье. Мистер Лоренс был человеком преклонных лет, его виски давно уже седые, а кожа испещрена морщинами, глаза потеряли зоркость и поблекли. Жена его давно умерла от простуды, он не смог спасти ее, а их единственный сын и наследник погиб во время англо-бурской войны, и, наверное, поэтому ему понравились эти юноши, из которых энергия ключом била, они давали всем советы, и многие приходили потом со словами благодарности. Мистер Лоренс искренне поддерживал, когда они сдавали экзамены, и устроил маленький праздник, когда они поступили в колледж. Появление в Лондоне оказалось для них удачным. Мечты стали сбываться, но... 29 июня все газеты облетела новость, потрясшая весь мир. Итак, пожар вспыхнул, и теперь оставалось ждать, когда пламя охватит всю Европу. Взрывоопасная ситуация на Балканах, где каждая страна мечтала отхватить кусок побольше и выжить конкурента навсегда, проблемы, копившиеся годами, дали о себе знать: религиозные противоречия и территориальные споры Балкан привели к тому, что одной искры достаточно, чтобы мир стал другим. Одни хотели чужого куска пирога, другие — поделить мир или стереть кого-то с карты. Одни имели все, другие ничего, и именно это не давало многим жить спокойно. За день до громогласных заголовков в Сараево произошло то, что дало повод многим поднять боевые оружия. Австрийский наследник Франц Фердинанд вместе со своей супругой приехал с деловым визитом в Боснию. Он ехал в машине, не ожидая опасности. Первым прогремел взрыв под колесами машины, а когда автомобиль съехал, молодой террорист Гаврило Принцип расстрелял монаршую чету. Убийц наказали. Но разве только это привело к трагедии? Виктор искренне верил, что Антанта победит, но также он знал о хорошей подготовленности соперниц Антанты. Вызов брошен и, как показали события потом, принят. Газеты стали пестреть новыми сообщениями, люди с замершим сердцем ждали войны. В кулуарах шептались, что это ненадолго, что это на несколько месяцев, но только дальновидные люди осторожно предполагали, что это сражение за первенство затянется. Австрия, заручившись поддержкой бывшей соперницы, а теперь подружки — Германии, — 23 июля предъявила ультиматум несчастной Сербии. Эти десять пунктов были унизительны для последней, и все, что ей осталось, — отказаться от позора. Сербы хотели мира, а Австрия жаждала крови и 28 июля объявила войну Сербии, подвергая Белград артиллерийскому обстрелу. В ответ на это Россия, выступившая в роли защитника братьев-славян,начала собирать войска. Теперь Германия не могла оставаться в стороне и поддержала союзницу. Так началась Великая война, охватившая мир. 1 августа Германия объявила войну России, и теперь Соединенное Королевство и Франция, как союзники, должны были поддержать Россию. Начались четыре с половиной года войны. 3 августа Германия втянула в войну Францию, а на следующий день, нарушив законы и переступив границу Бельгии, вторглась в нее. Англия не могла оставаться в стороне. Конфликт разгорелся и в Азии, так в первые дни августа европейская война стала мировой. Лондон был взбудоражен, и Виктор с Артуром были на улицах, когда черные цилиндры сменили белые соломенные шляпы; они, как и тысячи других, выкрикивали здравницы королю Георгу V. Все восприняли новость с энтузиазмом, общество начало сплачиваться, вспоминая ту войну, когда Англия смогла обмануть самого Наполеона. Не одно поколение было воспитано на той войне, и молодые Виктор и Артур ожидали повторения победы. Никто тогда не понимал, что богатому Лондону эпохи частного предпринимательства пришел конец. Добровольцы уходили на фронт, а они, как студенты-медики, остались в городе: большинство врачей уйдут, и кто-то должен будет лечить женщин и детей. Лондонцы узнавали обо всем из газет. Развернулись тяжелые боевые действия на двух фронтах: французский Западный и русский Восточный. Почти каждый день вступали новые страны, война, как черная дыра, втягивала массы. Конечно, преимущество было у Антанты — больше людей, техники, сырья. Но соперники имели молниеносный план, по расчетам немцев война должна была длиться всего шесть недель. Первой должна была пасть Франция, а потом более слабая Россия и последней жертвой — Англия. Поэтому всю свою мощь Германия обрушила на Францию. Мир замер: неужели Франция падет? В те месяцы Лондон жил еще беззаботно, лондонцы продолжали ходить на работу, аристократы — собираться в клубах, но вскоре придется перестроиться, и женщины займут место мужчин за станками. Но это будет потом, а сейчас Лондон наслаждался последними месяцами тихой, спокойной жизни. *** В Холстон-Холл все шло своим чередом, неизменно. Войну восприняли как нечто обыденное, а свет предполагал, что это ненадолго, на страну никак не повлияет. Только Мария, узнавшая новости из писем брата, знала, что он другого мнения. Девушка скучала по нему больше всех, как-то опустел замок, а травы казались не такими ароматными. Два месяца она прожила в ожидании письма. Когда началась война, она ужасно волновалась, что ее брат и Артур не пошли на фронт. Она страшно боялась встречи с женихом, но мистер Манелл отправился на передовую, и она испытала некое облегчение. Он приехал попрощаться, когда Мария пила чай на террасе и читала очередное письмо. Она положила листок под блюдечко и посмотрела на мужчину с ненавистью. — Я приехал проститься, — он упал пред ней на колено. — Возможно, я в последний раз вижу вас, но я должен отдать долг Родине. — Каждый сам выбирает свой путь, — презрительно сказала она, — и вы вольны делать то, что хотите. — Неужели вы не боитесь, что я могу умереть? — выражение его лица изменилось, и девушка прочла на нем жалость к самому себе. — Неужели вам нисколько не жаль меня? Вы меня просто не любите? — Нет, — она не хотела кривить душой. — Нет, я не люблю вас. — Вы жестоки, он владеет вашими сердцем и душой, — прошептал Дуглас, и она поняла, что он имел в виду Виктора. — Но, говорят, он скоро вернется, — Мария усмехнулась — отцу не хватило сил признаться, что его сын сбежал, и поэтому он рассказывал, что тот сейчас в Эдинбурге по заданию. — Вы его любите? — Он не вернется, как же вы слепы! Виктор в Лондоне, и он там счастлив, — произнесла она. — Я уезжаю завтра, моя дорогая. Можно, я вас поцелую? — ей так жалко стало его, что она позволила. — Может, мы еще увидимся, и вы станете моей женой. — Может быть... До свиданья... — проговорила Мария. — Ну что ж, мне пора, — она проводила его взглядом, в сердцах желая никогда не вернуться. В доме ждал отец; он посмотрел на нее, внимательно изучая, в голове промелькнула мысль, что он слышал часть разговора. Мистер Лейтон остановил дочь, и она было чуть не открыла рот от удивления. — Значит, он в Лондоне, хорош подлец! — воскликнул Эдвард. — Он записался на фронт, — соврала Мария, чтобы отвести подозрения от себя и от Виктора. — Ну что ж, достойный поступок, но он не исправит все, — Эдвард повернулся и ушел. *** Осень 1914. Первая военная осень выдалась сложной. В начале сентября немцы форсировали реку Марна и приблизились к Парижу. Однако французы смогли дать отпор, врагам пришлось отойти и отказаться от амбициозных планов, стало понятно, что война не обойдется шестью неделями. Но если бы не события на Восточном фронте (чтобы сдержать напор русских армий немцам пришлось отозвать часть своих полков в Галицию), то «чуда на Марне» не произошло бы. Так сотни погибших в Галиции спасли жизнь Парижу. Читая колонки газет, становилось тяжело на сердце: а ведь там могли быть чьи-то сыновья и мужья, дочери и жены, что организовали «Красный крест», могли тоже погибнуть в окопах. В северной Франции продолжался «бег к морю», его итогом стало создание сплошной линии фронта от границы со Швейцарией до пролива Ла-Манш, а на Восточном фронте в это время русские терпели поражение на подступах к Кенигсбергу. В октябре в войну на стороне Германии вступила Османская империя, закрыв выход для русских кораблей в Средиземное море. С Дальнего Востока приходили сообщения о японо-английском штурме немецкой базы Циндао, что радовало англичан. Многое в жизни лондонцев изменилось: запретили антивоенные митинги и демонстрации, экономика переходила на военные рельсы. В ту осень изменения мало ощущались, но город опустел, вокзалы заполнялись безутешными женами. Виктор видел печальные лица, особенно в те мгновения, когда сообщали о гибели мужей, и презирал войну. Женщины приходили к ним в аптеку, прося о помощи, и порой Виктор не знал, что делать. Здесь нужен был не врач, а человек, знающий тайны человеческой души. В эту осень произошло еще одно событие, что изменило жизнь Виктора навсегда... Он встретил человека, заменившего ему отца, — его преподавателя. Рамсей Грандж приметил этих двоих сразу же: всегда улыбчивые и начитанные, с чертами аристократизма в поведении... Выходцы из Ирландии, приехавшие искать счастье в Англию. Виктору тоже нравился Рамсей, он был немного старше отца, но от него исходила какая-то теплота, ощущалась родственная душа. Рамсей был герцог, ему еще не было сорока пяти, но уже два года, как он стал вдовцом с тремя дочерями. Старшой, Аманде, исполнилось восемнадцать, средней, Урсуле, — четырнадцать, а младшей, Диане, — девять. Рамсей производил впечатление цельного человека, которого не одолевают противоречия и сомненья, и наверное поэтому его все любили. Твердили, что он любил всего раз в жизни — свою жену, что он имел только титул, но, кроме научного признанья, ему ничего не было нужно, учитывая, что состояние герцогов давным-давно проиграл в карты его отец. Только тогда Виктор не знал, что жена герцога — возлюбленная его отца. Жизнь причудливо сплетает человеческие судьбы. Коллеги за его спиной восхваляли его, женщины мечтали о нем, а студенты просто возносили. За ним постоянно тянулся хвост студентов, с частью он общался в кабинете, с другими мог назначить встречу в библиотеке, еще одна часть приходила к нему домой. Он жил в Кенсингтоне в маленьком домике, его семья уже много десятилетий не имела загородных поместий, зато в доме царила непринужденная обстановка. Виктор, придя туда впервые, был удивлен. Три сестры привыкли к толпе, а Рамсей не находил ничего предосудительного в этом. Внутри дом был обставлен просто, не было той дороговизны, что многие видели в Холстон-Холле, несколько служанок ходили по комнатам, а девушки подтрунивали над ними. Старшая, Аманда, сразу обратила внимание на Артура, его впечатлила эта красивая девушка, тоненькая, как тростинка, с темными волосами, с зелеными глазами, но, кроме впечатления, он ничего не чувствовал. Аманда пыталась обратить на себя его взгляды, но тщетно. Артур понимал, что он не может ответить девушке взаимностью, так как никому не показывал своего происхождения, и в глазах герцога Леннокса он простой студент, пока не закрепится в обществе, он будет никем. Урсула же грезила о «Красном кресте», мечтала помогать людям, находящимся на фронте. Ее кроткий нрав и ангельская внешность навевали мысль о прекрасном и далеком. Все три девочки были шатенками с молочной кожей и ясными глазами, но у самой младшей, Дианы, глаза были красивее, как весенняя трава после дождя. — О, Виктор пришел! — кричала Урсула. — Девочки, Виктор с Артуром пришли! — Виктор услышал, как девушки засуетились и бросились к входу. Он нравился им, потому что вел себя, как старший брат; они напоминали Марию, которой так не хватало. Он держал под мышкой коробку засахаренных фруктов и вино из роз — Мария недавно прислала посылку, завернув в теплые вещи пару бутылочек. — Дамы, это вам, где ваш отец? — спросил он, протягивая подарки. — Он в кабинете, — пролепетала Диана. — Пойдем, Артур, — Рамсей сидел за столом, что-то писал и не заметил гостей. — Здравствуйте, профессор Грандж. — Пришли, — встал. — Берите любые книги с этой полки, — открыл шкаф. — Травник, — удивлено прочитал Артур. — Это по твоей части, Виктор, хотя ты уже столько знаешь... — Не увлекайтесь этим, — посоветовал профессор. — Это не панацея от всего. — Иногда помогает, — ответил Виктор. — Пойдемте ужинать, — позвала Урсула, неожиданно прервав их разговор. — Сейчас придем, — они спустились вниз, в просторную столовую, где уже был накрыт стол. От запаха сводило живот. — Папа, смотри, что принес Виктор, — Аманда показала бутылку вина. — Он сказал, что оно из роз. Это правда? — Виктор улыбнулся и кивнул. — Давай попробуем? — Рамсей открыл вино, разливая по бокалам. — Можете налить и Диане, оно не очень крепкое, — сказал Артур. — Откуда оно? — мечтательно спросила Урсула. — У нас такого нет. — Оно ирландское, — ответил Виктор. — Мне прислала сестра. Это очень старинный рецепт, и единицы его знают. Виктор ощутил легкость. Он еще не знал, что он задержится в этой семье надолго и очень многое его будет связывать с ними со всеми. Он понимал, что Рамсей видел в нем сына, которого не имел, но в то же время видел в нем отличного будущего специалиста. Рамсей подмигнул ему, девочки сказали что-то смешное, и они все рассмеялись. После ужина девушки пошли есть засахаренные фрукты, они смеялись и что-то громко обсуждали по-французски. Артур встал и предложил идти: нужно работать — пришлось прощаться. Но это был не последний ужин, а один из многих. *** Лето 1915. Война продолжалась, принося большой урон миру. В апреле немцы попробовали чудо военной техники — отравляющий газ — в городе Ипр, было много пострадавших, и юноши впервые увидели ужасы войны. Этой весной они, как студенты-медики, попали в госпиталь, и, кроме работы в аптеке, еще появилась забота за ранеными. Приходили списки убитых и пропавших без вести, были те, кто успевал приезжать домой на отпуск. Виктор и Артур уставали, но никогда не отказывались от новой работы. Ими восхищались, ставили в пример. Не многие выходцы из Ирландии могли делать такие успехи, хотя еще много оставалось вопросов. Почему юноши так прекрасно воспитаны? И почему они совсем не говорят о своих семьях? И откуда они берут деньги на оплату обучения и содержание? Ведь одевались они как аристократы. И как узнали правила поведения этого класса? Но они старательно скрывали свои тайны. Мария писала, что отец успокоился и не интересуется их жизнью, Эдвард знал, где они сейчас. Всем он рассказывал, что Виктор и Артур погибли на войне, и показывал урну с прахом, доказывая свои слова. Руфус стал единственным наследником, что успокоило Каролину. Виктор ни на что другое и не надеялся — чего еще можно ожидать от женщины, у которой нет сердца? Несмотря на все, они не забывали Рамсея и его семью. Виктор и Артур как-то плавно вошли в нее, не замечая, как другие студенты стали это расценивать в качестве лизоблюдства. Рамсей, как и многие другие, отметил их. Девушки любили когда именно они приходили в их дом на Логан-Плейс, долгими вечерами гадали и спорили, ожидая очередной визит. Аманда и Урсула боролись за внимание Виктора и Артура, но те упорно не замечали их стараний. Юноши считали неприличным давать девушкам надежду. — Вы мне нравитесь, — загадочно по-французски прошептала как-то Аманда Виктору, он лишь тихо засмеялся и также таинственно ответил: — Я беден, как церковная мышь, что я могу предложить? — она обиделась, но тут же, сверкнув серо-зелеными глазами, сказала: — Так станьте богатым, — он снова рассмеялся, удивляясь наивности. — Аманда, вам еще встретится кто-то намного лучше меня, — для девятнадцатилетней девушки это звучало как приговор, это было как оскорбление. В ту весну Аманда познакомилась с сэром Сайманом Портси. Он был ученым психологом и так же беден, как и ее отец, но сердцу не прикажешь, и Рамсей согласился на этот брак; в мае возлюбленные тихо обвенчались. Сайман не отличался выдающейся внешностью, однако дети у них будут очаровательны. Они унаследуют яркие зеленые глаза матери или стальные серые отца, у них будут темно-русые или каштановые локоны, изящные черты лица или печальное выражение губ как у их отца. Но пока молодые просто были счастливы. Аманда реже стала бывать в доме на Логан-Плейс, но от этого веселья не уменьшилось. Больше всех Виктору нравилась Диана: она рассудительна, очень мила, и, самое главное, в ней было что-то от Марии. И другие девушки обращали на них взгляды. Артур увлекся одной из своих клиенток. Симона Кокс, дочь богатых родителей, избалованная и не знающая отказов. Она расчетливо и целенаправленно склоняла его к близости, оставила записку с адресом дома для свиданий. И он, по неопытности, не смог противостоять холодной брюнетке — пришел и не смог отказаться. Виктор же сошелся с молоденькой вдовой, француженкой Лилиной Ренье. Она была старше его и намного опытнее, но Виктор никогда не давал затянуть себя в сети, он был слишком умен. Он восхищался ею, любил ласкать сливочно-розовую кожу, целовать полные губы, проводить пальцами по векам над фиалковыми глазами, пропускать сквозь ладони темный шелк волос. Но, кроме желания обладать этим телом, больше ничего не было. — Ты же не простой мальчик, — Лилина приподнялась на постели. — А кто тебе сказал, что простой, — невзначай ответил Виктор. — Ты ведь не просто студент, — продолжала она. — Чего ты хочешь от меня? Я беден, как церковная мышь, — это была его любимая фраза. — Я не собираюсь, как Милый друг из романа Мопассана, жить на средства женщин, потому что у меня есть гордость, черт возьми! — Чего ты завелся? — спохватилась она. — Не начинай больше этот разговор, а то нам придется расстаться, — она боялась заглянуть в его голубые глаза. — Ты ужасен, — игриво прошептала Лилина. — Каков есть. — Женщины будут несчастны рядом с тобой, — она села на постели, снова не смотря на него. — Кто знает, дорогая. Это было странно для них обоих, но молодость это пора проб и ошибок, особенно когда ты живешь в Лондоне, где нет места добродетельности. Позже, с годами Виктор заметит, как весна всегда приносит что-то новое. Вместе с природой просыпалось и что-то особенное, и никогда не знаешь, что преподнесет тебе новый сезон. Казалось, Германская империя победит, и тогда величию Англии и Франции придет конец. Страны Антанты слабо действовали вместе, что приводило к бесконечным бесплодным атакам англо-французских сил на Западном фронте. В районе Шампани, Артуа и во Фландрии кровопролитные бои закончились ничем. Так же Антанта потерпела фиаско в проливе Дарданеллы: турки при помощи немцев отбросили своих противников от подступов к Стамбулу. В декабре открыли еще один фронт в районе греческого порта Салоники, начался новый призыв, но Виктор и Артур снова не попали в армию — Англии самой нужны были врачи. Антанта стала думать о том, что в будущем году война кончится, но это было только начало. Времена были не легкие, но жизнь шла своим чередом. ГЛАВА 8 Они никогда не взбунтуются, пока не станут сознательными, а сознательными не станут, пока не взбунтуются. Джордж Оруэлл. «1984» Зима 1916. В ту пору Виктору исполнилось двадцать лет. За два года, прожитые в Лондоне, он изменился, стал сильнее и жестче, многие видели в нем лидерские качества, и большинство удивлялось его работоспособности и ответственности. Лилина боготворила его, он стал лидером в их отношениях и теперь диктовал условия встреч, а не она, как это было раньше. Лилина молча соглашалась с ним, своим наркотиком, она хотела его постоянно и боялась, что он посмотрит на другую и бросит ее. Виктор обращался с ней, как с дорогой игрушкой, и она не достойна большего. Все, что держало его рядом с ней, — постель. — Когда я увижу тебя? — близкая к рыданиям спрашивала она, когда Виктор уходил почти сразу после близости. — Я напишу тебе, — отвечал он безразлично, целуя ее быстро в губы. — Не бросай меня, — умоляла она, а он испытывал презрение. Он ненавидел, когда женщина унижалась перед мужчиной, считал это слабостью, не достойной сильной натуры. Но привлекала болезненность по отношению к нему, нравилось играть на чувствах. — Я не бросаю, — он посмотрел на рассвет; сегодня у него выходной, а до ужина у Гранджев еще много времени. Виктор скинул снова рубашку, приникая к ее телу. Он ушел после обеда. День провел в библиотеке, пересматривая разную литературу, отвлекаясь от удручающих мыслей. Мария постоянно писала, и он отвечал; тянуло в бывший дом, но в то же время он видел его только в ужасных снах. Ему не хватало семьи, и наверное поэтому он любил бывать у Гранджев. Рамсея он считал отцом, Аманду — любимой кузиной, Урсулу — племянницей, Артура — братом, а Диану — младшей сестричкой. Только он не мог прочесть в зеленых глазах последней любовь. Одиннадцатилетняя девочка была влюблена в него, а он этого не понимал. Диана ждала, когда он придет к ним вновь и каждый раз с замиранием сердца слушала шаги в коридоре. Кто он? Часто спрашивала она себя, в нем читала силу и восхищалась им. В тот день Виктор пришел снова. Она ждала за вышиванием в маленьком зимнем садике. Он сел напротив, смотря с улыбкой: он видит в ней только девочку. Прикусив губу, Диана пошла на зов Урсулы, а он остался. Когда она вернулась, Виктор был у ее отца, а на столе без конверта лежало забытое письмо. Диана знала, что так делать нехорошо, но все равно схватила лист. Изящный женский почерк, высокий слог, и, самое главное, от него исходила любовь. Здравствуй, милый Виктор, Я с ума схожу без тебя. Все ужасно скучно, родители предпочитают со мной ничего не обсуждать, а Руфус ходит с видом важной птицы. А я живу, как цветок, ожидающий дождя. Дублинское общество притаилось, мне кажется, что-то готовится. Ирландия хочет отколоться от Англии, а может, это просто мои догадки и домыслы. Манелл еще не вернулся, но я только и мечтаю, чтобы он погиб. У тебя все хорошо, и я очень рада этому. Знаешь, я вчера вспоминала наше детство и, кроме аромата трав, больше ничего не помню. Кстати, вчера я научилась готовить вино; когда приеду, обязательно научу и тебя. Мы не виделись почти два года, и иногда мне кажется, что ты стал другим и будешь чужим. Прошу, не забывай меня и наше прошлое. Я очень люблю тебя и жду встречи с тобой. С любовью твоя Мария. Диана покраснела от злости и ревности. Значит, у него в Ирландии была любимая, и он скрывал это! Эта Мария — его невеста, это ужасно, наверняка, когда война закончится, он жениться на ней. Ужасно... — Вам не говорили, что читать чужие письма плохо? — по-кошачьи произнес Виктор. — Я... я... не... — она хотела было оправдаться, но он не дал. — Думаю, вы должны извиниться, юная леди, — мягко сказал он. — Но я... — он снова ее прервал, — я... просто... — Диана, врать вы не умеете совсем, — изрек Виктор. — Да и вы слишком милы для этого. — Она вам так дорога? — выпалила девочка, он сомкнул брови на переносице. — Да, а почему не должна? — он посмотрел на нее. — Вы ее любите? — робко поинтересовалась она. — Да, она единственный мой родной человек, — она встала, смотря в его глаза. — Мы очень крепко с ней связаны. — Вы же женитесь на ней? — он громко засмеялся. — Пока ни наука, ни церковь не разрешили инцесты, — она засмущалась, удивляясь своему внезапному гневу. — Диана, вы ревнуете! Вот что: выбросите все из головы, я вам не пара, тем более, что я намного вас старше. — Но вы... — она села. — Я — это я, — он постучал костяшками по крышке столика. — Вы не знаете меня, просто нарисовали в голове идеальный образ, но я далек от него. — Простите, — прошептала она, скрывая дрожь в голосе и теле. — Я человек, который не хочет любить пока, — он обернулся, чтобы уйти. — Знаете, любовь — это не только желание быть вместе, но и еще желание смотреть в одном направление, даже на расстоянии. Любовь — это нечто большее, ваши родители наверняка это знали, — и он вышел, не дав ей хоть что-то сказать в ответ. Он оставил ее в смятении, ее душу охватывали противоречивые чувства, и в следующий раз, когда он снова появился на пороге их дома, она поняла навсегда одно правило: никогда не унижаться перед мужчинами. Сильная женщина сделает так, чтоб мужчина ползал у нее в ногах. Потому что нет ничего невозможного. Виктор научил ее мечтать, именно его личность, окутанная аурой таинственности, подстегнула ее к осознанию места человека на земле. Чтобы завоевать его, ей надо вырасти, а еще стать умнее — только тогда он будет принадлежать ей всецело. Диана посмотрела в окно: Виктор уходил. Но еще большее потрясение она испытала, когда с отцом прогуливалась по магазинам и увидела пылкое объяснение Виктора с какой-то дамой. Они не обнимались, не целовались, но их взгляды говорили, что страсть снедала их, он смотрел на свою любовницу с таким вожделением, что у Дианы засосало под ложечкой от волнения. Ревность — не лучшее чувство, оно умаляет достоинство человека, рушит многое, и ей не место в ее сердце. *** Весна 1916. Мария стояла под своим дубом, смотря вдаль. В воздухе испытывалось какое-то неприятное ощущение. Оно летало в последние несколько месяцев. Когда она с матерью съездила в Дублин, заметила, как город притаился, и тогда она решила, что что-то затевается. Бывая в высшем обществе, Мария все больше осознавала, что многие воинственно настроены против англичан. Сама Мария скрывала свои взгляды. Это был апрель, что она запомнит навсегда. Она отметила свое девятнадцатилетние, когда вернулся Дуглас Манелл. Он получил ранение, и его отправили в отпуск на месяц. Эдвард решил, что пора его дочери стать женой. Она так надеялась, что он погибнет, так мечтала, что никогда его не увидит. Но после его приезда появился еще один человек. Это был сэр Вильям Трейндж, ему было почти двадцать шесть лет, и он работал в Министерстве внутренних дел. Его отправили в Антрим для наблюдения за ирландским обществом. Он появился неожиданно и сразу дал понять, что будет жить в Холстон-Холл. Мария увидела его, когда собирала в оранжерее розы для вина, он легко, как зверь, вошел, окинул ее взглядом. Длинные рыжие волосы она не заплетала, платье на ней было совсем простое, и выглядела девушка как простая служанка, а не как леди. Она уронила охапку. Он подбежал. Мария совсем оробела. Она смотрела на непрошеного гостя, внимательно изучая каждую черточку лица. У него были полные губы, что чувственно ей улыбались, искрящиеся фиалковые глаза, овальное лицо и высокий лоб, прикрытый черными, как смоль, волосами. — Вы, — прошептала она, — вы... — Сэр Вильям Трейндж, — произнес он. — Меня прислали сюда из Лондона. — Лондон... — снова прошептала она. — Как там? — Люди встревожены, — ответил он, — ведь идет война. Все не так, как хотелось вначале. Лондонцы потеряли свободу, у них нет прав на многие вещи, но зато милые дамы, благословленные архиепископом Кентерберийским, работают, как мужчины. — Они давно об этом мечтали, — добавила Мария. — Они получили больше, — Вильям снова стал внимательно изучать свою собеседницу. — Да, — выдохнула Мария, а потом после долгого раздумья сказала. — У меня брат в Лондоне. — Ваш отец сказал, что он умер под Марной, — Вильям помог собрать ей розы. — О, это гнусная ложь! — она засмеялась. — Мой брат сбежал за два месяца до войны, и теперь он в Лондоне. — Зачем же ваш отец врет, он, ваш брат, случаем не из ирландских националистов? — Мария покраснела от злости. — Он любит Англию и англичан, он учиться на врача, — выпалила она. — Что ж, это познавательно. Я пока буду жить здесь, а вам не советую гулять по ночам, — да кто он такой, чтобы ей указывать! Девушка резко встала. — Я знаю эти места, как пять свои пальцев, так что... — Не стоит, леди Мария, — оборвал он. — Сейчас происходят плохие вещи. Часть ирландцев ненавидят англичан, другая ненавидит ирландцев, что поддерживают англичан. — Я люблю Англию, — с пылом сказала она. — Я это понял. Вы стараетесь говорить, как англичанка, и делаете многое, как англичанка, — она зарделась. — Значит, вы считаете, что Ирландия хочет независимости? — неожиданного для него спросила она. Юная девушка интересуется политикой? — Да, все к этому идет, хотите, я вам дам кое-что почитать? — она, взяв корзинку, смотря на него, кивнула. — Да, вечером, я вас сама найду, — он взглянул на нее много обещающим взглядом. Она нашла его вечером в гостиной вместе со всеми, родители и ее жених, что-то бурно обсуждали, а Вильям, словно не слышал, отвлечено что-то отвечал, и Каролина заметила, что он кого-то ждет. Мария села рядом с ним, замечая ревнивый взгляд Дугласа, пока никто не видел, Вильям аккуратно передал ей плотно свернутые листы, что она спрятала в рукаве платья. В этом жесте было столько интимности и нежности, что ее словно обдало кипятком, настолько сильны были эмоции. Он ей симпатичен — вот оно в чем дело. Потом она сказала, что зашла пожелать спокойной ночи и ушла. Только забравшись в постель, Мария смогла развернуть листы: В ноябре 1884 года была создана Гаэльская Атлетическая Ассоциация, основной задачей которой являлась популяризация ирландских видов спорта. Имела тесные связи с И.Р.Б. и отказывала в членстве всем, кто был связан с полицией и армией. 31 июля 1893 года Дуглас Хайд и Оуэн МакНил создают Гаэльскую Лигу с целью пробуждения интереса к национальной культуре и языку. 1 сентября 1893 года. Провал попытки принятия закона о предоставлении Ирландии автономии. Законопроект заблокирован Палатой Лордов. Сентябрь 1900 года. Артуром Гриффитом создан Ирландский Совет. Цель — противодействие англизации, пропаганда национальной культуры и языка, поддержка ирландского товаропроизводителя. 1905 год. В Ольстере создается сеть клубов Данганнон. Организаторы преданы И.Р.Б. 1905—1907 гг. В результате слияния Данганнон клабс и Гэльского совета образовывается новая организация — Sinn Fein («Мы сами»). В августе 1909 года создают организацию молодежи «Воины Ирландии». Январь 1913 года. Сэр Эдвард Карсон и Джеймс Крейг учреждают протестантские проанглийские Добровольческие Силы Ольстера с целью защиты от грядущего самоуправления. 1913 г. Проходят забастовки и массовые демонстрации. Полиция жестоко их подавляет. Появляется организация для защиты народа Ирландии «Ирландские добровольцы», в рядах которой состоят бойцы. Вместе с Добровольцами действует и «Женская Лига». 24 апреля 1914 года в Ларн прибывает корабль, доставивший для UVF 35 тыс. винтовок и 5 млн. патронов к ним. 26 июля 1914 года Ирландские Добровольцы получили из Германии 1,5 тыс. винтовок и 45 тыс. патронов, доставленных на яхте «Асгард». 4 августа 1914 года Великобритания вступает в войну. Закон о самоуправлении Ирландии откладывается, вместо него Ирландия оказывается в осадном положении. 9 сентября 1914 года И.Р.Б., Гаэльская Лига и другие националистические организации принимают решение о необходимости подготовки и поднятия мятежа пока Британия втянута в войну. Май—сентябрь 1915 г. Формируется Военный Совет И.Р.Б. Все идет к восстанию, только не все в это верят, — было приписано ниже, — скоро, уже совсем скоро. До Пасхи оставалось всего лишь пять дней, и за это время Мария и Вильям сблизились. Он много рассказывал ей о жизни в Англии, о своей работе, семье и, прежде всего, свои опасения. Утром они вместе гуляли, а днем он пропадал где-то, и только вечером они виделись вновь. Манелл ревновал, она это знала, но не знала, правда, чем может обернуться эта ревность. Каролина тоже смотрела на эти отношения, как на нечто развращенное, ища в них грязь. 23 апреля 1916 года военный Совет постановил: не смотря ни на что, восстание должно начаться в ближайшие 24 часа. В Либерти-Холл печатаются сотни экземпляров Декларации, провозглашающей Республику. 24 апреля 1916 года, понедельник, 12:00, в Дублине начинается Восстание. В назначенный день и час в Либерти-Холл явилось только 1,5 тысячи добровольцев, которые не были даже хорошо вооружены. Разбившись на отряды, они двинулись к объектам, подлежащим захвату. Пирс и Конноли во главе своих сторонников прошли маршем по центральной улице Дублина, заняли Почтамт и забаррикадировались там. В 12:04 Пирс зачитал собравшимся на площади людям Декларацию о независимости. Над зданием Почтамта реяли только что вывешенные флаги: зеленый с золотой арфой и надписью «Irish Republic» и зелено-бело-оранжевый. Отряд британских военных, подошедший на Сэквилл-стрит и пытавшийся пресечь мятеж в зародыше, был отброшен огнем повстанцев. Группы вооруженных добровольцев заняли Мэгезин-Форт в Феникс-парке, вошли в Дублинский замок, кондитерскую фабрику. Отряд Гражданской армии под руководством Майкла Маллина и группа женщин и бойскаутов из Воинов Ирландии заняли Сент-Стивенс-Грин и Хирургический колледж. В парках рыли траншеи и организовывали госпитали для раненых. Они удерживали его в течение шести дней, после чего выбрались из окружения и скрылись. Пять небольших отрядов под командованием Эймона де Валера взяли под контроль Боландз-Миллз, откуда контролировали улицы, ведущие из порта в южную часть города. Власти, отошедшие от шока, попытались взять ситуацию под контроль. Повстанцам противостояли Королевская Ирландская полиция и регулярная британская армия. Отсутствие поддержки восстания в других районах страны привело к тому, что за считанные часы власти подтянули к Дублину мощное подкрепление. Британские солдаты взяли город в кольцо, но полиция и армия встретили неожиданный и ожесточенный отпор. Борцы за свободу сражались с истинно ирландской решимостью и отвагой: в среду на мосту Маунт-стрит-бридж Де Валера с двенадцатью бойцами в течение девяти часов отражал атаки двух батальонов британской армии. В четверг, 28 апреля, англичане задействовали артиллерию. В результате обстрела были разрушены прилегающие к Почтамту районы, в самом здании начался сильный пожар. Целые районы города лежали в руинах, росло количество жертв среди мирного населения. Мятежникам не хватало патронов и продовольствия. Патрик Пирс принял тяжелое решение о капитуляции и разослал приказ всем уцелевшим отрядам. В воскресенье, 30 апреля, сложили оружие последние из повстанцев, в пять часов с крыши Почтамта были низвергнуты флаги, а вместе с ними и мечта о свободе... Пасхальное восстание было почти самоубийственной попыткой освободиться от английского гнета, но оно дало начало целому ряду процессов, которые привели спустя шесть лет к образованию Ирландской республики. *** — Ну что, мы едем в Дублин? — спросила Каролина у Эдварда. — Там праздник. — Я вам не советую, — вставил Вильям Трейндж. — Сейчас в Дублине неспокойно. — Вы слишком самонадеянны, — Каролина обратила на молодого мужчину свой взор. На часах было два часа, Сьюзи, бледная, вбежала в гостиную. — Что произошло? — В Дублине восстание, — молвила она. Мария взглянула на Вильяма, его взгляд говорил, что так и должно было случиться. Все остались дома, но Марии было как-то не спокойно. Дублин далеко, а они здесь, в Холстон-Холл. Поэтому поздно ночью она снова вышла на улицу, чтобы прийти к своему старому дубу. Девушка ждала писем от брата, он много недель не писал. Писем снова не было, к ее разочарованию. Она прислонилась к стволу дерева, не слыша тихих, крадущихся шагов. Кто-то зажал ей рот рукой, откидывая в сторону, девушка упала на землю, слыша знакомый голос, похожий на рык. — Шлюха, я не позволю тебе шастать с ним, слышишь меня! Дуглас Манелл накинулся на нее, как зверь. Мария не успела создать оборону, не смогла дать отпор. Его руки грубо скользнули по ее ногам без чулок. Она не могла плакать, она только тяжело вздохнула, почувствовав, как обмякает под его жестким телом и слюнявыми поцелуями. В этот момент в голове пронеслось сотни мыслей, и одна была ужаснее другой. Разве можно жить после этого? Она не стала сопротивляться, понимая, что сделает себе только хуже. Он обрушился на нее всей мощью. Ну почему она не послушалась сэра Трейнджа? Он очень быстро закончил свое дело и откатился в сторону, с улыбкой сытого кота смотря на нее. — Ну вот теперь-то ты точно станешь моей женой! — в голове билась мысль протеста. — Они не позволят тебе быть с ним, потому что ты — моя! Он ушел, и она долго лежала под темным кубовым небом, на котором не было ни облаков, ни звезд. Сегодня началось восстание в Дублине, и сегодня рухнула вся ее прежняя жизнь. Больше нет Марии Лейтон, больше нет ее, той милой гордой девчонки. Она встала, побрела в замок. Пробравшись на кухню, она нашла старые запасы травы, заварила и залпом выпила. «Нет, никогда», — подумала она, и рыдания захватили ее... Она проснулась в гостевой комнате. Мария не знала точно, в какой остановился Вильям Трейндж, но кто-то же ее принес сюда? Она присела на постели, все внутри ныло, но она смогла перебороть слабость. — Не делайте резких движений, — произнес кто-то, она увидела своего спасителя. — Вы? — смущенно прошептала она. — Да, я. Вы упали в обморок, а я как раз заходил с черного хода, — начал объяснять Вильям. — А вы были в Дублине? — он кивнул. — Его нужно убить за то, что он сделал. Это чудовищно, Мария, — он впервые назвал ее по имени, не употребляя приставки «леди». — Я хочу к Виктору, — в отчаяние молвила она. — Как же вся жизнь отвратительна! Я не хочу оставаться здесь. Я лучше стану чьей-то шлюхой, чем его женой. — Мария, — он обнял ее, мягко гладя рыжие волосы, — восстание скоро закончиться, неделя-две, и я уеду. — И вы меня бросите! — воскликнула девушка. — Все меня покидают! — Я заберу вас с собой, — она оторвала лицо от его плеча. — Только при одном условии: вы станете моей женой. — Зачем вам нужна я, испорченная? — но в его глазах она заметила решимость и надежность. — Вы не правы. У меня большой дом в Лондоне, деньги, и после войны я наверняка стану каким-нибудь послом. Мне нужна образованная жена и наследники. Я хочу любить вас, я... — она положила палец на его губы. — Вы говорите несерьезно, — в ее голубых глазах стояли слезы. — Соглашайтесь, я готов ждать вас, — он робел, как юнец. — Я люблю вас... — Мы знаем друг друга всего неделю, мы... — Мы поладим, вы... — Взбалмошная девица... — Нет, вы воспитанная, настоящая леди, — он хотел ее поцеловать, но сдержал себя, вспомнив, что она пережила сегодня ночью. — Я вам не подхожу. Ваша мать... — Она примет вас, я увезу вас в Лондон, слышите, в Лондон, — он горячо целовал ее руки, и жаркое волна омывала ее. — А если у вас будет ребенок, я готов дать ему свое имя. — Я... но... — его близкое дыхание опаляло, как огонь крылья мотылька. — О... я сделаю вас счастливой... — Я соглашусь, — за окном уже вовсю светило солнце, — но мой отец, он будет против. — Я не собираюсь, просить у него вашей руки. Я добуду лицензию на брак. Вы должны найти пару свидетелей, а потом мы уедем, — она вникала в его слова, и его план казался ей фантастичным, но в голове появлялась только одна мысль: «Лондон. Я поеду в Лондон». Она мечтательно вздохнула, упав вновь на подушки, отчего Вильям рассмеялся. *** Мария пробралась на кухню, где были Сьюзи и Патрик Сарс, их конюший, они пили молоко с хлебом и о чем-то говорили. Когда они заметили ее, то Сьюзи достала из корзинки свежих булочек с зеленью и овечьим сыром. Мария сияла, и мистер Сарс это заметил. С той ночи прошло шесть дней, восстание в Дубине стихало, а Вильям добыл разрешение на их брак. — Вы сегодня радостная, мисс Мария, говорят, вы и мистер Манелл через восемь дней женитесь, — мистер Сарс поставил кружку на стол. — Нет, не поэтому. Я хочу вас попросить кое о чем, — она загадочно посмотрела на них. — Что же, моя птичка? — Сьюзи спрятала булочки. — Вы станете мои свидетелями, мы с Вильямом решили пожениться тайно от всех, — выпалила она. — Господи, я сразу поняла, что он вам пара. Вы рядом с ним просто цветете, — она обняла девушку. — Он вас увезет в Лондон, да? — Да, я поеду к Виктору, — ответила она. *** Мария, облаченная в простое белое платье, с венком из цветов на голове и простыми полевыми цветами в руках, подошла к алтарю. Вильям улыбнулся ей, когда священник начал зачитывать слова клятв. Она легко ответила ему «да», как и ее жених. Вильям невинно поцеловал ее, и они вышли из старой, ветхой часовенки. Она взяла его за руку, он удивился ее беззаботности, только сейчас он заметил, что у нее острые уши, как у эльфов, но несовершенство не портило ее, наоборот, она была притягательнее. — Куда мы едем? — спросил он. — Туда, где никто нас не найдет, — радостно сказала она. Мария увлекла его в поле. Он засмотрелся. Да, в Англии такое великолепие тоже можно увидеть... — Я хочу запомнить аромат трав. Девушка обратила на него лицо, и, обвив шею, прильнула к его губам. Он не ожидал поцелуя, эта фея сводила его с ума. — О Вильям, спасибо за все, я поняла, что люблю вас, нет, не из благодарности, а потому что я смотрю с вами в одном направление, мы очень похожи. — Мария, — простонал он. Его руки пустились в путешествии по изгибам ее хрупкой фигурки. Он, не отрываясь, смотрел в эти голубые глаза и видел в них небо. — Мне нужно в Дублин, дорогая. — Вы бросаете меня... — Нет, — он оставил ее, она смотрела на небо, думая, что все самое страшное в ее жизни позади. Вечером Вильям оставил ее в темном коридоре, украдкой поцеловал, и она разочаровано отпустила его. Он задержался, смотря на ее искаженное страстью лицо. — В Дублине закончилось восстание, и начальство отпускает меня в Лондон, так что сегодня ночью мы уезжаем, — сказал Вильям. — Мне собрать вещи? — Только для путешествия, все остальное у вас будет, — сказал он. Ночью они покинули Холстон-Холл, и Мария вздохнула спокойно. Она прощалась с Ирландией навсегда. Утром Эдвард нашел короткую записку от дочери, где та говорила, что вышла замуж за Вильяма Трейнджа и уехала в Лондон к брату. Эдвард, узнав об этой новости и побеге был взбешен, а Каролина торжествовала: все случилось, как она хотела. Руфуса ждало все, а Виктора и Марию — ничего. Наконец-то все сбылось. *** Вильям Трейндж жил на Виктория-роуд, где у него был небольшой, но очень богатый дом. Марии понадобилось две недели, чтобы освоить его. В первые же дни он повез ее по магазинам, стал показывать Лондон, и город захватил ее. Военный Лондон, как сказал Вильям, для него мало чем отличался от довоенной столицы. Только на улицах стало меньше мужчин и больше появилось вдовьих одеяний. Все вокруг кричали: «Все должны жить ради будущего страны!» Вильям делал все, чтобы супруге было хорошо рядом с ним, он не пытался затащить ее в постель и тем самым еще больше подогревал ее интерес. Только одно не давало девушке покоя — его мать. Кэтлин Трейндж рано стала вдовой с тремя детьми на руках и решила посвятить им всю свою жизнь. Вильяму она дала прекрасное образование, решив, что ему нужно стать, как отцу, дипломатом или министром. Дочерям-близнецам, дав классическое образование, она нашла прекрасные партии, и теперь жила вместе с сыном, подбирая и ему претенденток. Эта красивая железная женщина производила сильное впечатление, она совсем не была похожа на Каролину и отличалась от всех провинциальных дам — всегда сдержанная, всегда приветливая, и так же, как и Мария, умела скрывать свои чувства под холодной маской. — Проходи, — Вильям впервые распахнул для Марии двери своего дома. — Соня, — обратился к миловидной служанке, — это леди Мария, моя жена. — Сэр, — она присела в простом реверансе. — Проходи, дорогая, — он провел ее в гостиную. Комната была обставлена в греческом стиле, стояли софы с золотой подбивкой, и весели тяжелые шторы. В солнечном столбе стояла темноволосая женщина, она была одета в персиковое простое платье, отделанное черной каймой. — Слава Богу, что вернулся, я... — она обернулась к сыну и осеклась, увидев рядом с ним рыжеволосую девушку, похожую на эльфа. — Ты решил приютить сиротку? — Это моя жена, мама. Леди Мария Холстон, — Мария поцеловала руку свекрови. — Что ж, леди Мария, рада знакомству с вами, — Кэтлин обняла невестку. — Располагайтесь. Мария быстро привыкала ко всему. Но Кэтлин продолжала наблюдать за ней, ее беспокоил тот факт, что молодые супруги жили в разных комнатах. Она невольно начала подозревать, что ее невестка ждет ребенка от другого, а ее сын благородно женился на красивой девушке. Мария на такие темы не разговаривала — она не хотела вспоминать ту ужасную ночь, но однажды ее вывела из себя Кэтлин. — Вы хотите, чтобы я вспомнила свой ужас?! Ваш сын спас меня от деспотичной семьи и будущего мужа-насильника, а еще я люблю его! Вечером она долго рыдала на плече Вильяма. Он мягко гладил ее длинные волосы, целуя нежную кожу шеи, изучая пальцами спину, ощущая жар кожи под тканью платья. Мария неожиданно оторвала голову от его груди, смотря в его потемневшие глаза, она осторожно коснулась густых бровей, очертила дуги на лбу. Его губы манили, и она припала к ним, как к живительному источнику, она пьянила, словно крепкое вино, и, совсем не контролируя себя, Вильям стал раздевать ее и себя. Конечно, ему надо было сдержаться, понимая, что совсем недавно она пережила насилие, и любое его неловкое движение могло привести к тому что, она попросту его оттолкнет от себя. Но Вильям, съедаемый страстью, стал еще более настойчивым. В ее глазах он не видел страха. Мария задохнулась в его объятьях, от одурманивающего восторга легкие слезы падали в ее ярко-рыжие волосы. Мария заснула, но он не мог заснуть. Незадолго до рассвета он разбудил жену сонными ласками, и после долгих наслаждений они вместе заснули, чтобы проснуться в объятьях друг друга. Мария, тесно прижавшись к мужу, крепко сжимала его руку, находящуюся на ее бедре, словно она хотела, чтобы так было всегда. — О, я так люблю тебя, — прошептала Мария на рассвете. — Поэтому-то я так долго ждал, я хотел, чтобы ты полюбила меня, а не потому что переехала в Лондон, — он встал с постели, нисколько не стесняясь наготы. — Вильям, отвези меня на Тюдор-стрит, — попросила она, перекидывая рыжею массу волос со спины на плечи. — Тюдор-стрит? – удивленно спросил он. — Насколько я знаю, матушка любит ездить туда в аптеку. Ты все-таки беременна? — Я же говорила, что в нашей семье это невозможно. Все наши женщины немного ведьмы, ты женился на одной из них, — он взглянул на нее. — Ты отвезешь меня туда? — Если ты заболела, я сам все тебе куплю, — отрезал он. — Вильям, — застонала она, — я хочу увидеть брата. Там работает мой брат. Ты, что, ревнуешь меня к нему? — Я поеду с тобой. — Ага, чтобы убедиться, что мой брат похож на меня, а не мой тайный воздыхатель, — она засмеялась, а ему самому было не до смеха. Ревниво смотря на позолоченную новенькую вывеску, Вильям Трейндж открыл дверь аптеки своей жене. Старый аптекарь беседовал с пожилой дамой, но никого, кроме них, Вильям не видел. Мария, озираясь по сторонам, неловко сделала пару шагов, пока мистер Лоренс не заметил молодую пару; он улыбнулся, крикнув: — Артур, пришла молодая леди, — словно не заметил Вильяма, — прими ее. Вильям заметил, как из подсобки появился молодой человек: высокий, широкоплечий, темноволосый, темноглазый, совсем непохожий на Марию. Разве он может быть ее братом, которым она так восхищалась? Лицо Марии скрывалось шляпкой, и Артур только видел ее подбородок и губы. — Что желаете, мисс? — спросил юноша. Вильям хотел подойти к ней, но решил дальше наблюдать. — Вы не узнаете меня? — она сняла шляпку, обнажая рыжую голову. — Мария, — почти прокричал Артур. — Мария! О Мария, — он быстро подбежал к ней, прерывисто обнял, целуя в щеки и шею, отчего Вильяма охватил приступ ревности. — Виктор, смотри, кто у нас здесь. — Я взвешиваю, — нервно ответил кто-то. — У меня еще семь заказов. — Виктор, быстрее бросай все, ты глазам своим не поверишь, — появился Виктор, и только теперь Вильям заметил сходство между женой и этим юношей. — Мария, — он сжал ее тоненькую фигурку. — Виктор, я так скучала по тебе, — прошептала она. — Я тоже. Как ты сюда попала? Ты приехала с Манеллом? Или с отцом? — он просто сыпал ее вопросами. — Нет, она приехала со мной, — ответил Вильям. — Это мой муж, Вильям Трейндж, — представила она, — а это мой брат Виктор и наш друг Артур Йорк, барон Уэсли, — последнее она очень тихо произнесла, чтобы это осталось между ними. — Приходите к нам сегодня. — Нет, мы не можем, у нас сегодня ужин, — произнес Артур. — С кем же? — с подозрением спросила она. — С Гранджами, они наши друзья, — ответил Виктор. — Завтра? — предложил Вильям. — Хорошо. Они все-таки пришли, чему была рада Кэтлин, но Вильям почему-то не хотел, доверять этим двоим, считая их франтами, что просто испортят его жену. Держались они достойно, Виктор неплохо разбирался в винах и даже высказал свое мнение, когда они пили херес перед ужином. Мария молчала, а потом в ней словно прорвалась плотина, и эмоции захлестнули ее с такой силой, что она чуть не заплакала от счастья. Утром после того, как Вильям покинул их теплую постель, Мария взялась за газеты. Она не понимала своих чувств, но еще больше ее поразил ее муж, который сказал, что эти юноши в праве сами решать, как им жить и что делать дальше, и она согласилась. Виктор возмужал, Артур стал дерзче, и поэтому они показались ей чужими. Но она привыкнет к переменам. Газеты опять пестрели сведениями о войне. «Верденская мясорубка», как назовут позже сражение у крепости Верден, продолжалась. Мария молилась только об одном: чтобы Виктора, как врача, не вызвали на фронт. Мир стоял на грани катастрофы. ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ Группа: https://new.vk.com/clubdubo.savanski.dupont > ГЛАВА 9 Пусть даже человек от природы и обладает прекрасными свойствами и мудростью – он должен еще получить мудрого учителя и следовать ему, он должен выбирать себе в друзья хороших людей и дружить с ними. Сюнь-зцы Осень 1916. В начале лета Виктор познакомился еще с одним человеком, что войдет в его жизнь, и их судьбы плотно переплетутся с годами. Джейсон Фокс учился в том же колледже что и он, только годом младше. Он не был дворянином, но зато его родители имели свою типографию и вполне могли позволить себе подарить сыну возможность стать врачом. Джейсона многие приметили, у него были пылкий ум и целеустремленность, он всегда старался найти ответ на любой вопрос. Они познакомились в одном кафе, когда с Артуром бурно обсуждали вспыхнувшую эпидемию дизентерии и тифа и возможные методы борьбы с ней. Всего одна беседа, краткое знакомство, и все трое ощутили, что стали друзьями навек. Они долго спорили, потом расстались, и вечером Виктор поехал к своей любовнице. Он давно не виделся с Лилиной и уже начал скучать по ее веселому обществу; он не любил ее, но им было хорошо вместе. Она была неутомимой любовницей, готовой с жаром выполнять его прихоти и желания, с ней он мог удовлетворять плотской голод. Это произойдет позже, когда он будет более зрелым, состоявшимся в жизни, и только тогда он позволит своему сердцу пылать. Лилина тепло его встретила, сразу увлекая в постель, но ощущая отчужденность. Она с беспокойством посмотрела в его глаза: — Что с тобой? Ты где-то витаешь, но не со мной. — Просто много всего происходит... — Ты много работаешь и устаешь сильно, — она приложила палец к его губам, пытаясь растопить его холодность. Да, она была права, он много работал, и, как у Артура, у него оставалось мало времени на отношения с женщинами. Даже Мария как-то обиделась, когда они отказались приехать. Только Гранджев они не забывали, потому что часто готовились к семинарам и докладам у Рамсея, тем самым сокращая время в библиотеке. С утра они были на занятиях, днем в те дни, что не дежурили в госпитале, работали в аптеке. Артур советовал пилюли, сборы трав и настойки, а Виктор чаще всего занимался изготовлением. Да, он устал, но скоро каникулы, и немного можно будет расслабиться. — Виктор, если ты не будешь отдыхать, то просто свалишься с ног, — пробормотала Лилина. Утром она ощутила рядом с собой горячее тело возлюбленного. Она приложила ладонь к его лбу и поняла, что у него жар. Лилина испугалась, что это страшная болезнь, о котором все вокруг говорили. Виктор не открывал глаза, и она решила позвать его друга Артура. Она ждала, меряя комнату широкими шагами, даже не стала одеваться и причесываться. Вид у нее был потрепанный, волосы спутались, а на кожи виднелись следы крепких поцелуев. Лилина терпеливо ждала вечера, моля только об одном: чтобы с ее юным мальчиком все было хорошо. Она дала себе зарок, если все обойдется, то они расстанутся; ей будет в этом году тридцать, а ему только двадцать, его ждет будущее, а она, увы, моложе не становится и вряд ли сможет так же его привлекать. Он должен жениться, просто обязан, наконец, стать другим. Пусть ему будет больно, но так лучше для них обоих, особенно для него, ее Виктора. Не зря его имя значит «победа». Рамсей вместе с Артуром приехал, когда на улице начало темнеть. После длительного осмотра Рамсей вынес приговор, который немного испугал их и в тоже время успокоил. — Это не воспаление легких, простое переутомление. — Это... — Это не страшно, Артур. Главное — не переутомляться, потом, Виктор сильный и сможет держать эмоции в узде, — Рамсей надел сюртук. — Пара дней выпадет из его жизни. — Спасибо вам, Рамсей, — Артур пожал ему руку, уходя вместе с ним; он впервые назвал профессора по имени, и герцог расценил это как высшую меру признательности и доверия. — Я люблю вас обоих, — сказал тот, когда они были на улице. — И если вы не поняли, то я просто мечтаю, чтобы в вашей жизни все удалось. Я верю в вас, прежде всего потому что вы напоминаете меня в молодости. Через два дня Виктору стало лучше. Он был благодарен Артуру и Рамсею, но в первую очередь Лилине, что спасла его от самого себя. Но та твердо решила, что должна оставить его. Когда Виктор снова посетил ее, женщина не позволила даже обнять себя, создавая дистанцию. Виктор внимательно изучал ее, она плотнее запахнула свой тяжелый бордовый пеньюар, чтобы скрыть себя от вожделенного взгляда, чтобы самой не возбудиться от силы его желания. Они долго молчали. Лилина стояла у окна, смотря, как в Лондоне зажигают огни, Виктор все же решился подойти к ней, обнимая сзади. Что-то внутри нее вздрогнуло, может, не стоит, ей так хорошо с ним... но если она не сделает это сейчас, то отношения затянут с новой силой, и тогда будет сложней отказаться от него. Она повернулась, уклоняясь от поцелуя. — Что с тобой? — спросил он нежно. — Я решила это недавно. Только не перебивай меня, а то я никогда не смогу это сказать. — Что сказать? — он удивлено посмотрел, ловя взволнованные интонации в голосе. — Я решила, что нам надо расстаться. Не перебивай, — она прикрыла его рот ладонью. — Ты молод, тебе нужно расти, но не со мной, потому что ты вскоре влюбишься, женишься, и тогда я буду сильно страдать, но сейчас я еще не настолько влюблена и могу пожертвовать собой ради тебя. — Но мне не надо... — Нет, — она отошла от него, не позволяя возражать, — я так решила. Виктор, тебе двадцать. Мне скоро будет тридцать, и я не могу рожать тебе детей, я не могу стать твоей женой, я не могу дать тебе опору, — он не сразу понял то, что до него пытались донести. — А кто сказал, что мне нужна жена и опора, что я хочу детей?! — воцарилась тишина, только спустя несколько долгих бесшумных минут он понял, что только что сказал. — Господи. Я идиот. Это же твое решение, — Виктор заключил ее в объятья, нежно целуя в щеку, как брат целует сестру. — Будь счастлива, — и он покинул ее. Больше они не виделись, но воспоминания он бережно хранил в сердце, не сказав никому ни слова о первой любви. *** Лето 1917. Посмотрев в окно, можно было увидеть, как жизнь в Лондоне била ключом несмотря ни на что; таким же был и Петербург, но теперь это было так далеко, что иногда казалось призрачным прошлым. Лондон принял их не тепло, но все же это было лучше, чем жить в постоянном страхе, что скоро этот день может стать последним в жизни. У этого города была запоминающая красота, та, что остается с тобой навсегда. Звуки на улице стали громче, что заставило его отойти от окна. Когда в России произошла революция, и император Николай II отрекся от престола, стало понятно, что эта страна уже никогда не будет прежней. Тогда-то социолог Петр Якович Лебедев понял, что никогда Россия не будет империей и единственное ее будущее — это те, кого он раньше ненавидел, и те, кто совсем недавно ответили, что готовы взять на себя бремя власти. Тогда-то, после очередного кризиса временной власти, он решил, что пора покинуть страну. Как человек, изучавший общество, он обнаружил признаки схожей болезни и в Англии, но здесь у всех была общая цель, и люди мечтали о прекрасной жизни, что будет уже после войны. Он предложил ехать в Париж, но его жена, Лидия Владиславовна, отказалась, предложив уехать в Англию. (Там жила ее сестра, что вышла замуж за англичанина задолго до взрыва пороховой бочки, на которой сидел Европа.) Наталия, леди Хант, вышла замуж за брата Кэтлин Трейндж, который умер недавно от воспаления легких. Натали была бездетна, и дом ее был пуст, поэтому она с радостью приняла у себя семью старшей сестры. Кэтлин, узнав о приезде родни к невестке, решилась пригласить их к себе. У Петра был двадцатилетний сын Федор, что не успел доучиться в России на вирусолога. Перт являлся опекуном пятнадцатилетней девушке, что приходилась ему дальней родственницей, она давно жила в их семье; юная Верочка Осипова талантливо играла на рояле и пела. Соня отворила дверь гостям, и Мария слегка насторожилась. У них с Кэтлин сложили хорошие отношения, она защищала ее, когда Вильям начинал очередной разговор о появления наследника — Кэтлин считала, что в нынешнее время лучше подождать с этим. Они вошли в дом, приветствуя всех. — Это мой сын, Лидия, а это — его жена Мария, — представила Кэтлин. — О, Натали рассказывала о своем племяннике и его прелестной жене, она и вправду прелестна, — Мария покраснела от слов незнакомой женщины. Наталию она знала давно, не была так близка с ней, как с другими знакомыми мужа. — Кстати, ее брат тоже увлекается медициной, — как бы невзначай снова сказала Кэтлин. — Федор — вирусолог. — Несостоявшийся, — пробурчал молодой человек; Мария обратила не него свой взор. Он был ровесником Виктора, но ее брат выглядел старше. Она не могла разгадать, в чем причина: может быть, в его медовых волосах и янтарных глазах с искорками веселья, а может в его нежных, тонких чертах или в загадочном обаянии. Она ощущала, как он смотрит на нее, внимательно изучая, наверное, она не похожа на русских девушек и совсем не похожа на Верочку, которой все так восторгались. Мария успела изучить и ее; для пятнадцатилетней девушки она была слишком проста, но завораживающе красива. Русые мягкие волосы, плавные линии лица, сияющие голубые глаза. Позже Вильям скажет, что не увидел в них холодной сдержанности и отпугивающего раскрепощения одновременно, что он замечал у Марии. Петр скучал, как и Лидия, да в этом и заключались приемы у англичан, только один человек его привлекал — Мария. Она своим обаянием покорила его, и Лидия заметила, как он бросает короткие взгляды на юную девушку, которая годиться ему в дочери. — Можно вас звать Фредерик? — обратилась Мария к Федору. — Вы все равно намерены получать английские имена. У меня брат работает на Тюдор-стрит аптекарем. В этом году он окончил третий курс и знает профессора из колледжа, он мог бы помочь вам с учебой, да и с работой. Язык у вас неплохой, а Виктор просто не успевает работать и учиться, хоть и не жалуется, но я это знаю. — Это превосходное предложение, леди Мария, — ответила Лидия. — Я подумаю, — тихо произнес Федор. Федор все-таки устроился работать на Тюдор-стрит и смог найти общий язык с Виктором и Артуром. Они даже помогли ему продолжить обучение. Теперь уже Фредерик Сван[1] стал делать первые шаги в новой стране. Его отца все стали звать Питером Сваном, а его жену — Лидией Сван. Только Вера так и осталась Верочкой Осиповой. Фредерик был благодарен всем этим людям, особенно Виктору и Рамсею Гранджу, что поверил в него сразу же. Он влюбился в Марию, но Мария не отвечала никому взаимностью, она любила своего мужа и была счастлива с ним. Зная, что отец мечтает женить его на своей подопечной и то, что она идеально ему подходит, несмотря на свой юный возраст. Виктор показал, какова настоящая жизнь, он знакомил с особами, что не прочь подарить немного ласки и любви. Сам Виктор после расставания с Лилиной чувствовал опустошение и предпочитал идти путем Артура, наслаждаясь только женским телом. — Как тебе Англия? — спросил как-то Виктор у Фредерика, смотря на суету; сегодня они были в Вест-Сайде. — Что произошло? — спросил он у прохожих. — Немецкая бомба упала на школу[2]. — Диана... — прошептал Виктор. — Ее школа где-то здесь. — Что случилось? — спросил Фредерик. — Надо найти Диану, — он бросил в гущу толпы. — Диана... Диана. К ним навстречу шла девочка лет двенадцати на вид, она была напугана, но цела. Виктор подбежал к ней, мягко обнял. Она была обескуражена его поведением. Он всегда был с ней сдержан, иногда вел как с маленьким ребенком, подтрунивания над ней и смеясь, но сегодня — это было нечто другое. Тогда в ее душу закралась надежда, что она покорит этого юношу. — С тобой все в порядке? — спросил он, она ощущала, как бьется его сердце. — Да, — молвила она, — я так испугалась. — Я отвезу тебя домой, — произнес он. *** Декабрь 1917. Урсуле через три месяца должно было исполниться восемнадцать, она расцвела, как самый невзрачный бутон, превратившийся в цветок. В тот день она сидела в зимнем саду, перебирая складки шерстяного платья, смотря на падающий снег. Она услышала, как кто-то пришел, но не стала оборачиваться. Артур окинул ее фигурку беглым взглядом, темные волосы лежали легким облаком на плечах. Его вновь объяло непонятное желание. — Урсула? — позвал он, она обернулась, на ее лицо была полуулыбка. — Я знала, что это вы, — произнесла она. — Узнала по шагам, у вас особая манера, — он улыбнулся, как он мог забыть о ее идеальном слухе? — Вы изменились, — начал он. Боже, какую глупость он говорит, он так часто бывает здесь и постоянно видит Урсулу. — Вы просто в последние время мало замечали меня, у вас ведь столько новых друзей, — с упреком сказала она, намекая на Джейсона Фокса и Фредерика Свана. — Я знаю, — он приблизился, мягко кладя ладони на ее хрупкие плечи, Урсула резко обернулась, с вопросом смотря на него. — Вам говорили, что вы красивы? — Многие... — прошептала она, он наклонился. Она ощутила его дыханье на щеке, испытывая удивление и восторг. Аманда рассказывала о переменчивости чувств мужчин, ее муж был именно таким, но зато нежным с дочерью. Они не отрываясь смотрели в глаза друг другу, Артур приподнял ее легко, нежно касаясь губами рта. Она немного испугалась, и он засмеялся, отпуская. — Не играйте со мной, мистер Йорк. Я вас очень хорошо знаю. Вы ветреный. — Ошибаетесь, знаете не все, — шепотом сказал он. — Вы не задумывались, почему? — Артур, — протянула она, — вы... — Я влюблен в вас и уже давно. Урсула, вы стали еще прекраснее, красивый подросток превратился в восхитительную девушку, — он замолчал, потом продолжил. — У меня много тайн, которые я не готов открыть. Я — человек с непростым прошлым, но если вы дадите мне пару лет, чтобы встать на ноги, то я обещаю, что подарю вам многое. — Вы просто обещаете... Артур... — Я не могу пока рассказать вам все, пока не могу, — сбивчиво стал говорить он. — Пока... — Испытайте меня, и если через несколько лет вы поймете, что я вам нужен, то позовите меня, — он поцеловал ее украдкой и ушел. Урсула была как во сне, ей нравился Артур, но она не могла ему верить и не могла его любить. Он привлекал ее внешне, да и духовно, но ей было только семнадцать, и из-за своей неопытности она совсем не могла понять, что испытывает на самом деле по отношению к Артуру. Урсула предпочла и дальше играть роль друга и совсем не ревновала его к появляющимся в его жизни женщинам. Сегодня она еще не думала, что, может быть, когда-нибудь он станет ее судьбой. *** Весна 1918. Ночь выдалась прохладная, и поэтому Мария теснее прижималась к мужу. Они стали испытывать трудности, деньги перестали значить хоть что-нибудь, Англия стала занимать деньги у своей бывшей колонии. Если так будет продолжаться дальше, то совсем скоро они забудут о своей возможной прекрасной жизни. Вильям больше не заговаривал о ребенке, понимая, что в такое время им лучше будет вдвоем. Мария вздохнула, положив ладошку на грудь Вильяма. Он открыл глаза; комната совсем остыла, огонь в камине погас, надо было идти за новыми поленьями. Вильям за два года, прожитые в Лондоне, соскучился по прежней работе, раньше его как стажера брали на международные конференции, даже доверили вести часть дел в Ирландии, но теперь его персоной мало интересовались. Он был хорошо знаком с Ллойд Джорджем, и тот отмечал его знание языков и способность вести переговоры, но, похоже, ему недостаточно доверяли или придерживали в Лондоне, чтобы потом позволить вести дела. С Марией у них тоже не все складывалось удачно. Они много ругались и ссорились по мелочам. Он уже не узнавал ее. Где же та девчонка, что покорила его одним только взглядом? Он хотел детей, а она и его мать настаивали, что сегодня не до этого. Конечно, она молода и, возможно, не готова к этому. Еще был один факт, смущавший его: Марию считали выскочкой, недостойной высшего света, и все из-за брата. Все знали, что они брат и сестра, и поскольку Виктор молчал о своем титуле, то и ей приходилось молчать тоже. Он снова прилег в постель, Мария спала легким сном, ее грудь медленно вздымалась. Он обнял ее, прижимая крепко, отчего она снова проснулась, и он это заметил. — Спи, — прошептал он. — Не могу, — ответила она. Мария резко поднялась с постели, бросаясь в уборную. Он слышал, как ее жестоко рвало. — Что с тобой? — спросил он. — Ничего страшного, — она сдержано улыбнулась. — Вильям, я... — Что? — в раннем рассвете были видны ее голубые глаза, такие чистые и прекрасные. — Я должна была посоветоваться с тобой, но решила рискнуть, — ответила она, растягивая каждое слово. — И чем ты рискнула? — он хохотнул. — Тобой, — пролепетала она. — Я... Вильям, я жду ребенка... — Ты серьезно? — спросил он, не веря ее словам. — Конечно, сейчас не время... я просто... — Ты просто созрела для этого, — продолжил он. — Ты не рад?! — обидевшись, произнесла она. — Нет, я обескуражен, ты меня обезоружила, — он приник к ее губам. *** В семье бывших эмигрантов происходили настоящие потрясения. Лидия подозревала мужа в измене, хотя Питер не давал ни единого повода. Ей не нравилось, что Питер проводил много времени у Трейнджов. Эта двадцатиоднолетняя девчонка вскружила голову всем: и мужу, и сыну. Эта рыжеволосая девица не знает рамок приличия и совсем не следует общепринятым правилам. Недавно она отстригла волосы, сделав модную короткую стрижку, по утрам Мария завивала упругие локоны, отчего была похожа на милую девочку, только Лидия понимала, что внешность обманчива. Мария постоянно всем улыбалась, раздаривала комплименты и слова благодарности и иногда давала советы. Лидия все не могла забыть, как она тогда унизила Верочку, и при каждой встречи давала понять, что та слишком избалована. Но позже ее удивило то, что Мария и Вера сдружились, и ее маленькая Верочка стала меняться, копируя подругу. Но не только Мария беспокоила ревнивую натуру Лидии, но и две леди Грандж. Урсуле было уже восемнадцать, и Фредерик обращал и на нее внимание, но Урсула этого не замечала. Она смотрела только на Артура, а тот в это время предпочитал короткие любовные связи, хотя по-прежнему был влюблен в Урсулу. Девушка была красива и образована, но, как и многие, она стала следовать вульгарной моде, введенной американской актрисой Ирэн Касл, что из-за болезни состригла локоны. Урсула, следуя моде, делала яркий макияж, только не выщипывала брови, считая их и так идеальными. Поведение ее тоже соответствовало моде: она курила длинные женские сигары, громко смеялась и напевала модные глупенькие песенки о свободе и новом мире. Фредерик жадно ловил ее слова. Как-то летом, когда все были приглашены к Гранджам, Лидия увидела в саду целующихся Артура и Урсулу. Артур — пылко, она — тихо смеясь под его губами. — Ты меня позвала, наконец-то, — услышала Лидия. — Милая моя, я так люблю тебя. — Что мы будем делать? — испуганно спросила Урсула. — Подождем окончания войны, следующего года, дорогая. Ты можешь ждать? — он гладил ее скулы. — Могу, — она кивнула ему, начиная гладить его лицо. — Я поговорю с твоим отцом. Нам нужно на что-то жить, я ведь простой хирург в госпитале и простой аптекарь, — она пожала плечами, но он так и не сказал ей главную свою тайну. — Только после войны, она скоро закончиться. Вечером, за ужином, Лидия решила сказать все герцогу, Урсула была глупенькой, но могла стать неплохой женой ее сыну, а Верочку можно было бы женить на Викторе, все-таки его сестра — жена лорда. Она странно посмотрела на Артура и Урсулу. — Рамсей, сегодня я прогуливалась по вашему скромному садику и увидела нелицеприятную сцену. Один молодой человек, а вернее, мистер Йорк, целовал вашу дочь, это крайне неприлично, учитывая ваше... — Рамсей ее прервал, на его лице сияла улыбка, чего так не ожидала Лидия. — Ну наконец-то, я думал, не дождусь этого уже никогда. Артур, Урсула, я очень рад за вас. Вы любите друг друга? — Рамсей улыбался. — Да, Рамсей, вы должны кое-что узнать обо мне. Я — барон Уэсли, — все посмотрели на Артура, Рамсей перестал улыбаться, а Урсула счастливо вздохнула. Виктор лишь только молил, чтоб друг не выдал его тайны, Мария сжала руку мужа и брата одновременно. — Я — Артур Йорк, барон Уэсли из Антрима. Мой отец был банкиром, и у меня большой счет в банке Швейцарии. Но я простой хирург и аптекарь. — Почему ты столько лет молчал? — Рамсей снял очки. — Хотя я догадывался. Но я все равно восхищен твоей работоспособностью и всегда относился к вам как к сыновьям. Все сложилось так, что я даже мечтать не мог. Вы любите друг друга? — Мы не будем торопиться, — сказал Артур. — Пусть закончиться война, а потом будет видно. Все были только рады. Мария и Вильям поздравили их. Джейсона потрясло, что в свои двадцать два Артур уже был готов жениться, а Фредерик на упреки матери ответил, что Урсула привлекала его как человек, и не более того. — Рад за вас, — сказал он Артуру, когда они пришли к себе на Тюдор-стрит. — Я не мог сказать правду о тебе, — ответил Артур, — ты же мой друг. Ты-то сам готов жениться? — Наверное, нет. Изабелла — милая девушка, но не она моя судьба. С Изабеллой Керн он познакомился полгода назад, та работала в книжном магазине. Эта тоненькая блондинка с ослепительными зелеными глазами покорила его. У них была глубокая любовная связь, но не один из них не хотел брака, в этом и заключалась прелесть их отношений. — Что ж, значит, я первый нашел себя, — усмехнулся Артур, вспоминая свою теория о половинках. И только обретя половинку, мы находим себя. Война подходила к концу, оставалось только ждать, когда немцы выдохнуться окончательно и попросят заключить перемирие. 3 марта прекратил свое существование Восточный фронт, когда втайне от всех уже большевистская Россия и кайзеровская Германия заключила договор о выходе из войны. Одним из условий Брестского мира стало то, что немецко-австрийские войска не имели право идти на запад. Правда, им пришлось нарушить статью весной-летом 1918 года. Так казалось, что удаться несколькими ударами внести коренной перелом в войну. Из последних сил немцам удалось прорвать французский фронт и в июле выйти к подступам Парижа, но было уже поздно: новое сражение на Марне с помощью американцев привело к поражению немцев. В ходе наступления союзных армий к октябрю 1918 их вытеснили из Франции на территорию Бельгии. Но в сентябре восстание в болгарской армии привело к тому, что ей пришлось попросить у Антанты перемирия, позже объявила о своей капитуляции Турция. В конце октября с карты мира исчезла Австро-Венгрия, появились на ее обломках новые страны. Нерешенные проблемы, нежелание осуществлять реформы и понять общество привели к тому, что перестала существовать одна из великих империй. В самой Германии также нарастало напряжение, немецкий народ устал от войны, которая стала казаться бессмысленной. 5 октября правительство Германии обратилось к Антанте. Все шло к миру. *** 11 ноября пришло то, что ждали уже пять лет. Мир вздохнул с облегчением, одновременно благодаря и боясь революции в Германии. Она, следствие войны, вспыхнула неожиданно. Все развивалось слишком быстро, и Антанта, испугавшись, что «красная чума» пойдет по всей Европе, поспешно в Компьенском лесу, в вагончике генерала Фоша, заключила перемирие. Но это еще не было окончательным миром. Теперь страны-победительницы собирались решать судьбу проигравших. В лондонском воздухе ощущалось что-то другое, хотелось кричать и петь. Вот он, конец, вот она, победа, еще не понятно, что будет дальше, и неопределенность пугала. Мир проснулся другим, ибо многие страны прекратили существование, а вместо них появились другие. Какова цена этой войны? И что получили от нее люди? Четверной союз проиграл, Антанта победила, хотя казалось, что победа ускользает от нее — если бы не волна революций накрывших Европу, то вряд ли бы победа досталась им. Цена Великой войны, как позже ее назовут современники, была таковой: четыре великие империи исчезли с карты мира навсегда, не стало Российской и Османской империй, Германской и Австро-Венгерской. Еще предстояло подсчитать раненых и убитых, составить и предъявить счета побежденным. Да, это был месяц открытий. Война закончилась — а что дальше? Через два дня после радостных новостей у Марии Трейндж родился сын Кевин Девон Трейндж. Роды были тяжелыми, Кэтлин того врача, что вызвали, удалила. На Тюдор-стрит в аптеке сегодня был только Джейсон, и ему пришлось закрыть аптеку, поскольку старый Лоренс уже почти не мог принимать покупателей. Джейсон, как военный хирург, был готов ко всему. Он собрал волнение в кулак — это же Мария, сестра друга, и он должен ей помочь. У ребенка было неправильное положение, только с помощью Джейсона наследнику лордов Трейнджов удалось появиться на свет. Поздравив уставшего и немного нетрезвого, хотя всегда сдержанного Вильяма Трейнджа, Джейсон снова поехал на Тюдор-стрит. Виктор и Артур были уже на месте, когда Джейсон вернулся обратно. Он сел в кресло, не замечая вопросительных взглядов друзей. Виктор налил поссета, не спрашивая ничего. Джейсон потер подбородок, смотря отсутствующим взглядом на прилавки: — У Марии родился сын. — Тогда это надо отметить! — предложил Артур. Это было первое проявление мирного времени, но еще не означало возвращение прежней, прерванной войной жизни. Пройдут годы, прежде чем люди поймут, что жизнь стала лучше, но тем и трагичен этот век. То, что дала судьба, почти мгновенно превращалось в пепел. ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ Сван — [1] — лебедь (по-английски: «swan»). [2] — реальный случай атаки немцев на Лондон в 1917 году. Группа: https://vk.com/clubdubo.savanski.dupont > ГЛАВА 10 Забудь о прошлом; нет разлуки; Сам бог вещает нам: Все в жизни, радости и муки, Отныне пополам! Оливер Голдсмит «Пустырник». Весна 1919. Вильям посмотрел на Марию, что держала в руках их сына. Они были в Париже, в одном из Версальских дворцов. Скоро должна была открыться мирная конференция, и Вильям был в свите Дэвида Ллойд Джорджа. Поначалу он не хотел брать с собой семью, но в министерстве настояли, он был им нужен, вместе с красавицей женой, которая должна была помогать проводить светские вечера. Когда о его поездке во Францию узнал Рамсей, то решил послать своих дочерей к парижским родственникам. Урсуле было необходимо перед свадьбой провести несколько месяцев в разлуке, чтобы проверить чувства, да и немного повеселиться не помешает. Диану он отправил учиться манерам, получить образование и, может быть, найти жениха. Хотя ей всего-навсего четырнадцать. Рамсей беспокоился за нее: она — ангел, это все отмечали, но еще в ней жил бесенок... Ей пора повзрослеть. А она надеялась, что, когда вернется в Лондон, избавится от угловатой фигуры и наконец-то сможет влюбить в себя Виктора Лейтона. 18 января открылась Версальская конференция, все понимали, почему французы выбрали эту дату. Когда-то, еще в XVIII веке, Пруссия объявила себя королевством, в XIX веке французы проиграли в войне, а Германия объявила себя империей. Теперь Франция жаждала крови. В день открытия конференции Жорж Клемансо заявил, что «боши заплатят за все», и, как выяснится потом, немцы и вправду заплатили. Вильям снова посмотрел на жену. Она действительно блистала, даже Ллойд Джордж заметил ее ум и очарование. Она постоянно смеялась, и от нее исходил какой-то особенный свет. Итальянцы, французы, американцы старались обратить на себя ее внимание. Вильям этого-то и боялся — что многие начнут добиваться внимания слишком настойчиво. Политика — грязное дело, и любое средство хорошо, что бы добиться своего. Мужчины слали ей подарки, она отсылала их обратно. Она любила своего мужа и была предана ему, до сих испытывая чувство благодарности за то, что он увез ее Ирландии; она не думала об окружавших ее мужчинах. Он работал много. Предстояло решить массу вопросов, но все чаще он приходил к мысли, что настоящее решение приведет к еще большим бедам. Только в такие моменты Вильям ощущал: он останется здесь надолго, хотя сердце звало его обратно в Лондон, в город, по которому он порядком истосковался. Мать слала письма, он писал сухие отчеты, потому что не было иногда и минуты, чтоб ответить. — О чем думаешь? — вдруг спросила Мария, он повернулся, улыбаясь. — Так, ни о чем, — ответил он, подходя и беря ее руки, целуя их нежно. — Сегодня бал в итальянском посольстве, — тихо произнесла она. — Я знаю, но я не хотел, чтобы ты туда шла, — сказал Вильям, в его голосе была слышна ревность. — Почему? — с пылом начала она. — Хотя я знаю, почему ты меня ревнуешь к донну Альгрере. — Мне не нравится то, что он присылает цветы каждый вечер и пытается сопровождать тебя на каждом приеме! — выпалил Вильям. На вечер они приехали в мрачном настроении. Донн Альгрере сразу подошел к Марии, нежно беря за запястья и целуя руки. Вильям сделал вид, что ему все равно. Мария в тот вечер только и делала, что раздаривала улыбки и получала комплименты, не замечая мрачного настроения мужа. Тот пил шампанское, стараясь хоть немного уйти от их разговора, но ничего не получалось. Мария вышла в сад вместе с Альгрере. Он посадил ее на скамью, смотря с любовью и вожделением. Она молчала, ожидая, пока он заговорит первым. — Похоже, нас, итальянцев, задвигают на второй план — все реже предлагают решать важные вопросы, — он был красив, хоть и намного старше. Всем итальянцем присуща пылкость, что полностью соответствовала темным глазам и волосам, смуглой коже и выразительным чертам лица. — Да, это точно, — подтвердила она — Три страны решают судьбы мира. Это прискорбно, но это так. — Вы умны и красивы, — он обнял ее за талию, притягивая к себе, его горячее дыхание опалило, и она задрожала только от одного его прикосновения. Она позволяла целовать свои губы, шею, откидываясь назад, наслаждаясь его дыханием. Где-то в голове билась мысль, что это неправильно, что оба они женаты. Зачем? Она мягко оттолкнула его. — Простите, не надо, — пролепетала она. — Ваш муж просто деспот, — он закурил. — Нет, это не так, я люблю его! — она поспешно встала и ушла. Больше она не парила, как бабочка, она испугалась себя, испугалась той, кем она могла быть, и той, кем она стала бы, если бы не охладила голову и не привела в соответствие свои чувства и разум. *** — Вы прелестны, — произнес Оливье Рене, танцуя с Дианой. — Не льстите мне, — ответила она. — Но весь Париж без ума от вас, — она видела в его взгляде страсть. — А мне что за дело до этого, — безразлично сказала она. — Диана, вы не правы, — Оливье покачал головой. Он был приятен ей, но она не могла забыть Виктора и позволить появиться в своем сердце новому чувству. Оливье Рене работал в военно-промышленном комплексе и поэтому был состоятелен. Они познакомились через месяц после ее приезда в Париж. Тетя Валери, сестра ее матери, решила, что этот восхитительный француз подойдет племяннице. Конечно, Диане льстило внимание, но она не принимала ухаживаний. Замуж можно было и в шестнадцать, но зачем? Диана улыбнулась Оливье, поймав в его серо-зеленых глазах веселье, он пригладил светлые усы и тоже улыбнулся. Валери предлагала заключить помолвку, но Диана говорила, что слишком мала для этого. Только ночами она могла грезить о своем Викторе — что там с ним?.. Из писем Артура Урсуле она узнавала, что ничего не меняется. Они все также работают, и, славу богу, Виктор не собирался жениться, это было для нее как лекарство. Хотя Виктор был постоянен, он предпочитал иметь одну любовницу, нежели чем сотни девиц, что будут его разрывать на части. «Мужчина не может вечно быть один, — думала Диана, — но и он будет верным мужем». — Диана, вы задумались, — голос Оливье вывел из небытия, заставив забыть о Викторе. — Простите... — пролепетала она. — Ну что вы, красивым женщинам свойственно быть в своем мире, — он поцеловал ее пальцы. — Не говорите глупостей, — оборвала она его. — Я не настолько глупа. — Вы тоже вместе с ревнительницами за равенство женщин? — неожиданно спросил он. — Отчасти — да, и эти времена уже наступили. Женщины курят, снимаются в кино, не беспокоятся о невинности и уже почти свободны, — последнее слово она специально подчеркнула. — Да вы — Невеста Ветра, — она удивлено посмотрела на него. — Это почему же? — Потому что ваш жених неизвестен, и вы, словно ветер, ускользаете ото всех... — он не успел договорить, как пришли Трейнджи. — О, Мария пришла, — она встала, Оливье удерживал ее за руку. — Кто она? Вы ее знаете? — Оливье смотрел на рыжеволосую молодую женщину, стоявшую рядом с темноволосым мужчиной. — Это — леди Трейндж, сестра самого дорогого мне человека, — впервые она назвала так Виктора. Мария, кивнув мужу, оставив его в компании мужчин, подошла к Диане, они поцеловали друг друга в щечку. — Как у тебя дела? — Все неплохо, мы будем здесь еще долго, а я так скучаю по Лондону, — прощебетала Мария. — Я тоже. Как твой брат? — Мария вздернула брови. — О, Диана, да ты влюблена в него, просто не верю. Вот это да! — Мария прикрыла часть лица веером, — Ладно, выясню, что он чувствует... — Мария, не надо... — Диана хотела ей что-то сказать. — Но почему не надо? Вы будете хорошей парой! Виктор — непростой мужчина с непростой судьбой, когда-нибудь он всем расскажет, я надеюсь на это, — Мария оглянулась. — Я тебя оставлю, подойду к Урсуле, она с кем-то болтает, — Диана кивнула в сторону сестры. Девушка протиснулась через толпу, оказавшись рядом с сестрой: — Урсула... — О, это моя сестра Диана, а это — миссис и мистер Ротерберг, — Диана посмотрела на пару. Ей было около тридцати, ему — намного больше, она, судя по всему, была еврейкой, черты лица и рыжеватые кудри выдавали это, а он был простым англичанином: карие глаза, вытянутое лицо, редеющие пепельные волосы. — Мистер Хейден банкир. — Очень приятно, — произнесла Диана. — Знаешь, мистер Ротерберг знал Тревора Йорка, — Урсула положила ладонь на плечо Дианы. — Кто же этот Тревор Йорк? — смеясь, спросила Диана. — Отец моего Артура, представляешь, как это замечательно, — Урсула улыбнулась новым знакомым. — Я знал Тревора, но он умер очень рано, а его сын, говорили, погиб при Марне, а тут я узнаю, что его сын жив и в Лондоне, — вставил Хейден. — Мы пойдем, — Урсула вежливо поблагодарила гостей за все, Диана заметила, как она прячет какую-то бумажку. Ночью Диана прочитала ее — это был лондонский адрес Ротербергов. Тетя Валери спустилась вниз. Она не считала племянниц красавицами. Урсула скоро выйдет замуж, а вот Диана, похоже, останется здесь и будет угрозой для ее дочери Соланж. Муж у Валери Лерми умер почти сразу же после рождения дочери, оставив жене огромное состояние. Она радовалась, особенно тому, что смогла преумножить его. Поклонники всегда мечтали только о Джорджине, а та в свое время выбрала какого-то нищего доктора, и все, что смогла сделать, так это родить трех дочек. Старшая вышла за бедного лорда и уже имела дочь. Средняя выходила замуж за самоотверженного барона Уэсли, который почему-то долго скрывал свое происхождение, а младшая вообще не замечала, что мужчины вожделеют ее. Соланж уже было двадцать один, а она все не замужем, и даже большое состояние не привлекало никого. Валери обняла дочь, желая ей доброго утра. — Надеюсь, они не вернутся, — проговорила Соланж. Сегодня она целый час сооружала прическу, немного завидуя Диане и Урсуле, что носили короткие прически. Нет, она не была так красива, как ее кузины, а кузины были похожи на ее покойную тетю, которой все восхищались. Соланж снова заглянула в зеркало. Ну чего мужчинам не нравится? У нее каштановые волосы и вишневые глаза, розовая кожа и округлые формы — все, что нужно мужчинам. — Я тоже, — потвердела Валери, хотя знала, что после свадьбы Урсулы Диана вернется, так сказал Рамсей. — Диана! Этой девчонке всего четырнадцать, а все мужчины сошли с ума, — с гневом сказала Соланж. — Она всех отвергает, так что, похоже, у нее дурной вкус, — Валери села за стол. — Ну, где эти девчонки? Завтра им уезжать. — Вот и замечательно. Они поедут одни? — Нет, они поедут с Трейнджами. Соланж, Диана потом вернется, — девушка надула губы. — Не переживай, все это ненадолго. *** Май был необыкновенно теплым. После окончания войны даже воздух казался другим, витала свобода и легкость. С лиц исчезло беспокойство, и люди стали чаще улыбаться, сбросив с себя тяжелое бремя. Городу все еще не хватало зелени и буйство красок, ощущался дефицит внимания, теперь горожане стали обустраивать его. Лондон, подобно цветку, распускался. Все готовились к первому свободному лету, когда можно будет ездить в Брайтон или на речки, когда можно будет наслаждаться фруктами и легким ароматом цветом. Да, это был поистине свободный Лондон, но он мало чем отличался от прежнего — все та же самоуверенность в людях и все та же беспечность. Артур Йорк больше не мог жить на Тюдор-стрит, для его молодой жены нужно новое жилье. На Довер-стрит, в Вест-Энде, он нашел потрясающую квартиру с великолепной меблировкой. До работы, что до госпиталя, что до аптеки, приходилось добираться на метро. Артур уже успел попробовать. Он стал тратить много денег, но порывы были чисты: он хотел для своей невесты всего самого лучшего, хотел доказать, что способен дать многое, но при этом не мечтал расставаться с работой. Они венчались в церкви, где были только самые близкие, а потом поехали на Логан-Плейс в дом невесты. Девушка была прелестна в длинном узком платье с глубоким декольте, расшитым бусинами. Урсула улыбалась, прикасаясь к кольцу с рубином. Дома было тихо и все было готово к торжеству, накрытые столы ждали гостей. Урсула и Артур устроили фуршет. Они беседовали с гостями, а Соланж в это время смотрела на Виктора. Она, не отрываясь, изучала его. Как он был красив! Но не только она, но и Диана жадно поглощала Виктора. Так вот оно в чем дело — Диана влюблена в него! Валери тоже отметила Виктора. Другие друзья Артура были также привлекательны, но бедны. Когда легло на город темное покрывало, Артур и Урсула поехали в свое новое жилище. Отец обнял дочь, и, получив его благословение, они сели в кеб. Всю дорогу Урсула молчала, словно что-то обдумывала, Артур поглаживал подбородок, не смотря на молодую жену. Они быстро доехали. Урсула со вздохом вышла из машины, он снял смокинг, надевая на ее плечи. — Ты дрожишь? — спросил он, и, не получив ответа, взял ее на руки и донес до двери. Он эффектно открыл дверь, Урсула ни разу не коснулась пола. Она, как тряпичная кукла, повисла на его руках, пытаясь скрыть волнение. Артур налил ей вина, подал бокал, она жадно выпила, прося глазами налить еще, но супруг покачал головой. Сначала он долго показывал квартиру. Урсула с изумлением смотрела интерьер. У них была большая гостиная и спальня, милая столовая и кухня, ей понравилась ванная комната, а еще больше — кабинет мужа и еще одна свободная комната, похоже, ее предназначение намекало, что Артур намерен иметь детей. Муж мягко обнял ее, и его горячее дыхание опалило, как слишком жаркое солнышко: — Пока мы поживем для двоих, а там жизнь покажет, — она и не заметила, как его пальцы раздели ее, творя какое-то волшебство. Урсула тяжело задышала, замечая, что осталась в комбинации и чулках. Они дошли до постели, и Урсула сама по дороге освобождалась от своей оставшейся одежды и одежды Артура. Он смеялся, а она продолжала медленно изучать его тело. То, что произошло, потом вспоминалось ей, как сладкий сон. Она наслаждалась его теплыми поцелуями, дрожала от его ласк и стыдилась его интимных поцелуев. Но скромность растворилась в ночи, а вместо нее появилась страсть. Со стонами и полувздохами Урсула приникала к Артуру, не понимая, что это с ее губ срываются бесстыдные слова. Ощутив боль, она почти возненавидела его, но потом пришло какое-то облегчение, и она осознала, что парит высоко. Она, счастливая, уснула, а поутру ее ждал завтрак и краткая записка: Артур ушел, а ее ждал сюрприз. Он нанял домработницу. Миссис Эренс была доброй женщиной, и Урсула испытала еще большее счастье. Теперь они с Амандой были замужними дамами, а Диана вместе с Соланж вернулась во Францию: в Париже продолжалась конференция, и у Вильяма и Марии появилось много обязанностей. Так все и шло бы своим чередом, если бы... ...Если бы Генри Лоренс совсем не слег, ничто не омрачало бы эти вдохновленные дни. В городе была жара, солнце ласкало, даже порой обжигало своих детей, одаривая теплом зеленые листочки. Сады цвели пышным цветом, буйство красок привлекало внимание, отчего рябило в глазах; город утопал в зелени. Ветер лишь иногда с шумом проносился между домов, словно вторя гудящим машинам, помогая раствориться дыму от них. Кристальное, чистое небо без облаков казалось бездонным, смотреть в него — словно заглядывать в душу Бога, эта чистота и легкость вдохновляли на свершения. Оживились люди, на улицах зазвучала музыка, а лондонцы выстраивались в очереди у кинотеатров, потом занимали места в ресторанчиках. Новое время несло новые веяния, но в тот июнь это мало занимало Виктора и его друзей. Был теплый вечер, Виктор как всегда закрыл аптеку и поднялся наверх; с тех пор, как Артур съехал, он жил один, и порой это одиночество ему не нравилось. У него была Изабелла и друзья, но почему-то сердце одолевала тоска, это было впервые с ним за последние пять лет. Да, это долгое время пролетело для него незаметно. Виктор поднялся наверх, заходя в комнату мистера Лоренса. — Виктор... — хрипло позвал он. — Да, — он быстро подошел к нему. — Что-нибудь хотите? — Виктор, я отдаю аптеку тебе, — прошептал он. — Молчите, — прервал его Виктор. — Вам нельзя говорить, — он подождал, когда старый аптекарь уснет, и только тогда ушел к себе. Утром он нашел его мертвым, он умер легкой смертью, во сне, даже не ощутив боли. Виктор вспомнил все прошлые события, недавно он причастился и решил вопрос о наследстве. Он позвонил Артуру, повесил объявление, что аптека не работает: у него самого было много дел, что предстояло решить. Часть его умерла. Мистер Лоренс был первым, кто поверил в него, и теперь его не стало. Мистер Лоренс заменил ему отца, показав, каким он мог быть, и научил понимать других, не теряя своего Я. Виктор и не ожидал, что на похороны придет так много людей; они приносили цветы и высказывали соболезнования, только Артур думал о другом — он рассказал о своих опасениях жене, и Урсула незамедлительно отправила письмо Диане. Диана, получив письмо, взволновалась. Что же будет с Виктором? Он, в отличие от Артура, небогат и живет только работой, новый хозяин может выгнать его, и тогда он лишится заработка. Как же будет жить ее Виктор? Она почти не спала, ждала новых вестей от сестры, но их не было. Она отправила письмо отцу, но и он ответа не прислал. Что происходит в Лондоне? — Как же теперь будет жить Виктор? — спросила Урсула, когда они ужинали вдвоем. Артур не хотел отвечать, но она настояла на своем. — Есть госпиталь, а потом, Виктор — отнюдь не бедный человек. Его дед открыл счет для него, уж такая вот традиция в его семье, и его папаша не закрыл его, похоже, забыл. Наверное, они там не нарадуются своему сынишке, — Артур замолчал, он почти проговорился. — Его отца зовут Эдвард Лейтон, лорд Холстон? — неожиданно спросила она. — Откуда ты знаешь? — в его голосе скользил гнев. — В Париже встретила Ротербергов, ты же знаешь их, — она глотнула вина. — Знал, это было в той жизни, дорогая. — Но почему он молчит? — Урсула перестала есть. — Потому что не хочет красоваться, а еще отчасти он боится своего отца, — ответил он. — Но... — У Виктора есть кое-какие соображения, — Артур налил ей еще вина. — И какие же? — с придыханием спросила Урсула. — Он хочет купить какой-нибудь старый завод, а потом, в Америке, оборудование, и делать лекарства в промышленных масштабах, и продавать в своей аптеке, — изрек Артур. — Значит, аптека принадлежит Виктору? — она свела брови. — Но вам нужны инвесторы? — Да, — он кивнул, — нужны. — Тогда пришло время познакомиться с Ротербергами. *** Февраль 1920. За городом Виктору удалось купить старый завод, что он долго обустраивал. Хейден Ротерберг как управленец помог организовать процесс. Артур, Виктор и Хейден стали партнерами, организовали дело по принципу Генри Форда. Они выписывали технику, нанимали рабочих, Фредерику Свану новая компания дала возможность проводить эксперименты по созданию новых лекарств. Теперь Виктор осматривал свое детище, мечтая, чтобы дело не прогорело и не пострадали люди. Он слишком много вложил сюда. Так появилась «Лейтон и Ко», дело всей его жизни. Списки приглашенных на открытие были уже готовы, а Урсула дала обществу повод посплетничать о его происхождение, теперь все знали, кто он, — все, кроме Дианы, — почему-то ей он не позволял об этом говорить: пусть гадает, кто этот таинственный лорд Холстон. Он помнил первую встречу с Хейдоном, Виктор же не помнил ничего, да и слушать рассказы об его бывшей семье тоже был не намерен. Он знал, что Руфусу уже девятнадцать, а Анне — семнадцать, то, что мамочка с папочкой души в них не чают, — он это знал всегда. Хейден сразу же предложил план по перестройке завода, ведь он уже занимался этим в Ирландии и Лондоне. Он был благодарен Урсуле за то, что она организовала их встречу, несмотря на то, что отчасти дала повод вспомнить его прошлое. Прошло почти шесть лет, и теперь он уже никогда не будет принадлежать ирландской земле. Здесь он свободен, здесь он у него будет все. На открытии было много людей, со многими Виктору пришлось познакомиться. Так он нашел художника, что предложил рисовать эскизы упаковок. Мария приехала вместе с Вильямом, конференция должна была скоро закрыться, но Вильяма оставляли в Париже. Диана заболела, и поэтому ее не было. Кстати, ей исполнилось шестнадцать, что вызывало ревность у Соланж, которая снова объявилась в Лондоне и пыталась завоевать Виктора. Рамсей был горд, но испытывал грусть: Виктор решил забросить госпиталь, в чем не мог себе отказать Артур. Гости пили шампанское, и Виктор подмечал в них потенциальных клиентов: женщины будут приходить к нему в аптеку, а потом звать своих подруг, ну, а затем Виктор будет предлагать конкурентам продавать и его товар, платя им за это. За деньги многие согласятся. Это было новое время. Время «долгого перемирия» и великих потрясений... ГЛАВА 11 Худший способ скучать по человеку — это быть с ним и понимать, что он никогда не будет твоим. Габриэль Гарсиа Маркес Май 1920. Уже почти год Диана не была в Англии; в последний раз она приезжала на Рождество, но Виктора так и не увидела. Никто не говорил, где он, а в обществе сплетничали о молодом лорде Холстоне, и Диане очень хотелось знать, кто это. Лондон вновь удивил: днем жизнь кипела, и до позднего вечера город не затихал. Девушка вдыхала сладкий воздух, смотря на улицы и замечая контрасты: здесь шел богатый лорд, одетый по моде, и здесь же стоял мужчина с протянутой шляпой, прося милостыню. Сколько еще понадобится времени, чтобы Лондон стал прежним? Тогда все были охвачены идей пацифизма, англичанки еще пока не получили право голосовать; феминистки не останавливались, они все больше и больше отвоевывали позиции. Диана приехала к отцу на Логан-Плейс; Рамсей по этому случаю устроил ужин, где была Аманда с Сайманом и их дочка Теа. Урсула и Артур опоздали; Диана ждала, что вместе с ними приедет и Виктор, но этого не произошло. Она грустно водила вилкой по тарелке, и ее одолевали разные мысли: «А что, если у него появилась девушка, на которой он хочет жениться? А может, он уехал навсегда из Лондона?» Артур ничего не говорил, только расспрашивал ее о Париже и Марии с Вильямом, с которыми она часто встречалась. Сейчас последний работал в британском посольстве, и поэтому Мария часто устраивала светские вечера. — А где Виктор? — вдруг неожиданно спросила девушка, обращаясь к отцу. — Он больше не навещает тебя, папа? — Виктор сейчас в Штатах, — ответил Рамсей. — Он уехал навсегда? — Диана пыталась скрыть в голосе испуг. — Нет, он уехал две недели назад и вернется не раньше октября, — вставил Артур. — Зачем? — продолжала расспрос Диана. Артур смутился и посмотрел на Урсулу, его взгляд словно спрашивал: «Неужели ты ничего не писала об этом?» — У него там много дел. Во-первых, нужно найти хорошее оборудование (то, что мы купили, нужно менять), во-вторых, там много предпринимателей, которые могут дать множество ценных советов... — Диана посмотрела на Артура с недоумением, ожидая подробных объяснений. — У нас с Виктором и Хейдоном Ротербергом совместный бизнес. — Вы продали аптеку и бросили свой госпиталь!? — возмутилась девушка, понимая, что таким поступком они предали идеалы отца, но Рамсей молчал. — Нет, она как стояла там, так и стоит. Мы в январе открыли свой завод и теперь продаем свои лекарства, в красивых коробочках, с надписями и инструкциями, что печатают нам на типографии отца Джейсона. Прибыль пока небольшая, и все, что мы вложили, еще не окуплено, — Артур говорил быстро, но из его слов она уловила главное — у Виктора и Артура свой бизнес. — Наша компания называется «Лейтон и Ко», и Виктору госпиталь больше не нужен, а я его не бросил, и Джейсон со мной работает, а Фредерик работает на нас. Диана молча слушала. Виктор, ее Виктор, занимается своим делом. Он, он... Сердце почему-то пело и радовалось. Она пожала плечами, снова начиная ковыряться в своей тарелке. Но только одно не укладывалось у нее в голове — где Виктор нашел столько денег? А может, Виктор и есть тот таинственный лорд Холстон? После того, как Сайман, Рамсей и Артур остались в гостиной, три сестры ушли в библиотеку. Аманда заперла дверь, как делала и в юности. Ей было уже почти двадцать четыре, Аманда никогда не отличалась крутым нравом, она была мягким человеком, редко спорила и считала правильным иногда согласиться, чем яро спорить, называя это проявлением упрямства и глупости. Они жили с Сайманом тихо, он был хорошим отцом, она любила его, но немного устала от некого однообразия. Он много работал, а она вела хозяйство в его обветшавшем, но очень уютном загородном домике. Так она решилась открыть свой шляпный магазинчик, с чем ей помог Виктор. Она обожала его, но как друга, и Сайман не ревновал ее к нему. Магазинчик облюбовали кокетки, задававшие тон в новой моде. Аманда с годами повзрослела, ее изумрудные глаза, подчеркнутые нежно-лиловыми тенями, ярко сияли. Волосы она тоже коротко отстригла, не слушая шепот старых дам; с ними она словно скинула с себя оковы. Аманда села в кресло, скинула туфли; после родов она не располнела и приветствовала современную моду, что отменила корсет как символ несвободы женщины, и похоже, уже навсегда. Урсула, по привычке, запрыгнула на стол. Молодой жене исполнилось двадцать, и замужество не особо ее изменило. Артура порой поражала ее наивность, но она не собиралась меняться. За год они притерлись друг к другу. Урсула пыталась вникать в его работу, но Артур, воспитанный своим отцом, который всегда считал, что обязанность женщины — это обеспечивать спокойствие мужа, часто отталкивал ее от себя, хотя и был благодарен за участие. Иногда она его не понимала: Артур был открытым человеком, позволял себе фривольности — и порой Урсула ревновала, зная о его свободолюбивой личности и героическом прошлом, когда он менял любовниц, как перчатки. Он любил свою жену, она это знала, но все же, все же... Почему-то порой ее одолевали сомненья, а стоит ли это того — быть баронессой Уэсли. Эмилия Ротерберг говорила, что все испытывают такие трудности, они же с мужем жили душа в душу, но так небо им не послало ребенка, и с этим они уже смерились. Как-то Урсула спросила у отца, как на самом деле он жил с Джорджиной. Тот лишь ответил, что дал ей всего лишь единожды повод усомниться в себе, и она не замедлила воспользоваться местью, он даже назвал имя ее любовника, и тогда Урсула ужаснулась. Это был отец Виктора, она была в этом уверена, но знал ли об этом Виктор? Как могла так поступить ее мать? Но прошло уже восемь лет со дня ее смерти, и это не имело значения. Похоже, отец простил ее, потому что сильно любил. Брак ее родителей был безукоризненным, это все отмечали, и, несмотря на этот проступок, Джорджина была идеальной женой и матерью. Три сестры молчали. Когда-то они могли не умолкая говорить о всякой всячине, обсуждать глупости, но сегодня они молчали. Они выросли, а Диану по-прежнему считали маленькой девочкой. Диана посмотрела на сестер, Аманда водила рукой по колену, а Урсула смотрела на дверь, вдруг Аманда заговорила: — Выброси из головы Виктора, он тебе не пара. — Это не твое дело, — огрызнулась Диана. — Виктор женится когда-нибудь, и потом, если он будет успешен, то скоро его атакуют множеств девиц, жаждущих денег, — ответила Аманда. — Он должен это сделать сейчас. — Им будут нужны не только его деньги, но и... — Урсула не закончила фразу, она посмотрела на Аманду. Для всех это не былой тайной, но почему-то Диане никто не рассказал об этом. — Да, и что? — поддела Урсулу Диана. — Виктор — лорд, — Аманда встала. — Виктор — лорд Холстон, вот он кто. Почему он это скрывал, не мне тебе рассказывать, но... — А я — дочь герцога! — вспылила Диана. — Ты слишком мала! — переходя на крик, сказала Урсула. — Я вас ненавижу! — она выбежала из библиотеки, распахнув двери в сад. *** Осень 1920. Три месяца в США прошли, и Виктор считал часы до отъезда в Лондон. Артур постоянно присылал письма, которые Виктор проглядывал мельком: он расстроился, что не увидел Диану. Почему мнение этой девчонки его волнует? Хотя три месяца он почти не думал о Лондоне и его обитателях. За это время он побывал в Чикаго и Денвере, но большего всего его привлек Нью-Йорк, где он и задержался. Виктор поставил себе цель посещать любые заводы, которые его будут принимать. Он хотел понять принцип работы, узнать секреты предпринимателей, чтобы организовать свою работу лучше. Больше всего ему нравились принципы Генри Форда. По приезду он удешевит свой товар, чтобы его могли покупать не только аристократы, но и простые люди. Виктор заказал оборудование, что уже ехало в Лондон. Нашел поставщиков сырья, заключив договоры и считая их выгодными. За семь месяцев у них была не такая уж высокая прибыль, и если бы не решительность партнеров, завод пришлось бы закрыть, но этого не произошло. И возможно, скоро все изменится к лучшему. В Нью-Йорке у него не появились друзей, всех он называл знакомыми, в то время как те ждали от него открытости и честности. Америка того времени — это страна-победительница; в то время как старушка Европа находилась в упадке и кризисе, ее бывшая колония процветала. Позже со вздохом разочарования американцы будут вспоминать эпоху Просперити. Страна жила на широкую ногу, и это ей будет дорого стоить, но сейчас об этом никто не думает, особенно тогда, когда бывшие повелительницы должны баснословные суммы денег ему, государству, что всегда было в стороне, не ковыряясь в грязном белье европейской дипломатии. Это и не нравилось Виктору — американская высокомерность, но нравилось, что тот, кто был никем, мог многого добиться, хотя вершин можно добиваться и в Европе. Виктор пил вино в ресторане, звучала мелодичная музыка. Американцы не любили негров, но их музыка полюбилась публику. После войны люди ощутили острую потребность в танцах, и с каждым годом новые танцевальные па завоевывали сердца миллионов. Он заметил рыжеволосую даму, ужинающую с мужчиной. Сердце екнуло, он внимательно изучал ее, она была немолода, но так похожа на его деда и его отца. Их взгляды встретились. Он не выдержал и подошел к паре. — Простите за беспокойство, — начал он; их взгляды встретились, и в ее глазах была холодная ирландская сдержанность. — ...Тетя Кристина? — Простите, что? — спросил мужчина, похоже, ее муж. — Вы родом из Антрима, а ваши родители — Дезмонд и Фелисите Лейтон. У вашего отца льняная компания и еще фарфор. — Вы... начитались газет, — ответила она. — Нет, что вы. Насколько я знаю, вы вышли замуж и были на свадьбе моего отца, с тех пор вас забыли, как и других, — на ее лице появилось смущение. Несмотря на возраст, она выглядела молодо, одета по последней моде, сияющие украшения шли к ее образу. — Но все это в прошлом. — Эдвард умер? — заикаясь, спросила она. — Живет и здравствует вместе со своей женой и очаровательным сыном, который уже достаточно вырос, чтобы стать головной болью родителей, — в голосе Виктора скользил сарказм. — Только вот он не помнит, что у него есть еще двое детей. — Ты сын Эдварда? Виктор? — робко произнесла она. — К несчастью, да, — он сел за их столик. — Почему «к несчастью»? — Потому что я бежал из дома. — Ты живешь в Нью-Йорке? — Нет, в Лондоне, здесь у меня дела. В Ирландии я никому не нужен. Они пили вино, Виктор смотрел на ее мужа, он знал только, что он дипломат, что он работал в Аргентине, что звали его Даниэль Ленце. Но он был намного старше его тети, лицо в морщинах, радужка поблекла, но от него исходила сила духа. — Все вышло так, как хотела Каролина, — Виктор заказал десерт. — Но вы как оказались здесь? — Отдых, — пробормотал Даниэль. — Я давно не работаю в Аргентине, там поместье. Дочь живет с нами. Сын — в Нью-Йорке, занимается строительством дорог. — Рад за вас, — они еще немного поговорили, и Виктор стал собираться. Кристина дала ему адрес их виллы в Аргентине, прося еще раз навестить их. Следующая встреча прошла в расспросах: Кристину воспитывали так, что выйдя замуж, она — оторванный ломоть, не нужна своей старой семье. Кристина описывала свою жизнь, и Виктор понял, что его отец не прав, он откажется от этой традиции. Его тетя оказалась милой женщиной, она угощала его аргентинскими винами и сладостями, объяснила, почему не захотела вернуться в Лондон, особенно после того, как они купили поместье «Приют мечты». После этого вечера они виделись еще раз, но потом Ленце уехали в Аргентину, а Виктор еще на пять недель остался в Нью-Йорке, мечтая вернуться в Лондон. Он нашел родного человека, но пришлось с ним расстаться, на короткий миг их пути пересеклись, но кто знает какое кружево сплетет жизнь. *** Сын работал много, но, кроме удовольствия, не получал ничего. Питер Сван был доволен этому, его жена испытывала недовольство. Одно ее радовало: что Марии Трейндж не было в Лондоне, так же, как и Дианы. Лидия думала о судьбе сына и своей подопечной. Фредерику было уже двадцать четыре, он, следуя примеру Виктора, имел постоянную любовницу, совсем не обращая внимания на расцветшую Веру. Вера, восемнадцатилетняя девушка, кружила многим головы. Часами она смотрела на себя в зеркало, прежде чем выйти из дому. Подражая моде, несмотря на возгласы протеста, она отрезала свои тонкие русые волосы и стала ярко подводить голубые глаза, что тоже выводило Лидию из себя. Вера могла удачно выйти замуж, но из-за дефицита мужчин ее шансы уменьшались, и это Вера понимала. Она решила, она будет благосклонна к мужчинам, но будет ждать, когда Фредерик созреет для брака, чтобы женить его на себе. Вера пришла домой, когда Фредерик пил вино в гостиной. Она хотела тихо пройти мимо него, но он схватил ее за руку, с вызовом смотря в ее глаза. Она выдернула руку, но он снова задержал ее. Его пальцы до боли впивались в ее запястье, Вера должна была радоваться, но почему-то ее трясло от страха, как колосок на ветру. Она сжалась, как мышь, забившаяся в угол, ожидая удара кошки. Вера думала лишь о том, что он ее ненавидит, считая потенциальной невестой Виктора. Он испытывал ее взглядом, словно выкрикивая все самые худшие слова. Вера опустила глаза, и он отпустил ее. — Знаешь, ты ведешь себя, как шлюха, — вдруг сказал он. — Что-о-о? — ее рот сложился в букву «о», она должна была дать ему пощечину, но не могла, словно цепи сдерживали ее. — Виктор скоро вернется, и если ты еще мечтаешь выйти за него, то придется расстаться со всеми своими поклонниками, — от него исходил особый аромат трав, что кружил ей голову. — Он мне не нужен! — выпалила она, чуть не сказав, что ей нужен он. — Ну что ж, я прощаюсь, переезжаю от вас всех, мне пора вести свою жизнь, — он дожидался ее, за ужином он все сказал родителям. Лидия видела в этом влияние Виктора. Она винила его во всех их бедах. Хотя у нее не было повода жаловаться на жизнь. Муж публиковался в журналах, и им хватало денег, он всегда говорил, что в России они могли бы жить и хуже. В Англии стабильный доход давал возможность приобретать вещи в квартиру, одеваться и содержать гардероб Веры. Фредерик тоже работал, и, после возвращения Виктора, дела пошли лучше, но Англия вступала в полосу послевоенного кризиса, и это означало только одно: не все устоят в новом шторме. Лидия относилась к тому типу женщин, которым нужно все контролировать. Такие женщины кладут себя на алтарь собственных амбиций, делая все, чтобы их дети и мужья добились высот, при этом эти оставаясь тенями, считая себя серыми кардиналами. Она вышла замуж за человека, у которого не было ничего, кроме образования, но ее желание доказать всем, что из Питера может что-то получится, сделало его уважаемым человеком, только вот революция испортила все. Для сына Лидия добилась всего самого лучшего, но сейчас, как ей казалось, он избирал для себя неверный путь. Лидия пыталась уговорить сына на нормальную работу, но он упорно отказывался, они даже поругались по этому поводу: — Ты упрям! — Есть в кого! — парировал он. — Я ни за что не уйду оттуда! Я занимаюсь тем, что мне нравится, — ответил он. — Я потеряла тебя, — прошептала она. — Я просто вырос, мама. *** Весна 1921. Ночь была холодная, Урсула съежилась. Только было холодно не только дома, но и в ее душе. Она подозревала Артура в измене; Аманда говорила, что это временно и нужно расслабиться, отец утешал, повторяя, что Артур — человек чести. Спрашивать у Виктора об этом было совсем неудобно, Джейсон молчал, а Фредерик загадочно улыбался на ее вопросы, словно что-то скрывал. Она отодвинулась от мужа. Они были женаты почти два года, им было хорошо вместе, но иногда ей казалось, что он отталкивает ее, позволяя быть страстной любовницей, но не другом. Ощутив пустоту, он притянул ее к себе, Урсула резко скинула его руку с бедра. — Объясни, что происходит? — Артур сел, зажигая лампу, чтобы лучше видеть ее лицо. — У тебя есть любовница, — без обиняков ответила она, стараясь скрыть волнение. — Кто сказал тебе эту глупость? — возмутился он. — Вера, да? — она молчала, и это молчание было красноречивее любых слов. — Даже если и она. Она видела тебя с одной девицей! — выпалила Урсула. — Я разочарован, — он встал с постели. — Наверное, мне все-таки стоит уехать на месяц в Швейцарию. — Зачем? — она прикрылась простыней, словно все еще стесняясь его. — У меня дела, и потом, я не нужен тебе, — он набил трубку табаком. — Может, нам пожить раздельно, — она хлопала ресницами, смотря на него сквозь слезы. — Хотя я знаю причину всего этого. Ты беременна. Я же врач, понимаю в этих вещах, — он чуть не сделал ошибку, сказав это с пренебрежением, сел рядом. — Забудь все, что я говорил тебе до этого. — Артур, ты рад? — она плакала, он обнял ее, как маленькую девочку, целуя в мягкое сплетение шеи и плеч. Его теплые ладони успокаивающее ласкали ее. — Конечно, дорогая, — он поцеловал ее, нежно укладывая на постель. Сегодня ему было просто необходимо развеять ее сомненья. Его рот коснулся ее плотно сжатых уст, заставляя открыться, его язык жадно сплетался с ее языком, ей казалось, что не хватает воздуха. У нее кружилась голова, но она пришла в себя, когда он бережно положил руку на пока еще плоский живот, а потом поцеловал его. Артур тоже плакал от нахлынувшей нежности и горечи. Его отец умер, когда он был юношей, а матери он совсем не знал и от этого каждый день ощущал себя одиноким. Он отстранился, сползая на край постели, закрывая душу от нее. Урсула не понимала, что происходит, она обняла его сзади, покрывая поцелуями, словно лелеющий дождь, услаждая его, как самая опытная куртизанка. — Что с тобой? — прошептала она. — Я боюсь, — проронил он. — Чего? — она прижалась к нему всем телом, не видя его лица. — Что потеряю тебя и останусь один с ребенком. Я не хочу повторения своей судьбу, — его боль словно передалась и ей. Урсула спрыгнула с кровати, вставая перед ним на колени и смотря в его глаза. Он никогда не говорил ей об этом, мало что рассказывая о себе. — Не бойся, я такая же одиночка, как и ты. Ну же? — ее зеленые глаза загадочно сияли. — Мы сделаем все, чтобы наш ребенок жил счастливым. Утром Урсула проснулась от пустоты, Артура рядом не было. Ночной разговор показалось ей блаженным сном. Впервые за два года он открылся ей, много рассказывал ей о детстве и юности: как провел годы в закрытом пансионе, как его отец часто уезжал в Лондон и как он страдал по матери, что рано ушла из жизни. Но больше ее поразила причина, почему он решился на побег. Он страдал, что отец предал свою любовь, хотя понимал, что жизнь продолжается и Тревор имел право любить. Урсула встала, заворачиваясь в простыню; Артур был на кухне. Пахло травами, хотя от него пахло ими всегда. Три дня в неделю он работал в госпитале, остальное время был с Виктором, наверное, это и выводило ее из себя, он доверял другу больше, чем собственной жене. Она села за стол, он что-то напевал по-ирландски, совсем не слыша ее. Она кашлянула, чтобы он обратил на нее внимание. — Встала, — прошептал он радостно, — а то я думал, что замучил тебя своими откровениями. — Все хорошо, — ответила Урсула. — Ты мало чем делишься со мной, — просто сказала она, садясь за стол. — Я мало знаю о твоем прошлом, мало знаю о твоей работе. Ты не говоришь о госпитале, не говоришь о кампании. — Это упрек? — он разлил чаю с мятой. — Меня воспитали так, что женщина не лезет в дела мужчины. — Не знала, что ты такой. Виктор другой, — она отхлебнула чаю, смотря поверх чашки на него. — Виктор? Ты не знаешь настоящего Виктора, — Артур замолчал, а потом добавил: — Виктор не скрывает ничего только от Марии. — Все вы такие мужчины, — она тяжело вздохнула. — Я думала, после этой ночи ты меня впустишь в свое сердце. — Я и так много открыл тебе, — это был как выпад шпаги, почти ранивший ее. — Даже ребенок ничего не изменит? Сколько еще ты будешь от меня бегать? — Урсула укуталась в простыню. — Ты ничего не понимаешь, — она поднялась, в ее глазах плескался гнев, как во время сильного шторма, зеленые радужки потемнели, кажется, она была готова хлопнуть дверью, не сказав ничего. — Я поеду к Аманде, — вдруг произнесла она. — Хорошо, — согласился он, молча смотря, как она одевается. Урсула собралась быстро, последний раз посмотрелась в зеркало. — Когда ты приедешь? — Не знаю, может, завтра, — она пожала плечами, кладя в сумочку ключи от квартиры. — Мне надо время, чтобы подумать, как нам жить дальше. Она приехала на Оксфорд-стрит, где находился магазинчик Аманды. Всю дорогу она думала над поведением мужа. Может, он просто ее не любит и поэтому скрывается за маской холодного человека? Хотя кто поймет этих надменных ирландцев, они скрытные и предпочитают все держать в себе. Он был не прав: Виктор — открытый человек, он многим делился, особенно с ней. Только она знала причину разлада в его семье, знала, почему он не женится. Но Артур остановил свой выбор на пути секретности. Несколько дней она провела у сестры, а потом вернулась домой. Артур не понимал перемены в ней. Пропала открытость, она перестала интересоваться им, все больше увлекаясь подругами и его друзьями. Она то притягивала, то отталкивала, не хватало ее нежности, все, что она предлагала – играть по его правилам. Неужели жена поняла, что ей не пробить брешь в его крепости, и согласилась стать такой, какой просил он. Все это со стороны виделось многим естественным, он же считал это странным. Виктор на сей счет только смеялся, говоря, что его не понять: то он мечтает, чтобы его жена была лишь приложением мужу, то он бесится, что она решила стать такой, какой он пожелал видеть ее. Они отдалялись друг от друга, он терял ее, а она соглашалась с тем... Пойти на край пропасти и сделать один лишь шаг, чтобы полететь вниз, позволив ему разрушить брак. Ее беременность лишь обнажила то, что, их разум пытался не признавать и тщательно прятать от самих себя. — Тяжело признать, что ты не прав, особенно мужчине, они еще ранимее, чем мы, дорогая, — ласково говорила Джорджина, когда мать и дочь оставались одни. — Если ты виновата? — спрашивала Урсула, каждый раз смотря на мать с восхищением. — Тогда сделай все, чтобы мужчина извинился перед тобой. — Ну, а если и это не поможет? — Урсула внимательно изучала мать. — Тогда его следует оставить. Мужчины творят историю, а мы, женщины, по сути, только направляем их, а потом незаметно уходим в пустоту. В этом мире власть у них, прошли времена, когда от женщины зависело почти все. Но такие женщины, как мы, обязаны изменить мужчин. Мир и в правду менялся, женщины постепенно стали добиваться многого. Они стали более независимыми, но при этом мужчины по-прежнему крепко держали их, несмотря на то, что одна из цепей сломалась. Что можно мужчине, непозволительно женщине, тем более леди. В тот вечер Артур пришел поздно, от него пахло виски и дешевыми женщинами, он думал, так он вызовет ее ревность, и он этого добился, только вот она ожидала, что спустя какое-то время он будет валяться у нее в ногах и просить прощения. К сожалению, этого не произошло. — Уходи, — лишь молвила она после тяжелой ссоры, первой их серьезной ссоры. — Это мой дом, — парировал он, она поняла, он не считает себя виноватым: это она виновата, что слишком пренебрегала его обществом. — Тогда уйду я, — произнесла она, вспоминая слова матери. — Я не позволю тебе это сделать! — он перешел на крик. — Пока ты ждешь моего ребенка! — Я тебя ненавижу, — в сердцах бросила она. — И я все равно уйду! — она не стала даже собирать вещи, просто тихо накинула пальто и скрылась в ночи. Когда прошел дурман в голове, он осознал, как сильно ее обидел, наговорив множество глупостей, дав понять, что она его собственность. «Разве гордая Урсула сможет такое простить», — спрашивал он себя весь день. Он так и не понял, что за человек его жена. Она была храбрая, и такой ее воспитал вовсе не отец, а мать, которая умерла девять лет назад, это она научила ее так думать. Урсула не боялась говорить правду, всегда стойко встречала препятствия, шла навстречу трудностями с вздернутым носиком, загадочно бросая взгляды на других, тем самым показывая свое превосходство. Он так ее и не понял, он думал, что она останется, но она просто оставила его. Артур догадывался, что она у отца, и поэтому он решился посетить Рамсея. Он нашел Урсулу в библиотеке; она читала рукописную книгу с пожелтевшими страницами. Это был дневник ее матери, который она нашла неожиданно для себя на верхней полке книжного шкафа. Мать не описывала свои будни, она размышляла о браке, о мужчинах, женщинах. Оставляя записи, Джорджина не подозревала, что они станут руководством по жизни для многих поколений. — Урсула, — он опустился перед ней на колени, — прости меня... — Я не думаю, что ты понимаешь то, что говоришь, — она старалась не смотреть на него. — Я хочу измениться... — Артур Йорк, я слишком хорошо тебя знаю, — перебила Урсула. — Ты постоянно даешь пустые обещания. Кроме денег и постели ты ничего не хочешь дать мне взамен. — Я изменюсь, я очень хочу измениться, — горячо прошептал Артур. — Пожалуйста, дорогая... — Хорошо, — пробурчала она, — поехали домой, Уэсли. *** В апреле Соланж наконец-то вышла замуж. Долгое время она не соглашалась, пока Валери не уговорила ее. Оливье Рене был лучшей партией для ее уже не молодой дочери. В двадцать три года она была прекрасна, но возраст говорил, что никто до Рене не смотрел на нее как на невесту. Диана поняла истинные намерения Оливье, так он подбирался ближе к ней. Она не боялась. Когда он понял, что она не собирается ответить взаимностью, решился подвести под венец Соланж. Девушка была сказочно богата, скромна, не так упряма, как ее кузина, и самое главное, он будет жить рядом с Дианой. Свадьба была самая обыкновенная, Диана в тот день сидела в углу, созерцая гостей, как всегда ее мысли были о Викторе. Они не виделись два года, наверное, за это время он сильно изменился, впрочем, как и она. Ей минуло шестнадцать, красота ее с новой силой расцветала, как весенние цветы. Она юна, свежа, чиста, горяча, и это все хотел Рене, он мечтал сорвать ее цветок, но сейчас слишком рано для девушки. Диана почти не говорила с гостями, читая письмо от Марии; с тех пор, как та уехала, ей стало казаться, что она совсем одинока в этом мире. Отец иногда предлагал остаться в Лондоне, но она решила, что пока не станет совсем взрослой, не вернется в родной город. Ночами мечтала, что приедет в Лондон, а Виктор увидит ее и потеряет голову. Так хотелось его любви... Соланж засмеялась, и Диана невольно тоже улыбнулась, радуясь за кузину. — Диана, — этот мягкий голос принадлежал Оливье. — Вы опять молчите? — Мне это свойственно, — она отвернулась от него, зная, что этим показывает пренебрежение, так нельзя делать, так не положено этикетом. — Диана, мы теперь семья, — продолжал он настойчиво искать ее внимания. — Моя семья в Лондоне, — пролепетала Диана. — Я здесь, чтобы преобразиться и чтобы лондонские ухажеры обратили на меня внимание. — А я вижу, какая вы красивая. Я приду сегодня к вам, — его дыхание опаляло ее, и она съежилась. От него шел тлетворный запах, такие, как он, были полуразложившимися существами, гнусными людьми. — Вы не посмеете, — процедила сквозь зубы девушка. — Я знаю вашу тайну, — внутри у нее все перевернулось, пришла стужа, и все замерзло. — Но он вас никогда не полюбит, потому что он не видит вас. — Я вас не понимаю, — она отодвинулась, избегая опасной близости. — Улыбайтесь, — приказал он. — Пока все не подумали, что в день свадьбы вашей сестры мы ссоримся. Вы же не хотите скандала? — Нет, но я... — Я приду, вы будете задыхаться в моих объятьях, — она не успела ему ничего ответить, все, что оставалось — молить Бога, что Рене напьется, насладится ее глупой кузиной и заснет. — Никогда, — она плотно сжала губы, чтобы никто не увидел, как ей плохо оттого, что ее окружает слишком много грязи. Гости уехали, и в особняке стало тихо; Диана не могла спать. Ее платье было сшито из потрясающего шелка, она не стала его снимать, облачаться в сорочку и пеньюар. Через час дом совсем умолк, только были слышны стоны в комнате Соланж. Вечер выдался относительно теплый для весны, но с заходом солнца она развела огонь в камине. Подойдя к камину, Диана впервые за весь этот день ощутила тепло. Девушка опустилась на колени и протянула руки к огню, разбрасывавшему золотые искры. «Все равно, что выпить дурман — любить Виктора, но это мое счастье», — пришла ей в голову очередная мысль. Вдруг отворилась дверь, и она вздрогнула от ужаса. Получив все от Соланж, он пришел к ней. — Вы красивы, намного лучше ее, — Диана устало слушала, с огромным трудом удерживая маску спокойной и холодной сдержанности. Ей казалось, что холод его глаз пробирает до самого сердца, а мысли в это время бились лихорадочно в мозгу. Она не знала, как вести себя. С безразличным видом он вынул портсигар и протянул ей, она покачала головой. Ее зеленые глаза посветлели от растерянности, Диана внимательно вглядывалась в его лицо. — Уходите! — воскликнула она. — Вы не добьетесь, чтобы я стала вашей игрушкой! — Вы говорите, как похищенная сабинянка, дорогая моя, — он стряхнул в камин пепел с сигареты. — Я прекрасно знаю, как вы ко мне относитесь. Я хотел вас, Диана, — улыбка на лице Оливье казалась какой-то странной, — и готов был получить любой ценой. Она содрогнулась от отвращения в голосе, скользящих откровенных и насмешливых нот. Она потерянно смотрела на него, как и в первый день их встречи на приеме, он представлял угрозу. Она невольно попятилась, почувствовав опасность, излучаемую его взглядом. — Я не думаю, что смогу вам помочь, — голос ее дрожал, хотя она и старалась говорить твердо, не показывая своего страха. — Твоя собственная гордость заставила меня хотеть тебя еще больше, я ждал тебя. Жду уже давно. Тут он швырнул наполовину выкуренную сигарету в камин и шагнул к ней. Она отступила, такая тоненькая и хрупкая, но храбрая в его сильных руках. — Ну же, я не чудовище, — тихо проговорил он, и она увидела злой огонек, вспыхнувший в глубине его глаз, — я могу быть очень хорошим рядом с таким очаровательным созданием, как вы. Вы так прекрасны, так полны гордости и огня. С силой Оливье прижал ее к себе и дотронулся губами до нежной ямочки на шее. Губы были жадными и теплыми, и Диана почувствовала, как он вздрогнул, едва коснувшись лицом ее щеки. Когда он завладел ее губами, в уголках ее глаз появились слезы. Она вспомнила маму, одно из правил. Наконец его теплый рот оторвался от ее губ, голова ее лежала на его плече, она глядела на него глазами загадочными, непроходимыми, как болото. Поцелуй не разбудил ее, но показал, насколько сильно он жаждет ее. — А чего вы хотите от меня? — спросила она. Оливье провел кончиком пальца по изгибу ее щеки, палец задержался в уголке рта. Руки, обнимавшие ее, стали нежнее. — Я вас презираю! — яростно воскликнула она, возмущенная прикосновениями, ощущая себе вымаранной. — Ну что ж, — сказал он и, коснувшись губами виска, отпустил ее. — Ну, и чем мы занимаемся, как ты считаешь? Вопрос этот обрушился на Диану, как холодная вода, вернув ее к реальности. Они стояли, уставившись друг на друга, и Диана застыла от холодного презрения во взгляде Оливье. Он считал ее шлюхой, прикидывающейся ангелом, вот как. — Он тоже вас целует? — он явно намекал на ее чувства к Виктору. Тот никогда не целовал ее, только посмеивался, но ей не забыть день, когда бомба с цепеллином упала на школу, в которой она вовсе не училась; найдя ее, Виктор крепко обнимал, словно только что случилось непоправимое и он чудом не потерял ее. Тогда в ее сердце загорелась надежда: может, он что-то испытывает к ней, только боится признаться себе в этом? — В нем есть все, чего нет в Вас, — яростно выпалила она. — Он — человек чести! — Все они такие с виду, — Диана содрогнулась от его гнетущего смеха. — Виктор Лейтон — кто он такой? Никто! — Он самый лучший из мужчин, — слова сами слетели с губ. — Как же вы наивны. Неужели вы верите, что он таков, каким вы себе рисуете его. — Он снова обнял ее. До боли впил пальцы в мягкие плечи, с ненавистью заглянул в глаза, долго всматривался в них, но так и не смог прочитать ничего. — Дрянь, — рука шлепнулась по щеке, он ожидал, что девушка заплачет, но она не стала этого делать. — Спокойной ночи, моя дорогая. Только когда он ушел, она позволила себя разрыдаться; утром она решила сказать Соланж, что уезжает в Лондон к отцу и сестрам. На рассвете Диана долго приводила себя в порядок, чтобы никто не заметил ее состояние. Она спустилась в столовую, когда все завтракали, набралась храбрости и сказала кузине о своем решение, на что ей та ответила: — Ты нужна мне, у меня столько забот, а мама уехала в Виши и, похоже, надолго. Как же она ненавидела их всех! Она знала, что у отца финансовые трудности, денег он не хотел занимать и поэтому радовался, что его старшая и средняя дочери удачно вышли замуж, но ему необходимо было удачно устроить младшую, поэтому-то он и отправил ее в Париж, чтобы она смогла найти достойную партию, да и обязана она была помогать Валери и Соланж, чтобы те оплачивали ее уроки и наряды. Это было сродни рабству, но уже ничего не поделаешь. Диана забрала письма с трюмо и пошла в сад подальше от всех. Она забралась в глубину беседки, чтобы ее никто не увидел, быстро проглядела письма сестер и отца, а потом жадно кинулась читать письмо от Виктора. Дорогая Диана, Мы не виделись с тобой со времен свадьбы Артура и Урсулы, мне кажется, что прошла целая вечность с тех пор. Словно только вчера я открыл свою кампанию, думал, что будет легко, но оказалось невыносимо трудно. Устал считать деньги, я же не финансист; похоже, придется нанимать бухгалтера, иначе мы окончательно поругаемся с Хейдоном из-за расходования средств. До тебя, наверное, дошли слухи о моем титуле, когда-нибудь я расскажу тебе все-все, что произошло со мной за годы, проведенные в Ирландии. Но это дела на фирме. Есть и другие новости, о людях, которых ты хорошо знала и не видишь сейчас. Недавно я выступал судьей у Артура с Урсулой. Твоя сестра не хотела мериться с тем положением, которое ей отвел мой друг. Он не хотел впускать ее в свою жизнь, но в итоге сдался. Где Урсула научилась таким приемам? Аманда счастлива. Я уговариваю ее родить Сайману сына, но она отказывается, видно, нравиться быть хозяйкой своей судьбы. У Рамсея я бываю редко — у него слишком много работы. Твой отец никогда не признается, что у него трудности. Студенты снова толпятся в вашем доме, но без вас троих там как-то пусто. Сейчас всем тяжело, но кто может жить на широкую ногу, живут хорошо. Мария передавала тебе привет и остальные наши друзья. Наверное, ты с тех пор сильно изменилась. Девчонка превратилась в девушку. Мечтаю тебя увидеть, но почему-то жизнь не сводит нас. Что ж, желаю счастья. Найди хорошего мужчину и выходи за него замуж, осчастливь своего отца. Если не хочешь, не отвечай, я пойму, что для тебя это домогательство взрослого мужчины. До скорых встреч. Твой Виктор Лейтон. Она прочитала его письмо много раз, вникая в каждое слово. Там не было ни слова о его чувствах, но было что-то особенное, что-то, что предназначалось только ей. Она спрятала письмо, а вечером закрыла дверь на замок, чтобы Оливье не смог прийти к ней. Вскоре она поняла, что тот не намерен быстро накидываться на нее, медленно и верно он шел к своей цели, надеясь, что ненависть превратиться в страсть. ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ Группа: https://vk.com/clubdubo.savanski.dupont > ГЛАВА 12 Любая страсть всегда все преувеличивает, иначе она не была бы страстью. Николя де Шамфор Лето 1921. Купив за городом мешки роз, Мария решила приготовить вина. Почему она скучает по Ирландии? Теплыми вечерами, вдыхая аромат лондонского воздуха, она вспоминала об изумрудных травах, все еще ощущая привкус детства и юности, но с тех пор прошло уже пять долгих лет, и многое уже стерлось из памяти. Увидев у кого-то розовый сад, она невольно чувствовала во рту вкус вина из роз. Найдя свои тетрадки со старинным рецептом, она решилась его изменить. Как же давно на губах не было этой необыкновенной сладости и легкой кислинки! Когда вино было готово, зашедший к ним Фредерик Сван назвал его обычным самогоном, такое пойло у них готовили в российских деревнях, но потом, попробовав, сказал, что это настойка, со временем он решился называть это вином. Напиток хотели заполучить все, но Мария не выдавала секретов семьи и не желала отдавать всем просто так бутылочки, будто бы думая, что, вкусив его, другие разгадают секрет лордов Хостонов. — Восхитительно, — произнес Виктор. — Чем-то оно отличается от ирландского, даже не могу понять, чем, это неописуемо. — Оно отличается, милый мой, специями. Женишься, научу твою жену готовить его, — она засмеялась, Виктор стал мрачен. — Что случилось? — беспокойно спросила она, внимательно изучая перемену в брате. — Опять проблемы на работе? — он был тронут ее заботой. — Еще чего! — фыркнул он. — Мы расстались с Изабеллой, я... был с ней последние четыре года. — Ты говоришь, как старик. Тебе всего двадцать пять, ты очень молод, — Мария села на софу, поджимая под себя ноги. — Сейчас каждая готова на тебя кинуться, тебе стоит приглядываться, прежде чем кидаться в омут брака с головой. — Ты как всегда практична, — Виктор снова отпил вина. — Я думаю о тебе, — прошептала она, кладя голову на его плечо. — Обычно беспокоюсь я, — так же тихо ответил он. Мария вздохнула, они оба замолчали и долгое время ничего друг другу не говорили. — Я не готов пока к такому шагу, Мария. — Кто тебя знает! — это было сказано и с иронией, и с горечью. — Но женщин ты любишь, — протянула она. — Как едко сказано, — подметил он. — Мне пора ехать, меня ждет Артур. Сегодня прием, жду тебя там. *** Платье, сшитое из темно-синего гипюра, одетое на белоснежный чехол из органзы, переливалось; это подарок от подруги, имевшей магазинчик модного платья в Вест-Энде. Покрой был изумителен, и Мелани Дьюран сознавала, что одела его для приема, где можно было найти себе жениха. С нервами, дрожащими, как молодой, только что распустившийся цветок, трепыхающийся на сильном ветру, Мелани прошла в залу, ее мать погладила ее по руке. Этот прием устраивала компания Виктора, чтобы привлечь новых инвесторов. Отец Мелани мечтал вложить денег в новую компанию. Когда входила в зал, Мелани с любопытством взглянула на Виктора Лейтона, который непринужденно с кем-то болтал. Она решила, что в вечернем одеянии он выглядит еще более внушительно, чем обычно, хотя видела она его лишь однажды. Мелани была немаленького роста, но рядом с ним казалась себе крошкой. Не очень богатый, красивый, особенный, мужественный. Мать подтолкнула ее к нему, и она нерешительно подошла. — Мелани Дьюран, — представилась она. Он оглядел ее с ног до головы. Это была молодая девушка с розовыми щеками, яркими голубыми глазами и медовыми волосами. Очередная девица, как же он устал от них. До этого на его свободу посягала Соланж, а потом и Верочка, и множество других девиц, чьи матери толкали их в его объятья. Он улыбнулся из вежливости. — Виктор Лейтон, — ответил он. — Хозяин этого вечера. — Я знаю, — робко прошептала она. Они весь вечер провели вдвоем. Мария потом сказала, что Мелани — хорошая девушка из респектабельной семьи. Ее отец нажился на войне, но он не был человеком их круга, впрочем, Виктора это не беспокоило. Мелани было девятнадцать, она была умной, милой девушкой, с ней о многом можно было поговорить, и целый месяц они провели, прогуливаясь по Лондону. Но Виктор ничего не чувствовал, кроме нежного чувства к ней и дружбы. Потом Мелани уехала, вместе с матерью, в Швейцарию, так Жанна рассчитывала, что Виктор все это время будет сходить с ума от одиночества, скучать, но время покажет, как будут развиваться их отношения. *** В конце июля Урсула родила сына, его назвали в честь деда и отца Артура — Чарльзом Тревором Йорком. Артур был счастлив: они наконец помирились с Урсулой, и мало-помалу он разрешил ей приоткрывать покровы его жизни. Они сблизились, вечерами пили чай у камина, и Артур делился с ней планами на будущее: он мечтал купить домик загородом, где им и их детям было бы хорошо, где они, как в детстве, могли бы бегать по полям, смеяться и вдыхать прелый запах земли. Иногда, в минуты душевной невзгоды, он рассказывал жене о тех ощущениях, что пережил в той жизни, о том, как был влюблен в Марию, и о том, как любил сжимать между пальцами изумрудные травинки. Это было в той жизни, и сейчас почему-то все чаще его одолевали воспоминания. Он не мог понять, почему он думает о месте, которое оставил без сожаления. «Все уходит, все проходит», — говорила Урсула, и он с легким вздохом понимал, что это произошло не зря: оставив Ирландию, он обрел себя в Англии. Урсула больше не переживала за мужа, ее беспокоила сестра. У Аманды, как всегда, все было хорошо, ее тревожила Диана. Последняя стала писать меньше, конечно, все можно списать на возраст — ей уже шестнадцать, — этому возрасту присуща взбалмошность и эгоистичность, но не Диане. Она почему-то отказалась приезжать на месяц домой, чтобы провести его рядом с семьей и друзьями. Аманда понимала причину переживаний Дианы: девушка безответно влюблена в Виктора. Виктор же говорил только о Мелани Дьюран, несмотря на то, что той сейчас нет в Лондоне. Он писал ей нежные письма и получал веселые ответы. Как же Диана, Диана, которую он никогда не полюбит, спрашивала себя Урсула. Неужели ее сестра не может понять, что Виктор не жаждет ее общества? Поэтому она страдала — он больше не писал, — и тогда она поняла, что у него появилась возлюбленная. Ей было невообразимо больно осознавать это, все равно что смерть. Она не замечала приставаний и полупрозрачных намеков Оливье, делала вид, что все ей безразлично, а порой, чтобы удовлетворить свое раненое самолюбие, флиртовала с Рене и другими мужчинами, даже со своим учителем по математическим наукам, не понимая, что тем самым она может навлечь на себя беду. И виной всему этому был Виктор Лейтон. «Мужчины — глупцы, порой они не понимают, что для них хорошо, а что плохо. Женятся они порой из идеалистических соображений, держа в уме образ идеальной жены, и только потом они понимают, что тот идеал в их голове не соответствует действительности, и тогда они начинают искать себе пылкую натуру», — вспоминала Диана слова матери. Она была слишком мала, когда умерла мама. Тот день она запомнила на всю жизнь. Джорджина простудилась и очень долго скрывала симптомы болезни, Рамсей из-за занятости не смог вовремя увидеть, как его любимой жене становится все хуже и хуже, когда же он понял, было уже поздно. Она была беременна, и это окончательно подорвало хрупкое здоровье, несвойственная ее натуре жалость к себе не спасла, а напротив, помогла уйти из этого мира раньше. Джорджина слегла, когда за окном было серое небо, голые деревья яро качали своими ветвями, нагнетая. Она тихо умерла, пожелав дочерям счастья и всегда оставаться гордыми созданиями. В тот день показалось, что любовь покинула ее и она больше не может любить, но появился Виктор. Диана долго сопротивлялась новым чувствам и в конце сдалась; прошло пять лет, а она все его любила, не переставая думать о нем. Лето Виктор провел в работе; когда он был на публике, то он не переставая говорил о Мелани, они каждый день писали друг другу, и никто не волновал его. Диана для него являлась маленькой девочкой. Он не писал ей больше красивые строки, и она давно решила, что, когда станет достаточно взрослой, будет ослепительной и Виктор пожалеет о своем браке. Девушка вышла в сад; они с Валери, Соланж и ее мужем уехали загород, где решили прожить месяц. Она сидела у глади воды, мечтательно смотря на небо. Оливье вернулся недавно, но с тех пор они не разговаривали. Она не услышала, как кто-то подошел к ней и присел рядом, кидая камушек в воду. Они долго ничего не говорили. — Он ведь жениться, — Диана даже не обернулась. — Предложения еще не было, но это дело времени. Диана, забудьте его. — И стать вашей? — язвительно спросила она. — Я этого не говорил, — Он снова кинул камушек в воду. — Зато подразумевали, — парировала Диана. — Я никогда не стану вашей любовницей! — Вы категоричны, — проговорил он, дыша ей в лицо. — Неужели вы думаете, когда он увидит вас, то забудет все на свете? — ее лицо вспыхнуло, как осеннее солнце. Она так и думала. — Нет, — пролепетала она, как испуганный ребенок. — Вы не умеете лгать, Диана, — Она потупила глаза, вспоминая, при каких обстоятельствах ей говорил эти слова Виктор. — Любовь — это когда смотрят в одном направлении, когда все общее, — выпалила она. — У нас с ним все общее. — Ничего у вас с ним не общее. Подумайте об этом, — он отпустил ее и зашагал в сторону дома. — Соланж, дорогая, где ты? — услышала Диана. Он был прав: если она считала, что все у них общее, то он так не думал. Виктор ни чем с ней не делился: ни прошлым, ни настоящим, ни будущем. Это приводило к мысли, что Виктору она безразлична, наверное, с Мелани он делится всем, и от этой мысли становилось больно. «Если мужчина знает, что ты сделаешь все ради него, если ты готова умереть за него, то он непременно растопчет твое сердце, втопчет твое чувство в грязь, и ты больше не будешь предоставлять для него никакого интереса». *** Весна 1922. Накинув полушубок, Мелани вышла из дому. Виктор ждал ее. Он улыбнулся, целуя руку. Они решились прогуляться по Гайд-парк, несмотря на негостеприимную погоду. Ей нравился ажиотаж вокруг их персон, все только и говорили об их романе, на самом же деле они были не плохими друзьями. Виктор не был вспыльчивым или ревнивым, всегда спокоен, но иногда ей удавалось вывести его из себя. Несмотря на то, что Виктор не проявлял к ней ничего, кроме нежных, братских чувств, все равно ревновал к поклонникам, что были вокруг нее всегда. Мелани могла выбрать любого из них, но не делала этого. Виктор любил дарить ей цветы, но не драгоценности, считая, что это обязывает к большему. Он бережно хранил фамильное колье в банке, проверяя его почти каждый месяц. Иногда он приходил к мысли, что пора забрать его и надеть на прекрасную шейку Мелани, но каждый раз что-то останавливало. Наверное, он еще не созрел для брака, из управляющих компанией только Артур был мужем и отцом, остальные предпочитали свободную жизнь без жены и детей. Это, конечно, эгоизм, но так проще жить. Мария торопила, но Виктор стремился узнать свою, возможно, будущую жену как можно ближе, чтобы не осталось белых пятен и сомнений. Тогда Мария приводила следующий аргумент: скоро Мелани надоест ждать и она примет первое же предложение. Здесь Мария ошиблась: у Мелани было бесконечное терпение, она знала, что ее проверяют и на выносливость, и на постоянство, поэтому ей нужно проявить себя как можно ярче. Виктор посмотрел на нее, беря ладонь, зажимая между своих. Она умна, но никогда не показывала этого; это очаровало Виктора. Девушка превосходно играла на рояле, и ее идеальный слух мог бы передаться детям, и, кто знает, может, кто-то из них стал бы великим музыкантом. Так и сложится: у одной его любимицы будет и талант, и потрясающий голос, и харизма, и слава, но в те времена Виктор не мог заглянуть так далеко. Мелани много читала, и с живостью рассказывала истории, порой Виктор гадал, правда это или авторский вымысел. Она удивляла, а необычные голубые глаза привлекали. Всю весну они провели вместе: в прогулках, посещениях музеев и выставок, вечерами в ресторанах. Виктор мог это позволить, впервые за два года его фирма начала давать прибыль, и он уже мог вкладывать не только в оборудование и заработную плату, но и оставлять себе. В мае он купил огромную квартиру на Бонд-стрит, которую стал рьяно обставлять, ища для нее интересные вещички, ожидая, что его новое жилище будет полностью соответствовать духу Виктора Лейтона. Покупка квартиры не станет для него высшем достижением: он хотел дом в Лондоне, а лучше поместье загородом. Итак, Виктор поднимался вверх по лестнице, достигая новые высоты, и, похоже, его мечты стали сбываться. В мае, когда Мелани поняла, что скоро опять уедет в Швейцарию, решилась на важный шаг — вверила себя Виктору. Она легко относилась к таким вещам: они лучше узнают друг друга до свадьбы, она поймет, хороший ли он любовник. Может, ей не понравится, и тогда она оставит мысль об их будущем союзе. В тот май она распаляла его, не понимая, что Виктор никогда не делает необдуманных поступков. Когда она поцеловала его и прошептала на ухо, что мечтает о ночи с ним, он оттолкнул, вежливо сказав, что она совсем не понимает то, что хочет. Мелани обиделась. — Не нужно делать необдуманных поступков, — сказал Виктор. — Ты меня не любишь! — вспылила девушка. — Я испытываю к тебе нежные чувства, но это еще не любовь. Мелани, ты слишком юна, — он отошел, не смотря. — Виктор, я люблю тебя... — прошептала она, он ничего не ответил, лишь улыбнулся, а потом, спустя некоторое время, сказал: — Мне очень жаль, что я не могу ответить тебе тем же, — он сжал ее тоненькие пальцы, когда она снова оказалась рядом. — Я буду ждать, — прочитал он по губам. — Нужно время, — так же тихо ответил Виктор, попрощался и ушел. *** Ветер шевелил молодую листву, город был опутан воздушной пеной. Все цвело, радовалось жизни. В это время года, когда не пришла еще летняя жара и не ушла весенняя прохлада, было какое-то свое очарование. В воздухе летало ощущение любви, сладкий аромат приятно наполнял легкие, даря чувство эйфории. Легкость, вот что присуще весне, особенно Лондону; иногда неделями лил дождь, докучая обитателем, но после дождя было так свежо, что лужи и сырой тротуар казались сущим пустяком, в сравнении с той радостью, что доставалась детям. Несмотря на обветшавший дом, Аманда была счастлива. Теа беззаботно бегала по изумрудной траве, лазя среди колючих кустарников, прижимая к груди ароматные ветки можжевельника. Она любила, когда приходил Виктор; хоть он и не был девочке родственником, она всегда завала его «дядя». «Дядя» сажал ее к себе на шею и водил по лесам и полям, вспоминая свое детство. За городом было прекрасно, и Сайман считал, что девочке просто необходимо расти на природе. Он защищал ее, когда Аманда отчитывала дочь, считая ее поведение недостойным юной леди. Сайман часто приглашал к себе гостей, особенно родственников жены. Урсула и Артур привозили сына, где маленький Чарли делал первые робкие шаги. Он понимал, что две сестры сблизились, а третья отдалась от них всех. Рамсей старался их помирить, но Диана сама не хотела сближения. Почему?.. Пока Виктор с детьми играли на малахитовой траве, они вчетвером наблюдали за ними. Аманда улыбалась Артуру, а Урсула, обмахиваясь веером, посылала молнии Сайману. Нет, никто из сестер не помышлял отобрать чужого мужа. Они слушали заливистый смех детей и Виктора. — Он будет хорошим отцом, — вдруг сказал Сайман. — Почему он не женится? — Даже не знаю, — вздохнул Артур. — Ему будет двадцать семь. Я постоянно задаю ему этот вопрос. — Да, странно это все, — протянул Сайман. — Наверно, работа полностью завладела им. Пока они вчетвером проводили время за дебатами и спорами, виновник разговора вместе с детьми исследовал местность. С ними он за эту весну обследовал весь лес, однажды они набрели к красивому замку. Виктор вспомнил рисунки, что обнаружил в библиотеке Холстон-Холла. Это был Аллен-Холл, владение герцогов Кентских, дом, построенный для Элизабет Лейтон еще во второй половине восемнадцатого века. Это была красивая история любви, которую он узнал из сухих, как отчетов, записей в дневниках отца Бэсс и в нежных письмах Аллена Голда. Лейтоны никогда не были склоны к романтике, только, наверное, его дед. Генри Голд по приказу короля Георга III поехал в Ирландию, скача по холмистой местности, он набрел на Холстон-Холле, где встретил четырнадцатилетнюю Элизабет. Они не поженились, но ради нее он выстроил дом, назвав его Бэсси-Хаус, и, вернувшись через шесть лет за девушкой, взял ее в жены. Они были счастливы в этом доме, все поражались красоте и уму невесты. У знаменитого художника Гейнсборо он заказал ее портрет, который впоследствии нарисовали на эмалированной броши как знак вечной, связывающей их любви. Супруги радовались предстоящему рождению ребенка. Бэсс умерла при родах, подарив жизнь Аллену. Сраженный горем, Генри Голд бросил поместье вместе с сыном, которого воспитали учителя и няньки, а дом все стали звать Аллен-Холлом, в честь маленького хозяина. Оставив плотскую жизнь, Генри Голд стал отшельником, он так и не прикоснулся ни к одной женщине, навсегда забыв о любви, похоронив любимую жену, что ждал шесть лет, он похоронил себя ради великой любви. Виктор рассказал все Марии; она сначала не поверила, а потом решила сама посмотреть на замок. Он был великолепен, но хозяева оказались не очень-то добродушными, и Мария даже не стала говорить о своем родстве с ними. Сама Мария ожидала рождение второго ребенка, и в мае, раньше положенного срока, она родила сына, которого назвали Джастином Колманом. Он родился слабеньким, но благодаря своему дяде выжил. Вильям окружил жену любовью и заботой, а Кэтлин была так тронута, наблюдая за отношениями сына и невестки; самое главное, что все были по-настоящему счастливы. Их дом был наполнен ароматом роз и любви. Они с Марией были вместе уже шесть лет, за это время они сблизились еще больше. Когда-то он считал ее феей, что способна только на плотскую любовь, но не духовную, но с годами проникся к ней. И теперь, просыпаясь по утрам, вдыхая нежный аромат роз и имбиря, у Вильяма появлялись внезапные приступы нежности. Он не ожидал, что спустя такой короткий промежуток она решится на рождение второго ребенка. Когда Мария сказала ему об этом, его захватили новые чувства к ней. Она, как и весна, пробудила в нем все. Ах, если бы он не поехал в Ирландию, то никогда бы не узнал, что такое счастье! Аманда Грандж, а ныне Портси, прекрасна, она была бы хорошей ему женой, но если бы они поженились, то четыре человека были бы несчастливы. Вильям был не склонен к рассуждениям о другой возможной жизни. Намного позже родственница Марии назовет это синдромом «Что было бы, если бы...». Только не сожалея можно кожей и сердцем почувствовать жизнь. Так прошла еще одна весна, и наступило лето... *** Осень 1922. На Бонд-стрит было одиноко, он часами слонялся по квартире, а потом, после многочасового размышления о своей жизни, ехал на Тюдор-стрит, где приходилось решать множество вопросов. Только в работе он забывался, он скучал по Мелани, и поэтому, получив от нее очередное письмо, радовался, как ребенок. Он знал о ее слабом здоровье, и что ей было необходимо бывать на курортах. Конечно, такая девушка, как говорила Мария, не может стать его женой, лишь из-за своего слабого здоровья, она, вероятно, не сможет родить ему ребенка, но разве в этом счастье? Виктор много думал о предстоящей женитьбе, Мелани писала чувственные письма, и он наслаждался каждой строчкой. Он не был в отношениях аскетом, не соблюдал строгость. Несмотря на то, что у него, можно сказать, была невеста, это не мешало ему иметь при этом постоянную любовницу. С Изабеллой он давно расстался, но ее место недолго пустовало, и в его жизни появилась Регина, она была настоящей эмансипе. Он знал, что, помимо него, у нее еще дюжина любовников. Он ревностно относился к ее поступкам и рассказам о своих любовниках, она любила после занятий любовью рассказывать, как за эту неделю провела время. Как врач, Виктор понимал, в чем причина ее поступков: она рано стала женщиной и рано поняла, какое влияние имеет на мужчин. Ну, а те в свое время не отказывали себе в удовольствии переспать с ней. Когда кто-то в свете намекнул, что спал с Региной, Виктор повел себя равнодушно. Его не интересовали имена тех, кто спит с его любовницей, потому что он не любил ее. Влюбленная женщина не может так вести себя, влюбленная женщина не отдается другим для развлечения. Регина же была честна, и хотя бы поэтому он был благодарен. Мария ругала его за эту связь, но в тот момент, кроме бурных развлечений и теплой постели, он ни в чем не нуждался. Так он, по всей вероятности, заглушал боль и ничего с собой поделать. Работа отвлекала от грустных мыслей. Ну почему, почему, он не испытывает чувств к Мелани, чего ждет его сердце? Или, вернее, кого? Казалось, вся его жизнь состояла из ожиданий чего-то, чего он не знал. — Виктор, ты меня не слушаешь, — прощебетала Регина. Она была великолепна, совсем не стеснялась носить юбки короче принятых, глубокие декольте, ярко красить глаза и курить. Ему нравилось, как она выпускала клубы дыма после занятий любовью, а после того, как уходила, он жадно вдыхал запах табака и тонкий аромат ее духов. Ее золотистые упругие локоны сегодня сияли в свете ламп, а ореховые глаза призывно посылали страстные молнии. У нее было милое личико в форме сердечка. Птичка снаружи, а внутри огонь. — Я тебя слушаю, — ответил он. — Что еще ты делала на этой неделе? — Мы с Ароном ездили кататься на яхте, знаешь, заниматься любовью на яхте крайне занимательно, — он тихо рассмеялся, но в тоже время вспомнил другую девушку, хотя не мог понять, кто она. — Правда, никогда не был на яхте, пока не позволяют средства, — произнес Виктор. — Наверное, вы хорошо развлеклись. — М-да, — протянула она, — твои средства не так уж скудны, раз мы с тобой здесь. — Вот оно в чем дело. Я вот все думаю, почему ты выбрала меня? — Виктор отпил вина, внимательно смотря на собеседницу, стараясь найти, как она изменилась в лице. — Ты честный, страстный и, самое главное, тебе плевать на чужое мнение, — браслеты на ее руках весело зазвенели. — Хотя, наверно, твоя мать была бы в шоке от меня. — Ей плевать на меня, так же, как и мне на нее, — Виктор не хотел говорить на эту тему, он вообще ни с одной любовницей не говорил о таких вещах. — Вот это да! — она улыбнулась ему. — Ты и этим меня привлекаешь, ты таинственен. Виктор? — Да, спрашивай, что хочешь, — Виктор снова впал в меланхолию, о ком он все-таки думает, чей образ так живо рисуется в голове. — Ты любил? — она поглощала устрицы. — Нет. — Все только и говорят, что ты женишься на дочери твоего акционера, — она посмотрела, ожидая его ответа. — Я не женюсь. — Почему? — в этот момент Регина была похожа на ребенка, если бы он плохо ее знал, так бы и подумал, но он знал ее настоящую. — Потому что брак — это гораздо больше, чем уважение и продолжение рода, — честно ответил Виктор. — Мне нужна любовь, такая, чтобы замирало все внутри от счастья. — Может, поедем, я хочу тебя, — последнее она нарочито подчеркнула, но в ее голосе он услышал разочарование. — А что, с Ароном Кериваном было плохо? — в его голосе скользил сарказм. — За четыре часа он успел поиметь меня шесть раз, я думала, умру, — Виктор уже закипал. — Этот старый козел? Я был другого мнения о нем, — Виктор потер подбородок. — Не будем о нем, поехали, — она погладила его по руке. — Поехали, — согласился он. Они долго занимались любовью, пока оба не почувствовали насыщение и усталость. Упав на смятые простыни, она закурила, а Виктор напряг мозг. Только в очередной раз владея ею, он понял объект своих мыслей. Это была Диана Грандж. Интересно, где эта девочка сейчас? Что с ней? Хотя в ее годы, наверняка, много поклонников. Почему-то от этой мысли он почувствовал себя плохо. Почему ему больно? Может, это потому, что ему не нравится отношение Регины? Он не мог себя понять. Его тянуло к Регине, он не мог расстаться с Мелани, ощущая внутреннюю пустоту из-за ее отсутствия, и отчего-то вспоминал Диану Грандж, которую не видел уже три года. Что с ним творится? ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ Группа: https://vk.com/clubdubo.savanski.dupont > ГЛАВА 13 Любовь — это все; любовь — сама себе цель. Вирджиния Вулф. «Флаш: Биографический очерк» Зима 1923. Испания после войны — страна далекого прошлого в новом мире. Казалось, время ничего здесь не изменило. Это поняла Глориоса Каталина Франческа де Саргос Даса Мендоса; все звали ее Каталина. И еще она поняла, как отличается ее Мадрид от Лондона: последний производил впечатление огромного мегаполиса, в котором никогда не утихает жизнь. Сияющие витрины, в магазинах можно найти все, что душе угодно; ароматы, что заполняли узкие улицы, и вид из окна ее отеля захватили дух. Дамы не были так строги, как в Испании, где церковь имела большее влияние на умы людей, где длина юбки доходила до середины икры. Кожа англичанок теперь не отличалась бледностью — они предпочитали загорать и, как сказал Урбино Саргос, ее отец, безвкусно краситься. Мужчины ей тоже показались другими: они не были так почтительны, как испанцы. Донья Ана выразилась на этот счет так: «Поведение женщины выводит из себя мужчин, поэтому они себя так ведут». Но едкие высказывания не ослабили очарование Лондона. Утром она распахивала окна «Савойя», смотрела на залитый зимним солнцем город. Тетя Ана причитала, что она простудится, но разве это могло ее остановить? Так хотелось постоянно дышать воздухом этого чудного города. Днем она покупала в магазинах все, что ей нравилось, несмотря на неодобрительные возгласы старой дуэньи. Вечером она в одиночестве просматривала покупки и прятала их от Урбино. Тот даже и не думал, что кто-нибудь из здешних мужчин будет надсмехаться над ним и заинтересуется его дочерью. Там, в Мадриде, у нее остался жених из знатной семьи, наследник огромного поместья. Разве от этого Каталина сможет отказаться? Каталина была из богатой знатной семьи и замуж должна была выйти за такого же человека. Она была строго воспитана в монастыре и совсем не знала мира за его стенами. Испания ослабла после войны — самая слабая страна Антанты, с хилой армией и обществом раздираемым противоречиями. Страна не воевала, и продовольствие, что поставляла союзникам, не было оценено. В последнее время поместье отца было в упадке, и тогда, несмотря на отговорки жены Леноры, он все же решился съездить в Лондон, чтобы посмотреть, как люди живут. Ленора не хотела, чтобы он брал с собой дочь, но та стала капризничать, и ее отец согласился. Он не мог обидеть любимую дочурку. Лондон ему совсем не понравился, да и его обитали, по его мнению, были слишком высокомерны. Урбино не отпускал свою дочь никуда одну, и Каталина ни с кем не разговаривала, хотя знала английский; она только смотрела город и злилась на отца, понимая, что такое поведение невозможно. Лондон — это город свобод. Мать пугалась ее вспыльчивой, страстной природы, считая, что это не доведет до добра, поэтому держала дочь в строгости. Сама Каталина считала это проявлением слабости, она хотела сделать хоть что-нибудь для мира, но ее тесный мирок считал такое поведение недопустимым. «Женщина должна следить за удовольствиями своего мужа!» Она восхищалась Сальвадором Дали, но ее строгая семья надсмехалась над этим. «Что за доисторические времена!» — возмущалась она. В двадцать лет все воспринимается остро. Наверное, ее поездка в Лондон была бы такой же унылой, как и все до этого, но все решил случай, определивший не только ее жизнь, но и дальнейшее существование наших героев. *** В то время Виктор Лейтон стал владельцем компании, Артур Йорк — его помощником и преуспевающим хирургом, а Фредерик Сван — главным ученым на их предприятии; Джейсон Фокс, по призванию военный хирург, в эру пацифизма работал бок о бок с Артуром. В Италии к власти пришли фашисты, но никто не увидел в этом ничего дурного, еще никто не помышлял, что это приведет к величайшей трагедии двадцатого века. Но Джейсон уже смирился с тем, что, возможно, войны не будет и все вернется на круги своя. Отец много болел. Джейсон не беспокоился, что типография останется без хозяина: она достанется его брату. Конечно, Перси был повесой и гулякой, но он справится, а ему, Джейсону, нужно заниматься своим делом. В тот день он шел по Веллингтон-стрит, смотря по сторонам. По другую сторону улицы шла Каталина вместе с теткой. Ее толкнул какой-то грубиян, даже при этом не извинившись, и, упав на тротуар, девушка услышала, как что-то хрустнуло в ноге. Ана стала причитать, женщина была близка к истерике, хотя ничего страшного не произошло. Джейсон не понимал, на каком языке она говорит, речь ее была плавной, словно льющийся ручеек. Фокс бросился к ним, помог подняться девушке, но та не могла стоять. — Простите, мисс, но у вас, похоже, перелом или трещина, — он не видел ее лица, но у нее были дивные длинные волосы цвета шоколада и шелковые на вид, не такие, как у местных красавиц. — Вы врач? — она подняла лицо; говорила она с южным акцентом. Он рассмотрел ее: мягкий овал лица, персиковая кожа казалась мягкой, как у ребенка, а вишневые глаза испугано глядели на него. — Да. Доктор Джейсон Фокс, — представился он. — Где вы живете? Я провожу вас, — она хотела было возразить, но посчитала это неразумным. — В «Савойе», — ответила она. — Сейчас я найму кэб, пусть ваша тетушка подержит вас. Он внес ее в номер и посадил в кресло, стал снимать туфли, и ее тетушка слабо возразила. Джейсон стянул и чулки, она поражалась его ловкости, он нежно гладил ее ноги, спрашивая, где болит. Тетя Ана стояла, поджав тонкие губы, ей казалось не приличным, что ее племянницу трогает незнакомый мужчина. Он наложил повязку девушке, дав ей обезболивающих трав. — Вы испанка? — вдруг спросил он. — Да, а как вы догадались? — она невинно хлопала ресницами. — Просто догадка, — он улыбнулся; не такой как испанец: светловолосый, голубоглазый, светлые ресницы сияют на солнце; нет кольца на пальце, значит, свободен. — Можно узнать ваше имя? — Да, Каталина Саргос, — он продолжал стоять перед ней на коленях. — Ну что ж, мне пора, — он собрал свой чемоданчик и ушел. Тетя Ана метнула на нее взгляд, полный недоумения: — Я не понимала, о чем вы говорили, но вы флиртовали! Вечером, когда пришел отец, тетка все рассказала ему, и тот лишь бурчал, что от этого города только это и стоило ожидать. Джейсон Фокс появился в ее номере через две недели, он снова снял с нее туфли и чулки, в этом жесте было столько интимности, Каталина трепетала от прикосновений, радуясь, что никого здесь нет. Они долго ничего не говорили, он ласкал ее взглядом, она краснела. — У вас нежные и сильные руки, — произнесла она. — Я хирург, профессия обязывает меня беречь руки, это же мой главный инструмент, — ответил он. — Вы давно живете в Лондоне? — он снова улыбнулся ей. — Всегда, Лондон — мой город, — прошептал Джейсон. — А вы здесь недавно. — Это утверждение? — она вздернула бровь. — Да. Вы очень скованы. Девушки курят, девушки не бояться говорить колкости, девушки — страстные натуры. Неужели вы никогда не делали необдуманных поступков? — Мое воспитание... — начала было она. — Мы не в средневековье, — хрипло сказал он. — Я знаю потрясающее место в Лондоне. Они со смехом вышли из отеля; Джейсон повел ее в ресторан. С ним было легко, она заворожено слушала, удивляясь тому, насколько он отличается от Рамона, за которого она собралась замуж. Джейсон не боялся крепких словечек и не замечал, как она краснеет. Она — маленький воробушек, а он такой грубиян, но она не находила этого в нем, она видела силу духа. Ему было двадцать шесть лет, зрелый возраст, он жил в достатке, но он не был знатным и это их беда. За те несколько дней, что она провела с ним, она поняла, что влюбилась. Влюбилась впервые в жизни и по-настоящему. До этого момента она, считала, что любит Рамона, но только вдали от него, Каталина осознала, что никогда не любила. — Джейсон, я люблю тебя, — это был день, когда тетка страдала в номере головными болями, наотрез отказавшись пить обезболивающие травы; Урбино как всегда был где-то в городе, а она улизнула от всех. — Я тоже люблю тебя. Я думал, это невозможно — влюбиться за несколько мгновений. Значит, возможно, — он обнял ее, перейдя на шепот. — Я хочу зацеловать тебя. — Тогда пойдем к тебе, — он удивлено взглянул на нее, взглядом спрашивая, серьезны ли намерения. — Если я никогда тебя не увижу, то пусть воспоминая об этом дне будут греть меня холодными ночами рядом с нелюбимым мужчиной, — сколько смирения... Неужели ей не хочется пойти против всех, сломать оковы, что сдерживают ее?.. Они вошли в его скромную квартирку. Каталина знала, что мужчины, получив свое, теряют интерес к женщине; они женятся, чтобы продолжить род, а для удовольствий существуют другие женщины, с которыми можно все. Ленора рассказывала о первой брачной ночи: все, что требовалось от женщины, — лежать на спине, муж сделает все сам. Но Джейсон был не ее мужем, и Джейсон был англичанином, человеком другого воспитания и мировоззрения. Он медленно ее раздевал, внимательно изучая изгибы ее тела, она краснела и смущалась. Разве об этом ей рассказывали? Или протестанты как-то по-другому занимаются любовью? Он подхватил ее на руки, аккуратно уложил; то, что произошло дальше... у нее не хватало слов описать. Были и сдержанность, и неудержимая страсть, нежность и радость. Он овладевал ею ласково, без тени всякого стеснения позволял сумасбродные поступки, о которых она думала, но не смела сказать. Джейсон не тот мужчина, что будет терпеть лесть и лицемерие. Он даже не позволил ей закрыть глаза, и она видела все то, что он творил. Страсть снедала ее, особенно в тот момент, когда она владела им. Испанский муж объявил бы ее шлюхой, но не Джейсон. — Когда бывает твой отец в отеле? — вдруг спросил он. — Вечерами. Зачем ты это спрашиваешь? — она снова хлопала ресницами. — Ты что, думаешь, что я просто так отпущу тебя!? — он тихо засмеялся. — Теперь я понимаю, что ищет Виктор в женщине. Я женюсь на тебе. — Ты протестант, а я католичка, — возразила она. — Это отменяет любовь? — он настойчиво гладил ее белое бедро. — В любви нет сожалений, милая моя. Любовь — это нечто большее, чем продолжение рода и общий дом. А потом, у тебя может быть ребенок, и я не собираюсь делиться с тобой секретом как этого избежать, потому что я хочу привязать тебя к себе навсегда. — Значит, Бог меня наказывает за мою глупость, — он вздохнул: другая бы, английская, женщина радовалась, что ей удалось получить такого мужчину, но не Каталина. — Это не наказание. Выброси из головы, что женщина рожает в муках и что это ее наказание. Это заблуждение навязано церковью, и оно абсурдно, — она собиралась было возразить, но Джейсон продолжал: — Забудь об этом. Он пришел на следующий вечер, когда они втроем пили чай. Джейсон был облачен в дорогой костюм, от него пахло мускусом. Каталина думала, что он несерьезен и она все равно выйдет замуж за Рамона. Джейсон поприветствовал ее отца, Урбино в замешательстве глядел на англичанина, который назвался доктором. Тетя Ана рассказала, как он лечил Каталину, и Урбино немного расслабился. — С моей дочерью все в порядке, — начал Урбино. — Я пришел не за этим. Я хочу попросить руки вашей дочери, — Урбино от такой наглости открыл рот: как мог этот безродный человек просить его об этом?! Неслыханная дерзость! — Вы, наверное, шутите, — вежливо ответил Урбино. — Я серьезен в своих намерениях, как когда-то решив связать жизнь с медициной, — Джейсон надменно смотрел на будущего тестя. — Это похвально, но я решил судьбу Каталины, — Джейсон стиснул челюсти. — В Испании у нее есть жених. — Это не меняет дело. Вы запираете вашу дочь за семью замками, в то время как мир отпирает замки, — парировал Джейсон. — А что можете вы предложить? — в голосе Урбино были язвительные нотки. — Я врач, прежде всего. Я много работаю. У меня нет земли, нет титула, но зато я люблю ее, это — самое главное. Как говорит мой друг лорд Холстон: «Любовь — это когда смотрят в одном направлении». — Но любовь — это не самое главное! — Вы не правы, — Джейсон холодно взглянул на Каталину. — Ты не хочешь меня защитить и, как тростинка, плывешь по течению. — Джейсон... — Знаешь, я, наверное, пойду, — произнес он. — Я просто сентиментальный дурак! — Джейсон, — она встала, чтоб пойти за ним, но отец придержал ее: — Сядь, Каталина! — прогремел он по-испански. — Нет, папа. Я влюбилась, я хочу быть с ним! Я стала его женщиной! — в сердцах бросила она. — Что!? Да как он смел! Я догоню его и убью! — кричал он. — Только попробуй, я навсегда уйду из дома! — она метнулась к двери, тяжело дыша, озираясь по сторонам. Урбино дал скрепя сердце согласие на этот брак. Другу он написал, что нашел в Англии хорошую партию для дочери, вызвал жену из Испании, обдумывая, как сообщить, что Каталина обвенчается с протестантом, да еще человеком низкого происхождения. Когда приехала Ленора, Виктор устроил для друга прием, чтобы его будущие родственники познакомились с друзьями Джейсона. На том вечере было видно, как выделяются испанцы и как Ленора пугливо рассматривала всех, будто в каждом видела зерна зла. Ленора спрашивала у дочери имена присутствующих, а когда начинала говорить с ними лично, качала головой, говоря про мужчин «Какие они наглые!», а про женщин «Вертихвостки, а с виду порядочные!». Ей не нравился жених Каталины и его друзья. Фредерик Сван показался ей слишком самонадеянным. Артур Йорк — потакающим своей глупой жене. Сайман Портси и его жена — в меру невоспитанными, Мария Трейндж — глупышкой, а Вильям — не тактичным. Только Виктор Лейтон привлек ее взор, но, поговорив с ним минуту, она поняла: и он лицемер. Каталине же, напротив, нравились все. Она успела подружиться с Амандой и Урсулой и Марией. Урсула была открытой и доброй, Аманда — веселой и нежной, а Мария — полна загадок. Каталина мысленно отождествляла себя с английским обществом, придумывая образы на будущих торжествах. Они поженились ранним февральским утром, свадьба была тихая и скромная. Ленора после фуршета подошла к дочери, начав разговор о предстоящей брачной ночи, но Каталина ответила, что все прекрасно знает и не готова оставаться в постели тряпичной куклой. Та ночь была полна нежности и любви. До рассвета они клялись друг другу в вечной любви, а на утро ее тело приятно болело. Теперь она стала Каталиной Фокс. Родители, оставив дочери большее приданое, уехали в Испанию. Она не почувствовал опустошения и не скучала по родине, она наконец-то вырвалась из клетки, освободив свои душу и тело. *** Весна 1923. Для двадцатиоднолетней девушки Верочка была слишком умна, чтобы женить на себе любого мужчину. Когда женился Джейсон, она наконец-то решилась на обдуманный шаг: во что бы то ни стало заполучить Фредерика Свана. Лидия искала невест побогаче, Питер считал, что сын должен сам решить, что для него хорошо, а что плохо. Только Фредерик отвергал кандидаток матери и не слушал наставления. Тогда Вера поняла, что должна приложить все усилия, чтобы стать женой Фредерика. У них будет семья русских, несмотря на то, что Фредерик забыл свое славянское прошлое, как и они все. Он ее не замечал, будто ее не существовало, после того, как он уехал из родительского дома, Вера все реже стала видеть друга детства. У него была не то чтобы любовница, и случайно от Каталины, которая еще не поняла, что она за человек, Вера узнала, что Фредерик собрался жениться на некой Саре Ник. Лидии девушка не нравилась: та играла на рояле в ресторанах по вечерам, развлекая заскучавшую публику. Если она развлекает так публику, то может она и спит с приглянувшимися ей мужчинами. Питеру было все равно, главное, чтобы это был осознанный выбор его сына. Лидия во взволнованном состоянии обратилась к Вере. План был продуман до мелочей, главное, чтобы сработало. Решил все случай. Питер Сван умер от сердечного приступа, оставив жену и Веру на грани выживания. Оказалось, он не смог приспособиться к жизни в новой стране и иногда брал денег в долг, чтобы содержать семью. А сын быстро влился в ритмы Лондона, неплохо зарабатывал и мог содержать Веру и мать. После похорон он стал часто бывать дома, помогал матери пережить трагедию. Наталия Трейндж завещала дом своей сестре, поэтому сейчас они жили на Каведеш-стрит. Вера, чтобы показать Фредерику, что она никакая не ветреная кокетка, стала играть на рояле в дорогих ресторанах, стала делать то, что делала Сара, девушка Фредерика; тогда Лидия перестала воинственно относиться к этому роду деятельности. В тот вечер, когда Лидия уже забыла об их плане, Вера решилась на безумный поступок. После того, как мать Фредерика ушла спать, Вера открыла бутылку крепкого десертного вина и наполнила два бокала, протянула один Фредерику, слегка улыбаясь, тот принял и отпил немного. Они ничего друг другу не говорили, только пили вино по глотку каждый по очереди, точно наперегонки. Вера села на подлокотник, Фредерик сжал ее тоненькие музыкальные пальчики, внимательно смотря в янтарные глаза. Что-то в этот миг произошло странное. Вера не понимала, что случилось - то ли им вино ударило в голову, то ли он действительно хотел ее. Его большая ладонь скользнула ей на плечо, склоняя к себе; их лица были в дюйме друг от друга. Она прикрыла глаза, почти не дыша; его теплое винное дыхание заполнило небольшую гостиную, обжигая девушку. Фредерик сильнее нажал на ее плечо и поставил бокал на столик, при этом целуя в губы. Ей надоело, что он считает ее ветреной, неспособной любить, что позволяет думать, что она может быть невестой Виктора или кого-то еще. У Веры перехватило дыхание, она слабо уперлась в его грудь, но мужчина быстро сломил легкое сопротивление. Она беспомощно вздохнула, позволяя так грубо себя целовать. — Федор, — произнесла она на родном языке; он содрогнулся; она просила пощады. Вера опустила глаза, пытаясь сползти с подлокотника. Все получилось совсем не так, как она хотела. Слезы блеснули в глазах. — Кто я? Неужели, ты считаешь меня... думаешь, что я такая... О Боже... Она встала на негнущиеся ноги и заметила, как он смотрел на нее, все внутри перевернулось. Разве этого она ожидала, разве об этом мечтала? Она ненавидела саму себя за то, что позволила так увлечься мечтой. Она оправила юбку, словно та была измята, поставила бокал на стол, подлила себе еще вина. — Не пей, ты и так пьяна! — Все равно! Такая, как я, достойна этого, — со злостью сказала она. — Вера, прекрати... — Прекратить что? — она была так зла, что не следила за тем, что говорила. Вера захотела уйти, пока было не поздно, но Фредерик догнал ее и прижал к стене. — Фурия... — прошептал он, и его мягкие губы вновь коснулись ее губ. Не отрываясь, он подхватил ее на руки, пронес по темному коридору, дошел до конца; она покрылась потом: это же дверь его спальни. Разве не этого так желала, разве не таким способом она пыталась заманить его в сети брака?... Он пнул дверь и поставил Верочку на ковер. Та не успела опомниться, как Фредерик закрыл дверь и подошел сзади, мягко целуя в нежную ямочку на шее. Она шумно втянула в себя воздуха, ощущая, как резко, почти разрывая одежду, ее раздевают. Прошло несколько минут, как она уже стояла обнаженная, пугливо пряча взгляд. Он усадил ее на кровать и стал сам раздеваться. Все, что владело им, - только злоба, он хотел наказать эту дрянную девчонку, чтобы у нее не было желания соблазнять мужчин, потому что наверняка она так уже делала и пробовала свои чары теперь и на нем. Фредерик потушил большую люстру, оставляя ночники, он совсем разделся и толкнул Веру на постель. Она ощущала, что дрожит от нервной страсти и животного страха одновременно. Он подмял ее под себя, жестко целуя обнаженную грудь. Он сделал пару непонятных для нее движений, дотрагиваясь то до живота, то до самого сокровенного. Вера испытала стыд, она закрывала глаза, не отвечая на его действия. Фредерик возбудил ее физически, но не чувственно, но он этого не замечал, вздрогнул, ласково касаясь скул, стирая слезы то ли от боли, то ли от страха. — Вера, — прошептал он. — Посмотри на меня, — она открыла глаза, но сразу же закрыла их. — Уйди, — она слабо толкнула его в грудь, нутром чуя, что позорное действо еще не закончилось. Она тихо застонала, испытывая смешанные чувства к происходящему. Когда все закончилось, он откатился в сторону, сжимая ее в объятьях, он подумал, что стоит унести ее к себе, но сон сморил их обоих. Фредерик заснул с мыслью, что на утро он пожалеет об этом. Утром Вера проснулась от бьющего в глаза солнца. Она открыла глаза; его рядом не было, но простыни еще хранили тепло его тела, как и красный цветок ее невинности. Поначалу он бы варваром, а потом бесконечно нежен, и она почти поверила в его чувства. Он стоял у окна, смотря на пробужденный город, заметив, что девушка распахнула глаза, он обернулся. — Прости, — и это все, что он смог произнести после всего того, что было между ними? — Я не должен был этого делать. — Ублюдок, — прошипела она. Вера очень быстро оделась и выбежала из спальни, оставив мешочек на кровати. Месяц они не общались, несмотря на то, что жили в одном доме. Через месяц, когда Фредерик назначил дату свадьбы с Сарой, Вера поняла, что беременна. Конечно, она совершила глупость, когда отвергла его заботу, но тогда она была слишком зла, чтобы думать иначе. Хотелось покончить с этим всем одним разом, она взяла нож для бумаги и с пустой головой полоснула по вене, наблюдая, как алые струйки капают в воду. Она устало закрыла глаза, не думая ни о чем. Всем только лучше станет от ее смерти. — Вера, ты где? — в ее комнатах ее нет, дверь в ванну приоткрыта, вода бежит уже на пол - это и привлекло Фредерика. Алая вода на полу. — Вера?! Вера!!! — в голосе испуг. — Глупая девчонка, что ты натворила?! Он пережал рану, вытаскивая девушку из воды. Лидия, узнав об этом, почувствовала себя виноватой за то, что не уделяла должного внимания в последнее время. Утром ей стало лучше, она словно очнулась после долгого сна. Фредерик лежал рядом, она положила руку на живот, вероятно, ее ребеночку не хватило крови, и он умер. — Зачем, ты это сделала? — вдруг спросил Фредерик. — Федор... — Я хочу знать, — настаивал он. — Какая разница, я все равно тебе не нужна, попользовался и бросил. Господи, хоть бы этот ребенок умер, — простонала она. — Какой еще ребенок?! — вспылил он. — Ты что, ждешь от меня ребенка?.. — он навис над ней, смотря прямо в глаза. — Да, — прошептала она. — Я люблю тебя, — перебила она его. — Я столько лет люблю тебя, а ты даже не смотришь в мою сторону. — Мы поженимся... — Но... — Я так решил. Он расстался с Сарой, и они поженились через три недели, когда невесте стало лучше, и на ее щеках заиграл румянец. Она понимала, но надеялась, что силой своих чувств, когда-нибудь влюбит его так же сильно, как любит она. Когда у них появится ребенок, все станет проще. *** Первые месяцы замужества Каталина была счастлива. Джейсон оберегал ее от всего, она сблизилась с его друзьями и не могла понять, почему они все так не любят Веру. Ее называли сплетницей, но она не была таковой: за маской веселости и вульгарности скрывалась настоящая человеческая трагедия, она страдала от того, что ее никто не любит по-настоящему. Джейсон поначалу бесился, не понимая, что нашла его жена в этой сумасбродке, только когда он узнал о попытке самоубийства, понял, что за всем этим стоит. Друг наказывал свою молодую жену пренебрежением, и это беспокоило Джейсона, да и остальных. Виктор не понимал такого поведения, Артур почему-то поддерживал Фредерика, но женщины, наверное, из женской солидарности, встали на сторону Верочки. Мария, которая недолюбливала Веру, поняла, что ошиблась. Урсула была первой, кто упрекнул Фредерика открыто. Баронесса, чей муж считал, что «эта сплетница опять попытается разрушить их брак» и что она недостойна внимания его жены. Но Урсула всегда была своенравной и не слушала Артура, это претило и ее морали, и ее воспитанию. Разве этому ее учила Джорджина? Урсуле в ту пору было уже двадцать три, и она знала все слабые места своего мужа, это он не мог ее понять до конца, а она могла заранее просчитать все его ходы. Конечно, она знала, что из-за ее нового отношения к Вере муж попытается устроить скандал. В ту бурю она отстояла свое право общаться с кем она хочет. Пять лет брака научили выживать в этом обществе, где правят бал мужчины, где мужчины решают как, где и когда. Спустя время Артур понял, что бесполезно тягаться с женой, Урсула просто-напросто его не слышала, не хотела, как комнатная собачка, быть во всем согласной. Баронесса Уэсли склонила на свою сторону и леди Портси. Они с Амандой были близки, с Дианой исчезла былая связь. Они давно ее не видели, писали сухие письма, в таком же духе приходили ответы. Аманда понимала, что нужно поддержать Веру, как в свое время она сделала так же с Каталиной. Общество жестоко, оно не прощает ошибок, Веру считали пустышкой, но на самом деле никто не представлял, что она за человек. Итак, две сестры отдались от своих прежних подруг и стали близки с Каталиной и Верой. Они были так же дружны, как и их мужья. Но все же их лидером была леди Трейндж, Мария поражала всех своими энергичностью и целеустремленностью. Больше всех Мария переживала за брата. Их невинные отношения с Мелани продолжались два года, но Виктор не предпринимал решительных шагов. Она не понимала сохраненных отношений с Региной, с этой шлюхой из высшего общества. И этого никто не понимал. *** Осень 1923. То, что Фредерик изменял ей, для Веры не стало секретом, она сама позволила это. Теперь она могла винить только саму себя. Вера сильно располнела и по утрам не могла встать, испытывая тяжесть в теле и вечную тошноту. Муж мало интересовался ее состоянием, словно ее не было в природе. По утрам он обменивался с нею парой пустых фраз, а вечером она слышала, как он проходил в свою комнату, долго меряя ее шагами. Лидия, конечно, интересовалась здоровьем невестки, но Вера отвечала, что с ней все в порядке. Сын не позволял матери лезть в их отношения, Лидия замечала, как он относится к Вере, выражала недовольство, а в ответ получала грубое «Не лезь!». Все понимали, что он женился на ней только из-за ее беременности, других причин у Фредерика не было. В то утро Фредерик завтракал вместе с Лидией, обычно в это время Вера спускалась, но сегодня ее не было. — Джейн, — позвал он миниатюрную служанку Веры, — как твоя хозяйка? — Она не может встать, — ответила Джейн, опуская темные глаза. Он оставил завтрак и поднялся на второй этаж. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он у жены. — Все болит, — прошептала та, он приложил ладонь к ее лбу, она была такая горячая, что, казалось, от нее исходит пар. Он отбросил покрывало, замечая кровавые пятна на простынях. Это он довел ее. Соблазнил, наградил ребенком, которого из-за пренебрежения она теряла. «Хоть бы все обошлось. Нужно позвонить Артуру», — подумал он. Артур беззвучно вошел, сразу проходя в ванную, чтобы помыть с мылом руки. Он долго осматривал Веру, при этом постоянно хмурясь, после вышел вместе с молодым мужем из комнаты, чтобы поговорить наедине. — Что с ней? — обеспокоено спросил Фредерик. — Раньше тебя это не интересовало. Ты в курсе, что у нее внутреннее воспаление, что плод умер несколько недель назад? Как ты мог такое проглядеть!? Ей нужна срочная операция, — в жизни Артур вряд ли бы помог Вере, но он врач, он давал клятву спасать людей. — Я забираю ее с собой, и моли Бога, чтобы она могла иметь детей в дальнейшем. Хотя тебя это совсем не интересует. Артур посмотрел на Джейсона, тот тоже молчал. Это была сложная операция, им нужно было сохранить ее деторождение - Вера была молода, и, конечно, она еще захочет иметь детей. Джейсон сегодня проявил больше холоднокровия, по сравнению с ассистентом, у него долго не выходило из головы поведение Фредерика. Его можно было понять как мужчину, но не как человека с медицинским образованием. Он женился, потому что она ждала от него ребенка, а не потому что любил, как это сделали они с Джейсоном. Главный хирург, мистер Эверси, отметил их работу и слаженность, он давно наблюдал за этими двумя. Они дружили, всегда выручали друг друга и прежде всего не забывали о профессионализме. Они еще не дошли до тридцатилетнего рубежа, но уже имели достаточный опыт за спиной, чтобы считаться лучшими, и сегодня они это доказали. Другие бы развели руки и поступили бы варварски, оставив эту молодую особу без возможности держать младенца на руках. Эверси посмотрел на них, наблюдая, как те отчитывали светловолосого мужчину, как выяснилось потом, мужа пациентки. Он улыбнулся: вот она компетенция, другие бы похлопали по плечу и сказали бы «Больше так не делай!», но Артур кричал басом, а Джейсон вторил ему. Позже он спросил у Артура, кто это, тот ответил, их друг, Фредерик Сван, главный фармацевт «Лейтон и Ко», той самой компании, частью которой владел Артур. Веру смогли забрать домой только через две недели. Фредерик был зол на себя, что довел ситуацию до крайности, и дал себе клятву, что хотя бы сделает попытку наладить отношения с женой, сделать хоть чуть-чуть ее счастливой. Верочка понимала, что ничего прежним не будет и теперь его ничто не будет держать рядом с ней. Он будет изменять еще больше, он будет жить так, словно все еще холостяк. Но Фредерик бросил всех любовниц, стал больше бывать дома, проводить время с женой. Он читал ей как в юности, как в той жизни в России, которой уже не было. Они говорил наедине только на русском, и в одну из ночей, они заснули в крепких объятьях. Он почти захлебнулся от нежности, плывя на волнах любви. Да, он полюбил, но зная, что она не оправилась, приберег страсть на потом, как самый сладкий десерт, остающийся как ожидание и обещание. *** Все же пришлось согласиться с тем, что пора жениться. Они давно встречались с Мелани, и, наверное, пришел этот момент. Девушка была любящей и нежной, ждущей и верной, конечно, это не то, что он ищет, но среди тех, кто постоянно вьется вокруг него, Мелани лучшая кандидатура на звание его жены. Мария радовалась этому, но почему-то сам Виктор не испытывал восторга. Он ощущал, как превращается в своего отца. Жену он выбирал по принципу, чтобы не стыдно было показать в свете, и при этом не собирался расставаться с Региной. Он хотел все и сразу, зная, что фактически это невозможно. Нельзя любить жену и страстно спать с любовницей. Виктор не стал заезжать в банк за персидскими бриллиантами. Обычно их дарили в день помолвки, и, в случае ее расторжения, они возвращались обратно матери жениха, в редких случаях колье преподносили в день венчания. Но почему-то Виктор решил подарить их в день свадьбы, пусть продолжают лежать в банке, так ему будет спокойнее. Он очень долго собирался, как и искал кольцо для своей невесты. Он купил простое, с мелкой россыпью сапфиров, обратил внимание на кольцо с жемчугом и бриллиантами, но решил, что оно не для Мелани. Виктор приехал к Дьюранам вечером, когда все были дома. Служанка проводила его в небольшую гостиную, где Жанна вышивала розы, а Леон читал вечерние газеты. Он поздоровался со всеми; Мелани не было, но для начала было необходимо поговорить с ее родителями. — Здравствуй, Виктор, ты по делам фирмы? — спросил Леон, приглаживая светлые усы. — Нет, я по личному, — Жанна подняла светлую голову с легкой сединой. — Я хочу поговорить о вашей дочери и обо мне. Я уважаю вас, и прошло уже два года, как я встречаюсь с вашей дочерью, и, наверное, это вас приводит в смятение. — Вы хотите жениться на Мелани? — дрожащим голосом спросила Жанна. — Да, если вы и она согласитесь, то мы поженимся, — Виктор нервничал. — Эмили, — Леон обратился к молоденькой служанке, — позови мисс Мелани. Девушка распахнула дверь гостиной, Эмили уже успела рассказать, с какой целью приехал молодой человек. Лицо ее сияло, она улыбнулась Виктору, тот взял ее руки в свои ладони, заглянул в глаза, ничего, кроме чувства долга, не чувствуя; достал коробочку с кольцом, вложил в ее ладошку. — Ты станешь моей женой? — спросил он. — Да... — она с тихим возгласом радости кинулась в его объятья, сама целуя его в губы. — Я думаю, третьего ноября мы обвенчаемся, — Виктор сразу перешел к деловой стороне вопроса. — О Виктор, я хочу пышную свадьбу, — начала Мелани. — А когда я познакомлюсь с твоими родителями? — Виктор вздрогнул: он поддерживал миф о том, что отец отправил его в Лондон и что, когда тот умрет, ему придется вернуться в Ирландию. — Они приедут перед самой свадьбой, — соврал он. Потом расскажет все, только не сейчас. Поужинав с будущими родственниками, он уехал домой, но там была гнетущая тишина, и он решил найти Регину. С ней Виктор забылся, проведя сладкую ночь, а утром не испытал чувство вины. *** Жизнь кончена! Ее больше нет, нет, потому что больше нет для нее Виктора. Он решил жениться на своей давней поклоннице. Узнав это из письма Аманды, она пришла в отчаяние. Диана уже не замечала вульгарных попыток Оливье затащить ее в постель. Сестры и отец звали обратно, ей было почти девятнадцать, и конечно, Диана могла свободно вернуться в Лондон, но по неизвестным им причинам не хотела возвращаться домой. Диана сидела на подоконнике, смотря, как капли дождя стекают по запотевшим стеклам. Он женится, свадьба уже через двенадцать дней, и нет смысла ждать любви, стоит выйти замуж за кого-нибудь из поклонников, навсегда забыть Виктора и лишь в самые горькие минуты отчаяния вспоминать о неудавшейся любви. Все-таки за два года эта девчонка смогла завоевать его сердце, и он решился дать ей свое имя и свой титул. Этой девчонке, что ему неровня. — О, Диана! Вы другому отданы и будете век ему верны, — в ее комнату ввалился Оливье. — Убирайтесь! — она спрыгнула на пол, кусая губы от злости. — Нет, Диана, сегодня я не уйду, — он рванул ее на себя, припадая к губам в неистовом поцелуе. — Не прикасайтесь ко мне! — прошипела она, как разозленная кошка. — Вы будете моей! — он снова поцеловал ее, прижимая к стене. — Я лучше умру, чем стану вашей, — она плюнула ему в лицо. Рене до боли впил пальцы в ее плечи. — Тогда вы умрете от удовольствия, — он засмеялся, снова припадая к ее губам. Она укусила его, он дал ей оплеуху. Несколько минут они яростно боролись, пока Диане не удалось нащупать железную статуэтку. Не понимая, что делает, Диана стукнула Оливье по затылку. Тот рухнул на пол. Девушка заметила кровь на ковре. В тот момент что-то надломилось в ней. Она повела себя как трусиха, а не как отважная девушка, способная на любой необдуманный поступок. Диана собрала маленький саквояж, судорожно пересчитывая деньги. Сегодня ночью она поедет в Лондон. Оливье приходил в себя, в голове промелькнула мысль: а что, если за отказ он решит отомстить ей, и тогда ее обвинят в покушении на убийство? Но, чтобы искупить вину, ей придется стать очередной постилкой Рене. Она знала о том, что часть своего состояния Оливье проиграл в карты и, потеряв его окончательно, начнет играть на состояние Соланж. Рене соблазнит ее, а потом бросит при первой возможности. Днем Диана прибыла в Лондон, из Парижа она бежала, как воровка или убийца. Вернуться домой она не могла: отец не должен знать, что произошло в доме Соланж и о том, что она бежала от нее. Пусть думает, что дочь уехала в неизвестном направлении, бросив семью. Конечно, это разобьет сердце отцу, но по-другому она не могла поступить. Так будет честнее по отношению к себе самой. Диана поступила ужасно, это она довела до такой крайности их и так накаленные отношения с Оливье, помолвка Виктора обнажила проблемы, словно сняв тонкую кожицу. Во всем она винила только себя. Девушка пила кофе об одном из пабов, когда к ней стал приставать пьяный мужик; она слабо пыталась защищаться, но никто не приходил на помощь, а она уже рассчитывала стать официанткой, чтобы содержать себя как-то. — Киса, пойдем со мной, я покажу тебе страсть, — шептал он, пытаясь лапать. — Уйдите, — процедила сквозь зубы она, — не смейте ко мне приближаться! — О, горячая девица, — он сказал это громко. — Ну ничего, у каждой шлюхи есть цена. Хватит ее набивать! — Уйдите! — Диана повысила голос. У нее что, на лице написано, что она дешевка, готовая кинуться в объятья любого, или у нее такой несчастный вид, что бывает только у проституток, которые не знают, как вырваться из порочного круга? Все, что им остается, — продавать себя, но она не такая. Она — дочь герцога Ленокса. — Тебе что, не ясно сказали? — кто-то ударил мужчину в челюсть. — Проваливай отсюда! Не смей трогать девушку! Она не видела лицо своего спасителя, только смутно улавливала в грозных нотках знакомые интонации. Спаситель снова кинулся на обидчика, мужчин разняли, пьяного прогнали, но другого не тронули. Диана отняла дрожащие руки от лица; ее спаситель был рыжим и высоким. Он повернулся к ней; сердце замерло от счастья... ГЛАВА 14 Любовь — это когда тебя принимают и желают таким, какой ты есть, со шрамами и всем остальным. Сара Вульф. «Порочные и прекрасные» Осень 1923. — Виктор... — выдохнула она. Перед ним стояла милая девушка с знакомыми зелеными глазами, каштановыми локонами, безупречным овалом лица и ангельскими губами. — Диана... — прошептал он, ощутив себя ребенком — на душе стало так светло и легко. — Что вы здесь делаете? — Увидите меня отсюда, — тихо сказала она, Виктор мягко взял ее под руку. — Пожалуйста. — Хорошо, я отвезу вас домой, — ответил он, сжимая ее руку. — Я не хочу домой. Это долгая история, — Виктор поймал кеб, понимая, что не может поступить против ее воли. Только вчера она думала, что никогда его не увидит, и вот сейчас он был рядом с ней, сжимал ее руку. Он привел ее в ресторан, она была как в тумане, не замечала ничего. Она посмотрела в меню, буквы плясали перед глазами, она ничего не могла понять. Виктор позвал официанта, выбрал ей утиную грудку в гранатовом соке, легкий пудинг и бутылку Шардене. — Виктор, — он поднял на нее свои голубые глаза, — вам не надо так тратиться из-за меня. — Я могу многое себе позволить, не думайте об этом, — ответил он. — А теперь расскажите, как вы оказались в Лондоне, — он все-таки настоял на своем. — Все эти годы, что провела в Париже, я ощущала себя в долгу перед Соланж и поэтому не могла вернуться. Но несколько дней назад я совершила нечто ужасное: ударила чем-то тяжелым мужа моей кузины, я почти его убила и поэтому бежала от туда, — он ощутил, что девушка сказала не всю правду о своем приезде. — Он приставал к вам? — этот вопрос был неожиданным, она кивнула, а потом добавила: — Все годы моего пребывания там. — Почему вы не вернулись в Лондон? — Виктор пристально посмотрел, отчего все застыло внутри. — Я не могла из-за финансов отца и... — она потупила взгляд, — я бежала от вас. — От меня? — удивленно переспросил Виктор. — Что же я совершил такого страшного, что заставил вас бежать от меня как от огня? — он смеялся, а ей было совсем не до смеха. — Я думала, что забуду вас... — прошептала она. — Мы же друзья, — неуверенно произнес он, начиная нервничать, что разговор принимает неприятный оборот. — Я отвезу вас домой. — Нет, я хочу это сделать утром, отвезите меня в любую дешевую гостиницу, — попросила она. — Я могу дать вам денег на приличный отель, — робко предложил он. — Нет, — отрезала Диана, — я не могу принять от вас помощь. — Тогда я отвезу вас к себе, не могу же я силком вас запихнуть в дом отца, — Виктор расплатился, оставив щедрые чаевые. Она удивилась: он не считал ее ребенком, глупой девчонкой, которая не думает ни о чем и живет одним днем. — Вы живете все также на Тюдор-стрит? — Давно нет. Перебрался на Бонд-стрит, — небрежно ответил он. — Поедем, уже темнеет, — она была благодарна, что он не вспоминал о Мелани. Виктор открыл дверь своей квартиры, приглашая Диану жестом. Та вошла в коридор, пытаясь включить свет, Виктор сделал это за нее. В полутьме она почти не видела его, заметила только, как он скинул пальто, Диана смотрела из-под опущенных ресниц, не смея ничего делать. Он подошел. Это опасная близость, подумала она, Виктор двумя пальцами прикоснулся к ее подбородку, поднимая вверх. Две пушистые бабочки взметнулись, ее таинственный взгляд цвета зеленой травы после дождя поразил его, он хотел заглянуть в ее душу, но понял, что пропал. Виктор уже не мог думать о Мелани, о Регине, о прошлых любовницах — для него существовала только эта минута. Он нагнулся, чтобы поцеловать. С ним происходило что-то невообразимое, Диана обвила руками его шею, запуская пальцы в рыжее золото. Девушка чувствовала, как его ладони небрежно скользят по изгибам ее тела, Виктор отнял ее руки, снимая с нее узкий жакет и юбку. Его руки согревали. Просунув руки под коленки, он закинул ноги девушки к себе на талию, продолжая целовать. Этот первый поцелуй не заканчивался. Может, завтра ей будет больно, но это будет завтра, а сегодня она ощущала счастье, задыхалась от восторга рядом с любимым. Он пронес ее по коридору, заходя в спальню. Виктор кинул Диану на постель, прерывая их поцелуй. Он торопливо раздевался, не отрывая глаз. Она восхищено посмотрела, нисколько ни стыдясь, что он полностью обнажен, а она еще в шелковой блузке, сорочке, панталонах и чулках. Отбросив всякую скромность, Диана стянула с себя блузку, но мужчина остановил ее, предпочитая раздевать самому. «Ловкий любовник», — промелькнула мысль. Виктор целовал с жаром, внутри все полыхало от страсти. Она цеплялась за него, как за спасительный круг, трясясь в конвульсиях наслаждения, когда он позволял себе раскованные, несдержанные ласки. Наверное, у нее уже был любовник, она жила в Париже, в свободном городе, не зря этот Оливье приставал к ней. Но отчего она так зажата? Диана поняла, что священный миг, что связывает между собой мужчину и женщину, пришел. Она не стала говорить, чтобы он был бережен с нею, после объятий, она, как ей казалось, испытала все. Виктор посмотрел в ее глаза, она замерла от боли, он тоже замер, задавая ей немой вопрос: «Почему?». Несколько минут они лежали неподвижно, ничего не говоря друг другу. Но после ему показалось, что он умер и родился заново. Диана, кроме боли, не почувствовала ничего. Где же то неземное блаженство, о каком говорили женщины? До самого рассвета они не спеша занимались любовью и только с рассветом, тесно сплетя пальцы, соприкасаясь носами, заснули, испытав высшие блаженство. Виктор позволил ей в эту ночь властвовать над собой, изучать его, подталкивая к самым интимным ласкам. Из памяти стерлись все прежние женские образы, у него все замирало внутри, когда он прикасался к ней. Он был просто счастлив, счастлив от мысли, что эта чистая, искренняя девочка подарила ему всю себя. Он встал первым, приготовил для них завтрак, он уже знал, как поступить дальше. Эта ночь изменила душу, перевернула сознание навсегда. Виктор посмотрел на Диану, она проснулась от запаха кофе и роз. — Диана, милая, позавтракай со мной. Я отвезу тебя к Рамсею и поеду по делам, — он завязывал галстук у зеркала. Виктор куда-то ушел, зазвонил телефон, Диана подняла трубку. — Виктор, почему ты ко мне не приехал, — с обидой сказала женщина. — А вы кто? — поинтересовалась Диана. — Регина. А вы, наверное, Мелани, ну ничего, даже после свадьбы мы будем продолжать встречаться, — Диана не стала слушать, повесила трубку, она была готова заплакать. Хотя чего она хотела — у него была своя налаженная жизнь, и она никак не выписывалась в нее. У него была невеста, на которой он женится через шесть дней, у него будет любовница, а она ему не нужна. Он еще пожалеет об этой ночи. — Кто звонил? — спросил Виктор, принося завтрак. — Ошиблись номером, — он улыбнулся, будто они прожили вместе всю жизнь, а не одну ночь. Он помог ей одеться, поймал кеб, отвез ее на Логан-Плейс. Виктор высадил ее из машины, подал саквояж. Он обнял ее, нежно целуя в губы, так нежно, что это ей не казалось прощанием. — Мы увидимся скоро, милая моя, — он оторвался от нее, садясь обратно в кеб. Салли открыла ей дверь, она что-то сказала, явно радуясь тому, кого она видела: — Мистер Грандж, мисс Диана вернулась, — почти крича, сказала она. Диана зашла в дом, примечая, что здесь ничего не изменилось. К ней вышел Рамсей, он постарел, но все также был красив; он обнял ее, долго не отпуская от себя. — Ты надолго? — спросил он. — Навсегда, — прошептала она. Нет, она не оставит свой дом уже никогда. — Ты нашла себе жениха? — поинтересовался отец, проводя ее в библиотеку. — Нет, папа. Нет никого, за кого я хотела бы выйти замуж. Как вы здесь? — В последнее время неплохо. У Аманды свой магазин шляпок, ей помог открыть Виктор. Теа растет. Урсула счастлива с Артуром. Чарльзу уже два года, забавный мальчуган, — он разлил им чаю. — Джейсон женился на испанке, представь себе, а Фредерик — на Вере. — Я думала, он ее ненавидит, — Диана поставила чашку на блюдце. — А как, Виктор? — Он скоро женится. Милая девушка, — отец почему-то тяжело вздохнул, — но она ему не подходит. Но от так решил. — Виктор не так уж и богат, — пробурчала она, вспоминая его простенькую квартиру. — Это точно. Ты так стала похожа на мать, — он сжал ее ладонь. — Мне пора в колледж. До вечера. Диана поднялась к себе. В ее комнате все было по-прежнему, отец ничего здесь не изменил. Все так же сидели плюшевые медведи на полках, лежали исписанные тетрадки на столе. Она села на кровать, вспоминая эту ночь. Они ничего не говорили друг другу, у нее даже не хватило смелость сказать, что она любит его. В памяти ожил его утренний нежный голос, его «Диана, милая», его «мы еще увидимся» и, самое главное, его поцелуй. День она переживала эту ночь. Она не нужна ему, все, что он может предложить — дружба, как прежде. Теперь, после одной сладкой ночи любви, будет горько вкушать плод нелюбви. — Он приехал, — услышала она радостный голос Салли. — Кто приехал? — Диана поднялась с постели. — Тот, кто привез вас сегодня утром, — ответила загадочно Салли. Диана подошла к окну, увидела, как он стоит с букетом георгин у калитки их дома. Откуда он знает, что ее любимые цветы — георгины? Ноги подкосились, и она упала на колени. После расставания с Дианой Виктор заехал сначала к Регине. Она проводила его к себе. Ночь у нее явно прошла бурно, судя по смятым простыням и пустым бокалам на столике. Женщина курила у окна. — Что, соскучился? — злобно спросила она. — Нет, — отрезал он. — Неверное, она не смогла тебя удовлетворить. Мелани простая, — она смахнула пепел с сигареты. — Она здесь ни при чем. И мы с тобой расстаемся, я нашел девушку, которая мне будет и женой и любовницей. Мне надоело быть твоей игрушкой, я не хочу быть рядом с шлюхой! — он встал и ушел, обрывая все их связи. Уже в мрачном настроение Виктор зашел в сад Дьюранов; в последние месяцы те жили загородом, в небольшом деревенском домишке. Виктор знал, что его невеста богата и этот дом впоследствии Леон хотел отдать им после свадьбы. Мелани сидела в саду и читала, увидев его, она захлопнула книгу, бросившись к нему, обнимая за шею. Она поцеловала его в губы, но ничего не почувствовала, он был холодный как лед, сдержанно смотрел. — Виктор, как я рада тебя видеть, — горячо прошептала она, — все почти готово к свадьбе, остались цветы. — Ничего не надо, — раздражено сказал он. — Ты не хочешь, ну, тогда без цветов, — согласилась она. — Мелани, ничего не нужно. Свадьбы не будет, — они уже зашли в дом. — Свадьбы не будет ни через шесть дней, ни через сто лет. Я женюсь на другой, — ему стало так хорошо от этой мысли и от этих слов. — Что?! — на его крик вышла Жанна, с ненавистью глядя на него. — Вы бросаете мою дочь перед самой свадьбой. — Мне очень жаль, но я не могу женится, потому что я не люблю вас, Мелани. Я понял это сегодня ночью, — его губы до сих пор хранили тепло тела Дианы. — Вы изменили мне? — почти рыдая, произнесла Мелани. — Да, я делал это и до этой ночи. Я хотел иметь и жену, и любовницу, но после сегодняшней ночи, я понял, что мне нужна только одна девушка. — Кто она? — Виктор заметил ярость в глазах Жанны, та обняла дочь за плечи, у Мелани бежали слезы по щекам. — Диана Грандж, — он собрался уходить. — Всего хорошо. Кольцо оставьте себе. Он забрал колье из банка, купил обручальное кольцо с жемчугом и мелкими бриллиантами. Он был готов менять свою жизнь. Рамсей совсем не ожидал сегодня увидеть Виктора, мужчина был одет как для торжества: черный смокинг, белоснежная рубашка, с охапкой розовых шаровидных георгин и бархатной синей с фамильным гербом коробочкой в руках. Рамсей разлил им вина, не понимая, что на самом деле происходит. — Я приехал по личному делу, — начал Виктор. — Я очень уважаю вас и поэтому обязан вам признаться кое в чем, — он набрал воздуха в легкие. — Вчера я встретил Диану в пабе. — И что, это вы сегодня ее сегодня привезли? — Виктор снова вздохнул. — Да, — прошептал он, словно провинившийся ребенок. — Она не захотела ехать домой. Диана сбежала из Парижа, этот Оливье Рене приставал к ней. Я готов задушить его, хотя сам не лучше. Не буду врать, мы провели вместе ночь, самую лучшую в моей жизни. Я люблю ее. Я прошу у вас ее руки. — Я думал, что не доживу до этого, наконец-то. Я рад, что ты понял. Салли, — пришла служанка, Рамсей знал, что девушка подслушивала их, — позови Диану, ну же, быстрее. Когда появилась Диана, Рамсей дипломатично оставил молодых людей, но все же предпочитал подслушать разговор. Виктор протянул ей букет цветов, Диана приняла их, по-прежнему молча. Она вспомнила Регину и Мелани и повернулась, гневно бросая упрек: — Решили меня задобрить? Поиграли перед свадьбой! — Никакой свадьбы не будет. Я хочу быть с тобой, — он попытался ее обнять. — Убирайтесь к своей невесте, любовнице. Обманывайте их сколько хотите, только отставьте меня в покое, — она отошла к двери. — Диана... Девушка распахнула двери, бросаясь к лестнице, она вбежала в свою комнату, запираясь на засов. «Совесть его замучила, вот и приехал сюда, каков подлец!» Виктор стоял ошарашенный поведением Дианы, Рамсей вышел из укрытия. — Салли, дай этому Ромео ключ от спальни Дианы. Я не позволю этой гордой девчонке лишиться такого мужа, а мне — такого зятя. Можешь делать с этой девчонкой все, что вздумается, — Рамсей пошел в библиотеку, радостно причитая. — Завтра будет у нас праздник, завтра будет праздник. Виктор увидел Диану у окна, она стояла, сомкнув ладони. Он приблизился тихо сзади, обнимая ее за плечи, целуя в ямку на шее. Его дыхание опалило ее, она повернулась, внимательно изучая его лицо, гладя скулы, а он, как довольный кот, ластился к ее рукам. — Я люблю вас, — прошептал он. — Этой ночью все изменилось для меня. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, родила мне детей и умерла рядом со мной старым. — Ты что, еще ничего не понял? — он вздернул бровь. — Помнишь, я устроила тебе сцену ревности, когда нашла письмо Марии. — Да, я ответил, что не пара тебе, — он продолжал кончиками пальцев касаться ее щек. — Так все эти годы ты любила меня? — Да. — Ты станешь моей женой? — спросил он. — Да, — он достал маленькую коробочку, надевая ей на палец изящное кольцо. — Какая прелесть, Виктор. — Это еще не все, — она удивлено кинула взгляд на него. — Вот, открой ее, — он протянул ей бархатную плоскую коробочку, — Диана подняла крышечку, аккуратно трогая бриллианты. — Не надо было так тратиться, — он засмеялся. — Это фамильные камни, дорогая. Я не дарил их Мелани, ожидая нашей свадьбы. По всем документам их должна носить жена наследника, — он одел на нее колье. — Твоя мать носила их? — она увидела в зеркале его боль, как он ищет в себе силы ответить. — Если тебе неприятно, можешь не говорить. — Нет, я должен рассказать все, — он сел на узкую кровать и поведал все свои тайны. *** Новость о помолвке облетела быстро весь Лондон. Кто-то жалел бедняжку Мелани, считая это позором на всю жизнь. Другие завистливо перешептывались о положение сестер Грандж — все трое дочери нищего герцога удачно вышли замуж и были одними из первых красавиц Лондона. Третьи не понимали, что же прельстило лорда Холстона в юной Диане: она красива, но не слишком умна, чтобы стать настоящей женой своего мужа, чья звезда медленно восходила. Эта юная особа, чью душу обезобразил Париж, поспешит лечь в чужую постель, осквернив брак. Но кто знает, как все сложиться. Будет Диана похожа на Каролину или она будет копия Джорджина, время рассудит. Большинство отвергало саму идею этого брака, только самые близкие поняли, что произошло на самом деле. Лондон гудел. Диана Грандж и Виктор Лейтон обручились; еще долго народ не забудут фуршет по случаю их помолвки, тогда-то и стало ясно, что, похоже, их любовь будет длиною в жизнь, а их свадьба — самым ярким событием сезона. — Посмотри, какой-то идиот продает землю в Кенсингтоне, — Виктор просматривал газеты вместе с друзьями в выходной, когда они все вместе сидели в кафе, попивая кофе. — И много земли? — спросил Джейсон. — Прилично — тринадцать тысяч квадратных фунтов. Там и дом есть, — прочитал Виктор. — Артур, как ты думаешь, я в состоянии его купить? — поинтересовался Виктор. — Можешь, а какая цена? — Ничтожно мало, — ответил Фредерик заглядывая в газету. — А где находится? — Вильям тоже загорелся этой идеей покупки дома. — Мелбори-роуд. Ого, совсем рядом с Логан-Плейс, — довольно сказал Сайман. — Дом страшный, — Артур просматривал свою газету. — Это можно снести, — Виктор уже строил планы. — Черт, завтра еду смотреть. Мне нужна эта земля. — Ты продаешь квартиру? — узнал Джейсон. — Нет. У меня будут дети, и, когда мой сын вырастет, я отдам ему квартиру. Взрослые дети должны жить самостоятельно. Виктор купил дом на следующий день и сразу же принялся за строительство. Раньше его звали Клей-Хаус, но Виктор, вспомнив, что сад он попросил засадить любимыми цветами Дианы, решил назвать свой новый дом Гарден-Дейлиас. «Сад георгинов»... *** Диана шла по улице под руку с Виктором. Он нежно сжимал ее ладонь в перчатке, ощущая, как девушка дрожит. Интересно, когда она перестанет так дрожать от страсти к нему? Он познавал ее как мужчина познает женщину, проникал в самые скрытые мысли, удивляясь наивности и мудрости. Ее ум и отзывчивость покорили, но больше всего — непоколебимая вера в него и в его успех. Виктор баловал невесту, и ему было все равно, о чем судачили окружающие. Счастье, вот что появилось в его жизни. Ее веселый смех заполнял вечера, которые они проводили вместе. Диана обожала оперу и играть на рояле, поэтому Виктор купил белый рояль и нашел старинную арфу, только чтобы ей понравилось. Откуда ему было знать, что спустя десятилетия инструменты приобретут сакральный смысл для потомков. Решив, что в его новом доме будет огромная библиотека, он стал заполнять книжные полки пока в своей квартире. Деньги для него не имели значения, когда дело касалось Дианы и уюта. Невеста даже порой ругала его, когда он тратил слишком много, говоря коронную фразу: «Виктор, не стоило так тратиться». Как же он обожал ее в эти минуты, особенно когда ее глаза выражали беспокойство. Но, помимо духовной близости, была и телесная. Он был старше ее на девять лет, магическое число для этой семьи, но в некотором смысле Диана мудрее смотрела на вещи, Виктор же сильнее ощущал себя в спальне. У них было всего несколько часов в неделю, когда они могли свободно наслаждаться друг другом. Девушка могла прийти к нему в офис под предлогом поболтать; у этой быстрой близости была своя острота, свое ощущение страсти. Очень редко они приходили к нему, где сразу же отлетала одежда, и они приникали друг к дружке, до бесконечности любя, пока не хватало сил подняться с постели. У этой девчонки пылающее сердце и нежная душа, что было так легко ранить. Это чуть не произошло. Они ужинали в ресторане, когда Виктор подарил невесте рубиновую брошь матери, на что Диана ответила, что рубины — не ее камни. Он посмеялся, попросив внимательно рассмотреть подарок. У броши со старинной оправой из червонного золота на камне был, вместе с огранкой, сложный рисунок. — Прелесть, и как ее носить? — спросила она. — Приколи на лацкан жакета или на блузу с красивым воротником, но моя мать носила ее на нитке жемчуга, для этого должна быть красивая шея. У тебя она лучше, чем у нее, — жених достал продолговатую коробочку. — Ты с ума сошел! — эта была нитка жемчуга, что можно обернуть втрое вокруг шеи. — Нет, у моей будущей супруги должно быть все самое лучшее, — ответил он, улыбаясь. — О Виктор, — он обернулся; перед ним стояла Регина. — Это и есть твоя милая девочка? — Что тебе надо, Регина? — резко сказал он. — Того же, что и раньше. Ты же делал это на прошлой неделе? — он встал, хватая ее за плечи. — Я буду делать с тобой такое! — Замолчи и убирайся отсюда! — прошипел он; подошел метрдотель. — Что-то случилось, сэр Виктор? — У мисс Регины истерика, увидите ее, — Регину увели. Виктор сел на место, Диана робко взглянула на него, замечая холодность. — Прости, — прошептал он, — я со всеми расставался хорошо, но... — Я не желаю слушать, — возразила с обидой Диана. — Нет уж, выслушай, — от грубого тона она вздрогнула. — Я со всеми расставался хорошо. Только с Региной у меня не получилось. В моей жизни все быстро изменилось, и я не заметил, как делаю больно другим. Но и она... она просто спала со мной, при этом умудряясь развлекаться с другими. — Виктор, — прошептала Диана, — я больше не желаю слушать о твоих прошлых пассиях. Сейчас ты со мной, и я надеюсь, что это навсегда, дорогой. Ты меня понял? — Да, — ответил, как провинившийся школьник, Виктор. — Вот и прекрасно. Отвези меня домой, — вдруг попросила она. — Ты на меня обиделась? — он смотрел в ее глаза, как всегда пытаясь понять, о чем она думает. — Нет, просто я устала. Мне нужно побыть одной, — Диана пожала плечами. Утром Виктор приехал на работу в дурном настроение. Он сорвался на Фредерика, сказав, что тот тянет с проектом нового лекарства. Фредерик молчал, самого его мало волновали придирки друга, он думал о Вере — ей стало лучше, и она все больше и больше искушала его неопытностью, невинным взглядом, точно не понимала, что происходит с ним, когда легко касалась его заросшей волосами груди и когда нежно говорила «дорогой». Он так и не признался ей в своих чувствах, горе помогло лучше понять, что за человек его жена. Он боялся, что не сдержит порыв, откроет шлюзы и буря страсти обрушиться на эту девочку, что еще толком не поняла, что это такое. Первую и единственную ночь они провели в хмельном дурмане, он не ощутил того, о чем позже с упоением рассказывал Виктор, а ей было, по-видимому, больно от его близкому к насилию поведения. Потом он узнал о беременности, но испытал некую брезгливость, особенно когда Верочка порезала вены. Фредерик считал ее слабой. Он не хотел ни этого брака, ни этой девушки, но выкидыш толкнул его в ее объятья. Только вчера он наконец-то сдался, давая время насладиться ласками и поцелуями, только когда понял, что она не может выносить пытку нежностью, испугался и просто ушел. В эту минуту он был счастлив как никогда. Теперь-то он понимал Джейсона и Виктора, тех, кто только после одной сладкой минуты решились изменить всю свою жизнь. Фредерик заметил, как Диана входит в офис и поднимается в кабинет Виктора. Он уже привык к сдавленным, приглушенным стонам и шепоту, как шелест сухих листьев. Плохо, что лаборатория и офис находились в одном здании, а не как завод, который был загородом. Но сегодня ничего этого он не слышал. Диана прошла в кабинет, села на диванчик, смотря, как жених нервно перебирает документы. — Виктор, — начала она. — Прости, но я сегодня занят, — отрезал он. — Скоро приедет мой бухгалтер с отчетом. — Ты злишься на меня? — Нет, ну что ты! — только иронию. — Я всю ночь думал о нас и пришел к выводу: иногда ты вынуждаешь меня быть похожим на моего отца. — Виктор... — Дай мне сказать! — резко прервал он ее. — Порой я смотрю на тебя и вижу на твоем лице недоверие ко мне, как вчера. Черт возьми, разве я давал повод думать, что я, женившись, буду иметь всех шлюх Лондона?! — Виктор, я... — Помолчи, — она не ожидала такой грубости. — Иногда, когда я вижу это на твоем лице, я презираю себя за то, что позволяю такое чувствовать ко мне. Я — не мой отец. Я — другой! — Виктор, ты... — Черт возьми, Диана, я бешусь не поэтому, я бешусь, потому что ты не доверяешь мне. — Я доверяю тебе, — она обняла его сзади, обвивая руки вокруг шеи. — Прости, милая, но у меня много работы сегодня. Я заеду за тобой вечером, мы поедем в Ковент-Гарден на «Кармен». — Хорошо, — повиновалась она. Вечером после оперы они долго целовались у нее дома. Ему казалось, уступить ей значит показать слабость, поэтому только через несколько дней, убедившись в правдивости ее чувств, он дал волю страсти и чувствам. ГЛАВА 15 Подарки делаются от души того, кто дарит, и не зависят от заслуг того, кто их принимает. Карлос Руис Сафон. «Тень Ветра» Декабрь 1923. Трясясь в машине вместе с Рамсеем, Диана нервничала. Все же ее одолевали сомненья по поводу их брака. За две недели до свадьбы, когда Диана возвращалась домой вместе с Виктором, она прошептала, что придет днем к нему в офис, он в своей резкой манере, свойственной ирландцу, ответил ей одно лишь слово — «нет». Две недели она толком не видела его и опять начала сомневаться. Еще был свеж в памяти старый разговор, и она себя одергивала каждый раз, когда думала о измене. Виктор был добр и щедр, он уважал ее, но, прежде всего, требовал уважения к себе. Лишь в некоторые минуты Диана понимала, что почти его не знает. Порой она удивлялась его грубости или резкости, но Урсула сказала, что это именно она должна сглаживать его характер, иначе они долго вместе не проживут. Они венчались в церкви Святого Августа в Кенсингтоне. Виктор окинул Диану теплым взглядом, беря ее дрожащую руку в кружевной перчатке. Она была как всегда сегодня прелестна. Многие ее отговаривали от выбранного нежно-салатового цвета платья, считая его несчастливым, впрочем, оно подчеркивало цвет ее глаз. Платье было пышное, с многослойной юбкой и узким лифом. Она была похоже на дам эпохи романтизма, от ее вида просто дух захватывало. На груди блестели персидские бриллианты, короткие волосы были уложены легкими волнами, а вместо фаты была маленькая шляпка-цилиндр с вуалью на лице. Они дали друг другу клятвы вечной любви и преданности. После венчания, гости поехали в ресторан, который заказали специально для этого торжества. Молодожены ехали позади всех. Виктор заметил, как Диана напряжена, она ответила на вопрос священника уверено, но все же ее одолевали сомненья. Новоиспеченный супруг сжал ее руку, призывая посмотреть на себя. — Что с тобой? — ласково спросил он. — Ты пренебрегаешь мной, — она пыталась не смотреть в его глаза. — Я просто хотел, чтобы эта ночь была непростой, а той ночью, помнишь? — она слабо улыбнулась. Машина остановилась. — Мы приехали, — он помог ей выйти. Это был совсем не ресторан... — Закрой глаза, — она послушалась, услышала, как скрипнула калитка; муж уверено куда-то ее вел, — открывай. — Что это? — перед ней был фундамент. — Наш будущий дом. Наш Гарден-Дейлиас, — ответил Виктор. — Ты опять потратился, — он приложил палец к ее губам. — Да, милая моя, у нас должен быть дом. К будущей осени мы в него заедем. А теперь поехали праздновать. Свадьбы сестер были скромными, но не ее. Она знала, конечно, что все так и будет, но иногда сомневалась, щипая себя за руку, проверяя, не сон ли это. Гости поздравляли, а новоиспеченная жена чувствовала, что просто парит от счастья. Она с ранних лет мечтала стать женой Виктора, и вот теперь он нежно держит ее за руку, не отводя влюбленного взгляда. Всем остальным оставалось только завидовать. Она — леди Холстон, она владеет его холодной оболочкой и горячим сердцем ирландца. Иногда мечты сбываются. Только под вечер они смогли вырваться домой. На Бонд-стрит их ждал легкий ужин с вином из роз и теплая постель. В тишине они пригубили вина, в тишине Диана встала из-за стола, проходя в спальню. Она негодующе посмотрела на него в ожидании тех сладостных минут, что получила в ту ночь. Виктор стянул смокинг, бросая его небрежно на пол. Он долго расстегивал пуговки на ее платье, распаляя ее больше. Платье тоже отлетело в сторону. Они сплелись в страстном объятье. В Диану словно вдохнули жизнь. Они размерено, постепенно изучали друг друга, вновь открываясь, словно не было той ночи, перевернувшей их жизни. Это было волшебство, что бывает только у влюбленных людей, любовь, что дарована небесами, любовь, что не иссякнет никогда. Сердце бешено стучало от страсти и от любви, сердце будто бы отсчитывало предстоящие минуты наслаждения. Диана прижалась к Виктору, крепко обнимая, целуя в шею. То, что происходило сейчас, — это было не быстрое слияние, это был ласковый поединок, где не было проигравших. Она ощущала горячее дыхание на своей щеке, его пальцы крепко стиснули ее пальцы. — Спи, — прошептал он. Их брак начался со сказки. Виктор был нежным, добрым, обходительным и, главное, позволял жене решать самой. За несколько дней, что они прожили вместе, Диана начала понимать, что за человек ее муж. Виктор много давал, но и много забирал, он заваливал признаниями и подарками, по ночам он был то пылким, ненасытным любовником, то ласковым котенком. Первые дни брака они наносили визиты, и Диана замечала, с какой завистью на нее смотрят женщины. Она не понимала, откуда эта зависть. Виктор был не так уж богат, он слишком молод, чтобы его серьезно воспринимали, а еще, кроме титула, у него больше ничего и не было, да и положение в обществе он занимал шаткое. Но все же на нее смотрели, как на воровку, припоминая бедняжку Мелани. Рождество они отмечали в доме Марии и Вильяма. Это было ее первое Рождество в Лондоне и, наверное, самое лучшее. Женщины сами приготовили ужин, дети помогли нарядить елку, а мужчины были согласны помогать во всем. В ту ночь пахло елью и мандаринами, шипело шампанское и легкий аромат розового вина почти стал традицией. Диана подарила мужу красивую фарфоровую статуэтку, это была балерина, чем-то напоминавшую знаменитую русскую красавицу Анну Павловну. Виктор же преподнес ей изящную индийскую шкатулку с полудрагоценными камнями на резной крышке. То Рождество стало их первым. Диана спустилась вниз, вышла на улицу, когда заметила девочку, ютившуюся у двери их подъезда. На ней было легкое пальто, а на улице было холодно, Диане даже стало неловко за свои меха и муфту. Девочка дрожала от холода, и Диана решила не ехать к Аманде в магазин. Она подошла к малышке. — Где твои родители? — спросила она срывающимся голосом. — Они умерли, а от тетки я сбежала, она заставляет меня заниматься попрошайничеством, — ответила девочка, шмыгая носом. — Пойдем со мной, я живу в этом доме, — она протянула ей руку. — Я не могу, мэм, — сказала девочка. — Пойдем, — настояла Диана, обхватывая рукой ее плечи. — Вообще-то, меня зовут Диана, — она открыла дверь квартиры. — Как тебя зовут? — Глория Нейпа, — Диана помогла ей раздеться. Девчушке было на вид не больше тринадцати, она была тоненькой, сложена как мальчишка, с огромными серыми глазами на вытянутом лице. — Диана Лейтон. Что случилось с твоими родителями? — начала расспрос Диана. — Папа был рабочим, он умер на заводе. Сердце. А мама через год ушла вслед за ним. Деньги мы все потратили, и меня забрала сестра мамы. А у нее пятеро детей, — девушка всхлипнула. — Успокойся, — Диана подала ей махровое полотенце. — Моя мама умерла, когда мне было семь. У меня две сестры и отец, нам было тяжело без нее... — Диана, — в квартиру кто-то вошел, судя по голосу, это Виктор. — Ну, вот Виктор пришел. Одевайся, — Диана закрыла за собой двери. Виктор прошел в гостиную. — Виктор, — она кинулась в его холодные объятья. — Мне надо кое-что сказать тебе. — И что? — его губы вытянулись в улыбке. Она все рассказала, он молча выслушал, а потом только и сказал: — Я займусь этим вопросом. Утром перед празднованием Нового Года Виктор мягко сжал руку Дианы, сказав, что девочка, к которой та успела привязаться, пусть останется. Глория стала маленькой помощницей Дианы. Она стала помогать ей одеваться, принимать ванну, перед сном причесывала ей волосы, а утром меняла постель, готовила еду и держала дом в порядке. Виктор был теперь спокоен за свою жену. *** Зима 1924. В Лондоне Каролина была впервые, она настояла на том, чтобы Эдвард взял ее с собой и взял сына и невестку. Руфусу была почти двадцать три, он был высоким, полностью похож на нее: темно-рыжие волосы, светлая кожа, голубо-серые глаза. Она сама выбирала ему жену. Аделаиде Саммерс только-только исполнилось восемнадцать, она юна, свежа и беспрекословно слушалась свекровь. Кроткая, скромная, и родители ее богаты. Они, конечно, не были столь родовитыми, как Лейтоны, но вышеупомянутого было достаточно, чтобы Аделаида стала женой ее сына. Эта скромная рыжеволосая девушка с розовой кожей и стыдливым взглядом фиалковых глаз все-таки не была так ослепительна, как Диана. Лондон Каролине понравился; семья поселилась в «Савойе». Эдвард снял шикарные апартаменты для них. Он навещал деловых людей, ему нужно было знать, что творится в столице, чтобы понять, как вывести свое дело из кризиса. Сын постоянно был с ним, а Каролина с Аделаидой изучила город. Все было хорошо, пока Эдвард не познакомился с Леоном Дьюраном, тот пригласил его на одно торжество, даже не сказав по какому поводу, только сказав, что впишет их в списки гостей. Это было четырехлетие «Лейтон и Ко», и единственная цель Леона состояла в том, чтобы насолить Виктору. Леон предложил свои инвестиции в компанию Эдварда, решив помочь отцу Виктора; он рассчитывал на недовольство его сына, поэтому-то и не сказал, кто устроитель торжества. Чета Лейтон прибыла в ресторан в Воксхолле, Эдвард подошел к метрдотелю, перед которым лежала пригласительная книга. — Лорд и леди Холстон с сыном и невесткой, — сказал Эдвард. — Но лорд и леди Холстон прибыли около часу назад! — испугано ответил метрдотель. — Вы, верно, что-то путаете, посмотрите в конце списка, — мужчина стал искать. — Проходите, что за чертовщина. Эдвард не понял значения слов: кроме него, больше нет лордов Холстонов. Они прошли в залу, где гости потягивали вино и шампанское. Оставив жену и детей, Эдвард пошел здороваться с незнакомцами. Он не поверил своим глазам, когда его путь преградил Рамсей Грандж. Что делает здесь, в высшем обществе, этот нищий герцог? Они смерили друг друга взглядами, словно были извечными соперниками и в делах любви, и в творчестве. — Очень рад вас видеть, герцог, — начал Эдвард. — Вас тоже, милорд, — ответил таким же язвительным тоном Рамсей. — Знаете, она умерла больше десяти лет назад. — Я это знаю, — прошептал Эдвард. — Конечно, знаете. Она умерла считая меня виноватым в ее поступке, но теперь в моей семье все хорошо. У меня три замечательных зятя, — Эдвард не понимал, к чему клонит Рамсей, — мои лучшие ученики, — кивнул он в сторону молодых людей, — виновники сего торжества. — Вы празднуете их выпускной? — в голосе Эдварда скользило презрение. — Нет, а кто вас пригласил? — герцог все гадал, кто этот человек, что пошел на такую дерзость. — Леон Дьюран... — А, понятно, — перебил его Рамсей. — Значит, насолить решил за то, что бросил его дочь за шесть дней до свадьбы. Это празднование гомеопатической компании «Лейтон и Ко», ни о чем не говорит? — Этого не может, — стал бормотать лорд, — не может быть. Он никто, никто... — Он владелец этой компании, мой зять. Довольно успешный человек, — Рамсей указал в сторону Виктора. — Он приехал в Лондон совсем не тщеславным мальчишкой, работал как проклятый в аптеке и заодно в госпитале, а четыре года назад открыл свою фирму и женился месяц назад на моей младшей дочери. Он шесть лет скрывал свой титул ото всех. Его друг, его союзник тоже мой зять. — Простите, — Эдвард решил подойти к сыну. Его снедала злость, он не понимал, как такое могло случиться, как его сын стал таким успешным. Виктор громко говорил, из его реплик Эдвард улавливал только несколько слов: «успех», «мое», «жена», «деньги». С лица Виктора сползла улыбка, вся компания замолкла. — Господа, познакомитесь: это мой отец, лорд Эдвард, — прошло уже десять лет, за это время его сын превратился из зеленого юнца в мужчину. Он стал суровее, мужественнее, в глазах появилась сила. Виктор не скрывал наглой улыбки, говорил дерзко и фамильярно, нисколько не скрывая раздражения. — Отец, хочу представить вам моих друзей. Ну что ж, отец, как видишь я имею почти все, — его губы сложились в хитрой улыбке, — пойду, найду мою милую супругу. Вечер был безвозвратно испорчен, Виктор зол, Диана это понимала, как и Мария. После торжества они решили посидеть вчетвером у Вильяма дома. Мария разлила вино, она до сих пор была в оцепенении. Восемь лет, восемь лет счастья. Когда уехала оттуда, она словно скинула с себя оковы, ей стало легче дышать, легче думать и мечтать, и тут она снова увидела их... Пора смириться, ведь конфликт отцов и детей в их случае никогда не будет решен. *** Лето 1924. На улице бегали Теа и Чарльз, их счастливый смех наполнял все вокруг. Ветерок лишь иногда проносился между толстыми вековыми деревьями, а солнце выглядывало из-за плотных серо-фиолетовых облаков, что означало, что тучи уходят и дождя не будет. Дети катались по траве, что-то крича друг другу, а маленькая собачонка Теи — подарок Артура — весело подпрыгивала рядом с ними. Флосси тявкала, бегая за палочкой, что кидала ей Теа. — Дети рады, — начала Урсула. — У нас с Артуром будет ребенок. — Я рада за тебя, — прошептала Аманда. — Прости, — пробормотала средняя сестра. — Не за что, — Аманда вздохнула, — все хорошо. Аманда правда была рада за Урсулу, просто расстроилась из-за того, что все вокруг беременеют, все, кроме нее. Семь лет у них ничего не получалось с Сайманом, он, конечно же, был готов ее любить и без второго ребенка, но она сама казалась себе неполноценной женщиной. Сайман души не чаял в Теи, его родители тоже любили внучку. Однажды Аманда услышала, как мать Саймана говорила о том, чтобы развести их, поскольку она бесплодна. Муж успокаивал ее как мог, но в один день все для нее изменилось. Аманда стояла в их гостиной, смотря в окно, когда к ней тихо подошел Сайман. Это был как раз тот день, когда прошел очередной пышный банкет, устроенный Виктором, и Аманде было грустно после того, как она увидела счастливое лицо сестры. Сайман поцеловал ее в шею, кладя руки к ней на живот. Он вздрогнул, и она почувствовала это. Она знала, что с ее женским здоровьем не все в порядке. После сложных родов все только и твердили, что все пройдет. С тех пор ее мучили боли, в те дни она даже с постели толком не могла подняться. Да и считать приход следующих ужасных дней стало почти невозможно, с ней явно что-то было не так. В первые годы после появления Теи она и думать не могла о ребенке, эта мысль пришла года три назад, когда Виктор посоветовал родить еще одного малыша. Рим тоже строился не сразу, и еще год Аманда считала, что нужно просто подождать. Потом она начала беспокоиться и попросила помощи у Виктора, он ей дал много разных лекарств, и вот они привели к желаемому результату. Она была беременна! Поистине счастливое лето; казалось, нет конца грезам, но еще никто не догадывался, что все это прекратится. Годы пацифизма безвозвратно уходили, надвигались годы великих потрясений... ГЛАВА 16 Едва взглянув на него, забывала обо всем и тянулась к нему, как под воздействием магнита. Пенни Джордан. «Лестница на седьмое небо» Осень 1924. «Гарден-Дейлиас» — как сладко звучали эти слова в голове. Спустя почти год с момента покупки Лейтоны наконец-то переезжали. Сад буйно цвел, гордые георгины царственно возвышались над другими цветами, и только розы бросали им вызов. На заднем дворе построили оранжерею и небольшую тепличку, чтобы растить первую зелень. Из Японии заказали сакуру, которая была еще саженцем. Старые яблони, груши, вишенки, черешни и сливы подлечили и посадили ароматный боярышник, дурманящий жасмин; оставили березки и дубки, клены и елки. Виктор приказал разбить розарии и установить беседки. Диана долго осматривала сад, пока Виктор не завел ее в дом. В последние недели они жили у Рамсея, пока перевозили вещи из квартиры, готовя жилье. Виктор распахнул перед супругой витражные двери. Прихожая отдела красным деревом, зеркало во всю стену в позолоченной раме, бежевые пуфы, вешалки и обувницы. Диана прошла в гостиную, осторожно ступая по мраморным черно-белым полам, глядя на белоснежные стены, колоны, золотую лепнину. Белые диваны стояли полукружьем, а потом она заметила чехол на подиуме, который колоны отделяли от лестницы. Справа гостиная плавно переходила в столовую, окно во всю стену, где из цветного стекла была выложена картина ирландский полей, которые так любил Виктор Лейтон. Стены обтянули песочным льном, что лишний раз напоминало о прошлом хозяина. В буфетах прошлого столетия Диана нашла расписные фарфоровые сервизы и хрустальные праздничные наборы. По длине всего окна стоял дубовый массивный стол с венскими стульями. Столовая переходила в кухню с темно-вишневой мебелью, можно было подумать, что это одна комната. Молодая хозяйка заглянула в громоздкий холодильник и ахнула: Виктор успел его заполнить. Выйдя из кухни, она пошла прямо, отворила стеклянную дверь слева от входа в дом. Это была серо-жемчужная комната, назначение которой Диана не могла понять. Тяжелые атласные портьеры заслоняли не окно, как она подумала, а дверь в сад к маленькому бассейну. Она подняла глаза вверх, свет струился из-под плотного зелено-голубого облака, так никто до этого не делал... Напротив изящной софы висело белое полотно, и еще стояло какое-то оборудование, только присмотревшись, леди Лейтон, вспомнила, что видела такое в кинотеатрах. Диана решила пойти по коридору за роялем. Она только открывала двери: одна комната была полностью зеркальной и пустой, другая — маленький темный кабинет без окон. Ей понравились кожаные диваны и стол, отделанный зеленым сукном, но еще больше — камин. За последней дверью оказалась библиотека, выполненная в чисто классическом регентском стиле[1], полки были пусты, но они с Виктором успеют заполнить их. Под лестницей находилась комната для прислуги. Они поднялись по лестнице с красным ковром, как король и королева. В холле поместился небольшой зимний садик. Все спальни располагались полукружьем, а зимний сад выходил на террасу, откуда открывался потрясающий вид на Гайд-парк. В каждой спальне был камин и ванная комната, кроме того, присутствовали три уютных гостевые, а еще три были совсем пустыми, только выкрашенные стены. Виктор увидел немой вопрос в глазах Дианы. Муж повел ее на третий этаж. Лиловый коридор перед резной дверью совсем маленький, она уже, как ребенок, ожидала, что же там ее ждет. Виктор закрыл ее глаза ладонями, осторожно заводя в их спальню. Спальня занимала весь этаж. Комната была наполнена светом, на белых глянцевых стенах играли солнечные лучи, проникающие через огромное окно, шириной от одного угла до другого, высотой от пола до потолка. Окно выходило на другие участки и бассейн, шелковый тюль взлетал от дуновенья ветра; Диана вышла на маленький балкончик, где стояли кофейный столик с плетеными креслами. Она потрогала бархатные зеленые портьеры, наслаждаясь духом спальни. Белая кровать со спинкой в форме ракушки, застеленная болотным покрывалом с вышитыми цветами, расположилась напротив входа. Над ней висела большая картина с красными розами. Справа от кровати, в углу, поставили белый туалетный столик с зеленым пуфом, а сразу же за столиком от одного угла до другого — гардеробные шкафы. Диана поцеловала мужа в теплые губы, его ладони заскользили по ее телу, сжимая и сминая в объятьях. — С новосельем, — прошептала она. — Тебя тоже. Их жизнь в Гарден-Дейлиас началась с прекрасного, но будет ли она всегда такой? *** Осень 1924. Перелистывая газеты и намазывая домашний хлеб маслом, Диана успевала при этом отпивать зеленый чай, который просто ненавидела пить с молоком, как, впрочем, и любой другой чай. Чтобы фарфор не лопался, был и изобретен такой способ (правда, Диана придумала лучше): сначала наливали холодную заварку, потом еще немного остуженной воды и только потом заливали кипяток. В доме ее отца пили только из фаянсовых кружек, лишь иногда, когда приходили гости, Джорджина доставала фарфоровый сервиз. Сейчас же они с Виктором пользовались только фарфором. Глория суетилась вокруг нее; у них появилась еще одна служанка — Барбара, которая была намного старше хозяйки, тучная женщина старомодных взглядов. Диане нравилось готовить ужины, она совершенствовала свое скромное умение готовить, превращая его в искусство. Барбаре не очень-то это нравилось, но леди Холстон отличалась от обычных леди: могла поковыряться в земле, не боясь, что руки будут черными, а ногти — грязными; могла постоять у плиты, не думая, что могут быть ожоги и порезы; могла иногда помочь прислуге убираться, так как дом был огромным, и полки стали постепенно заполняться предметам, поскольку люди узнавали, что у Лейтонов новый дом, и приходили с визитом и подарками. Это отметили все: насколько необыкновенна юная леди. Дом отнимал у нее много времени, она не могла как прежде проводить долгие часы в гостях, теперь гости ездили к ней, что требовало от нее многих усилий. Диана по своей природе не была лишена честолюбивых помыслов, но она решила стать опорой мужу. Утром она просыпалась, когда его не было рядом; Виктор не оставил привычку оставлять клочки бумаги с краткими пожеланиями на своей подушке. А вечером она ждала его. Виктор любил вдыхать запах ее волос, этот аромат имбиря и ванили, в то время как все сходили с ума от духов «Шанель №5». Это ароматическое масло будет сводить с ума многих мужчин в будущем. Жить с Виктором было просто. Он водил ее на все всевозможные премьеры. Сегодня был балет, завтра — опера, послезавтра — оркестровая музыка, ну, а на следующий день — кино. Ее супруг был ценителем прекрасного, часами мог бродить по магазинам, а однажды повез ее на несколько дней в Париж. Она не хотела туда приезжать, но он уговорил. Он умел убеждать. В Париже он повел ее в бутик «Шанель», где сама мадмуазель Коко сшила для нее простое, но очень изящное маленькое черное платье с белой отделкой. Они сходили на Стравинского, а потом в «Рице» они долго предавались любви. Виктор знал, как доставить удовольствие женщине, знал, что им нужно говорить, чтобы они ощущали себя самыми красивыми и желанными. Но простой лестью не купишь его жену, как и дорогими побрякушками. Ангел чистой воды — он это всегда знал. Диана радовалась за сестер: скоро у них будут дети. Но сама Диана решила пустить жизнь по течению. «Будь, что будет», — думала она по утрам. Если небу будет угодно, то у них скоро появятся дети, если нет, то они поживут пока вдвоем. Виктор не говорил, что мечтает о ребенке, лишь однажды намекнул, что хочет этого. *** Зима 1925. Наступили холода. Январь — это множество праздников. Виктор отмечал свое двадцатидевятилетние, а Диана — двадцать лет. В те январские морозы, когда юная леди не хотела вылезать из постели по утрам, читала записки от мужа, в один день она поняла, что все отныне изменится. Это случилось за несколько дней до дня рождения Виктора. Диана откинула покрывало и, качаясь от нестерпимой боли в желудке, побрела в ванную комнату. Что же она вчера съела такого, что ей так ужасно? Ужинали они у отца, и, конечно, от его пищи ей не могло стать плохо. Значит, выходит, что она ждет ребенка. Она не стала ничего говорить мужу, его нечего обнадеживать. Но в его день рожденье Диана поняла, что догадка правдива. Пара отмечала это событие, как всегда, в Воксхолле, это уже была традиция, да и Виктор в хороших отношениях с хозяином ресторана «Валентайм». На торжество пригласили только близких людей и нескольких деловых партнеров. Диана в тот день была как всегда хороша. Ее выбор пал на черное платье с белой отделкой от мадмуазель Шанель. Все края длинного платья были отделаны белоснежной лентой с пайетками, а сама ткань платья была совершенно матовая; лиф плотно облегал грудь и сжимал талию; горловина была небольшой — лодочкой; а юбка свободно ниспадала в пол. Платье она дополнила ниткой жемчуга с рубиновой брошью, а прическу украсила ободком, который начинали носить модницы, часто украшая его перьями, или камнями, или и тем и другим, но Диана не стала этого делать. Ее правило — простота. В тот вечер они много веселись, и все казалось таким простым. Они еще немного были детьми и иногда позволяли себе немного взбалмошности. Диана вывела Виктора на террасу; она куталась в меховое манто, при этом крепко сжимая руку супруга. Она поцеловала его губы и положила его руку к себе на живот. Ей так много хотелось сказать, но пускай глаза сделают все сами. Они вместе уже год, для вселенной это ничтожность, для истории — крупинка, для них — год счастья. — Что с тобой, дорогая? — спросил он дрогнувшем голосом, боясь спугнуть чудесное мгновенье, что опутало их. Ее губы слегка приоткрылись, она прижала его ладонь еще сильнее. — Виктор, — она лишь губами произнесла его имя, настойчиво прижимая руку к плоскому животу, делая круговые движения. — Диана, милая, что с тобой? — он обеспокоено посмотрел, что с ней творится. — Милый мой, — уголки ее губ дрогнули, она встала на цыпочки, пятки вскользнули из туфель. — Мне нужно столько тебе сказать. Без тебя я бы погибла, я так люблю тебя и хочу сделать тебя таким же счастливым, какой ты сделал меня. Я думала, что умру без тебя, так и не узнав твоей любви, но судьба неожиданно преподнесла подарок. Боже, я так люблю тебя. У нас будет ребенок. Несколько секунд он просто смотрел, долго вглядываясь в ее лицо, она уже подумала, что он разочарован, но тут он прижал ее к своей груди, шумно втягивая в легкие запах ее духов. Он так крепко ее обнимал, что она чуть не задохнулась. Она не стала задавать глупый вопрос — рад ли он, — просто нежно гладила его рыжие волосы. — Радость моя, — прошептал он, — радость моя, — она оторвалась, слегка отходя, чтобы видеть его. Только теперь она заметили и поняла, почему он так долго прижимал ее к себе: чтобы она не видела его мужских слез. Диана провела пальцами по его щеке, ее сердце было готово лопнуть от переполнявшей нежности. Он поцеловал ее ладонь, словно стеснялся, что она видела его слезы. Диана только смогла улыбнуться. Нет, он все-таки был удивительным, она вышла замуж не за холодного ирландца, а за человека с горячим сердцем, который любит ее так сильно, что не боится показаться слабым. Она снова погладила его по щеке, слов было больше не надо: его глаза сказали все за них. Через неделю после того, как все узнали о положении Дианы, пришло и ее время. Каталина тоже ждала ребенка. Она не знала, что скажет муж. В последние недели они почти не понимали друг друга. Ее воспитали для семьи, чтобы она рожала детей, чтобы во всем слушалась его, но Лондон подействовал как пьянящее вино, и она уже не могла безропотно соглашаться. Джейсон часто ходил хмурым, не разговаривал по вечерам, а потом даже не одаривал ее скромным поцелуем на ночь. Напряжение между ними росло, с мужем явно что-то творилось. Каталина узнавала у Урсулы, как дела в госпитале, но Урсула сама многого не знала. Джейсон не хотел делиться с ней, она не хотела расспрашивать. Может, ребенок вернет нежность в их отношения, сможет изменить Джейсона? Каталина ждала его вечером, нервно меря спальню шагами. Джейсон вошел в дом тихо, Роза помогала ему раздеться, открывая дверь спальни. Джейсон заметил, как у Каталины дрожат руки, как она пугливо смотрит, словно он собирается ее ударить сию же минуту. Девушка села на кушетку перед кроватью, смотря на ноги в ночных туфлях. Джейсон переоделся в халат, он думал, что она уже легла спать, но Каталина продолжала сидеть на кушетке. — Что с тобой, Кат? — тихо спросил он, откидывая край покрывала и ложась в постель. — Иди сюда, ты, наверное, замерзла, — она послушно залезла, прижимаясь к нему. — Ну, так что случилось? — она отодвинулась, стараясь не смотреть в его глаза. — Так, что же произошло? Я тебя спрашиваю... — Нам надо поговорить, — Каталина натянула покрывало до подбородка. — Мы женаты с тобой два года, дорогой. Ради тебя я бросила свою семью, свою страну, Рамона, — она увидела, как при чужом имени он вздрогнул. — Ты... ты впервые произнесла это имя в нашем доме, — в его голосе был и гнев, и недоумение. — Да, — она замолчала. — В последние время что-то у нас не получается. Я вижу, как трепетно относится Виктор к Диане, и вижу, как ты порой холоден ко мне, — она шумно втянула в себя воздух. — Ты слишком многое решаешь за меня. — Я — мужчина, — просто ответил он. — Но это не дает тебе право управлять моей жизнью. Я равна тебе, давай не будем забывать это, — она замолчала. — Джейсон, у нас будет ребенок. Да, я решила все сама, ты в праве на меня злиться, но это было мое решение. Я бы хотела побыть без тебя, я имею в виду нашу жизнь. — Что я делаю не так?! — взбешено спросил он. Джейсон выбросил белый флаг, но это еще не победа. «Мужчине тяжело признавать, если они не правы, еще сложнее извиниться, но даже если женщина не права, это значит, что мужчина ввел ее в заблуждение. Женщина должна сделать все, чтобы мужчина ползал у нее в ногах, на коленях вымаливая прощение. Женщина же никогда не должна унижаться перед мужчиной, это умоляет ее достоинство», — писала Джорджина, и Каталина с этим была согласна. Через час дверь спальни отворилась, Джейсон лег в постель, обнимая жену, она вздохнула, ощущая, что победила. С первыми проблесками она ожидала, что он станет просить прощение, но, похоже, Джейсон не намерен был этого делать. Ну, что ж, она тоже умеет ждать. Спустя пять дней Джейсон пригласив жену в ресторан, признал, что был не прав. Он всегда считал, что иметь жену значит показывать достаток. То, как выглядит супруга, всем говорит, какая семья. Он так увлекся материальной стороной их материальной жизни, совсем упустив из виду духовную. Он признал: жена тоже может решать, и он ей не указ. Он боялся ее потерять, и страх, прежде всего, двигал им, как и многими другими мужчинами. Мужчины, как дети, не понимающие, что за существо, находящееся рядом с ним, не понимающие, кто такая женщина. И вряд ли когда-нибудь они это поймут... *** С разницей в две недели в феврале появились на свет две девочки. Первой родилась дочка Артура; он, конечно, чувствовал и скрывал некое разочарование, — как и многие мужчины, он мечтал еще об одном сыне. Но когда увидел свою новорожденную дочь, то испытал настоящее счастье. Она так была похожа на Урсулу, что это заставило полюбить ее. Имя для очередного сына Артур придумал давно: Энди Брайан Йорк, — но это девочка, что же ему делать? Тогда Урсула предложила назвать малышку Энди Мария Йорк, а для домашних она просто станет Энн. С годами девочка полюбит свое отчасти мужское имя, это будет ей придавать властности. У второй сестры появилась на свет тоже дочка. Сайман же, в отличие от своего друга, нисколько не был разочарован: он самого начала мечтал об еще одной девочке. У его первой дочери было экзотическое имя — Теа Леони Портси, второй он дал имя Кассандра Клементина. Роды Аманды прошли тяжело, несколько дней от непроходящей боли она не могла спать, Виктор приносил какие-то травы, но они мало действовали и ей все равно было плохо. Врачи только и твердили, что следующая беременность для Аманды может закончиться плохо. Но она совсем не думала об этом, вся ее любовь теперь предназначена только для двух дочерей и мужа. Рамсей ощущал себя самым счастливым человеком. Его дочери, каждая по-своему, были счастливы. Он часто вспоминал об Джорджине, перелистывал их небольшой фотоальбом, вглядываясь в пожелтевшие снимки. Он по-прежнему, несмотря на прошедшие тринадцать лет, ощущал ее присутствие в их доме, аромат ее духов, когда-то разлитых по ковру, наверное, это его одинокое воображение, но без нее все было другим. Она так и сказала, что не верит в его невинность, она умерла, считая мужа виновником всех ее бед. Дочерям он сказал, что она умерла от лихорадки, осложненной беременностью, но только он знал правду: женщина пыталась сделать аборт, она не хотела их ребенка. «От лживого мужчины нельзя заводить детей», — писала она за несколько дней до своего поступка. Теперь ее дневники читали их дочери, он вырастил их любящими и преданными, он сделал все, чтобы они никогда так не поступили. Аманда была самой тихой из них троих и, наверное, самой преданной людям, которых она любила. Урсула была женщиной полной энергии, ее постоянно нужно было укрощать, она просто любила споры. Младшую, Диану, все называли ангелом, бесспорно, муж считал ее святой, окружающие легко подавались ее обаянию. Интересно, ее дети будут такими же? Рамсей приходил на могилу жены и подолгу мысленно говорил с ней. Джорджина, Джорджина, что ты надела, глупышка, почему ты не позволила мне все рассказать тебе? Почему ты не разрешила вырвать у тебя из крови пустившие корни сомненья? Я бы излечил твою душу, я бы залечил все твои раны и развеял бы все твои сомнения. Но ты решила, что не позволишь мне ползать у тебя в ногах. Все-таки ты отступила от своей идеологии. Ты позволила этим глупым мыслям разлагать тебя, решилась убить нашего ребенка, наше с тобой счастье. Как, как ты могла так поступить со всеми нами? Но ты не думала, что этот бездарный врач занесет в тебя заразу, а за помощью к нашим друзьям ты не могла обратиться. Я ведь знаю, это был не его ребенок, ведь между твоим «я изменила тебе этой ночью» и твоей болезнью прошло полгода. О, я ненавижу его, но люблю его сына, этого светлого мальчика, мальчика, которого нет у нас тобой. Мой титул с моей смертью отойдет к моему двоюродному братцу. У наших дочерей итак все свое. Аманда — леди Портси, пускай ее муж не титулованный дворянин, но он очень любит ее. Урсула — баронесса Уэсли, лучше и не придумаешь. Диана — леди Холстон, да, жена его сына. Джорджина, любовь моя, ну почему ты так рано ушла от меня? Почему оставила одного в этом мире, почему, любимая? Грусть всегда бывает недолгой, как и счастье. Все приходит, все уходит. Все меняется, ничто не остается прежним. Жизнь быстротечна. Жизнь прекрасна и жестока. Но в тот февраль счастье переполняло наших героев. ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ Группа: https://vk.com/clubdubo.savanski.dupont > ГЛАВА 17 Нельзя давать власть опасным чувствам. Пенни Джордан. «Лестница на седьмое небо» Лето 1925. Вместе они уже были девять лет. Долгих девять лет. С годами поблекла страсть, выцвела ревность, исчезла животная необходимость друг в друге. С годами все проходит, когда-нибудь чувства, как бы хороши сшиты они ни были, изнашиваются: начинают либо тлеть, либо трещать по швам. Только срок у всех разный. Для кого-то нужен года, чтобы былая искра потухла, а кому-то и двадцать лет. Но когда пролетает день за днем, ты узнаешь все больше и больше о человеке, тогда-то и пропадает новизна. Мужчина привык видеть жену по утрам растрепанной и, казалось бы, изучил каждую складочку на ее теле, измененном родами, узнал все ее секреты и научился читать по глазам мысли. Женщина же, как ей думалось, приучила мужчину окончательно, вытравила из него привычку разбрасывать вещи по дому и вечно спорить с ней. Она уже довольна, что спутник слушает ее во всем, хотя это отрицает, а сам он устает от бытовых проблем, которые она ему якобы позволяет решать. С годами погибает и прежний интерес, и тогда мужчине, по природе охотнику, нужна свежая добыча. Он мечтает о юном теле, о чем-то новом, все то же самое, что было со старой спутницей, чувствуется чем-то новым. Мужчина рассуждает, что попробует чего-то свежего и вернется к жене, а она, узнав, будет повторять фразу, произносимую на протяжение тысячелетий: «Хорошо, что пока он возвращается домой». Только поняв, что так будет всегда, женщина начинает мириться с этим. С годами появляются дети и то, что не хочется делить при разводе, с годами все станется сложнее, не тем... За девять лет их интерес начал затихать. Старшему сыну было уже шесть, а младшему — четыре. Забота о доме и семье выматывает женщину, особенно когда ее муж занят карьерой. Она уже не успевает следить за политическими изменениями, а он не слушает ее, когда она говорит, что это было неверное решение, он смеется и отвечает, что женщина мало смыслит в этом. Муж не видит ее аккуратной прически и ногтей, окрашенных в яркий цвет, модного платья и аромата Шанель на коже, и тогда... Тогда она начинает задумываться: а может, у него есть любовница, а он испытывает плотской голод и спешит искать ту, что заставит его воспарить. Тогда все может и рухнуть в один миг. Тогда происходит излом... Вивьен Грин была той женщиной, что могла одним взглядом завлечь мужчину в свои сети. Ей, светской красавице, новоиспеченной жене уже немолодого политика, удалось завлечь мужчину, который, как виделось, не поддается соблазнам. Грин бросала короткие взгляды, пока восхитительная жена этого самого мужчины, эта фея для других, но не для своего мужа, порхала среди гостей, обольщая то МакДональда, то Черчилля, то братьев Чемберленов. Этот мужчина в это время жадно смотрел на другую. Вильям Трейндж не устоял... Мужчины склоны к порокам и соблазнам, лишь редкие из них могут хранить, как лебедь, верность своей спутнице, особенно когда возраст пересекает отметку «тридцать пять». Они уже ощущают себя не такими божественными и начинают искать спутниц моложе себя. Вивьен это знала, знала, что мужчины склоны к дуновеньям желаний, они пленники своих грешных мыслей. Да, она видит его голодный взгляд, кожей чувствует его возбужденную плоть и сознание, его мечты и виденья, в них он ее касается, в них он сходит с ума в ее объятьях. Она подождала, когда Трейндж останется один, чтобы подойти. Его взгляд пробежался по ее декольте. Да, от этой голубоглазой брюнетки у него закипала кровь. Женщина взяла Вильяма за локоть, увлекая за собой. Все было слишком греховно, но все было так, как хотел он. Вивьен оказалась страстной любовницей. Животное желание захватило его с головой. Она — жена одного из знакомых, он — женатый на самой лучшей женщине на свете, но это не остановило его. Мужчины склоны к порокам, а умелые женщины пользуются этим; они знают, что мужчины глупы, когда дело касается телесности. Вивьен готова была поддерживать эти глупые стремления. Ей было скучно в свете, скучно и с мужем, который уставал и лишь в редкие минуты прижимал к кровати и по прежней привычке выражал супружеский долг. Она вышла замуж за него только из-за денег состояния и положения в обществе. Но любить? Нет, для любви есть другие мужчины, для любви нет стеснений, любовь — это сладкий плод, что нужно испивать медленно, и, похоже, Вильям Трейндж готов отведать этот плод вместе с ней. Его жена не видит этого, для нее он — ее мужчина, для нее он всегда будет с ней. Глупышка... Мария месяц жила словно с закрытыми глазами и только потом заметила, как ее муж изменился. Его глаза похолодели, и понемногу начала уходить нежность. Ночами, смотря в потолок, она ждала его прикосновений, но вместо впервые испытывала одиночество. Что же ей было делать? Она твердила себе, что после стольких лет такое часто происходит, но с каждой следующей ночью убеждалась, что так не должно быть. Что-то должно было произойти, что-то, что сблизило бы их. Мария страдала, она снова и снова менялась, чтобы показать, что она все та же юная ирландская девушка. Но мужчины — странные существа, они разрываются между старой любовь и новой сильной страстью. Им иногда так сложно сделать выбор, что они не замечают, как делают больно другим. Мария поняла, что ее муж неверен ей, и не смогла стерпеть это. Мудрая женщина делает вид, что не знает, но в тоже время борется за свое счастье так, чтобы ее муж не понял, не решил, что она слишком ревнивая. Мария нашла письмо от Вивьен Грин и поняла, что у ее мужа роман с этой особой. Мария написала письмо для мужа Вивьен, изменив свой почерк до неузнаваемости, намекнув, что его молодая жена изменяет ему. Вивьен, получив это письмо, испугалась и сказала Вильяму, чтобы они больше никогда не встречались. Трейндж недолго прибывал в апатии. Рамсей МакДональд решил отправить Вильяма в посольство Франции. Так Вильяму пришлось уехать вместе со своей семьей в Париж. Там пришлось забыть о романе и вновь посмотреть на свою жену влюбленными глазами. Иногда стоит сделать глупый поступок, чтобы понять, что же за чудо рядом с нами. Мужчины склоны к ошибкам, но мудрые женщины склоны прощать. Любовь слепа, любовь глупа, но только она дает неповторимое чувство счастья и эйфории. Без этого чувства жизнь пуста, без этой радости жизнь не прожита. Все люди совершают ошибки, и нужно научиться прощать ради себя самих. *** Беременность не изменила привычек юной леди Холстон, она все также любила по утру вдыхать свежий воздух и выходить в сад, принимать гостей и готовить для них лакомства. Виктор перестал уходить утром, оставляя лишь записку, он целовал ее в щеку теперь прежде чем уйти и подолгу держал руку на ее растущем животе. Он любил эту девочку больше всех, она скрасила его одиночество, научила прощать и достигать новых пределов в жизни. Она подогревала тщеславие, часто стыдя нерешительность. Так они с Артуром совсем не заметили, как их жены стали управлять ими. Нет, они не были тем типом женщин, что положат все на алтарь своих амбиций, им ни к чему приносить себя в жертву ради успеха мужа, чтобы тоже быть успешной. Нет, они были другими. Виктор восхищался ими и конечно не стал делать так, как попытался сделать Артур: запереть свою прелестную жену в четырех стенах, чтобы ничего не случилось. Как он мог посадить любимую под стеклянный колпак? Диана изменилась с беременностью, но не в худшую сторону, нет, она стала только краше. Молодая, цветущая женщина. Ночью он нежно обнимал ее, уже не было той горячей страсти, это было проявление уважения к матери его ребенка. Он легко касался ее затылка губами, а потом бесконечно долго любил ее, находя ее тело и дух источником бесконечного наслаждения. Иногда она, из-за эмоционального стояния, плакала, прося прежнего напора, и он покорно это исполнял. Он любил ее, как же он мог отказывать ей в капризах, казалось, так он мучает ее. Разве можно ее мучить? Впервые за многие годы, проведенные в Лондоне (а уже прошло одиннадцать лет), Виктор ощущал себя самым счастливым человеком на свете. Ему не нужны были ни заводы, ни деньги, он мечтал всегда быть рядом с ней. Диана же ощущала себя парящей над землей. Ее любил Виктор Лейтон, холодный надменный ирландец, в семье которого мало у кого были сердца. Но сам Виктор был другим, совсем другим, и от этой мысли она постоянно улыбалась. 15 августа на свет появился их первенец. Диана не беспокоилась, что вдруг это будет девочка. Они даже шутили с Джейсоном, у которого примерно в то время должен был родится ребенок, что их дочь выйдет замуж за его сына или наоборот. Ей положили на живот красненький комочек, она посмотрела в его лицо, потом в лица акушерок; они улыбались, а она немного не понимала, что все это означает. Диана рожала в госпитале Артура и Джейсона, и, конечно, Виктор сидел в кабинете, ожидая, когда его позовут. Еще помнили, как он работал здесь терапевтом, и к его жене относились как к королеве. Виктор нервничал, хотя помнил, как его мать рожала его брата и сестру. Он помнил, как она тогда громко кричала, иногда слова брани, а потом по дому пронесся плач младенца. Виктор смотрел в окно, ему было все равно, кто появиться на свет. Мальчик — это, конечно же, очень хорошо: наследник. А может быть, он и не захочет продолжать дела. Виктор мечтал о дочери, чтобы заботиться о ней, лелеять, как свою Диану, а потом со слезами в глазах отдать ее в руки будущего мужа. Кто-то тихо вошел, он обернулся — у порога жалась молодая медсестра. — Все закончилось, — произнесла она. — Как она? — он боялся в редкие минуты ужаса, что его хрупкая девочка умрет при родах. — Счастлива, искала вас. Она очень вымотана, милорд. Вы хотите узнать, кто у вас родился? — спросила девушка. — Нет, она сама мне все скажет, — Виктор мягко улыбнулся. — Пойдемте. Он вошел в палату; его Диана уже спала; он поцеловал ее в лоб; рядом в колыбельке лежал сверток, перевязанный голубой лентой. Мальчик. Он взял его на руки, заглядывая в лицо, изучая черты. Волосы у него были темные, значит, он будет первым не рыжеволосым Лейтоном, была надежда, что глаза будут его, но, на самом деле, он не расстраивался. Он неловко качал сына на руках, прижимая к себе. Виктор улыбнулся, ребенок стал ворочаться, начиная плакать. Счастливый отец обернулся, увидев, что жена проснулась и наблюдает за ним из-под опущенных ресниц. — Я бы хотел Джорджем, как нашего короля, я бы хотел Джордж Дезмонд Блейк, моего деда звали Дезмонд Джордж Роберт... — Понимаю, что это значит для тебя, миленький мой, — прошептала Диана. — Да, — он отдал ей сына. — Отдыхай, любимая, — он поцеловал ее в щеку и тихо вышел, счастье переполняло его как никогда. Три дня спустя на свет появилась дочь Джейсона. Его жена легко разрешилась от бремени, что Каталина поспешила посчитать дурным знаком. Она взяв дочь на руки, вспомнила, как все эти месяцы грезила именно о девочке, представляя, что та обязательно будет похожа на нее. Малышка и в правду была смуглой и темноволосой, совсем ничего общего с отцом-англичанином. Каталина прижимала ее груди, словно боясь, что муж разочаруется о ее появление на свет. — Как же ты ее назовешь? — спросила спустя день Каталина у Джейсона. — Не знаю. Мою бабушку звали Джулия, — пробурчал он. — Джулия, — протянула Кат, — это потрясающее имя, мне нравится, у вас даже имя начинается с одной буквы. Может, Джулия Фермина? — Может, ты хотела сказать «Гермиона»? — спросил тихо Джейсон. — Или наша дочь должна помнить, что она наполовину испанка? — Конечно, — Каталина присела на постели, — я хочу, чтобы она знала об этом. — Я тоже, — Джейсон весь просто просиял. — Вот и невеста для Джорджа! — он засмеялся. Ах, если бы он знал, что не все мечты станут явью... *** Весна 1926. В конце марта страна тяжело выходила из кризиса, старательно стирая с себя остатки краски войны. Жизнь уже не могла быть прежней, и от этого порой было больно, остались воспоминания о прошлом, а будущее было таким туманным, отчего вопросов было больше, чем ответов. В тот март они хоронили Лидию, не все ее любили, не все ее понимали, но отчего было так болезненно на душе. Только теряя, ты понимаешь, что что-то надломилось в тебе от утраты. Так Фредерик и Вера остались одни в этом мире, ушел последний человек, связывавший их с миром, которого уже давно нет. Как говорят, беда не приходит одна. Лидия в последние месяцы много болела, Вера работала в музее, и поэтому с Лидией находилась сиделка. Она умерла тихо, но Фредерик поспешил обвинить Веру в том, что она своим безразличием к их дому и семье ускорила смерть его матери. Не успев похоронить мать, они успели поругаться. На похоронах было много людей, несмотря на желчность Лидии, ее многие любили. Люди приходили в православный храм, где отпевали Лидию, и выражали слова сочувствия чете Сван. Вера и Фредерик стояли по разным углам, не смея бросать друг на друга взгляды. — Вера, что с тобой? — обеспокоено произнес Сайман, подхватывая ее на руки, чтобы она не упала. — Как ты себя чувствуешь? — Голова кружится, — пролепетала она. — Сейчас, — он оглянулся по сторонам, неподалеку с ними был Артур с Урсулой. В тот момент Урсула обратила взор на них, дергая мужа за руку, Артур аккуратно протиснулся сквозь толпу. — Что случилось? Это, наверное, просто волнение, — первое, что пришло в голову. — Ты не видишь — она бледная, ее нужно вывести на свежий воздух, — предложил Сайман; только там они поняли что происходит с Верой. — Да у нее кровотечение! Они провезли ее в свой госпиталь, сразу кладя на операционный стол. Вера была беременна, и эту беременность не удалось сохранить. Они чудом сохранили все ее детородные органы. Она была еще молода, всего двадцать четыре, но почему-то ей не удавалось выносить ребенка, что-то не складывалось у них с Фредериком. Джейсон готов был сорваться на друга за его беспечность: жене нужен покой, а он вечно выматывает душу своими капризами и отказами. Почему он так жесток к ней? Только к обеду Фредерик со всеми остальными прибыл в госпиталь. Он увидел злое выражение лица Джейсона и все понял. Хотя нет, он ничего не понял. Что же он натворил все-таки? Джейсон метнулся к нему, Артур не стал его удерживать, зная, что бесполезно. Джейсон схватил Фредерика за грудки, нервно тряся его. — Ты опять наплевал на нее!? Ты опять душу отвел на ней!? Ты не можешь быть ее мужем. Моли бога, чтобы все было хорошо, валяйся у нас в ногах, что мы сохранили ее шанс стать матерью! — он резко отпустил друга. Каталина попыталась удержать мужа, она встала перед ним, но тот отодвинул ее. — Джейсон, успокойся! — крикнула она. — Так ты ничего не сделаешь! — он в секунду прекратил, развернулся и ушел к Вере, Сайман был уже там. Верочка пришла в себя и попросила воды. Артур тоже зашел. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Артур, присаживаясь на край постели. — Все ужасно болит, — прошептала Вера. — Это нормально, — Джейсон улыбнулся. — Ты хоть знала, что ждешь ребенка? — Нет, — она покачала головой для большей убедительности. — Прости, мы не смогли его сохранить, — проронил Артур. — Все хорошо, — отвлечено сказала она. — Ничего не хорошо, — произнес Сайман. — Он хоть нам и друг, но ты уходи от него, поживешь у нас с Амандой. — Я не могу, — Артур заметил панику на ее лице. — В данном случае так будет лучше, — парировал он. — Вера, тебе нужен покой, а не выматывания нервов каждый день. Так дело не пойдет, еще один случай, и ты... Фредерик смог навестить жену только на следующий день. Он принес ей огромный букет роз и вазу апельсинов. Она посмотрела на него так, что внутри у него все перевернулось. Вера старалась не глядеть на него, боясь, что скажет что-то не то, и это изменит ее решение. Фредерик стоял в лучах утреннего солнца, от него веяло теплом и исходила нежность. — Федор, я ухожу от тебя, — произнесла она по-русски. — Ты не можешь... — он осекся, ощущая, как закипает гнев. — Могу, нам нужно пожить отдельно друг от друга, — она стиснула кулаки, стараясь придать своему голосу храбрости. Так их маленькая семья распалась, и Фредерик верил, что это конец, он сорвался в бездну. Когда-то она удерживала его, но сейчас все внутри холодело, когда в их доме его встречало одиночество. Мать умерла, а любимая жена не открыто объявляла, что он виноват в ее выкидыше. Вера ушла от него, поселившись у Портси. Одной, без Федора, ей было легче зализывать раны. Он сделал столько ошибок, столько грехов, что уж ничто не смоет это позорное пятно, и если она простит его, то, может быть, он окажется на пять минут в раю. Может, за месяцы разлуки она разберется в себе и в нем, только тогда они смогут быть вместе. Если не станет еще хуже. *** Лето 1926. Жара пришла неожиданно, до этого неделями лили дожди и было жутко холодно, туман мягко окутывал город каждый день. Лужи были похожи на моря, и дети радостно бродили по ним, проверяя глубину. Солнце появилось неожиданно и засветило так, что озерца на тротуарах высохли за считанные дни, и воздух стал нестерпимо горяч. Многие старались побыстрей уехать на выходные в Брайтон или Бристоль, чтобы покупаться в прохладном море, другие спасались загородом, прячась под сенью деревьев. В то лето Виктор впервые за столько лет вспомнил об Ирландии. Он часто уходил с детьми побегать по полям да по лесам, вдохнуть лесного запаха и по старой привычке растирал молодые травинки между пальцами. Он не брал с собой никого из взрослых, а Диана позволяла ему немного побыть со своими мыслями на природе, но только она не давала долго пребывать в таком состоянии. Иногда с Виктором ходил Артур, которого изменили годы, хотя не годы, а последние шесть месяцев: он стал открытым, — и только Виктор знал, кто причина этого. Его Диана, его ангел. В то лето в их крови прижалась меланхолия. Сайман предпочитал работать в тиши своего маленького кабинета, а Джейсон — проводить время с женой; та все больше и больше увлекалась живописью, рисуя пейзажи. Только Фредерика не было с ними, он избегал их общества с тех пор, как ушла Вера, не хотел видеть упреки, не хотел встречаться с женой, которая была всегда с ними — лучше запереться в тесной лаборатории и, как в рассказе Чехова, умереть от болезни. Всем будет лучше: и ему, и его жене, и его друзьям. Фредерик старался не ходить в районе Британского музея, чтобы не встретить свою жену, ему все казалось, что она осуждает его, что не хочет видеть его совсем. Проще бежать от самого себя, нежели искать ответы на вечные вопросы. — Где Виктор? — Аманда огляделась вокруг, вопросительно смотря на Саймана. — Ушел с детьми, наверное, — мужчина отложил свою большую тетрадь, где делал заметки и наблюдения. — Оставьте его в покое, ему нужно иногда одиночество, я говорю это как психолог. Понимаешь, есть вещи которые лучше переживать одному. Он грустит по некоторым воспоминанием, — Сайман не договорил, как рядом с ними оказался Виктор. Аманда посмотрела на его ладони, окрашенные в зеленый цвет. — Что это? — она вздернула одну бровь, чем-то напоминаю ему мисс Анри, которую выгнала его мать из-за интрижки с отцом. — Вот о чем я и говорил, — вставил Сайман, улыбнулся и больше ничего не сказал; на несколько коротких минут воцарилась мертвая тишина, и лишь трели птиц нарушали эту тишину. — Так, — начал Виктор после долго молчания, — старая привычка с детства: растирать между пальцев траву, чтобы ощутить ее аромат. Подъехала машина, это были Артур и Урсула. Артур помог выбраться из машины Чарльзу и Энди. Пятилетний Чарльз подбежал к Виктору, протягивая ему букет васильков. Артур подхватил Энди на руки. — Всем добрый день, — сказала Урсула, она поцеловала сестру в щеку, Сайман поцеловал баронессе руку. — А где Теа? — Бегает где-то, — ответила Аманда. Она проводила гостей в дом. За три года они с Сайманом отремонтировали дом и пристроили еще пару комнат, поэтому их домик мог теперь вместить всех их гостей. Аманда прошла на кухню, выглядывая в окно, которое выходило в сад: там обычно между цветочных клуб, которые она долго обустраивала, часто бегала Теа со своим псом, и ей приходилось ругаться на дочь за мятые цветы. На улице прислуга накрыла стол, где они смогли собраться все вместе. Подавали овощную похлебку, хлебный пудинг и розы в кляре, что привезла Диана. Аманда посмотрела на сестер, на Каталину и Джейсона и невольно заулыбалась: они с Сайманом стали маленьким центром небольшой компании. Летом и весной их дом всегда был полон гостей, а осенью и зимой — Гарден-Дейлиас. «Жаль, что отец не смог сегодня приехать», — думала Аманда. Они смеялись весь оставшийся день, при этом обсуждая политику и изменения в обществе. Дети, наспех пообедав, побежали играть. Теа была самой старшей из всех, ей было уже девять, она взрослела, но были еще те детское обаяние и очарование; девчушка походила на Саймана: темно-русые волосы, стальные глаза, обрамленные длинными ресницами, изящный вздернутый носик. Кесси же пока была копией матери. Чарльзу исполнилось пять, и Артур говорил, что он копия его отца, в отличие от Энди, получившей зеленые глаза и каштановые волосы, у них с Урсулой вообще был похожий цвет волос. Джулия в будущем будет страстной испанкой, а Джордж — похожим на мать, но временами напоминать Виктора. Дети — цветы жизни, дети — ее продолжение. Ночью Аманда прижалась щекой к Сайману; белые шторы летали и раздувались, как паруса. Она поцеловала его в грудь, томно вздыхая, он обнял ее за талию, приникая к губам. Вместе они уже десять лет, но за это время не разучились узнавать друг друга. Их тела нежно сплелись, а потом Сайман заснул. Аманда села, обхватив колени, ей немного было грустно, грустно, что она становилась старше с каждым годом, что она менялась. Ей исполнилось тридцать, многие считали это восхитительным возрастом, когда женщина рассветает. Клиентки ее шляпного магазина завидовали ей, она знала об этом, но порой не понимала, почему ей так завидуют. Часто она слышала, как некоторые сплетничали о ее муже, перечисляя его любовные похождения (Сайман был безупречен, его было не в чем упрекнуть). Их брак был идеальным, супруг не испытывал чувства неполноценности из-за того, что она не смогла родить сына, он радовался дочерям. «Счастье не в деньгах и не в постели, счастье не в детях, счастье — это когда ты любишь и тебя любят, несмотря на... а, не за что-то», — еще одна мудрая мысль ее матери, которую следуют взять на вооружение. *** Стащив с верхней полки обувную коробку (это была последняя из просмотренных), Урсула чуть не упала; она решила навести порядок в вещах отца, с годами тот становился все более небрежным. Она открыла пожелтевшую коробку, вытаскивая от туда старые тетради, сверху лежали записи отца, но на дне она нашла то, что повергло ее в смятение. Она открыла блокнот и прочитала: «Джорджина Грандж. 1912», — это была та тетрадь которую они так и не смогли найти, что она делает здесь? Урсула знала, что мать писала до самой своей смерти, но отец сказал, что они, последние записи, потерялись. Урсула положила блокнот в сумочку, потом убрала коробку на место и поехала домой. Поцеловав детей, она прошла в спальню, забираясь в кресло. Урсула погрузилась в чтение, забыв о времени. Она оторвалась тогда, когда няня пришла с детьми, чтобы они пожелали спокойной ночи матери. Урсула приласкала детей, а потом снова уткнулась в дневник. Чем больше она читала, тем больше ей хотелось плакать. Как, как могло так получиться? Она плакала так горько, что миссис Эверси постучала в дверь, спрашивая, все ли у нее в порядке. — Милорд, — Артур приехал как всегда поздно, он вошел в дом и увидел беспокойную экономку, — милорд... — Что случилось? — спросил он. — Вы не слышите? — миссис Эверси, приложила палец к губам. — Она плачет уже который час и дверь не открывает, вставила ключ в скважину, я не могу открыть. — Урсула, открой мне, — он сказал мягко, недоумевая, что случилось с ней такого, что она так горько плакала. Дверь отворилась, Артур смял жену в объятьях, осушая слезы. — Почему она так поступила с нами, почему? — женщина сильнее прижималась, ощущая поддержку. — Моя мать... — она еще сильнее заплакала. — Почему она это сделала? — Что? — непонимающе спросил Артур. — Она сделала аборт, она умерла от него, а не от лихорадки... О... — Урсула села на кровать, старательно стирая слезы. — Как, от кого ты это узнала? — Артур сам был потрясен не меньше ее, для него теща, хоть и покойная, всегда была идеалом, ей восхищались все, а ее муж был от нее без ума. — Я нашла сегодня ее дневник, ее последний дневник. Она была беременна и не знала, от кого, считала отца лживым и сделала аборт, видно врач был и... и она умерла, — Артур стиснул зубы, зная не понаслышке, что такое некачественный аборт. — Как она могла оставить нас троих одних, мне было всего двенадцать, а Диане — семь. Ох, если бы не папа, если бы не сильная Аманда, я не знаю, что было бы с нами, — ей показалось, что она пережила это снова, слыша свои всхлипы, судорожные интонации в голосе отца, крики Аманды и лепетание Дианы. Она смирилась, что мать умерла молодой, но теперь, после того, как узнала правду, Урсула хотела ненавидеть мать. Теперь нужно все рассказать сестрам. Дождь шел не переставая в это утро, больше не было сил ждать, когда он закончится; Урсула вышла из-под маленького навеса, быстро перебежав Олд-Бромптон-роуд, она зашла в маленькое французское кафе, где ее ждали Аманда и Диана. Они уже пили кофе, при этом бурно что-то обсуждая, Урсула села за столик, заказывая себе кофе со сливками и миндальное пирожное. Сестры долго молчали. Урсуле было тяжело сказать о том, что она узнала. Она знала, что тот день значил для них. Аманде пришлось вырасти, она стала взрослой ради них, она стала им матерью, несмотря на то, что сама оставалась наивным ребенком. Диана была совсем еще крошкой, ей нужна была мать, возможно поэтому она так тщетно старается быть опорой для мужа. Все это было скверно, но они должны знать правду, ибо от этого знания она сгорит, если только она одна будет его хранить. — Мне нужно кое-что сказать вам, — она торопливо все рассказала, стараясь не смотреть на сестер. — Скажи, что это не так, — потребовала Аманда. — Это так, — Урсула печально вздохнула. Чтобы ни случилось, они всегда будут вместе, так им казалось, но, как мы знаем, это покажет время. Тогда им многое виделось простым, большое видится на расстояние. Они, поговорив по душам, решили, что не за что обижаться на мать, она сама сделала выбор, а чужой выбор, как учил их отец, нужно уважать, даже если он так плох. Они уже давно не были девочками и жизнь оставила на них свой отпечаток, кого-то она отметила в большей степени, кого-то — в меньшей. Отец воспитал их сильными, а любовь превратила их в настоящих леди. Чтобы ни случилось, они поклялись быть вместе. Но, кто знает, что будет дальше? *** У него опять новое увлеченье. Она думала, что в Париже все переменится, но там все закрутилось вокруг нее. Каждый вечер она была рядом с ним, блистательная рыжеволосая фея, но ненужная своему мужу. Мария тосковала по Лондону, она хотела увидеть Кэтлин, которая чувствовала себя плохо; хорошо, что за ней присматривали Рамсей и друзья; мечтала увидеть племянника и поболтать с подругами. Но Вильям не отпускал ее. Дни занимали дети, хотя, они нуждались в ней все меньше. Старшему, Кевину, скоро будет восемь, а Джастину, летом, — четыре. Кевин терял свою детскую невинность. Мария вспоминала себя в этом же возрасте: как она бегала беззаботно по малахитовым полям, подставляя ветру лицо, вдыхая запах свежескошенной травы. Сын же менялся, начиная походить характером на отца, младший же, Джастин, был полностью ее сыном. Любимец отца такой же черноволосый, с такими же фиалковыми искрящимися глазами, в которых читалось упрямство Вильяма. Джастин же был как она: сильным, стойким и рассудительным. Она подолгу гладила его мягкие ярко-рыжие волосы, проводя по векам, заглядывая в его синие глаза, пытаясь в них найти утешение. Только на душе у нее скреблись кошки. Что-то надломилось в ней, когда она увидела мужа в одном из парижских кафе с великолепной молодой блондинкой. Мария старалась унять дрожь в теле, внушая себе, что это просто обед и ничего более — ничего же такого страшного она не увидела. Через пару дней Мария нашла любовное письмо от этой дамы к ее мужу. Ее звали Одри Веймер, она была дочерью французского политика из ФСП[1], многие мужчины мечтали о ней, поклоняясь, словно древнегреческой богине. Но она выбрала ее мужа. Мария не сомневалась, что они встречаются в отелях, где та была для него минутным или часовым наслаждением. Зачем ему нужна была Мария? Ей было больно, когда ночь за ночью она получала отказ: он больше не хотел ее. Ей еще не было тридцати, она была молода и красива, мужчины замирали при ее появлении, но только не ее Трейндж. Вильям перестал целовать ее по утрам, больше не подходил, когда Мария стояла перед зеркалом, внимательно изучая свое лицо. Он забывал о ней. Мария теряла его. Она понимала, что нужно что-то сделать. Но что? Разве женщина обязана унижаться перед своим мужем? Как же она ненавидела себя в эти минуты, поэтому она бежала от супруга загород, где жили их знакомые. Только чтобы не видеть его, только чтобы не думать о том, что он в эту самую минуту с другой. Ей уже казалась лучшим выходом измена, но с кем после этого будет она? Неужели она также слаба и падка на соблазн? Разве она опуститься до этого? Мария — не Каролина, она не хотела быть похожей на мать. Она помнила, как в тот день возвращалась в их парижский особняк, как дети ушли к себе в комнаты, а она пошла принять ванну. Мария робко толкнула дверь, и ужас застыл у нее на лице. Она хотела бежать, но ноги не слушались, она зажала рот ладонью. Как он посмел привести к ним домой, в их постель эту женщину!? У нее просто не укладывалось в голове. Она попятилась назад, стукнулась локоть, Вильям заметил ее. Он оттолкнул любовницу, но Мария уже убежала вниз. Позже он нашел ее в саду, она украдкой стирала слезы, думая о мести. Вильям сел рядом, но она встала, оборачиваясь и с ненавистью смотря на него. Вильям не видел той ненависти, он видел хорошо знакомую ему холодную, ирландскую сдержанность. Она не стала объясняться с ним. Разве можно остановить разъяренную женщину? Обиженная женщина страшнее оружия. Ибо только высший разум знает, что она сделает дальше. Мария уехала из Парижа, она не стала никому ничего говорить в Лондоне, она ждала, когда он приедет первым. ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ ФСП — [1] — французская социалистическая партия. Группа: https://vk.com/clubdubo.savanski.dupont > ГЛАВА 18 Обида — первый признак слабости духа. Сара Дассен. «Второй шанс» Осень 1926. В Лондоне никто не знал, что она ушла от мужа. Виктор только спросил, почему она приехала в Англию одна, на что женщина ответила, что соскучилась по семье. Одной Вере она смогла довериться. Узнав о том, что они с Фредериком расстались, Мария поделилась своей печалью. Вера понимала ее, так как сама страдала. Муж не делал никаких попыток вернуть ее, а она не хотела унижаться, считая Фредерика во всем виноватым. Марию же Вильям заваливал письмами, но она не читала их, она рвала их и сжигала, боясь прочитать хоть строчку, ибо ее сердце оттает и попросит вернуться. Разве можно заглушить его голос? Вера же, наоборот, мечтала о том, чтобы Фредерик писал ей, чтобы он молил простить его и вернуться домой, но вместо этого она страдала. Горе ей было влюбиться в друга своего детства. Кэтлин поняла все сразу же, она обняла невестку, позволив ей выплакаться, благословив на развод. Но Мария боялась за детей: ее сыновья слишком малы, они не поймут. Лучший выход — жить раздельно, как это делали отец с матерью. Пусть он живет, где хочет, спит с кем хочет, а она будет жить такой же жизнью, посвящать себя всю деткам. А потом Мария встретила Грегори Ольсена, ветряного романтика, светского соблазнителя, и очаровалась им, она знала, что всем своим любовницам он посвящал страстные стихи, которые те нежно берегли в сердце. Мария встретила его в литературном клубе леди Месиль, они тогда обсуждали романы Теодора Драйзера, где автор обнажал человеческие души, показывая их пороки. Благородные дамы пили чай, когда он подошел к ним, отвесив им галантный поклон. Мария обернулась, слабо улыбнувшись. Она вглядывалась в его тонкие черты лица, пытаясь найти наигранность в чувственных черных глазах. — Грегори Ольсен, — представила его Марии леди Месиль. — Очень приятно, леди Трейндж, — он легко коснулся губами ее руки. — Она недавно вернулась из Парижа, — добавила леди Роммель, мечтательно вздохнув. Мария в этой интонации услышала какой-то подвох. — Как вам столица? — Мария ощутила на себе взгляд Грегори. — Неплохо, — пробурчала она и встала, чтобы уйти — она не могла больше терпеть испытывающего взгляда. — Простите, но мне пора. Меня ждут на ужине у брата. В следующий раз они встретились в Британском музее, где Мария навещала Веру. Грегори появился совершено неожиданно. С каждой их новой встречей, она чувствовала, что стоит на краю пропасти. Она слабела от его взгляда, сгорала от желания запустить пальцы в его волосы цвета вороного крыла, ощутить вкус его губ на своих. Он был младше ее на три года, но разве это разница? В душе вспыхнуло пламя страсти. Он охотился за ней, он искал ее, как волк ищет свою добычу, а она, как пугливый кролик, убегала от него. Он поцеловал ее внезапно, и Мария поняла: если она не убежит, то изменит, прежде всего, самой себе. — Мария, — тихо позвала Ее Погибель — и Мария кинулась к ней. Ох, и как же давно она не была такой. Они находились в темном переулке, туман мягко окутывал их. Так вот значит как шлюшки ищут способ растаять, как снег, в горячих объятьях мужчины, раствориться в чувственном мире. Грегори прикусывал ее губы, она вся вжалась в стенку, окутанная его телом. Он поднимал вверх ее юбку, лаская ноги в кружевных чулках. Мария задохнулась от восторга. Она мотала головой, а он легко находил ее губы, этот неиссякаемый источник удовольствий. Мария часто дышала, жадно глотая воздух. Неужели может быть так хорошо с мужчиной, которого она почти не знала? Она не понимала себя. Как она, леди Холстон по рождению, могла так поступать? Только падшие женщины изменяют своим мужьям, но она не такая. Или стала такой? Падшая! Порочная! Ничтожная! Но страсть захватила ее с такой силой, что отказаться не хватало духу. Это Вильям во всем виноват, это он толкнул ее в чужие объятья. Лишь он должен винить во всем себя. Мария не знала, что начальство было недовольно им. Лондону не нравились его выходки, что он перестал посещать рауты, один раз пришел слегка выпившим, чуть не испортив вечер. Консерваторы просили ее вернуться в Париж, так как «лорд Трейндж совсем пропадет». Сердце Марии болело, гордость кричала, что она отомщена, а сердце боялось испытать новую боль. *** — Я все думаю об Ирландии, — Виктор взял папиросу; он иногда курил кубинские сигары, когда на душе было скверно. Диана, как котенок, потерлась щекой об его плечо, поудобней устраиваясь на диване. — Зачем? — спросила она, вдыхая едкий дым табака. — Не мучай себя ненужными мыслями. — Иногда они преследуют меня. Я все не могу вспомнить, что клала в свой котел старая Розалин, когда варила настойку от припадков, — Виктор провел рукой по волосам Дианы. — Посмотри в своих тетрадях, — она снова заворочалась рядом с ним. — Стерлись, — прошептал он. — Я могу тебе их перепечатать, — предложила она ему. — Не утруждай себя, — отмахнулся ее муж. — У меня есть стенографистка, вот она мне и напечатает. — Виктор ожидал, что Диана сейчас начнет свой опрос, но она молчала. — Неужели не ревнуешь? — Нет, а зачем?! — она улыбнулась в кулачок, удивляясь его проницательности. Она ревновала его, но, как и любая девушка из семьи Лейтон, была склона скрывать свои эмоции. Все, что ему нужно, — это ее любовь, ее преданность. Когда-то одна ночь изменила все. Виктор теперь не мог представить жизнь без Дианы. Что было бы с ним, если бы он все-таки женился на Мелани? Наверное, сейчас он бы предавался любви со своей любовницей. Может, это была бы Регина, а может, была другая. Без Дианы он пропал бы, потерялся бы в этом бескрайнем мире, никогда бы не познав любви. Оглядываясь по сторонам, Виктор вспоминал сегодняшнее утро. Он был на строящемся новом заводе — следил за ходом стройки. В новое здание должна была переехать вся лаборатория. На Тюдор-стрит было уже тесно, под началом Фредерика работало семь фармацевтов, а Виктору нужен был большой конференц-зал для совещаний. Акционеров стало больше благодаря усердию Дианы и Урсулы, капитал «Лейтон и Ко» увеличивался. Артур все реже стал бывать в компании, тем самым показывая, что доверяет другу. Он помогал принимать решения, участвовал в собраниях, но все сильнее его затягивала хирургия. Виктор же теперь не мог обходиться только одним бухгалтером, у него появились начальники отделов, отвечающие за разные этапы производства. Рабочие уважали его: платил он достойно, заботился о своих работниках, как это позволяли законы государства. Правительство тогда не волновали нужды населения, в те времена оно еще не знало о пенсиях и выплатах разного рода. К этому еще предстояло прийти. Виктора заметили рабочие, они поприветствовали его. Что случилось затем, Виктор вспомнил дома, когда заботливые руки Дианы гладили его лицо. Он очнулся от ноющей боли в ноге; лицо Дианы расплывалось перед ним, и голос ее звучал громче, чем обычно. Он попытался до нее дотянуться, но жена, словно виденье, ускользнула. — Что со мной? — вдруг спросил он. — На тебя упали строительные леса, — ответил мужской голос. — Ах, Джейсон, а я не хотела, чтобы он сегодня ехал, — вторила ему Диана. — Тебе просто повезло, — услышал он Артура. — Если бы еще что-нибудь упало на тебя, то я бы остался один, а твоя жена — вдовой. Ты с ума сошел, какого черта ты сегодня туда поехал! — Артур, не кричи, — осадила его Урсула, которая приехала поддержать сестру. — Что со мной конкретно? — еле ворочая языком, спросил Виктор. — У тебя закрытый перелом лодыжки и сотрясение мозга, — констатировал Джейсон. Все ушли и они остались одни. — Диана, — тихо позвал ее Виктор. — Дай воды. — Ты хоть подумал, что будет со мной без тебя? — на ее глазах заблестели слезы. — Я же погибну без тебя, я без твоей любви ничто! — Диана, я же жив. Лейтоны живут долго, если с ними не случаются несчастные случаи, — Виктор попытался ее рассмешить, но вместо этого юная супруга еще пуще расплакалась. — Нас ничто не разлучит, пока мы с тобой молоды. Первую неделю Диана не позволяла вставать с постели своему супругу. Она заботливо ухаживала за ним, исцеляя своими ласковыми руками и губами. Она любила читать ему на ночь, что напоминало ему босоногое детство, когда Мария читала ему вслух. После она гасила свет и прижималась к нему, аккуратно и старательно избегая больную ногу. Конечно, любой скажет, что долг жены заботиться о больном муже. Но эти люди видят только слово «долг», а другие еще замечают любовь. Диана была рядом со своим мужем лишь только по одной причине: она неимоверно любила и ей было больно видеть, как он страдает, хотелось уменьшить боль и сгладить переживания. Только любовь двигала ею. Еще через неделю Виктор попытался встать, но Диана не позволила. За две недели его дела, наверное, пришли в упадок: Артур мало что понимает в них, а его бухгалтер сходит с ума, потому что только он подписывает отчеты. Мария почему-то подумала, что он плохо себя чувствует, и рассказала об измене мужа, да и своей тоже. Виктор никогда не считал людей святыми, тем паче мужчин. Все мужчины склоны к этому, они далеко не ангелы. Он тоже может оступиться, и неизвестно, простит ли его жена или нет. Жизнь вообще абсурдна сама по себе. Через три недели Виктор начал сходить с ума. В болезни была своя польза: он стал много читать и делать пометки в своих медицинских книгах. Он знал, что почти здоров и может вставать с постели, но соглашался с Дианой, успокаивая прежде всего ее. Она боялась, это естественно. Он вспомнил, как после встречи с сестрами она пришла к нему вся в слезах и поведала страшную тайну ее семьи. Она опасалась потерять его, как потеряла мать много лет назад. Виктор стал принимать гостей в спальне, что тоже вызвало недовольство Дианы, но ей пришлось с этим смириться, как и ему с ее заботой. — Пожелай спокойной ночи папе, Джордж, — Диане поднесла к мужу сына. Виктор взъерошил темную головку мальчика. Первый лорд Холстон — и не рыжий. Конечно, его цвет волос отличался от материнских, когда на них падал свет, то они отливали краснотой. — Спокойной ночи, папа, — радостно произнес Джордж. — А поцеловать? — Виктор подставил щеку сыну, тот нежно чмокнул его, — и тебе хорошей ночи, ангел мой. *** С годами пришло понимание. Они, как новенькие детальки, наконец притерлись друг к другу. Джулия стала их миром, Джейсон души не чаял в дочери. В свои выходные он часами играл с ней, постоянно что-то рассказывал, при этом разочарованно вздыхая, жалея, что женщина не может стать врачом. Но Джулия, похоже, не разделяла его пристрастий, ее больше манил мир матери — мир красок и абстракций. Каталина рисовала, выражая в картинах свой взгляд на окружающий мир. Она не претендовала на лавры Пикассо или Ван Гога, но недоумевала, когда Сайман, у которого был знакомый собственник галереи, предложил устроить выставку. Ее заметили, и один из ценителей искусства, американец, купил за баснословную сумму ее картину. Часть денег Каталина отложила на следующую выставку, а другую отдала мужу. Тот был горд за жену. Он давно уже не думал, что женщина собственность мужчины, что она должна у него все спрашивать и что она не имеет право на самостоятельное принятие решений. Она изменила его всего. Каталина не вспоминала об Испании, только глупые мечты о доме с Рамоном, — и смеялась над собственной глупостью. Ох, если бы она тогда из-за кого-то мужлана не подвернула ногу на лондонской улице, то никогда бы не встретила Джейсона. Он сначала изменил ее внутренний мир, а потом она поменяла его мир. Неужели такой бывает любовь? — Только не это! — воскликнула Каталина; она читала письма из Мадрида, от отца. — Что случилось? — Джейсон захлопнул свою тетрадь, где он писал отчеты. — Кат? — Рамон женился на Теодоре, — Джейсон вспомнил младшую сестричку Каталины, милую темноволосую девочку, три года назад ей было пятнадцать. — Чертов ловелас! Раз я упорхнула от него, значит, можно жениться на ней! — Кат, неужели это так страшно? — Джейсон подошел к жене, нежно обнимая ее за плечи. — Нет. Все, кроме одного. Моя семья собирается приехать к нам, — она смяла письмо. — Мы их примем, не переживай, — он поцеловал ее душистые волосы. Ее семья сняла шикарный номер в «Савойе», приехали Урбино с Ленорой, Рамон с Теодорой и тятя Ана. Каталина с помощью Дианы приготовила ужин. Она знала, что родители не будут рады тому, как она живет. Ее квартира, хоть и большая, была обставлена в современном стиле. Сама Каталина одевалась по последней моде и мыслила уже не как испанка. Они пришли к ним домой. Джулия крутилась в коридоре, конечно, все заметили, что девчушка пошла в испанскую сторону, но никто не выразил своего восхищения, даже когда Джулия заговорила. — Не дурно, но безвкусно, — пробормотала Ленора, когда посмотрела всю квартиру. Она скинула покрывало с мольберта, где была незаконченная картина. — Что это, дочка? — Я рисую, мама. И я выставляюсь, и их покупают, — Каролина победно улыбнулась, замечая, как Рамон смотрит на нее. — Тебе не кажется, что это чересчур? — спросила Ленора. — Нет, — ответил за жену Джейсон. — Я горжусь ей. Пойдемте за стол. На закуску подавали зеленый салат с креветками, на горячее — тушеные овощи в сладком соусе и печеночный хлебец, на столе стояли пряные соусы, а в бокалы разлили знаменитое вино из роз. На десерт принесли розы в кляре и молочный пудинг с виноградным желе. Весь обед семья промолчала, лишь только звучали вежливые слова. — Как Испания? — задала вопрос Каталина, чтобы разрушить гнетущую тишину. — Пока военные у власти все будет замечательно, — Джейсон кротко посмотрел на Урбино. — Но это не правильно! — возразила Кат. — Что хорошего в военщине? — Каталина, милая, любой стране нужен Муссолини, что ваш МакДональд, — эта фраза Теодоры потрясла чету Фокс до глубины души. — Это глупое заблуждение, когда-нибудь такие мысли погубят мир. Через три недели родня уехала обратно в Испанию. В этот раз у нее не было ни капли сожаления, что все так сложилось. Ах, если бы она знала, что свое сердце, душу и тело отдаст через много лет Родине ради призрачных идеалов. *** Весна 1927. У Портси как всегда было много гостей. Веру первое время смущало, что она, как приживалка, живет у них, пользуясь добротой Аманды и Саймана, но потом она поняла: Аманде трудно одной справляться со всем. Вера села на скамью, вдыхая свежий воздух. С мужем она не виделась много месяцев. С того дня, как она сказала, что уходит от него, Вера больше не видела его. Фредерик старательно избегал встреч, если на празднике друзей была она, то не было его. Верочка и не знала, что делать: развод церковь не примет, а по английским законам она — бесправное существо. Но жить так больше не хотелось. Что же с Фредериком? Он стал затворником, закрывшись от всех, забываясь в работе. Все эти месяцы, коротая вечера в одиночестве в доме на Каведеш-стрит, Фредерик думал о своем браке. Все рухнуло вмиг, и в этом виноват лишь он один. Почему он обвинил ее во всех грехах? Почему он не дал ей ребенка? Он только и делал, что позволял ей терять их детей. А она, Вера, все прощала, прощала, потому что любила его безгранично. Его жена была сказочным существом, только ангел мог забыть все обиды, только небесное создание могло отпустить все его грехи. Впервые за столько месяцев Фредерик решился заехать к Портси, ему было необходимо поговорить с женой. Он нашел ее одну в саду, та сидела на скамье, любуясь птахами, весело скакавшими по ветвям старой ивы. Вера стала еще краше, она немного поправилась, отрастила волосы, отчего в ней появилось еще больше очарования. — Вера, — позвал он ее по-русски. Она медленно повернула к нему голову, слова застряли в горле, она губами обозначила его имя. — Вера... — он бросился к ней, ниц падая к ее ногам. — Вера, прости меня! — Федор, о глупый Федор, — она запустила пальцы в его медовые волосы, застенчиво позволяя целовать свои ладони. — Вернись ко мне, давай начнем все с чистого листа, — страстно шептал он. — Бог все простит, — ответила Вера. — Федор, ты мог сделать это давно, — она вся светилась. Вера утерла его скупые мужские слезы. — Когда ты придешь? — Совсем скоро, дорогой. Она переступила порог их дома с легким беспокойством в сердце. Вера прошлась по комнатам, удивляясь чистоте и порядку. В вазах стояли ее любимые гортензии, а на столе — ее любимые трюфельные конфеты. Это мгновенье принадлежало только им, сердца бились в одном такте, словно отмеряя минуты до маленькой смерти, ведь любовь порой подобна смерти. Мы рождаемся ради любви, мы уходим в неизвестный край ради любви. В такие минуты узы крепчают, нити, связывающее людей, становятся крепче, но и они не вечны. Все же стоит жить ради одной минуты наивысшего триумфа. С той ночи между ними все изменилось. Фредерик превратился в заботливого мужа и великолепного любовника, он исполнял все ее капризы, был готов свернуть горы. Сейчас его не беспокоила мысль, что ребенок принесет им несчастье, он не думал, что жена должна слушаться его во всем, он научился уважать ее. Вера работала, и этим можно было гордиться. Но в тот день, когда она произнесла ему заветные слова, все изменилось. Она ждала ребенка, похоже, та ночь принесла плоды и наконец-то они будут счастливы в полной мере. Больше нет сомнений, холодности и пренебрежения, есть только настоящая искренняя любовь. Счастье — награда, которую еще надо заслужить. Разве небо может благословлять всех? Небо дарит солнце и дождь, снег и вьюгу и только оно знает, что ждет нас впереди. Осталось только принять все с достоинством, ибо наступали времена больших перемен. Ветер задул сильнее, предвещая новые беды. ГЛАВА 19 Не бойся сделать большой прыжок. Бездну нельзя преодолеть маленькими шажками. Дэвид Ллойд Джордж Осень 1927. Поздним ноябрьском вечером криком о своем рождении оповестила Елена Федоровна Лебедева, или Елена Вероника Сван. Вера всю беременность парила от счастья, она не испытывала тошноты или болей. Вера горда носила свой живот, показывая всем, как они рады этому. Она до сих пор помнила, как изменились их друзья, когда узнали о примирении. Любовь застилала глаза, любовь затуманила взор, она не могла дышать без нее, не могла думать, что есть жизнь без Федора. Муж заботился о ней, как о самой дорогой вещи в его жизни. Приносил завтрак в постель, балуя почти каждый день блинчиками с ее любимым вишневым вареньем. Фредерик договорился с Виктором, чтобы он позже приезжал в лабораторию: рассвет, новый день он обязан встречать с любимой. В обеденный перерыв он водил ее по кафе, ненавидя, когда стрелка показывала ему — пора идти на работу. А вечером Вера баловала его ужином, потом они шумно собирались в театр либо в оперу либо шли смотреть кино. В выходные они безраздельно принадлежали друг другу, это был их маленький мир, ради одного сладкого объятья, одного страстного поцелуя следовало придумывать этот мирок. Каждую ночь наслаждение разливалось по телу, сладостно наполняя каждую клеточку тела жизнью и любовью. Фредерик наблюдал за тем, как растет ребенок в ее чреве, открывая для себя целый мир. Но все же радость Веры была омрачена. Когда она качала на руках маленькую Елену, к ней пришла старая акушерка, сообщив, что у нее были сложные роды и у нее больше не будет детей. Все ее мечты одна за одной развеялись, как соль над морем. Она так отчаянно мечтала подарить мужу сына, так хотела еще родить детей и теперь она не могла сделать это. Маленькая девочка должна заменить все. Их Елена должна стать им целым миром, ведь стоит жить, чтобы утонуть в детских глазах. *** Весна 1928. Одиночество давно поселилось, как темный гость, в ее душе. Каждую ночь с ней была лишь тишина. После той измены Мария ощутила себя вымаранной в грязи, упавшей в пропасть, откуда ей никогда уже не подняться. Чтобы воскреснуть из пепла, ей нужна любовь, любовь человека, которого она так легко предала. Как говорят, око за око. Но разве современная женщина может так мыслить? Разве она не свободна от глупых предупреждений, что изменять мужчине можно, а женщине нет? Но все не изменится в один миг, и такие образованные леди, которых воспитали в духе целомудренности, не принимают нравы нового века. «О времена, о нравы!» Неужели она так сильно любит его, что решила отомстить? Или женщина тает в объятьях другого мужчины, мечтая причинить ему боль, совсем не понимая, что так она губит себя. Кто поймет этих странных существ, женщин? Мужчинам кажется, что они-то давно раскусили женскую сущность, но это глубокое заблуждение. Может быть, они знают, как воспламенить ее или как утешить, но понять... Нет, это им не дано. Любая нежная особа — непреступная крепость, только сроки осады у каждой разные. Да, мужчины не понимают женщин, но и женщины сами себя не знают. Господи, что же ей делать? Мария устало закрыла глаза. Может, ей поехать в Париж и все рассказать ему? Или ждать? Только чего ждать? Прошло два года, а он присылал скупые письма, адресуя матери и сыновьям. Разве, он ее считал виноватой? Будто бы это она первая изменила ему, а не он, у которого было два романа. Не его ли она застала в постели с другой? Мария не знала, что делать. Если спустя семь месяцев все и поняли, что произошло между ними, то никто и виду не показал. Никто не пытался ее жалеть, ибо она жалость презирала. Жестокая жизнь, она смеялась над своим отцом и матерью и сама почти не стала такой. Она не заслужила всего этого. Мария сняла тяжелые бусы, положив их на туалетный столик. Она была не так уж и стара — всего лишь тридцать один — женщина в рассвете, примерная жена, а ее непутевый муж нашел себе другую. Как ужасны мужчины! Мария легла в постель, дрожа от холода. Завтра будет новый день одиночества... Утром она проснулась совершенно разбитая, жизнь волка-одиночки совсем ее не красила. Эти месяцы убивали. День она провела в литературном салоне, выслушав рекомендации по поводу новых книг и порцию свежих сплетен. Домой Мария пришла как ни чем не бывало. Ее встретила встревоженная Кэтлин: — Что случилось, Кэтлин? — не понимая, спросила Мария. — Вильям приехал, — дрожащими губами произнесла свекровь. — Что ему нужно? — ехидно и громко сказала Мария, так, чтобы ее слышал Вильям. — Сказал, что правительство вернуло, — Кэтлин пожала плечами. — Что ж, мне надо поговорить с ним, — Мария легкой поступью прошла в холл, где Вильям обнимался с сыновьями. Он покорно прошел за ней, Мария заперла дверь, чтобы никто не смог им помешать. Внутри все кипело, и волна возмущения была готова вырваться наружу, она была как вулкан, долго спавший и неожиданно проснувшийся. Вильям же, наоборот, был спокоен, будто бы ничего и не было. — Мария, я хочу попросить у тебя прощение, — он откашлялся. — С чего бы это? Или тебе уже надоела та французская подстилка? — как же она была зла, готова расцарапать лицо Вильяму. — Я был не прав, — проронил он. — Ах, вот оно как! — крикнула она. — Только ты опоздал! — О чем ты? — с трудом выдавил из себя Вильям, мрачнея от дурных предположений. — Я изменила тебе! — выпалила Мария, с триумфом ловя выражения лица мужа, мужчины, которого она когда-то сильно любила. — Ты просто хочешь сделать мне больно, — беспомощно ответил лорд Трейндж. — Нет, — как же ей хотелось причинить ему сильную боль, заставить его страдать; она ожидала гнев, но вместо услышала другое: — Я прощу тебе все! Я себя не смогу простить! — с пылом начал он. — Это я во всем виноват! — Вильям... — выдавила из себя Мария. — Ты понимаешь, что во мне больше нет прежнего доверия к тебе? — она утомленно опустилась на диван. — Да, понимаю, но я могу завоевать тебя? — Мне нужно подумать, — она тихо вышла из кабинета. Вильям знал, что до утра она проплакала, он мог бы прийти утешить ее, но это бы только усугубило положение вещей между ними. Месяц они заново открывали друг друга. Пришлось заново узнавать привычки и привязанности, вновь пришлось учиться доверять и снова любить друг друга. Любовь — странное чувство — само по себе. Оно приходит неожиданно и уходит, не спросив никого. Ее нет, когда ждешь, и она приходит, когда не нужна. Алтарь нашего самолюбия — место гибели нашей любви. Эгоизм — гробница любой любви, нужно много выстрадать, чтобы понять это. Можно ли изменить, превратить ненависть в любовь? Мы легко теряем то, что приобретали долгие годы. Забываем все прекрасное, и тогда все рушится. Просто ли все вернуть на прежние места? Легко ли открыть сердце еще раз? А может, люди просто не хотят страдать заново? Формулы счастья не знает никто, но формула несчастья известна — неумение беречь и ценить то, что имеем. *** Интересно, смогла бы она так же простить своего мужа, часто задавала себе вопрос баронесса Уэсли. Ей не хотелось испытывать судьбу, с Артуром они прожили вместе девять лет, это был слишком большой срок, как ей казалось. Она, как и Аманда о своем муже, знала все о Артуре. Ему тридцать два, и он уже известный хирург, ищет самые сложные случаи для себя. С возрастом он становился только лучше. Конечно, ему хотелось, чтобы его дело продолжил сын. Но уже сейчас Артур замечал, что Чарльз не похож на него в детстве. У него в эти годы был пытливый ум, его интересовало, что внутри у лягушки, как течет кровь или что будет, если приложить у ране ту или иную траву. Но Чарльзу все это было чуждо, к этому была близка только Энди. И Урсула подогревала в дочери этот рано проснувшийся интерес. Урсула окинула ищущим взглядом туалетный столик, где россыпью лежали драгоценности. Они шли сегодня на вечер, устраиваемый профсоюзом врачей, где Артур был главной звездой. Ее отец все также имел свойство очаровывать студентов, несмотря на свой возраст (а ему было уже исполнилось пятьдесят восемь), он продолжал преподавать с тем же пылом, что и двадцать лет назад. Вечер решили проводить в главном зале колледжа, что радовало Урсулу. — Ты готова? — Артур зашел в комнату, взглянув на себя в зеркало. Его жена улыбнулась: он как всегда восхитителен в черном смокинге. — Почти, — ответила она, сравнивая стрелки на глазах. Когда они вошли в залу, гостей было много. Урсула с трудом узнавала людей, которых редко видела, но замечала, как присутствующие внимательно изучают ее. Баронесса имела главное качество — обаяние; люди хотели узнать ее, люди хотели хоть немного побыть в ее обществе. Этой чертой обладали и ее сестры, их троих, кстати, зачастую называли новыми сестрами Леннокс, что блистали в позапрошлом столетии. Их принимали и ценили, несмотря на сплетни, что их часто окружали; все же они были безупречны. — Добрый вечер, леди Урсула, — слышала она повсюду. Конечно же, с ней все мечтали хоть пять минут поговорить: она разбиралась в медицине, всегда была в курсе дел мужа и знала о политической жизни все. Как она может? Одни пытались увидеть поверхностные знания, думая, что дочь герцога Леннокса, воспитанная Джорджиной Грандж, не может быть серьезной. Другие предполагали, что перед каждым вечером Урсула читала несколько статей и делилась знаниями, а в процессе споров домысливала. Но все это не волновало Урсулу. — Леди Урсула! — ее окликнула Эмили Робсар, муж которой работал с Артуром; с этой четой они находились в конфликте. Год тому назад к ним в госпиталь привезли больного с тяжелой черепно-мозговой травмой, и он попал на стол к мистеру Тофэму Робсару. Больной умер, а Артур обвинил коллегу в непрофессионализме, сказав, что был шанс спасти человека. Начальство же прислушалось к Артуру, тем более, что его поддержал не менее известный хирург Джейсон Фокс. С тех пор Урсула опасалась и так неласковую миссис Робсар. — Да, — Урсула сделала маленький глоточек шампанского, ощущая, как ей не хватает воздуха. — Вы всегда милы, — о, как же ее выводило из себя это лавандовое платье, не украшавшее женщину, а, напротив, уродуя. Покрой не показывал ничего, что желала бы подчеркнуть любая женщина. — Вы тоже. Знаете, в госпитале никому не нравится, что ваш муж занимается еще и компанией, — Эмили говорило вкрадчиво, как тигрица, крадущаяся в зарослях камыша. — Его это не волнует, — фыркнула Урсула. — Да, но лекарства не помогают, а убивают. Есть уже случаи, — Урсула стиснула кулаки, подавляя порыв расцарапать собеседнице лицо. — О, это выскажете леди Холстон или саму лорду! — она развернулась на каблучках и ушла. Урсула предпочла постоять в уголке подальше ото всех, чтобы перевести дух и успокоить нервы. Зависть — самое гнусное чувство на свете. Само слово залито грязью, само слово не приносит ничего хорошего. Зависть может отравить жизнь и заставить посмотреть на другие вещи. Пока есть несчастливые люди, они постоянно будут завидовать остальным. Артур и Урсула приехали домой далеко заполночь, дети давно спали, а город как раз собирался проснуться. Урсула накинулась на мужа, проглотив его внезапный протест. Ее руки с ловкостью куртизанки раздевали его, она дразнила, она распаляла, она поджигала. Артур тихо засмеялся, целуя ее за ухом; этот шепот, как тихий трепет старых страниц, напомнил ей о первых интимных открытиях. Мужчина представлялся ей странным существом, но потом потом она поняла, что его желания, его удовлетворения находились в ее хрупких руках. Только она была способна облегчить его сладкие страдания. ГЛАВА 20 Какие бы боль и страдания ни приносила жизнь, мы все равно должны ее приветствовать. Солнце и Луна, день и ночь, мрак и свет, любовь и смерть — человек всегда между ними. Кто боится страданий, тот боится и радости. Лу Саломе Лето 1928. — Чертовы газетчики! — Виктор швырнул газеты в дальний угол; так продолжалось уже несколько недель. Каждое утро за завтраком он приходил в бешенство от статей в разного рода газетах. — Что опять случилось? — спокойно спросила Диана, сохраняя самообладание. — Очередные сплетни, — проворчал он. — Чертовы конкуренты, это все их рук дело. В этом я уверен. — Неужели у тебя могут быть конкуренты? — Диана откусила сэндвич с лососем, запивая любимым чаем. — Представь себе, могут! — он ходил по гостиной, как тигр по клетке, мечась из одного угла в другой. Диана вздохнула, зная, что его шквал возмущения и гнева ей не сдержать. Иногда ей удавалось его успокоить, но чаще всего чары и волшебные руки Дианы не действовали на Виктора. Первое время слухи разного рода не доставляли хлопот, но позже они стали неприятными. Джейсон был уверен, что это все происки их конкурентов, которым нужно было отвоевать место под солнцем. Рынок безраздельно принадлежал лорду Холстону, и он с годами только распространял свое влияние. Первые такие статейки рассказывали, как некий рабочий, купив в красивой баночке настойку, умер через неделю. У другой больной не вылечился кашель, а еще у одного скрутило живот от боли. И количество сплетен росло. Поначалу в их фирменную аптеку приходило много человек, но с каждой новой пущенной сплетней, как самой страшной гадюкой, люди меньше доверяли «Лейтон и Ко». Это портило безупречную репутации компании, что очень расстраивало владельца. Диана безмолвно наблюдала за этим всем, зная, как важно ее мужу, чтобы его любили и уважали. — Все наладиться, Виктор. — Мне нужно ехать. Хорошего дня, дорогая, — он убежал стремглав, даже не поцеловав свою жену в губы. Диана впервые почувствовала, как неудачи мужа отражаются на их личной жизни. В нем появилась частичка холодности, это съедало его, отравляло ему душу. Она пыталась каждый раз, когда он срывался на ней, осадить, показать, как он груб, но он, этого не замечал. Диана стала его бояться. Раздражительность по утрам при чтении газет превратилась в раздражительность в течение всего дня. Виктор похоже и не замечал, что причиняет боль любящим его людям. Да, его дела шли не лучшим образом, но это еще не означало полный крах. Диана все еще верила, что темные времена пройдут. Но это была маленькая буря, темные года будут позже. Все в их семье не ладилось. В те минуты, когда Виктор находился в офисе, его юная жена испытывала облегчение, она не слышала бурчание, как у старого деда, никто не бил предметы, дорогие ее сердцу. Порой ее одолевала грешная мысль: «Пусть совсем не возвращается!» Но еще больнее было при мысли, что у мужа есть любовница. Виктор почти не прикасался к ней, лишь иногда скупо и сухо исполняя супружеский долг. Лучше умереть, чем знать, что у него есть любовница. Она уже не думала о втором ребенке и снова стала после близости пить настойку: ребенок ничего не решит, а только все испортит. Пока ее муж не разберется сам в своей жизни, ничего не будет прежним. — Я не знаю, что делать, — отчаянно произнесла Диана; Сайман смотрел на нее поверх своих круглых очков, сложив при этом руки на груди. — Диана, он мужчина, — повторил снова Сайман; они спорили уже около часа; лишь изредка заходила Аманда, чтобы принести лимонада да вставить пару едких фраз. — Я должна смотреть, как рушится наш брак, — это я должна делать?! — Сайман дал ей мятного чаю, чтобы невестка успокоилась. — Нет, но ему нужно справиться со всем самому. Он должен сам побороть своих демонов, — Сайман облегчено вздохнул. Сначала Диана решила бороться в одиночку. Она узнала, где находится офис компании Базели, и направилась туда. Ей хотелось воззвать к совести, к миру, она мечтала, чтоб две компании мирно сосуществовали и не топили друг друга. Но все произошло не по заранее написанному сценарию. Леди вошла в приемный холл, где ее встретила милая девушка, ненамеренная пропускать Диану. Однако обаяние подействовало, и Диана прошла в кабинет главы компании. Она вошла как королева, с гордо поднятой головой, облаченная в коралловое платье, открывающее коленки. — Проходите, — услышала она голос во мраке. Из темноты кто-то вышел на свет, и Диана чуть не лишилась чувств. — Ты?! — она говорила, еле скрывая дрожь в теле, боясь показать, как и прежде, слабость. — Да, дорогая, неужели не ожидала? — он плеснул им в бокалы бренди, протягивая ей бокал. — Я узнал тебя по походке. — Я вам не «дорогая», мистер Рене. Я — леди Холстон, — она постаралась придать своему голосу грозность, но, по всей видимости, у нее плохо получалось. Как любой зверь, Оливье ощущал страх перед ним. — Все-таки стала его женой, — он криво усмехнулся, — не думал, что он на тебе женится. — Виктор любит меня, — Диана теребила рубиновую брошь на платье. — Непременно, но большего всего он любит свои заводы, — в этом была скрытая угроза, — которых я его лишу. — Я буду любить и нищего Виктора! — горячо прошептала она. — Конечно, — в мягком кошачьем тоне улавливалось что-то пугающее. — Диана, он потерпит крах. Я его уничтожу! — вены на шее Рене вздулись; Диана знала, что он может поступить с ней жестоко. — Ты это не сделаешь. У нас много друзей! — громко сказала Диана, ловя возбужденный, ищущий взгляд Рене. — Сделаю, — он замолчал, а потом прибавил: — Но у меня есть к тебе заманчивое предложение. — Какое? — Диана задыхалась, в глубине души догадываясь. — Ты станешь моей любовницей и будешь раскрывать мне все его секреты, — а, чего она ожидала от него. «Ты всегда знала, что он хочет тебя. Ничего не изменилось». — Нет! — Диана прикрыла ладонью рот. — Тогда я уничтожу его. Прошу: покиньте кабинет, — она вышла с покачнувшейся верой в успех мужа и свою помощь. Домой Диана приехала в слезах. По дороге она плакала украдкой, чтобы ее слезы не видел ни водитель, ни кто-либо еще — ей не хотелось казаться слабой, не хотелось, чтобы хоть одна живая душа догадалась о том, что произошло в кабинете Рене. Рене — глава крупной компании, которая начала свое начало в Париже и теперь пускала корни в Лондоне, раскидывая крону, собираясь зацвести, чтобы отравить их своим ядом. Неужели это месть оскорбленного мужчины — ведь Оливье даже не знает Виктора, не знает, какой он добрый и любящий, нежный и заботливый. Джимми открыл дверь машины, помогая выйти; она обычно говорила слова благодарности, но сегодня молча пошла в дом. Глория заметила, как хозяйка сняла туфли, переобуваясь в домашние, с опущенными плечами поднялась к себе. И почему она не попросила заварить себе чай, как всегда после поездок в город? Мисс Диана не ездила за покупками. Может, они поссорились с мистером Лейтоном? Ведь уже давно она не меняла простыни, и хозяин стал очень холодно вести с леди Ди. А может, заболел ее отец, и поэтому она пришла в растроганных чувствах? Она разведется с ним и станет любовницей Оливье. Ее осудят, будут презирать, но так она сохранит гордость своего мужа. Для него потерять состояние означает показать отцу, что он ни на что не годен, а брат будет ликовать. Джордж, как наследник, останется с ним, Виктор воспитает его так, как мечтал всегда. Конечно, ему будет потом сложно войти в высшее общество, но он все сможет: уже сейчас люди поражаются его прыткости и смышлености. Виктор — идеал мечтаний многих девушек, ее сестра увела его из-под алтаря, и он не разу с тех пор не пожалел об этом, и сейчас Диана решила бросить его в беде, заставив сражаться со всем миром. Казалось, что она уже лежит на краю пропасти, откуда ей никогда не выбраться. Она уже не верила в лучший исход, слова Рене пустили яд, поселились у нее в душе, помогая потерять себя навсегда. Диана встретила в саду Джорджа с Глорией, поцеловав мальчика его в щеку, она направилась в дом. Гарден-Дейлиас в последнее время был пуст, гостей не бывало, не проводили вечеринки, отчего ощущалась гнетущая обстановка в семье. Дом страдал вместе со всеми, дом чувствовал. Виктор сверял счета у себя в кабинете; Диана на цыпочках прошла к нему; он поднял на ее лицо. Виктор улыбался ей, но Диана не видела улыбки, не заметила, как надежда загорелась в его глазах. Ах, если бы она знала, что два дня назад ее муж дал интервью во все газеты. Если бы она только знала, что ее возлюбленный разоблачил в финансовой нечистоплотности Оливье и что его, Виктора, дела снова пошли в гору. Люди не обладают способностью видеть то, в чем их разум не участвует. Может, обладай этим качеством, не сказала бы Диана этих роковых фраз. — Диана, проходи, — ну почему, почему она не услышала в его голосе нежности, корила она себя после. — Нам нужно поговорить, — начала она, унимая дрожащие руки. Виктор кивнул. — То, что я скажу тебе, очень серьезно. Я хочу развод, — эти слова причиняли ей нестерпимую боль, сердце разрывалось внутри от осознания, что у всего есть конец. — Могу я узнать причину? — холодно, как острый кинжал, задал он свой вопрос. — У меня есть другой, — эта ложь лишала ее сил, но не существовало другого способа спасти любимого. — Вот как. Могу узнать хоть его имя? — от интонаций, скользящих в его голосе, Диане становилось не по себе, эту сторону его характера она не знала. — Оливье Рене. — Этот хлыщ? — оттого, что он тихо бесится, ей делалось еще больше совестливей. Если бы он крушил и орал на нее, стало бы легче, но Виктор внешне был спокоен. — Да, — проронила она. — Милая моя, но Рене уже в тюрьме, — она хотела было набрать полную грудь воздуха, но что-то сдавило ее. — Если бы я знал, то оставил его тебе и твоей милой кузине, что умоляла меня засадить его надолго. Если ты хотела спасти меня, став чужой подстилкой, то ты меня плохо знаешь, — он встал с кресла, прошел мимо; женщина попыталась его удержать, но Виктор оказался у двери первый. — Собирай вещи и уезжай. Джордж останется со мной. — Но Виктор... — Я сказал: вон! — Диана, как раненая птица, не могла лететь. От этих слов ее сердце взорвалось. — Виктор... — Я НЕ ХОЧУ видеть тебя! — он одним прыжком настиг ее, больно хватая за подбородок, рывком поднимая и заставляя смотреть в глаза. — Я не хочу больше слышать тебя. Запомни навсегда, дорогая: я никому не позволю искать легкий путей. Для тебя это трудно — переступить через себя, — но эта дешевая свобода от трудностей. — Виктор... — прохрипела она. — Убирайся, — он разжал пальцы, отпихивая; Диана упала на пол, пребольно стукнувшись локтем. — Виктор... — по ее щекам бежали слезы. — Я сказал: убирайся! — он был непреклонен в своем решении. На закате Диана была на пути в Париж, она снова возвращалась в город, из которого убежала много лет назад. За пять лет в ее жизни все изменилось, но она не ожидала, что снова окажется там. Она не смогла остаться в одном с ним городе, не могла спокойно ходить по улицам, где прогуливался он, не могла дышать одним и тем же воздухом с ним. Диану бы принял отец или сестры, но это для нее было бы настоящей пыткой. Барбара осталась вместе с Джорджем, с самой же Дианой была ее Глория. Вместе с солнцем погасла она навсегда, только вот солнце завтра снова проснется и одарит теплом... Как она могла все разрушить? Зачем ей позволили это сделать? Ответов на эти вопросы у нее не было. *** Еще никто не знал, что Диана уехала из Лондона, еще никто не знал, что семьи Лейтон больше не было. Сестры Грандж купались в счастье и любви. Каталина рисовала картины для новой выставки. Мария снова отдала мужу ключи от своего сердца, а Вера и Фредерик переживали новое рожденье. Лето как всегда одаривало дарами природы, наполняя своим знойным дыханием город. Все жило и оживало, когда проливалась вода, божья благодать, и тогда лондонцы снова начинали молить о жаре. Гордые красавцы георгины без хозяйки не цвели, а розы не ощущали ласки. Все шло своим чередом, по-прежнему у Портси бывало много гостей. В этот день Аманда вместе с Верой ждали приезда гостей. Они вместе с Теей накрывали на стол в большой беседке, где компания пряталась от палящего солнца. Они не знали, что Диана вчера уехала. На сегодня был запланирован праздник — победа Виктора, человека, чье имя уже означает победу. Он приехал с сыном, Джордж радостно побежал играть с Кесси. Вера заметила, что мужчина был чернее тучи. — Где Диана? — спросила она; Виктор молчал, смотря на прозрачное небо. — Возможно, поехала в Париж, — услышали они. — Что? — Аманда часто моргала, точно ей сказали, что мир перевернулся. — Что случилось, Виктор? — Я выгнал ее из дому. — За что? — не унималась Аманда. — За то, что она решилась стать чужой подстилкой, якобы спасая меня, — процедил сквозь зубы Виктор. — Это не повод, — пролепетала Вера. — Повод, пусть знает, что я такие вещи не терплю. — Ты ужасен. Виктор! — слабо воскликнула Аманда. — Я поступил так, как велела мне совесть! Я не хочу, чтобы рядом со мной была женщина, которая похожа на мою мать, которая готова на все лишь бы достичь своей цели! — Вера зажала рот ладонью, с широко распахнутыми глазами смотря на друга. — Ты не прав! — Аманда пыталась доказать ему, что он заблуждается. — Ею двигали лишь чистые помыслы. Она хотела спасти твою гордость, зная, как важно для тебя это! — Значит, вы с Урсулой знали?! — Виктор отвернулся от них. — А она не подумала, что причинит мне боль? Не подумала, что мое сердце будет болеть от мысли, что она с другим? Не подумала, что будет с Джорджем, когда он вырастет? Она думала о моей чертовой гордости, которая не нуждается в таких жертвах! Думала о моих доходах! Хотя я мог прокормить семью! Она думала только о себе, но не обо мне! Вечер был испорчен, гости с мрачным настроением разъехались по домам. Аманда и Сайман поссорились, он приводил ей тысячу доводов, примеров из своей практики, но не смог ее убедить, ничто не действовало. Он бился об скалу, и после этой ссоры они неделю не разговаривали друг с другом, пока Сайман не попросил прощение, но не признал свою неправоту. Она поняла, что на некоторые вещи муж и жена смотрят по-разному и что отчасти им не понять друг друга никогда. На следующий день Джейсон вместе с Каталиной приехал в Гарден-Дейлиас, их встретила Барбара с Джорджем. Каталина взяла на руки мальчика, вдыхая аромат его волос. Джейсон же пошел искать Виктора. Всю ночь они с Каталиной придумывали, как помочь друзьям. Как мужчина, он понимал его, но не принимал его жесткость. Он, по всей видимости, был настолько резок, что бедная Диана уехала в неизвестном направлении. Виктор любил Диану, как он, Джейсон, любил Кат. Однажды Каталина сказала ему примерно те же слова, и он выбросил белый флаг, осознав, насколько заблуждается. Джейсон нашел Виктора в библиотеке, тот с бокалом бренди читал Роберта Бернса. Говорили недолго, и Джейсон сделал вывод: чете Лейтон нужно время. Виктора сложно было разубедить: ни Мария, ни Артур с Урсулой не смогли это сделать. Всему свое время. *** Весь лондонский свет съехался, чтобы посмотреть на полные экспрессии и загадок полотна Каталины. Она долго подбирала полотна для выставки, где были смешные кошки и искаженные улицы, непонятные образы, граничившие с фантастикой, и простые полевые цветы. Но недавно с новым рвением она начала осваивать фотокамеру. Джейсон купил ее у одного престарелого фотографа, и не думая, что вещичка заинтересует жену. Кат быстро изучила механизм получения фотографии. И уже спустя месяц, вечером после очередного банкета, попросила остановиться рядом с Лондонским мостом, опутанным бережно туманом, и она сделала кадр, который теперь украшал одну из стен выставочного зала. Вторую фотографию Каталина сделала у саду у Портси; за безмятежностью цветов можно было видеть скрытое беспокойство, которое читалось в наклонах бархатных ресниц цветов, в легких взмахах листьев. Каталина Фокс становилась модной художницей, другие именитые мастера выражали ей свою благосклонность, называя ее новым словом в арт-мире, говоря, что женщина видит все в других цветах. Пресса подолгу останавливалась у каждой картины, делая какие-то заметки, а потом начинали искать их творца, чтобы сделать пояснения. Каталина сегодня испытала настоящую радость, она была обласкана и одаренна вниманием, ею восхищались, ее благодарили. Каталина перебирала складки светло-желтого платья одной рукой, а второй держала Джулию за руку. Она не смогла оставить дочь дома и, нарядив ее, как принцессу, вызывала у всех восхищение. Джейсона сейчас рядом не было, он все еще находился в госпитале и мог сильно задержаться. Высшему свету не нравилось, что испанка старалась быть похожей на британку. Каталина окончательно избавилась от акцента, и в ее манерах появилось больше сдержанности и изящности. Она одевалась как элегантная леди, другие женщины, разглядывая фотографии в журналах и газетах, мечтали найти похожий костюм или платье. Ей нравилась английская традиция носить шляпки, в чем ей помогала Аманда. Каталина искрилась счастьем, от нее исходило какое-то необычное тепло, а ее картины навевали на мысли о прекрасном. Так, стоя напротив картины «Морской бриз», в неровных линиях можно было угадать серебристые волны, и солнце медленно сползало за горизонт, окрашивая воду в красно-золотые тона. Да, это был Брайтон, городок, привлекавший многих, городок, где все казалось сказкой. Джейсон привез ее туда, чтобы они вместе отдохнули, и ее бездумная жизнь наполнилась дыханием вдохновения. По утрам она часами бродила с мольбертом в руках по береговой линии, будто бы ища ответы на вечные вопросы. После короткого, десятидневного отдыха все казалось мелочью. Жизнь — ослепительный миг, что может вместиться в один лишь восход солнца. — Ты опоздал на два часа! — Каталина надула губы, Джейсон поцеловал ее, лукаво улыбаясь. Он протянул ей огромный букет белоснежных лилий. — Я устала отбиваться от светил высшего общества и журналистов! — Я помогу тебе, не мог же я бросить двух молодых хирургов, — она счастливо кивнула. Вечер затянулся. Каталина все это время была в центре внимания. Она продала еще три картины и по дороге домой считала деньги, обдумывая, на что их потратить. У них с Джейсоном скопилась большая сумма. Она взглянула на мужа; ночные огни бросали свет на его светлое лицо; он прижимал к себе Джулию; они оба спали, как два ангела. Каталина разбудила их, когда они подъехали к дому. А почему бы ей не купить свою галерею? Ведь у нее достаточно денег. Появление своего помещения многое изменит. Через девять дней скоропостижно скончалась ее подруга, леди Лапри, Каталине досталась ее галерея. Та самая галерея, что будет всегда новатором в искусстве. Но столько предстояло пережить! Приближались трудные времена, их никто не звал, но они уже подходили, готовясь нанести сокрушающий удар. Тогда жизненная несправедливость принималась как нечто неизбежное, теперь же люди решили ее отстаивать. По сводкам о безработице можно было понять — времена трудные. Но будоражило не только саму Англию, но и ее колонии. Казалось, империя, где никогда не заходит солнце, умрет. У всего есть трагический конец, но люди, жившие в те дни, не хотели становиться свидетелями великих перемен, они уже пережили Великую войну, ощутили на себе дыхание конца. Человечество стояло на краю пропасти, но оно смогло отойти от него. Но научились ли они на своих ошибках? *** Осень 1928. Листья медленно падали на дорожки. Она прожила здесь долгое время и потеряла счет дням, ибо каждый был похож на предыдущий. Денег у нее достаточно, чтобы снять небольшой домик в пригороде Парижа. Всем она представлялась молодой вдовой, она носила черный цвет, показывая траур по своей любви. Виктор не пытался ее искать, не писал и не звонил. Она могла свободно путешествовать по миру, так как ее банковский счет он не закрыл, с его стороны это благородный жест. Она взяла с собой пару простых платьев и золотые сережки матери. В Гарден-Дейлиас она оставила все — разбитое сердце, подарки, его уважение. Все это было в том далеком прошлом, это нельзя вернуть. Диана предпочла стать затворницей. Ночью ее преследовал гневный взгляд мужа, она просыпалась вся в поту, дрожа от холода. Ее никто не согревал, не утешал, только Глория всегда была рядом со своей хозяйкой. Ее душа болела, синяки на шея от мертвой хватки Виктора быстро зажили, но не сердце. — Мисс Диана, вам надо поесть, — Глория поставила на изящный кофейный столик завтрак. — Я не хочу, — ответила она, тяжелое вздыхая. По утрам Диана плохо себя чувствовала. За это время она сильно похудела, став напоминать скелет; под некогда прекрасными глазами пролегли тени, отчего они стали сиять еще загадочней. — Вам плохо каждое утро. Может, вы ждете ребенка? — Диана обернулась к Глории. — Нет, это невозможно, о-о-о... — Диана осеклась, зажав рот рукой. Той ночью она решила попрощаться с Виктором, чтобы тело на весь остаток жизни заполнили его губы. После сладкой любви всегда горько пробовать плод нелюбви. В ту ночь с полными глазами слез она прижалась к крепкому плечу Виктора, он ласково провел по ее волосам, прошептав: — Не плачь, все будет хорошо, — ее губы легко коснулись его плеча. — Прошу тебя, не плачь, я всегда буду с тобой. Диана вздохнула, чувствуя, как колотится в ее сердце. Слезы все текли по щекам, ее пальцы сжали его плечи, словно прося помощи. Она хваталась за него, как за спасительный круг, в надежде, что только с ним выдержит бурю. Мужчина обнял ее, притягивая голову к своей широкой груди. Ему хотелось высушить ее слезы навсегда. Диана хотела, чтобы его память навсегда сохранила эти мгновенья. Она снова заплакала, и он подумал, что это от наслаждения. Ах, если бы он знал, что случится завтра! Она провалилась в бездну чувств вместе с ним, они оба оказались где-то за пределами человеческого сознания. После они лежали в объятьях друг друга, ощущая размеренное дыханье на своих щеках. Виктор не понимал, почему она сегодня плачет. Утром, проснувшись в крепких руках, Диана снова плакала, ей пришлось сказать все. Все было ужасно. Сейчас она была в Париже и понимает, что ничего не изменить. Глория, поняв, отчего хозяйка так долго мочит, зашевелилась, чтобы та очнулась от мыслей. — Мисс Диана, вам нужно написать сэру Виктору или позвонить ему, — Диана подошла к служанке, хватая ее за плечи и нервно тряся. — Я не собираюсь этого делать и тебе советую молчать. Ты поняла? — от взгляда цвета весенней листвы после дождя многим становилось не по себе, Глория тяжело сглотнула, боясь праведного гнева хозяйки. — Да, — выдавила она из себя. — Виктор сам должен прийти, понимаешь? — Да. А вдруг он никогда не приедет сюда? — Диана отпустила Глорию. — Тогда я буду страдать до конца жизни, а этот ребенок станет моим утешением. Глория, боясь леди Ди, тихо вышла из спальни последней. Диана упала на постель и разрыдалась. Ну почему, почему жизнь так жестока? Сердце разрывалось от горя. Там, за Ла-Маншем, была ее любовь, ее семья, ее друзья и ее сын. Она положила ладонь на живот и вспомнила День Рожденья Виктора и свое признание. Она гордо носила свой живот в те месяцы и ждала появление Джорджа. В нем заключался весь ее мир, а Виктор лишил ее этого. Нет, это сделал не он, это она, собственными руками. Она убила их счастье. Подожди она с признанием еще день, все осталось бы на своих местах. Она никому не скажет, даже сестрам, им не нужно вмешиваться в их с Виктором жизнь. Все должно идти своим чередом. *** Приоткрыли шторки автомобиля. Пред всеми предстали не изумрудные, а уже изрядно пожелтевшие после изнурительных дождей поля. Легкий туман оплетал их, утром всегда было так. Льняных полей стало меньше, большинство заросло бурьяном или злаковыми. Сегодня шел дождь. Артур не помнил, каким Антрим бывает осенью. Дорога покрылась тяжелой лиственной массой, похожей на ржавчину, ощущался контраст между лондонскими ровными дорогами и разбитой, ведущей в антримские поместья. Неужели местные помещики так бедны, что не могут привести их в порядок? — Это твое, папа, поместье? — спросил Чарльз указывая на белоснежный замок отстроенный в стиле барокко. — Нет, это не мое, — улыбнувшись ответил Артур. — Мое поместье построил мой дед, первый барон Уэсли, а этому уже лет двести. — Это Холстон-Холл, — все повернулись к Урсуле, — ведь так же? — Да, это он, — подтвердил Артур. — Оно принадлежит дяде Виктору? — Энди стала разглядывать с любопытством замок. — Нет, оно принадлежит его отцу и младшему брату, — Урсула прижала к себе детей. — Вот этот дом, — они уже проехали Холстон-Холл, и Артур указал на простой дом, который некогда принадлежал отцу Каролины. Когда пришло известие о смерти Агнессы, мачехи Артура, он испытал некое облегчение. Тревор оставил ей поместье в личное пользованье, конечно, это беспокоило Артура, но с годами, особенно после того, как карьера пошла в гору, он забыл, что однажды вернется сюда. Тогда, четырнадцать лет тому назад, он думал, что покидает Ирландию навсегда. Здесь ничего почти не изменилось: те же волшебные травы, тот же воздух. Только страна стала другой: изрядно обеднела, опустели поля, и появились молодые леса. Артур затормозил перед домом, где не горел свет, помог всем выбраться из машины; парадные двери открылись; появилась прежняя экономка миссис Фитцпатч; она постарела за годы, еще больше располнела, а ее некогда милое лицо омрачали морщины. — Милорд, — проговорила радостно экономка. — Вы вернулись навсегда! — Не навсегда, — возразил он, — я продаю дом, — вся его семья вошла в роскошный холл, прислуга, выстроившись в ряд ждала, своего нового хозяина. — Здравствуйте всем. — Мистер Йорк, не продавайте его, — взмолилась молоденькая служанка. Он поймал настороженный взгляд жены. Девчонка была хороша: тоненькая, но с аппетитными формами, милая мордашка с ярко-голубыми глазами, светлая голова. — Как тебя зовут? — Урсула осмотрела всех. — Эмили. — Так вот, Эмили. Нам с Артуром не нужна эта земля, — он удивился деловому и жесткому тону супруги. Артур, конечно, знал, что она властная натура, но только сегодня это ярко проявилось. — Ваши комнаты готовы. Полдня новоиспеченные хозяева Йорк-Хауса изучали дом, Артур удивлялся изысканным изменениям, которые произвела его мачеха. Повсюду лежали изумительные персидские ковры, на стенах висели картины порой неизвестных художников, на тонких деревянных столиках стояли высокие расписные китайские вазы, а на каминах тикали забавные часы. Одинаковые портьеры в каждой комнате поменяли на подходящие строго к интерьеру. У кроватей исчезли громоздкие балдахины, зато появились вышитые покрывала. Урсула изумленно прикасалась к вещам, подолгу вертя в руках, Артур тихо посмеивался: — Можешь забрать все, что хочешь, — Урсула кинулась к нему, радостно обнимая за шею. — Не благодари. Нашему новому дому нужно много вещей. А ты думала, что я просто продам Йорк-Хаус и положу деньги в банк? Я куплю нам дом загородом. Коробки с вещами отправились в Лондон, Артур и Урсула остались в Ирландии еще на несколько недель. Управляющий Артура никак не мог найти покупателей на небольшое роскошное поместье. Владелец мечтал поскорее продать его, чтобы больше никогда не возвращаться. Часто в Англии его звали светлые воспоминания, для этого и нужно было навсегда оставить здесь все, чтобы сердцу больше не хотелось лететь туда, где оно наполнялось счастьем. В Антриме Артур скучал по их квартирке на Довер-стрит, с нетерпением в сердце ожидая возвращения домой. Домой... Так сладко звучит. Да, его дом Англия, будто бы это было всегда. Детям очень понравилось в Ирландии. Она казалась им волшебной страной, они ненасытно слушали рассказы о древних преданиях этой земли, носясь по замку, пугая слуг, а потом засыпая в одной большой постели вместе. По ночам они мечтали увидеть эльфов, в саду — миниатюрных фей, их очаровала именно загадочность этих мест. Они никогда не поймут, как же прекрасна Ирландия летом. В этот период проявляется все ее очарование. Ветерок обдувает, приподнимая с земли полевую траву, полегшую от сильного дождя. Мария любила срывать цветы жасмина, собирая их в букетики. А оставив лошадь есть мягкую травку, они ложились посреди заброшенного поля, чтобы посмотреть, как медленно плывут над ними облака, превращаясь в забавные фигуры. Да, это все безвозвратно ушло, они втроем стали другими. В детстве летаешь, в юности ходишь, а взрослея, ползаешь. Поместье Артур продал Эдварду, тот долго не соглашался на сделку, но в конечном итоге его любимая супруга уговорила его. Наконец-то они могли навсегда покинуть Ирландию. Теперь Артур разлучался с Родиной навсегда, ничто не держало его, ничто не имело над ним власти, только Англия. Сердце радостно стучало от счастье: они возвращались... *** Январь 1929. Прошло слишком много времени, можно было забыть, можно было простить. Иногда сердце просило ее вернуться, но разум умолял остаться. Ей было невообразимо больно слышать слухи о выдуманных или невыдуманных любовницах мужа. Она не знала, чему верить и верить ли вообще. Но от этих мыслей ей становилось еще больнее. Она знала, что именно в Париже принесла болезнь своему сердцу на всю жизнь, когда-нибудь оно перестанет биться, потому что устанет страдать. Да, страдание стало смыслом ее жизни. Она старалась забыть. Ей было нужно ради кого-то жить, но, вместо этого, она медленно убивала себя, изнуряя тело, нуждавшееся в покое, собиравшееся подарить жизнь. Ребенок — ее единственная и последняя радость в этой скучной, серой жизни. Всю свою короткую жизнь она зачем-то гонялась за эфемерными мечтами. Она мечтала подолгу, сидя на подоконнике в доме тети Валери, смотря на звездное небо. Грезила, как вернется в Лондон, как ослепит своей красотой Виктора, как он забудет все на свете и сделает ее своей спутницей. Все отчасти так и случилось. Он, увидев ее, проведя с ней ночь, потерял голову. Он любил ее, она любила его, а что теперь? Только воспоминания, медовые сны о прошлом. Любовь лилась по жилам вместо крови, но сейчас ее высасывали медленно, по капельке каждый день. Ребенок тихо шевелился, она положила руку на живот, успокаивая его. Глория переживала за хозяйку. Диана сильно похудела и напоминала тростинку с большим животом. С щек сошел былой румянец, а зеленые глаза стали еще загадочней сиять. Она не позволяла писать семье, ее гордость не нуждалась в чьей бы то ни было помощи. Ее сердце и разум были в разладе. Она мечтала подарить жизнь маленькому человечку и умереть. Но разве только Диана тихо умирала от любви? Виктор страдал не меньше. Он пытался забыться в объятьях других женщин, но не мог — его постоянно преследовал незримый образ возлюбленной. Диана поселилась навсегда в его сердце, пленила душу и поглотила остатки здравого смысла. Вино помогало на время снять душевную боль, но тогда просыпалась совесть, с которой боролась гордость. О, она его враг, если бы не она... Возможно, никогда. Но в жизни нет сослагательных наклонений. Первые месяцы он считал себя правым, но потом это чувство начало отпускать его. Она преследовала его везде. В их спальне до сих пор лежал небрежно сложенный голубо-зеленый пеньюар на софе, а туалетные принадлежности так и остались разбросанными на ее столике. А ее духи впитались с годами в подушку, по ночам он обнимал ее, чтобы вдохнуть, чтобы на минуту ощутить ее присутствие. Он ничего не хотел менять, будто бы ждал скорого возвращения жены, но та не приезжала к нему. Они, два гордеца, которые скорее умрут, нежели простят друг друга. Он не мог забыть ту, последнюю, ночь. Теперь он разгадал тайну ее слез, но от этой разгадке на душе становилось еще тяжелей. Она мысленно его предала, она думала его оставить. Зачем? Он со всем бы справился сам, но она все испортила. Он верил ей, а она была готова изменить ему. Хотя она призналась, а не подло, за спиной совершила преступление. Он должен найти в себе силы хотя бы просто привезти ее домой. Может, он не будет так нуждаться в ней, будет испытывать отвращение при взгляде на нее. Но его сын нуждался в матери. Он уже больше не мог врать ему каждый вечер, и ему стало больно смотреть за сыном проводящим время у окна, ожидая, что у дома остановится машина и оттуда выйдет его мать. Джордж любил Диану, и он совсем не виноват в том, что его отец считает ее предательницей. Он обязан ехать в Париж. Диана будет сопротивляться, но он воспользуется правами супруга. Пускай он ее свяжет, и силком привезет домой, зато она будет рядом с Джорджем. Его ждал Париж. А ждала ли Диана? *** Утром выпал снег. В детстве Диана обожала выбегать на улицу, чтобы поиграть в снежки и покататься на коньках, но сегодня она ненавидела снег. Тогда, в детстве, она могла часами с подругами и сестрами гонять по улице, совсем не стесняясь ни из-за своего происхождения, ни из-за друзей не ее круга. Она была простой девчонкой, а сейчас женщиной с прошлым. Все ее эмоции, все ее чувства из-за беременности изменились. Диана была то раскаленной фурией, то кротким ангелом. Никто не знал, что от нее ждать. Женщина выглянула в окно. Перед домом остановилась машина, вышел мужчина. Он был безупречно одет: пальто, сшитое по последней моде; цилиндр, аристократизм в его манерах. Диана гадала, кто бы это мог быть. Она наспех накинула тяжелый жакет, чтобы скрыть живот. Посмотрев в зеркало, быстро припудрила темные круги под глазами. Все равно выглядит она ужасно. Кто-то вошел в спальню. Диана увидела гостя, на лице появилась улыбка, которая медленно расплылась. Несколько минут они сверлили друг друга взглядом, полным неприязни. Диана сильнее запахнула жакет, скрывая живот, а Виктор скинул с себя пальто, повесив на вешалку. — Что ты здесь делаешь? — ледяным тоном потребовала она ответ. — Неужели соскучился? — Я хочу, чтобы ты вернулась домой. Сделай это не ради меня, а ради сына, — Виктор знал, на что надо давить, чтобы Диана сдалась без боя. — Я не поеду! — она как можно дальше отошла, — тем более с тобой. — Диана, я умоляю тебя. Подумай о сыне, — ей нравилось, как он почти унижается перед ней, как он готов ползать у нее в ногах. — Диана, ты можешь не прощать меня. Мы не будем спать в одной постели, — она обернулась; он поймал во взгляде нерешительность, однако в голосе нерешительности не было: — Виктор, ты причинил мне боль. Ты понимаешь это? Я любила тебя, а ты даже не удосужился меня понять, расценив это как покушение на твои собственнические права на меня, — Виктор осознал, насколько глубоко он ее ранил. — Я поступил так, как считал нужным, — продолжал он. — Вот и живи со своим Эго, а меня оставь! — выпалила она. Диана ощутила слабость в теле, она схватилась за прикроватный столик, медленно переводя дыхание. Виктор мгновенно оказался рядом, обнял за талию, усаживая на кровать. Супруги встретились глазами, и Диана заплакала, пытаясь спрятать лицо. Он все понял, все узнал. Как же было больно на душе. — Почему ты не сказала, что ждешь ребенка? — он задал вопрос ласково, от нежности у нее защемило сердце. — Я хотела, чтобы ты страдал, — прошептала Диана. — Тогда ты получила свое. Мы едем в Лондон, пока ты не довела себя до могилы, — он нежно гладил ее живот, при этом успокаивая, но она активно вырвалась, несмотря на слабость. Наступит ли покой в их душах когда-нибудь? Она устала и не могла сопротивляться больше. Угасло ее бунтарство, и только это перевесило чашу весов в пользу Виктора. Теперь ей безразлично. Излечится ли она когда-нибудь? Она не любила его больше, и это открытие потрясло ее до глубины души. ГЛАВА 21 Это происходит всегда, когда рушится цивилизация. Люди, обладающие умом и мужеством, выплывают, а те, кто не обладает этими качествами, — идут ко дну. М. Митчелл. «Унесенные ветром» Февраль 1929. Осталось только уповать на чудо. Он давно знал, что она, возможно, не выживет. Он пытался заставить ее жить, но она упорно что-то доказывала ему. Словно хотела показать, что, мучая себя, причиняет боль и ему тоже. Возможно, она умрет. Он думал когда-то, что упрямство — черта его семьи, но, как оказалось, его жена обладала не меньшей настойчивостью. Но как же Диана не понимала: своим поведением, безразличием она причиняет боль другим, не только Виктору. Вероятно, все скоро будет кончено... Он помнил, как холодным январским днем увозил ее домой. В душе была какая-то странная пустота, та, что, съедает все, не оставляя при этом ничего. Он корил себя, не ожидая прощения. Только ее безразличие помогло ему сломить сопротивление женщины. Только поэтому она уехала с ним. Они ни о чем не говорили, Виктор молча помогал собираться, видя, как ей это нелегко дается. Он смотрел на прозрачную холодную гладь Ла-Манша, в ней он увидел скорбь и одиночество. Он подошел к Глории, стараясь как можно мягче задать свой вопрос, что постоянно крутился у него в голове, с того самого момента, как узнал, что станет отцом. Глория с опаской взглянула на хозяина, боясь его праведного гнева, но не посмела уйти: ее хозяйка явно бы не одобрила такого. У него больше не было сил на непонятную, нелепую борьбу с Дианой. Джордж, их темноволосый зеленоглазый мальчуган, радостно встретил родителей, побежав с раскрытыми объятьями, но Диана не могла больше дарить ему ту ласку и заботу, словно в нем она видела образ мужчины, нанесшего ей такие сильные душевные раны. А мальчик страдал, не понимая, за что его наказывает мать. Никто за короткое время не смог привести Диану в чувства, будто бы она решила провести в жизнь малыша и уйти в безвестность. Сейчас, стоя у окна в кабинете Артура и Джейсона, Виктор осознавал, что все закончилось трагично. Как же будет смеяться его отец, как же он будет радоваться! Еще вчера он с отчаянием пришел в церковь Святого Августа, где когда-то они венчались и крестили сына. Отец Питер с испугом посмотрел на него: сейчас этот сильный, несгибаемый человек был похож на раба, готового смиренно принять страшную ношу. Он давно знал Виктора и его супругу, и все, что мог посоветовать — молиться за судьбу Дианы, а сына крестить. В суматохе и мрачности Виктор даже забыл, что у него появился сын. Этот крошечный ребенок совсем был не похож на здорового крепыша, их первенца. Виктору было трудно принять то, что ребенок будет больным, неполноценным человеком. Выбрав в крестные родители Урсулу и Джейсона, Виктор назвал мальчика Робертом Томасом Маршалом, в честь его великих предков. Скоропостижное крещение все приняли как должное, ибо ребенок мог умереть в любую минуту. Все начало меняться после того, как ребенку дали имя, словно бы его стали оберегать его великие предки. С каждым днем малышу становилось все лучше, и теперь оставалось только молиться о здоровье жены. Диана должна выжить, его раненое сердце безумно жаждало этого. Кажется, он был готов ползать в ногах у супруги. Если она его не простит, то вся его жизнь превратится в бессмысленное представление. *** Оттого, что шторы плотные, в палате было душно. Когда Диана открыла глаза, рядом с ней никто не находился. Вся палата была завалена ее любимыми георгинами. Откуда их столько в феврале? Она вдохнула их слабый аромат и вспомнила, как ей стало плохо дома, как Джордж звал на помощь, как кричал младенец. Что произошло? В теле появилась какая-то необъяснимая легкость. Диана оглянулась — ребенка нигде не было — и забеспокоилась, испугавшись, что младенец не прожил и часа на земле. Тихо вошла молоденькая миловидная медсестра, она улыбнулась и выбежала из палаты. Через полчаса пришел Джейсон, на его светлом лице сияла улыбка, чувствовалось, как он изможден, наверняка после сложней операции. Мужчина присел к ней на кровать, по-прежнему ничего не говоря, нежно прикоснулся к ее лицу. — Теперь-то все хорошо, — прошептал он после долгого молчания, — ничего не говори, мне нужно сообщить Виктору. Этот бедняга совсем без сна, скоро будет валиться от усталости. — Где мой ребенок? — почти беззвучно спросила она. — Все хорошо, поверь. Он выжил, неделю назад мы его крестили. Виктор назвал его Робертом Томасом Маршалом, и мы с Урсулой стали крестными, — Диана ощущала волнение Джейсона, она отвернула голову, избегая испытывающего взгляда. — Прости его уже наконец. После того, как Джейсон ушел, она ощутила внутреннею опустошенность. Она не хотела прощать Виктора, не хотела, чтобы ему стало легче, она понимала, что он страдает, что он мучается, но сердце жаждало мести. Ему должно быть так же больно, как ей все эти месяцы. Сын... Мальчик, которого не должно было быть. Что бы Виктор ни говорил, что бы он ни думал, в его разуме глубоко засела та традиция. Роберт — зачем он ему? Супруг любил Джорджа, считал его своим наследником, но этот мальчик — что с ним будет делать? Конечно, он врет, когда говорит, что неважно, сколько у них будет сыновей. Для него это важно. О мужчины! О великие глупцы! О гнусные вруны! Виктор Лейтон пришел на следующий день, заметно похудевший, с темными кругами под глазами, с проваленными щеками и со спутанными, давно нестриженными волосами. Для храбрости он явно выпил пару рюмок коньяка, чтобы взгляд жены не казался давящим и испытывающим. Ей было противно и в то же время жалко на него глядеть. Муж явно терзается чувством вины. «Ты добилась своего, Диана, что же тебе еще? Может, надобно, чтобы Виктор разорился из-за тебя или нашел себе другую, более сговорчивую?» Нет. Но любовь... она почему-то стала стираться из памяти. Сердце уже не так гулко билось, сладко стуча при этом в ребра. Она не могла его больше любить как прежде, не могла и не хотела. Все прошло, как легкий летний день, чью тишину нарушил дождь. Виктор сказал что-то и покинул ее, а она не посчитала нужным ответить. Через неделю она уже находилась дома. Гарден-Дейлиас, некогда ее любимый особняк, не радовал. Ей было все равно, что вещи стоят не на своих местах, нет должной уборки или что готовить на ужин. Ей было наплевать, как будет выглядеть Виктор в глазах других, когда будет принимать своих гостей — они никогда уже не увидят тот блистательный дом. Чтобы не порождать слухи в обществе, Диана осталась дома, она собрала все свои вещи из хозяйской спальни, уходя в смежную с детской. Она не могла спать рядом с ним, уже не испытывала к нему никого желания. В ее сердце не осталось ничего, кроме горького раскаяния. Она сожалела, что много лет назад приехала из Парижа в Лондон, что поехала в тот вечер с ним к нему домой и что стала его женой. Виктор Лейтон тоже осознавал, что ничто не вернуть обратно. Он написал короткое письмо отцу, сообщая о рождение сына, даже не думая о своем триумфе. Виктор запустил дела на фирме и, если бы не Артур, возможно, потерял бы все. Будто бы опасный зверь, подбиралась беда. Его неудачи пока не заканчивались. *** Май 1929. Это был не запасной вариант, а предчувствие, как будто Каролина предугадала, что через много лет она не пожалеет о содеянном. Она снова нарушала вековые устои своей семьи, и, наверное, это было самое правильное ее решение за долгую жизнь, полную жаждой мести. Ее второй внук, которого нарекли Адамом Андрианом Эдмондом, родился ранним майским утром, когда легкий ветерок разносил весенний аромат только что расцветших цветов. В этот раз Аделаида легко разрешилась от бремени, подарив семье здорового мальчика. Еще никто не знал, что внук у останется один, и Лейтоны, боясь угасания своего рода и пришествия англичан-родственников, перестанут блюсти традиции. Если бы не слабое здоровье Фрэнка, Каролина никогда бы не заставила пойти на такую авантюру невестку. Аделаида была послушной, но ее слабость и хрупкость передались внуку. Конечно, Руфус сокрушался, как и Эдвард, но другого выхода не было. Была вероятность рожденья девочки, однако Каролина с самого начала беременности Аделаиды была уверена — у той будет сын. Руфус не мог понять, иногда осуждая свою мать за то, что она подарила жизнь двум сыновьям и поселила вражду между ними. В глубине души он завидовал успешному брату, уехавшему с несколькими монетами в кармане и ставшему сейчас самым успешным человеком Лондона. У него была красивая пылкая жена, не чета его серой, холодной супруге. У него два сына, у него есть почти все. Отношения между Аделаидой и Руфусом были натянутыми, она казалась ему тихой скромницей, неспособной на страсть. Теперь, вместе с отцом, они вспоминали его бурную молодость, посещали бордели, которые мало что могло вытравить из городов. Куртизанки показали ему мир, полный страсти и наслаждений, давая то, чего он не находил в постели жены. Каролина всегда могла с легкостью надавить на него и получить желаемое. Руфус не любил жену, он согласился взять ее в жены только из-за ее безупречной репутации. Аделаида привыкла во всем соглашаться с ним, терпеть бесконечные измены и внебрачных детей, в этом он переплюнул отца, у которого детей от шлюх никогда не было. Вместе с Виктором исчезло и былое благополучие. Аделаида в этом видела злой рок. Удача отвернулась от Лейтонов. Благословенная земля Ирландии больше не одаривала их своей благосклонностью. Все рушилось под натиском времени, самым лучшим другом и самым худшим врагом жизни. Лен продавался хорошо, но два последних года случался неурожай, который и раньше имел место, но не так подкашивал дела. Льняные полотна все так же покупали, а вот фарфор — творение Дезмонда — перестал волновать искушенные умы. Пришло время массового искусства, когда простая фаянсовая кружка победила изящную, вручную расписанную фарфоровую чашечку. Иногда Эдварду казалось, что сын был прав: нужно было идти в ногу со временем. Денег на это уже не находилось, а былое величие меркло, гасло, как золотые времена любой империи. Звезда Лейтонов закатывалась в Ирландии, а звезда Виктора в Англии восходила. В тот день, когда получил короткое сухое письмо от сына, на короткое мгновенье Эдвард задумался, почему Виктор сбежал. Безусловно, он знал о его успехах, знал, что Виктор богат и готов достичь новых высот. Сын давно стал чужим, как и дочь. Да, слухи доходили до Антрима, и Эдвард гадал, кто же на самом деле отец Роберта. О том, что Виктор поссорился с Дианой, стало известно не сразу, и это посмешило Эдварда. Но необычное письмо повергло его в глубокие раздумья. Виктор уже не тот юнец, и его благородное сердце могло простить свою непутевую жену, да еще и признать ребенка. Сам Эдвард никогда бы не смог этого сделать, неужели Виктор так чист? Еще один сын... Еще один наследник из английской ветки. После того, как Артур продал свой дом, куда отправились жить Руфус и супругой, стало понятно: Виктор никогда не вернется. Даже если начнется конец света, все равно он останется в Англии. Теперь Каролина могла вздохнуть спокойно. *** — Как тебе Грин-Хилл[1]? — Урсула поправила шляпку, вдыхая сладкий аромат цветов. Ее сад просто утопал в зелени, легкая белая пена и воздушная нежно-розовая пенка окружали большой дом. Косые лучи пытались заглянуть в каждый уголок цветущего сада, одарить теплом недавно завязавшиеся крохотные плоды яблок и вишен, вдохнуть воздух во все живое и прекрасное в этом саду. Ветер слегка шевелил ровно подстриженные самшитовые кусты. Грин-Хилл, недавно приобретенное поместье Йорков, влюблял в себя всех, кто оказывался здесь. — Грандиозно... — прошептала Диана, снова оглядывая дом, построенный в викторианском стиле. — Что с тобой? Ты как-то невесела, —Урсула, взяв мягко под руку сестру, повела ту в дом, чтобы напоить чаем с мятой. — Моя жизнь в последнее время такая, — ответила Диана. С тех пор, как ее покинула любовь, она не знала, чем бы заполнить душевную пустоту. Не было сил искать новое чувство, да и думалось, что после объятий Виктора другие покажутся не такими сладостными. — Тебе пора простить его. Он сам себя винит больше, чем ты его, — Урсула мягко сжала руку Дианы, словно показывая ей ее неправоту. — Я не могу, Урсула. Я не люблю его больше, — баронесса вздрогнула, от признания у нее забегали мурашки по коже. — Неужели? — в ее голосе скользило легкое презрение, которое она уже не могла скрыть. — Можешь осуждать меня сколько угодно, — процедила сквозь зубы Диана. Диана уехала домой, когда золотистый закат напомнил о времени. Огненный шар медленно падал за горизонт, напоследок одаривав своим светом вершины вековых деревьев. Легкая позолота трогала пушистые верхушки сосен, будто бы это они касались неба, такого чистого, такого безгрешного. Ни облака сегодня не появилось на небосклоне, тень младых, весело шелестящих дубков стала спасительной. Воздух наполнился вечерней прохладой, принесенной ветрами, где-то далеко шли дожди, но достанутся ли они Лондону? Жара опять надолго поселилась в городе, и все замечтали о ливнях, после которых миллионы цветов окружат старые дома, скрыв несовершенства столицы. Урсула, накинув шаль на плечи, вышла на террасу; так она почти каждый вечер встречала Артура. Он приехал как всегда поздно. Ночное покрывало уже опустилось, раскинув пестрый орнамент; звезды сияли так ярко, что блеск казался каким-то зловещим, а может, их магия просто пугала, ибо они знают то, что простым смертным неведомо. — Дорогая, — Артур заключил ее в объятья, нежно целуя в изгиб шеи. — Как твой день? — свой обычный вопрос она задала, заранее зная ответ. — Как всегда. Ты поговорила с сестрой? — они находились уже в доме; Беси, вешала в шкаф плащ и цилиндр. Дом был огромем и не доведен до конца. Величественный холл ремонтировался, а проходы в другие части дома были пока закрыты. Планировка отдаленно напоминала Гарден-Дейлиас: те же плавные переходы между комнатами, то же легкое сочетание классики и современности. — Да, все безнадежно, — проронила она. — Это как так? — Артур вздернул бровь, не понимая уклончивого ответа. — Она больше не любит его, — он закрыл лицо рукой, точно пытаясь этим жестом полного отчаяния помочь другу. — О Боже... — Да... — ей было самой страшно от этой мысли. — Неужели ничем не помочь? — звучали страх и надежда одновременно. Он видел каждую слезинку на ее ресничках. А может, еще есть шанс? Ведь Диана и Виктор любят друг друга. Неужели любовь не может стать сильнее гордости и обиды. Ведь умение прощать это и есть умение любить. А разве есть мир без любви и прощения? Все мы смертны, и все мы свершаем ошибки. *** Октябрь 1929. Этот день навсегда останется в памяти людей, ибо этот день разделил мир на «До» и «После». Все началось 24 октября 1929 года, на одной из бирж произошел обвал акций, и мало кто придал бы этому значение, если бы события не привели к мировой трагедии, принявшей катастрофические масштабы в «Черный понедельник» (28 октября) и «Черный вторник» (29 октября). 29 октября 1929 года — день биржевого краха Уолл-стрит. Точка отчета до следующей катастрофы. В то время бюджет был привязаны к золотому запасу — без золота ты был никем. В то же время производство росло, количество товаров увеличилось многократно, производитель давал то, что хотело население. Но, когда денег стало меньше, чем товаров, что вызвало финансовую нестабильность, банкротство, невозврат кредитов, стоило на миг задуматься. После Великой войны США не знало ни бед, ни голода, страна процветала, в отличие от искореженной войной Европы, которая медленно выползала из военного кризиса. Об этих темных годах будут вспоминать еще долго. Европа будет приходить в себя, как после долгого тяжелого сна. В тот октябрь Европа жила беззаботно, она считала, что ее не затронут проблемы Америки, что это — временные явления. Люди будто не могли поверить в то, что скоро их жизнь превратится в кошмар. Обвал маленькой биржи, одной из многих, где надували финансовые пузыри, казался ничтожной крупицей в финансовом мире, но это было заблуждением. Ах, если бы все знали, к чему это приведет. Если бы люди не были так глупы и беспечны, случилось бы это? История, как и жизнь, не знает сослагательных наклонений. Она не прощает ошибок, но наказывает не сразу, а спустя десятилетия или даже века. В любом событии можно найти великий замысел судьбы. Но разве не мы сами творим свою жизнь? Разве не мы обречены, блуждать по кругу, когда не знаем своего прошлого? В такие минуты мы не думаем о будущем, люди мелочны, они живут желаниями и порывами, здесь и сейчас, руководясь правилом, высказанным маркизой де Помпадур: «После нас хоть потоп!» А как было с нашими героями? В тот октябрь — безоблачно. Они не понимали, куда ведет эта дорога. Путь к краху, если они не смогут удержаться в новом рушимся мире, — вот что их ждало. Крах надежд и прежнего мира, что принял их. ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ Грин-Хилл — [1] — «Зеленый Холм». > ГЛАВА 22 Ветер изменяет форму песчаных барханов, но пустыня остается прежней. П. Коэльо. «Алхимик» Лето 1930. Растянувшись на белых батистовых простынях, проведя по линии позвоночника любовницы, Виктор погрузился в глубокие мысли. Брак рухнул, бизнес испытывал трудности, с друзьями и сестрой постоянные ссоры, и вдобавок в его жизни появилась Ева Ранке. Эта милая тоненькая девушка с хитрыми, лисьими глазами не сразу привлекла его внимание. Раньше, на фоне Дианы, он бы не заметил ее. Теперь же они оба нуждались в утешение. Муж Евы не знал чувства меры и постоянно изменял ей. Она терпела его пренебрежение и необузданные желания целых три года. Находясь на грани, она решилась на измену. В ее прелестной головке рождались одна за другой пагубные мысли, планы и неожиданно она встретила Виктора. Мистер Ранке содержал небольшую юридическую кантору, занимаясь в основном гражданскими делами. Его жена была младше на двенадцать лет, детей он успел прижить от первого брака, поэтому Ева нужна была только для статуса. Он влюбил в себя много лет назад эту наивную девочку и сделал предложение, спасая тем самым ее семью от нищеты. А она из благодарности, не разобравшись толком, что он за человек, поспешила согласиться. Первые месяцы Ева не замечала безразличия, но, когда у нее открылись глаза, осознала, что за чудовище ее муж. Она познакомилась с Виктором в цветочном магазинчике в рождественские каникулы, тот выбирал пышный букет белых георгин для супруги, а Ева покупала цветы для свекрови. После этого дня они часто встречались в этом же цветочном магазине. Ева сразу поняла, что Виктор хочет легкой романтики и мечтает заваливать возлюбленную подарками и признаниями. Он жил слишком долго без любви и женской ласки. С того времени, как Диана покинула его, Лейтон спал с другими женщинами всего пару раз, кровоточащее сердце медленно убивало душу, а эти прекрасные создания не могли заглушить боль. Диана вернулась, и почти на год Виктор стал отшельником, не позволяя себе никаких плотских удовольствий. Тогда-то в его жизни и появилась Ева. — Ты уходишь? — спросила Ева, сладко потягиваясь в его крепких объятьях. Он снимал для них маленькую квартирку, где они проводили дни и ночи. — Никто не заметит моего отсутствия в доме, — проговорил он, продолжая ласкать любовницу. — Неужели все равно? — Ева приподнялась на локте, соблазнительно выпячивая губы для поцелуя. — Да, все равно. Женушка не будет меня искать, даже если я пропаду на месяц, и не будет переживать, если напишут в некрологе, что я умер от сексуального истощения, — Виктор тихо нервно рассмеялся, Ева поцеловала его в грудь, ладошкой прикрывая рот. Дома Виктор не появлялся вот уже как два дня. Конечно, Диана догадывалась, что у него есть любовница, но она сама виновата. Он пытался, видит Бог, пытался наладить их отношения. Он был согласен ползать у нее в ногах столько, сколько она пожелала бы, готов был принести на блюде свою гордость, задаривать ее, но только самой Диане он был не нужен. Он боялся порой самого себя, иногда, лежа в огромной пустой кровати, чувствуя себя своим отцом. Он поступал как Эдвард, и от этого осознания впадал в еще большее отчаяние. Он был на краю, и все это знали. Друзья привыкли к его странному характеру и не реагировали на крики души. Он до сих пор приходил в ужас от того дня, когда обожаемая жена заявила, что больше не любит его. Виктор с таким трудом вывел ее на откровенный разговор, заставил разобраться во всем, залезть друг другу в душу, а вместо понимания получил плевок в душу. Он боялся признаться окружающим, что впервые в жизни потерпел крупное фиаско. И не от гиганта предприятия, а от женщины, которая украла его сердце за одну ночь. Виктор откинулся на подушки, нежно целуя Еву в изгиб шеи. Все было неверно, начиная от вторичных ухаживаний за женой и заканчивая романом на стороне. Жизнь вообще странная вещь. Он уже поступил так, как считал нужным, — и что получил? После Дианы жизнь стала выжженным полем — жалкое существование. Виктор не хотел, чтобы поведение Дианы сошло ей с рук, она должна понять, что даже в мыслях он не потерпит измены. А она восприняла это как диктат. Что за ненормальные существа женщины? *** Расхаживая взад-вперед по простой гостиной, где только недавно успели сделать ремонт, Мария поглядывала в окно. Кэтлин уехала более пяти часов назад. Обычно ее свекровь не покидала дом на длительный срок. Она стала казаться Марии другой, в ней появилась какая-то мечтательность и веселость, те черты характера, что невестка не подмечала до этого. — О, Кэтлин! — воскликнула Мария, когда пришла свекровь. — В чем дело Мария? С каких пор ты стала цербером? — Мария удивлено вздернула бровь, не понимая, почему в голосе Кэтлин скользит недовольство, словно она, как маленький ребенок, задает глупый вопрос с очевидным ответом. Мария села за рояль и стала наигрывать понемногу из Дебюсси. Прошло очень много времени, когда пришел муж, и они все вместе сели ужинать. Мария делала вид, что не замечает косых взглядов Кэтлин, продолжая вести расспрос о делах экономики. — У меня есть новость, — неожиданно произнесла Кэтлин. — Я выхожу замуж... — Ты?! — выражение лица у Вильяма было такое, будто бы он увидел приведение. — А почему бы и нет? — Кэтлин поджала губы. В свои годы она была прекрасна: воздушные темные локоны, почти не тронутые сединой; мягкий узор морщин на лице, которого обычные женщины боятся и скрывают как могут; голубые, с годами выцветшие глаза радостно сияют. «Да почему не она?», — подумала Мария. У нее есть все данные для этого. — Я не могу быть всю жизнь одна. После смерти твоего отца прошлого уже много лет, я достаточно долго носила траур. Я посвятила тебе и твоим сестрам всю свою жизнь, почему сейчас я не могу быть свободной? — Мам, наверняка это какой-нибудь альфонс, — высказался Вильям, прекращая есть овощное рагу. — Это герцог Леннокс, — Мария вздрогнула, даже Кевин с Джастином напряглись. Они все хорошо знали Рамсея и не предполагали, что он и Кэтлин — давние знакомые — решатся пожениться. Тем более что, похоже, Рамсей собирался хранить верность только одной женщине, своей покойной жене, безупречной Джорджине. — Скажи, что это шутка, — просил подтвердить предположение лорд Трейндж. — Нет, это правда. Мы с Рамсеем знаем друг друга вечность. Я не хочу доживать свои дни одна. И нам все равно, что вы все думаете, — Мария легко улыбнулась: поступок настоящей сильной женщины. Конечно, их будут осуждать, не понимать, как можно сходиться в таком возрасте. Они оба немолоды, давно есть внуки, дети самостоятельны, пора думать о покое, а не о браке. Мария убедила мужа, что в этом нет ничего чудного и страшного, что его мать обязана быть счастливой хоть капельку. Она много лет одна, одна с того дня, как умер ее муж-дипломат. Кэтлин только и могла думать о воспитании детей, навсегда забыв, что она женщина. А женщина не может без любви, она начинает медленно увядать без мужской ласки и заботы. Рамсей — тот мужчина, который будет носить ее на руках, любить и боготворить. Может, и вправду у них что-то получится? Это было в последний день солнечного лета, а что преподнесет золотая, багровая, бронзовая осень? Счастье или новую боль? Безразличие или радость? Осень витала в воздухе. Сейчас осталось впитывать тепло лета, наполняться его свежим дыханием, наслаждаться последними сладостными мгновениями. *** Было больно вспоминать этот вечер.Внутри все клокотало от гнева, и сердце ныло от разочарования. Те, в кого он всегда веровал, расстроили его несколькими фразами. Он не ожидал этого от своих дочерей, он вложил в них всю душу, а они, эгоистки, не могли принять его решение, посчитав его выжившим из ума стариком, предателем идеального образа их матери. Джорджину никто не мог заменить, да и не был способен. Рамсей устал от одиночества, устал делиться своими познаниями, достижениями, горестями и радостями со своими учениками, бывшими или нынешними. Он прибывал в этом состоянии уже восемнадцать лет, столько воды утекло... Поменялись ценности, мораль, прошла мировая война, девочки одна за другой повыходили замуж, родили ему внуков. Он слишком долго пребывал в состоянии скорби. А Кэтлин смогла воскресить в его душе старые чувства, с Кэтлин он почувствовал себя тем молодым Рамсеем, готовым на все, лишь бы его вторая половинка была счастлива. Столько лет он потратил, только чтобы подарить достойное будущее дочерям, а они отплатили непониманием. В тот вечер он собрал дочерей в своем доме на Логан-Плейс, они приехали вместе со своими мужьями и детьми. Учитывая, что кризис страны повлиял на простых смертных, ужин был скромным. Рамсей выждал подходящий момент, чтобы сообщить волнующую новость: — Я женюсь, — вдруг прозвучало в гостиной, когда все пили чай. — Что? — непонимающе произнесла Аманда. — Папа, как это понимать? — А что тут понимать? Я устал жить один, — Рамсей старался отвечать мягко, чтобы не обидеть дочерей. — Но, папа, наверняка она захотела твои титул и дом, — вкрадчиво сказала Аманда. — Сама подумай, что у меня брать, кроме меня самого, — Рамсей пытался объяснить, что, кроме работы, у него ничего толком нет. — А вдруг ей и этого хватит, — подала голос Диана. — Это глупая затея, — подхватила снова Аманда, только Урсула молчала, она загадочно улыбнулась, в ее зеленных глазах плясали дьяволята, но это добрый знак. — Почему ты молчишь? — Потому что я не считаю это плохой затеей. Кто она? — любимая дочка не подвела его. — Кэтлин Трейндж. — Час от часу не легче, — прошипела Диана. — Может, вам хватит?! — воскликнула баронесса. — Чего вы завелись?! Никто не претендует на ваше. Тем более Вильям не беден! — Да причем здесь это! — Диана перешла на повышенный тон. — А как же мама? — Я столько лет один, а у вас нет ни капли жалости. Ничего вы не знаете! Не знаете, какой она была на самом деле! Она принесла на алтарь своей гордости вас, меня, нашу семью! — это был крик души, он уже не мог себя сдерживать, ему было просто необходимо избавиться от груза, накопленного за годы. — Она подозревала меня в измене со своей подругой, а у меня и мыслях не было такого. Я просто хотел помочь женщине, которая только что потеряла мужа. Но ваша мать вбила себе в голову, что я последняя сволочь. Поспешила мне изменить с этим ублюдком Лейтоном. Да еще и забеременела от него! Сделала грязный аборт, толком не зная, кто его отец. И умерла через два месяца после этого! И это идеал?! Вы бы лучше помолчали!.. — Папочка, — Урсула обняла отца. Она уже давно выросла, и сегодня он понял, что самой стойкой, самой сердечной их них троих была не Аманда, не Диана, — Урсула. — Я горжусь тобой, — Рамсей зажал ее лицо между ладоней, видя Джорджину. — Что ж, всего хорошего, Урсула, — Диана и Аманда вместе покинули дом Рамсея. Только средняя дочь поддержала отца, не дав окончательно разочароваться в своих детях. На короткое время в их семье наступили сумерки, отец не общался с дочерьми, Урсула — с сестрами. Диана не хотела слушать доводы отца, боясь, что он снова упрекнет ее в жестоком отношении к мужу. Аманда же беспокоилась, что Рамсей укажет на ее недостатки, назовет наседкой, так как, кроме своей семьи, она ничего более не видела. Их мужья не пытались помирить сестер, считая, что во всем они обязаны были разобраться сами. Они поняли, какими были эгоистками, какими же глупыми. Иногда стоит идти на уступки, чтобы наступил мир. В день росписи Кэтлин и Рамсея дочери последнего пришли в дом регистрации попросить прощение у отца. Он простил им минутное помутнение. Разве так должно быть — вражда детей с отцами? *** Зима 1931. Дела действительно шли плохо. У Фредерика становилось все меньше работы в лаборатории, его коллеги с нетерпением ждали Новый год в надежде, что тот принесет хоть немного облегчения, но становилось только хуже. Часть сотрудников приходилось уволить, а Фредерик воспринимал это как потерю части себя. Когда-то, еще в той жизни, не обезображенной кризисом, под его чутким руководством трудилось более десяти фармацевтов, сейчас их осталось пять. Каждый раз становилось больно, когда кто-то уходил. Они больше не испытывали ничего нового, стараясь следить хотя бы за старым, а аптека на Тюдор-стрит точно превратилась в выжженное поле: полки не ломились от препаратов, заказы медленно уменьшались. Фредерик не принялся уподобляться своему начальнику, пускаясь во все тяжкие. Виктор пил, тратил деньги на любовницу, содержа для них квартиру, дарил Еве нескромные украшения, совсем не считаясь с мнением других. В трудностях Фредерик с Верой будто заново влюбились друг в друга. У нее на работе тоже не все шло гладко, поэтому она все меньше пропадала в музее и больше находилась с Еленой. Они были счастливы в своем маленьком мирке, пока большой мир не начал давать о себе знать. Зимой Виктор почти перестал выплачивать заработную плату: ее еще получали простые работяги, а начальников и технологов он попросил подождать. Цены на продукты питания резко подскочили, Сваны стали испытывать нехватку денег. Первое время Фредерик старался не говорить жене о положение вещей, он считал, что Вере не нужно забивать голову лишними проблемами, ей и так хватало забот, особенно в конце каждого месяца, когда она составляла смету на будущий — было легче, если знать, на что рассчитывать в дальнейшем. Тогда-то Фредерик и решил обратиться за помощью в некую маленькую фирму, которая давала денег взаймы. У друзей постыдно занимать, да и сам Фредерик полагал, что забирает нужное его друзьям. Вера ощущала, как с каждым днем им делалось тяжелее. Супруг превратился в нервного, неуравновешенного человека, чтобы не раздувать угли, она молчала, обиды копились в ней, и Вера боялась, что однажды ее терпение лопнет, и тогда она устроит настоящую бурю. Она догадывалась, ее муж обманывал, в этом просто не было сомнений. Она не понимала, откуда берутся новые хрустящие купюры, на что он покупает дорогую вырезку или целую утку. Каждая попытка вывести мужа на откровенный разговор заканчивалась фиаско: Фредерик упорно отпирался, скрывая истинное положение вещей. В тот промозглый зимний день Вера возвращалась с работы. Она уже не засиживалась допоздна, как раньше, а старалась прийти домой, пока сумерки не опустятся на город, нежно укутав его звездным покрывалом. Вера искала в маленькой черной сумочке ключи от калитки: — Только тихо, — услышала она, что-то холодное стальное уперлось в бок, открытый благодаря распахнутому серенькому полушубку. Вера вздрогнула, пытаясь оглянуться, но кто-то другой не дал ей этого сделать. — Доставай ключи, — приказал второй голос. — И пошли в дом. Нам нужно, перекинутся парой фраз, — женщина стала судорожно искать связку ключей, открыла дверь, кто-то толкнул ее. Она упала, ощущая, как скрипит пол от незваных гостей. — Что вам нужно? — тихо спросила она, стараясь придать голосу уверенности. Один из мужчин, гладко выбритый, с темными, как ночь, глазами, поднял ее на ноги и усадил в кресло. Елена играла наверху с престарелой миссис Максвелл, которая работала ради девочки, не беря жалование с ее родителей. — Твой муженек задолжал нам деньжат, — произнес второй, со шрамом на щеке, — приличную сумму. — И не хочет отдавать, — добавил темноглазый. — Он ничего вам не должен, — почти крикнула Вера. — Еще как должен, милашка, — тот, что со шрамом, больно схватил ее за подбородок, дерзко заглядывая в глаза, от этого взгляда ей стало не по себе. — Должен! Тысячу! — второй подошел сзади, прижимаясь всем телом. В ее памяти, зараженной страхом, всплыл тот случай, когда Фредерик спас ее от рук бандита, но сегодня его не было рядом. Похоже, они знали, когда нужно приходить с угрозами. — Нет! Вы лжете! — Ох нет, малышка, — они чувствовали, как от страха она стала обмякать, как она дрожит, как почти готова согласиться на все. Это заводило, это будило все потаенные, неосознанные желания. — Слушай внимательно! — прохрипел тот, что лапал ее сзади. — Если он не вернет все до пенни через две недели, то ты будешь первая, кого коснется наша месть. Они ушли так же тихо, как пришли. Вера поднялась на ноги; они подкашивались, казалось, вот-вот она упадет в обморок. Она добрела до спальни, скидывая с себя всю одежду. Вера мылась кипятком, долго терла себя мочалкой, словно так смывая с себя их прикосновения. Пришло мерзкое ощущение, то, что не смыть водой, то, что будет еще долго преследовать. Вера постирала чулки и только тогда почувствовала некое облегчение. В какие еще долги влез Фредерик? Какое он имел на это право? Как не подумал о них с Леной? Когда сумел скопить такую сумму? Но чем больше она задавала вопросов, тем больше находила ответов. Вот оно, объяснение дорогим покупкам! Вот она, причина странного поведения. Но где, где ей найти такую сумму? Все, что пришло на ум, так это взять в долг у Каталины. Вера знала, что Кат недавно продала одну из своих картин и наверняка не успела эти деньги куда-нибудь вложить. Она наспех оделась, надеясь, что застанет подругу дома. Каталина отворила дверь не сразу. В тот же вечер на указанный номер Вера прислала деньги. Она не стала пытать мужа, как и он гадать, кто погасил его долг. Все счастливо разрешилось, им не предстояли глупые объяснения, бурные ссоры. Но иногда сильная пощечина лучше молчания. Кто знает, как живут невысказанные слова? Сейчас им удалось отвести бурю, но все равно они осязали нехватку денег. Вера боялась, что муж влезет в новые долги. Время наступили тяжелые, порой приходила черная мысль, что, опустившись на дно, страна уже не станет прежней. Темная пелена плотно опутала мир, почти не оставив белых пятен, правда, осталось одно место на земле, куда тьма еще не успела проникнуть. Порой Вера жалела, что много лет назад они оставили Россию, ведь там, как сообщали газеты, все было благополучно. СССР казался раем, где у всех была работа, где не знали голода и высоких цен, но это было только с виду. Каждую ночь кто-то исчезал, каждую ночь пополнялась армия строящих эту империю. Свобода осталась словом, был тотальный контроль. *** Каталина обмакнула кисти в воде и бросила их на стол. Захотелось подойти к окну, чтобы напитаться природой, а там, может, и муза прилетит. Вдохновение — это вещь приходящая и уходящая, капризная служительница Аполлона всегда сама решает, кого коснутся рукой, кому подарить упоительное чувство радости. Картины стали отражением ее внутреннего мира — миры, которые видела во снах, образы из далекого прошлого, далекого Мадрида. В памяти были еще живы узкие улочки и ароматы базаров, памятники, что оставили мавры, напоминавшие о самой лучшей и самой неприятной истории родины. Чем дольше она жила в этом туманном городе, тем больше осознавала, как же отдаленно то время, когда она росла как сеньора, учась всему понемногу и страшно завидуя тем неотразимым женщинам, что поспешили изменить свою природу ради новых идеалов. Теперь она, Кат, превратилась в одну из тех, кого много лет назад назвали бы взбесившимися бабенками. Каталина помнила свой первый рисунок; ей тогда было всего шесть. Она впервые взяла кисти и акварель и решила нарисовать герберы в вазе, что стояли в гостиной их мадридского особняка. Высушив картинку, она принесла ее отцу и матери, которые сидели на террасе. Мама пила кофе, молоденькая служанка обмахивала ее веером, а отец читал свои любимые газеты, с которыми, как иногда казалось, не расставался. Они умилялись дочерью, но, когда девочка стала постоянно ходить с мольбертом в руках, Ленора отчитала ее, чтобы та оставила мазню и больше этим не занималась. Слова больно ударили, и Кат на долгие годы забросила пристрастие. Она начала рисовать вновь, когда стала женой Джейсона, когда свобода проникла в каждую частицу ее сознания, пустив там крепкие корни. Муж стал настоящей опорой, она уже не помнила, почему они не понимали друг друга когда-то, потому что сегодня у него не было от нее тайн. Но в один день судьба наслала на них испытание. — Что случилось? — спросила Каталина, с порога видя состояние мужа. Его лицо выражало безразличие, глаза были пустыми, а губы изогнулись в печальную улыбку. Он сел в кресло, закрывая лицо ладонями. — Что произошло? — Перси погиб сегодня ночью, — прошептал он. — Что?! Но как? — Каталина метнулась к нему, нежно беря его ладони, мокрые от слез, в свои руки. — Его сбила машина, — ответил Джейсон, не смотря на жену. — Мне жаль, дорогой, — он рывком притянул ее. — Только ты меня понимаешь, — Джейсон прижался губами к темным локонам, ощущая, как боль пытается подступить к сердцу. Но, как оказалось, одного понимания было мало. Джейсон замкнулся в себе, в отличие от Маргарет, вдовы его брата, которая оказалась сильной женщиной, не побоялась возглавить типографию и пыталась теперь совместить работу и воспитание единственной дочери — пятилетней Ариадны. Джейсон обвинил Маргарет в черствости и бессердечности, но кто на самом деле знает, что скрывается за маской железной леди? Сам Джейсон предпочел уйти в себя. Мужчины не привыкли показывать свои эмоции, высказывать мысли, тем более обсуждать свои душевные переживания с женами. Каталина думала, что этот этап отношений они оставили в далеком прошлом. В одно зимнее утро она осознала, что все вернулось в начало. Она так старалась запереть на семь замков мерзкое ощущение из-за грубого отношения мужа. Все эти годы она делала все, лишь бы только Джейсон считал ее равной себе. После смерти брата Каталина ушла на второй план, она знала, что больше не сможет шантажировать его отъездом к Рамону в Мадрид, не скажет, что ненавидит его, — бесполезно. Кат устала стучаться в его закрытые двери. Обычно сложности сближают, а их отдалили друг от друга, стерев взаимопонимание. У нее опускались руки, но меланхолия Джейсона не вечна, и когда-нибудь они снова, как прежде, будут счастливы. Ему нужно время, нужно... переболеть. Но у этой истории будет печальный конец. *** Лето 1931. В Гарден-Дейлиас сегодня праздник, дом и сад наполнены гостями, в основном — деловые партнеры Виктора, этот вечер он и устроил для них. Аренда в любимом ресторане Воксхолла «Валентайм» стала роскошью, зато на ее роль подходил особняк. За три года в семье Лейтонов мало что изменилось. Диана знала, что у Виктора любовница, а он уже не пытался наладить брак. Поначалу ей было неимоверно больно, но потом она смирилась. И каждый вечер, когда Виктор покидал ее, Диана знала, куда, к кому и насколько он шел. И не пыталась задержать. Джордж понимал, несмотря на юный возраст, что происходит между родителями, но никак не показывал этого. Виктор был с сыновьями заботлив, всюду таскал их с собой, приучая к другой жизни, вдали от юбки матери. Роберт в свои два года оказался смышленым, и уже тогда Виктор подмечал: сын займется тем, что и он. Большего Виктору и не надобно. Сыновья его любили, жене было, в общем-то, все равно, а любовница его боготворила. После того, как гости разъехались, Виктор и Диана остались вдвоем. Он налил им еще вина, хотя они уже были слегка пьяны. Виктор поднял супругу с белоснежной софы, танцуя под импровизированную музыку в голове. Ресницы, как бабочки, взметнулись вверх, на Виктора, он старательно отвел взгляд. Диана вздохнула, Виктор отпустил ее, усаживая на диван. Он залпом выпил виски из почти опорожненного графина, потом закурил, мрачно следя за кружками выпускаемого дыма папиросы. Диана набрала в легкие едкий воздух, решительно взглянула на супруга, алкоголь разбудил то, что давно поселилось в ее душе — отчаяние. Зачем он делал это? Чтобы ей стало еще сквернее? Зачем он ее искушал? Хотел разбудить совесть? Чтобы она поняла, от кого отказалась? Неужели он надеялся, что сможет разбудить в ней стыд? Или ему на самом деле безразлично? — Виктор, — начала она, он обернулся. — Мы можем начать все с чистого листа? — голос дрожал от боязни быть отвергнутой. — Нет, — услышала она. — Но... — он встал, нависая, угрожающе глядел, тяжело дышал, готовый, словно дракон, извергнуть пламя. — Нет, — снова сказал он. — Было время, когда я хотел этого! Но ты растоптала мои чувства! Я ползал у тебя в ногах, молил о прощении, но ты не хотела даже слушать. И теперь ты чего-то хочешь от меня?! Но так даже радостнее для моей души: теперь ты захотела мира, и теперь я не хочу его! — Виктор, но мы... когда-то... — Страшно ошиблись, дорогая, — продолжил он за нее. — Я бы женился на Мелани и так же бы изменял, а она бы занималась детьми. И я меньше бы испытывал чувства вины за измены. Но я, дурак, возомнил, что, мол, не буду повторять ошибок отца. Я, идиот, поверил женщине, что та может сделать меня счастливым! — Диана вжалась в диван, боясь, что Виктор подымет на нее руку в порыве гнева. — Я любила тебя, — по ее щекам бежали слезы, оставляя на щеках черные следы от туши. — Я тоже. Но все слишком быстро прошло! — крикнул он, Диана тяжело сглотнула слюну. — Мы все такие Лейтоны, неспособные на любовь! С холодным сердцем! Ты должна была это знать, милая моя! — Мне казалось, ради меня ты был готов на все, — Виктор обернулся, в его глазах пылала ярость. — Не жди меня, — он взял зонт, надел серое пальто. — Ты ведь к... ней, — она приложила пальцы к дрожащим от слез губам. — Только не строй из себя оскорбленную жену — ты давно знаешь, весь город гудит, — в его голосе скользила усталость, он явно был не намерен продолжать пустой разговор. После того, как за Виктором захлопнулась дверь, Диана ощутила внутреннюю боль. Конечно, знала, а кто не знал? Об этом судачил вся столица, а она, как и любая жена, узнала об интрижке последней. Все можно списать на его одиночество, отсутствия понимания и ласки с ее стороны. Мужа ей уже не вернуть. ГЛАВА 23 Любовь — это болезнь, и хотя влюбленный обретает силы и воспаряет духом, любовь все равно остается болезнью. Элиф Шафак. «Честь» Декабрь 1931. Страх медленно подступал к горлу. Он всегда этого боялся и всегда думал, что его семью это обойдет. Но реальность заявила о себе раньше, чем он ждал. Долгие годы он бережно хранил в сознании тайну, боясь, что она вырвется наружу, что это окажется семейной болью. Он знал, что все это значит, как врач, знал, что ничего хорошего. Урсула в тот день ездила кататься на лошадях, которых Артур купил по дешевке; бывший хозяин уже не мог содержать их, а Йорки могли, несмотря на кризис и некоторые финансовые трудности. Урсула с детьми порой часами каталась по длинным рощицам, и ни сильный дождь, ни тяжелый снег не останавливали ее. Она напоминала упертого ребенка, который считается только со своими желаниями, но никак не думает, что есть и другие. Его жена после того, как поселилась загородом, стала больше времени проводить в делах, реже посещать лондонских дам и меньше интересоваться жизнью в столице. С одной стороны, Артур был очень рад, но с другой, ему хотелось видеть светскую красавицу, о которой мечтали все мужчины. Но, кроме стремления Урсулы, была еще одна причина, что все сильнее привязывала ее к дому. Она была на восьмом месяце беременности. Конечно, Артур всячески отговаривал ее от поездок в плохую погоду, в то же время не боясь, что дети заболеют. Урсула, словно откинув годы, так и осталась упрямой девчонкой. В этот день ничто с утра не предвещало беды. Урсула выклянчила разрешение на прогулку, и он легко ее отпустил, не опасаясь, какие беды может натворить упрямая женщина. Сам Артур остался дома заполнять тетради. Это вошло в привычку — записывать происходящие на операциях — так проще предотвратить ошибку. Все только и твердили: он хирург от Бога, у него есть все, и неудивительно, что с годами мистер Йорк превратился из забитого юноши в сильного волевого мужчину. Он снова посмотрел в окно, снег с дождем шли плотной стеной. И какой черт дернул Урсулу ехать в такую ненастную погоду: дети промокнут до костей, а ей вообще в ее состоянии нельзя болеть. Ах, Урсула, беспечность твой враг, к несчастью. — Милорд! — в полумрак вбежал Бруно, их молодой конюший, — милорд, — он тяжело дышал, грудная клетка вздымалась, как кузнецкие меха. — Что случилось? — тетрадь в кожаном переплете со стуком упала на пол. — Миледи, она упала с лошади, — Артур ощутил какую-то внутреннею пустоту, и в голове звучал такой далекий голос отца, после которого ему пришлось морально стать взрослее. — Как она? — Она у себя. Мы послали за хирургом в город, — ответил Бруно, Артур достиг его одним прыжком, хватая за грудки, глядя в его серые глаза, отчасти спрятанные за русыми волосами. — А я кто по-вашему? А? — он тряс его неистово, волна гнева захлестывали, он чувствовал, как не хватает воздуха, и отпустил юношу. Белый как мел, но с глазами, налитыми кровью, пнув ногой дверь спальни, Артур зашел к жене; вокруг той суетилось множество людей. Он быстро отправил Чарльза в его спальню: десятилетнему мальчику незачем смотреть на это. Артур посмотрел на дочь, та протягивала ему вымытые с мылом руки. — Энди, ты должна выйти, — ласково он попросил дочь. — Нет, папочка, — вдруг сказала та. — Это зрелище не для девочки, — настаивал Артур. — Папа, я знаю, как называются все твои инструменты, — признание потрясло. Чарльза никогда не интересовало, что отец делает, что такое медицина, но Энди вечно донимала с расспросами, как ему казалось, неподходящими для девочки. Урсула постоянно ругалась за сломанные куклы, впоследствии оказалось, дочь их пыталась лечить. — Хорошо, мне нужен ассистент, доктор из Лондона будет не скоро, — он не понимал сам себя: как мог пойти на поводу девчонки, которой еще и семи лет не исполнилось. Когда они извлекали мертвый плод, не смогли сдержать слез. Энди плакала беззвучно, ей не хотелось, чтобы отец считал ее маленькой девочкой, малышкой. Она боялась, что отец выгонит ее, и опасалась оставить его одного. А вдруг у дрогнет рука, и он не сможет зашить аккуратно? Покинув Урсулу, отец и дочь вышли из комнаты, он отвел ее в свой кабинет. Артур налил ей немного вишневой настойки, чтобы успокоить нервы. Они долго молчали, Артур собирался с силами, чтобы кое-что рассказать ей. Его мать прекрасная англичанка Венеция тоже имела столь скверный характер, она с детства имела привычку совершать сумасбродные поступки, и Тревор надеялся, что увезя ее в Антрим, избавит ее от тлетворного влияния Лондона. Но и это не смогло изменить ее, она бросалась во все авантюры в омут с головой, не думая о последствиях. Так она убила себя, подарив ему жизнь. И сейчас он боялся, что все повториться вновь, что Урсула оставит его одного с детьми, и когда с годами память об этой любви изрядно потускнеет, он найдет себя спутницу, и дай Бог, верную и честную, а не такую, как его мачеху. Урсула осталась жить, но ее внутренний мир пошатнулся. Он знал, нужно много времени, чтобы все это пережить, и он приложит все усилия для этого. *** Весна 1932 Будто ветер приносил беду из каких-то далеких миров, или она сама искала себе пристанище, мечтая принести хлопоты. Маховик запущен много лет назад. Но что значат беды целой страны в сравнении с несчастьем одной семьи. События эпохи лишь фон, на котором разворачиваются мелкие, ничего не значившие драмы людей, они стираются, когда вперед выступает словосочетание «целый мир». После происшествия с Урсулой их семью настигла новая беда. Эта весна, казалось, отвела от них ненастья. В апреле пышно цвели сады во всем Лондоне, нежная пелена напоминала белые облака, плывущие по чистому небу. Только недавно родилась изумрудная трава, и распустились тугие почки. Весна была, как всегда, восхитительна и благоуханна. Только в это время приходило какое-то необъяснимое состояние души, когда тело и разум не понимают друг друга, когда душа просит покоя, а тело — бунта. Ветер приносит будоражащие нотки, чувственные звуки, опаляя своим еще не жарким дыханием, но уже обещающем многое. Уже почти не текут ручейки, от земли идет теплая волна, она жадно поглощает в себя тепло, а крестьяне спешат засеять поля, чтобы получить от нее все, на что она способна. Стволы и ветки такие гибкие, будто готовы выдержать самую тяжелую ношу. Ночью еще отдает прохладцей в распахнутые окна, и слышно как поутру, купаясь в солнечных лучах, щебечут птицы о любви. Ах, весна... — Бежим к нашему дереву? — крикнула на ходу Теа, поднимая выше колена пышную крестьянскую юбку из саржи. — Быстрей! — смеясь, ответила Кесси. Теа давно выросла из детских платьиц. В свои шестнадцать она по-своему восхитительна, несмотря на некоторую моральную несостоятельность, как казалось ее родителям. Им нравился ее артистизм, скромный талант актрисы, ангельский голос, но никто из них даже и не хотел, чтобы Теа занялась столь не серьезным ремеслом. С появлением Голливуда отношение к актрисам поменялось: в недавнем прошлом их считали ветряными и непостоянными, изменяющими и продажными, но эти ангелы, а иногда и демоны с экрана изменили представление о себе. Но все же профессия актрисы не для Теи. Девушка мечтала, она знала о своих обаятельности и привлекательности. Она часами перед занятиями в школе для девушек укладывала непослушные темно-русые локоны, подражая знаменитой Грете Гарбо; может, из-за прически так маняще блестели ее стальные глаза. Ей вообще порой казалось, что на нее из зеркала смотрит настоящая кинозвезда или, по крайней мере, восходящая звездочка Венди Барри из спектакля «Нити». Одни мечты? Теа постоянно предавалась им, садясь под их любимом деревом и, пока Кесси лазила по нему, живо представляя себя похожей на Лолу или на Мэри Колверер. Внешностью ей больше нравилась Грета Гарбо, манерой поведения — Марлен Дитрих. Она часто видела во снах, как стоит рядом с ними, как кто-то из них вручает ей Оскар, и она, счастливая, улыбается репортерам. — Теа! — позвала ее Кесси. Та очнулась от мыслей и образов, поднимаясь на ноги. — Смотри, что я умею! Она, как обезьянка, лазила по могучей, раскидистой липе, залезая все выше и выше. Она легла на широкую ветку, потом стала раскачиваться, как на брусьях; Теа засмотрелась на золотистый закат, считая предполагаемые мили до встречи земли и неба. С одной стороны виднелся город, тронутый легкой позолотой, с другой — живописные рощицы, опаленные, словно пожаром. Теа залюбовалась, она уже представляла себя бегущей навстречу закату, будто к возлюбленному, уже воображала свои реплики, играя глазами и телом, и овации восторженной публики. Теа услышала какой-то странный вскрик, она не сразу поняла, что к чему, в глубине сознания забилась паническая мысль. Она обернулась, подбежала к сестре; маленькое, хрупкое тельце той лежало на земле. Теа со страхом смотрела сквозь пальцы, даже боясь подумать о том, что только что произошло. «Нужно бежать за помощью», — решила она, судорожно вздохнула и бросилась к дому. У крыльца были дядя Виктор и дядя Артур, в эту минуту в девушке все смешалось от волнения, она даже не знала, как сказать. — Дядя Артур, — еле шевеля губами, произнесла Теа. — Что случилось? — спросил Виктор, они всегда были близки, но сейчас она стала взрослее, и порой Виктор не знал, как с ней общаться. — Там Кесси... упала с дерева... — Что?! — Артур бросился к Теа. — ЧТО?! А ты куда смотрела?! — Оставь ее, — отрезал Виктор. — Пошли. Они быстро добежали до дерева, Кесси лежала в том же положение. Теа закрыла глаза, слыша лишь шаги и фразы дядей. Артур взял на руки девочку, тело ее было как тряпичная кукла. Теа стояла как вкопанная, очнулась, лишь услышав голос Виктора, ощутив его руки у себя на талии. Лицо у него было печальное, она итак не видела радости в последние годы, но от этого взгляда стало еще больнее. — Дядя Виктор, — прошептала она, он уже прижимал ее к себе, что-то ласково шепча. — Ш-ш-ш, — он убрал с ее лба волосы, — сейчас тебя во всем объявят, но знай: от случайностей никто не застрахован. — Она умерла, да? — она подняла на него свои глаза. — Да, — прошептал он. — О Боже... — Крепись, девочка, — он повел ее в дом, где ей предстояло вынести ад. Мать накинулась на нее, отец, что всегда во всем ее поддерживал, тоже был против дочери. Тетки предпочли сторону родителей, а другие друзья просто не лезли в их семейные разборки. Они утешали Портси и в то же время подбадривали Тею. Дед занял такую же позицию, только один человек поддержал девушку. Виктор после похорон провел с ней всю ночь, она плакала на его плече долго и горько. Мужчина что-то рассказывал из детства, прося не чувствовать вину. Жизнь превратилась в ад. Аманда кидала на дочь взгляды, полные призрения, Сайман молчал, словно она была пустым местом. Их можно было понять: они так долго ждали этого ребенка, столько лет думали об этом, и все разрушилось в один день. Мать не находила себе места, отец с головой ушел в работу, а Теа тихо страдала. Как-то она шла по коридору, стараясь не попасться на глаза матери, щеки до сих пор горели, как горели глаза, когда они с Виктором пришли вместе после несчастного случая. В кабинете отца кто-то говорил; она прислушалась к разговору. — Я хочу сослать ее подальше, — голос матери. — Это не выход, — ответил Виктор. — Что «не выход»? — воскликнула Диана. — Я перестаю тебя узнавать, моя дорогая! — Виктор слегка повысил голос. — Где же твое доброе сердце, где же та сердечность, что я полюбил. Вы хотите, чтобы это мерзкое чувство преследовало ее всю жизнь?! Я не хочу, чтобы Теа пережила то, что пережил я. Не хочу, чтобы каждый день ее награждали ненавистью, а потом она бежала бы отсюда, не послав даже открытки на День Рождения! — Виктор, ты вообще здесь ни при чем, — возразил Сайман. — При чем! Значит, вы все плохо меня знаете! Мне было четыре, когда по нашей с Марией вине умер мой дядя. Мать ненавидела нас, и я понял, что никто меня не любит, и все, что осталось — бежать из дому, — Теа закрыла рот рукой: вот почему они с дядей были такими родными душами. — Я забираю ее к себе, — Виктор подошел к двери и распахнул их, Теа не успела отойти. — Теа, собирайся, мы едем в Гарден-Дейлиас, папа и мама не против, — он прошел мимо, спускаясь вниз, в сад. По дороге к особняку Диана старалась не смотреть на племянницу, а Теа ощущала ее нервное напряжение, злость и гнев. Виктор вел машину, в зеркало следя за женщинами. Он устроил Тею в гостевой комнате, стараясь уделять много внимания. Теа понимала: она в этом доме чужая. После смерти Кесси Лейтоны еще больше отдалились друг от друга, Урсула и Артур, однако, снова сблизились, это было видно по их глазам. Урсула нашла нужные слова для Теи, в первые дни после трагедии той было просто необходимо поддержать сестру, а Артур не хотел перечить жене. Но с каждым днем Теа ощущала, как летит в пропасть. Она влюблялась в своего дядю... Этой любви не было места. Ей всего шестнадцать, а ему уже тридцать шесть лет, она не может любить его, он муж тети, он стар, он катал ее на шее — разве он посмеет прикоснуться? Каждую ночь девушка плакала в подушку, исписала дневник до конца, ее любовь была безответна и безнадежна. Виктор никого не любил, не было с ним той женщины, ради которой он был готов на все. Диана мало что значила, а Ева — просто любовница. Но от этого Тее не становилось лучше, она была готова разбиться, раствориться в бездне, ибо сердцу не прикажешь не любить. *** Осень 1932. — Расскажи мне, что тебя тревожит, сердечко мое, — Урсула прижимала к груди голову Теи, нежно гладя ее шелковые кудри. — Мне ты можешь рассказать все. — Тетя Урсула... — Теа тяжело вздохнула. Она была крайне рада, что Урсула приехала в Гарден-Дейлиас, чтобы навестить ее. С приходом осенних туманов Теа подхватила простуду. Плотная вуаль каждое утро не спешила стянуть себя с проснувшегося города. Ветра только к обеду немного разгоняли плотные, похожие на сахарную вату сгустки, но сырость оставалась в воздухе, о чем свидетельствовал запах верхней одежды. Дом хорошо топили, и иногда по утрам стало тяжело вылезать из-под теплого одеяла и расставаться с мягким еловым ароматом прогоравших в каминах поленьев. Тее стало ближе добираться до лицея, и каждое утро она собиралась под топот и смех. Джордж и Роберт были ранними пташками, им нужно было обязательно проводить отца, помочь матери и Глории накрыть стол, и, конечно, они ждали, что и их попросят поехать с ними. То, что Джордж далек от медицины, Теа быстро поняла: он не тянулся к этому, хотя в свои семь лет был смышленым мальчиком, а учителя в лицеи хвалили его постоянно. А вот Роберт, наоборот, тянулся к отцу, в три года его интересовало то, чем не интересуются многие молодые люди. Тетя говорила, что это пройдет. За почти полгода Теа поняла, насколько атмосфера в ее новом доме изменилась. В первые дни она слышала, как Диана с Виктором ругались, не было ни одного спокойного вечера, чтобы она не упрекнула его хоть в какой-нибудь мелочи. Но позже Теа увидела Диану и Виктору в саду, они мирно что-то обсуждали, при этом смеясь. А Виктор нашел немного смелости, чтобы держать свою руку на ее руке. — Дядя, почему вы в ссоре? — как-то спросила девушка, когда они вдвоем ехали по дороге, устланной сизым туманом. — Это сложно, — Виктор как-то тяжко вздохнул. — Но почему бы вам не сделать первый шаг? — она смотрела на него, но где-то в глубине души Теа совсем этого не желала. — Да, возможно, ты права, пришло время мириться, или, иначе, мы все пойдем к чертям, — она умокла, сникнув под тяжелым взглядом, гадая, то ли на нем маска безразличия, то ли он о чем-то напряженно думает. Диана остыла к нему и уже не испытывала его тяжелым, невидящим взглядом. Теа заметила перемены в браке Лейтонов, а ведь именно из-за нее они стали немного ближе друг другу. Она заболела неожиданно для всех: Теа ощутила слабость в мышцах, поняв, что ноги ее совсем не держат. Диана, испугавшись, успела подхватить ее на руки, не позволив ей еще и сломать что-то. Слабость была очевидной, Диана с Глорией быстро отнесли ее в свою комнату. Но не только погода стала причиной ее болезни, но и случай, что произошел накануне. Теа, сидя на подоконнике в огромной библиотеке Лейтонов, читала книгу и была скрыта от глаз входящих: ее скрывала тяжелая бархатная портьера цвета изумруда. Дома Аманда ограничивала ее чтение, считая, что не все можно читать молодой девушке, но здесь Виктор позволял все. Кто-то пришел в библиотеку, судя по шагам — Виктор, Теа затаилась, стараясь никак не выдать своего присутствия. — Теа, я знаю, что ты здесь, — она расслышала смех. — Черт, — выругалась она тихо. — Я все слышу, — Виктор отдернул штору; окно в комнате было высокое, и поэтому Виктор, схватив ее за талию, стащил с него, ставя на лесенку для книг. Она смотрела в его глаза бесконечно долго, ее губы приоткрылись, как писали во всех любовных романах, в безмолвной просьбе о поцелуе. Теа обвила руками его шею, слушая удары своего сердца. «Господи, помоги!», — подумала она. Еще никогда он не находился так рядом с ней, в такой опасной близости. О, как она смеет думать об этом! Он муж ее тети, но не кровный родственник, он старше ее, но в далекие времена случалось и не такое. Она не поняла, что сделала. Она сама его поцеловала. Виктор, ошарашено глядя, оторвал ее от себя, отходя на приличное расстояние: — Теа, что это значит? — в его взгляде не было гнева, он говорил спокойно и нежно, зная, что она и так напугана. — Я... — Все понятно, — прошептал он. — Все пройдет, милая, помни это. Мы все проходим через детские наваждения, — на следующий день она заболела. Урсула прижимала к себе ее голову, что-то шепча. Артур и Урсула приехали на следующий день, дядя недолго пробыл с ней, сказал только, что ее отец давно все понял и принял то, что произошло. Но он решил, что ее отсутствие в их доме не поможет Аманде справиться со своей болью. Артур так и не стал ей близким человеком, Теа не знала, как поведать ему о своих душевных невзгодах, как рассказать ему о том, сокровенном, занимающем ум. Да, и с тетками взаимоотношения далеки от идеала. Диана слишком молода, и разница-то между ними всего лишь десять лет, а с Урсулой у них мало точек соприкосновения, поэтому их общение ограничивалось простыми вопросами с малосодержательными ответами, но сегодня Тее безумно захотелось хоть кому-то раскрыться. — Расскажи мне, что тебя тревожит, сердечко мое, — Урсула прижимала к груди голову Теа, нежно гладя ее шелковые, потемневшие с годами кудри. — Мне ты можешь рассказать все. И она рассказала все, после чего Урсула решила забрать ее в свой дом. Урсула привезла девушку в Грин-Хилл через две недели после признания. Она не хотела ссориться с сестрами, но очень хотела, чтобы Аманда и Теа помирились, потому что уже тяжело было смотреть на душевные терзания сестры. Аманда всегда ей казалась сильной и независимой, но сейчас ее словно подменили. В ее темных волосах появилась седина, глаза ничего не выражали, и под ними пролегли тени. Где же прежняя Аманда? Многие просили понять старшую дочь, но Аманда решила, что Теа не должна жить рядом с ними, поэтому у Теи снова появился новый дом. Вдали от Виктора жить стало намного проще, с каждым днем все реже он посещал ее в мыслях, но видеть его по выходным стало настоящей пыткой. Он вел себя по отношению к ней как прежде, сохраняя непринужденную манеру. Теа страдала, но именно переборов свое пристрастие, она смогла бы стать сильной. «Время все лечит, — подумала она. — Да, время лечит. Нужно ждать, нужно просто жить и ждать. Так нужно, Теа. Нужно, сделай это ради себя, сделай это ради его семьи. Любовь и есть жертва, я хочу, чтобы все в его жизни было хорошо». Она закрыла глаза, решив, что осуществит свою мечту наперекор всем. *** После смерти Перси Джейсон решил закрыться. Он больше не был тем близким и родным человеком, ради которого она могла дышать. Она дала ему свободу, чтобы он сам справился со всеми своими душевными переживаниями. Но время шло, а покоя в их семье все не было. Они стали меньше разговаривать по душам, механически занимаясь любовью. Каталина понимала, что порой именно она нужна ему. Он мог прийти после долгого рабочего дня, смять ее в своих теплых объятьях, пахнущих медикаментами, и со всей силой страсти любить до утра. Она проплакала однажды всю ночь в подушку и, когда набралась храбрости, спросила о помощи, он, отвергнув ее, ушел ночевать в другую комнату. Обида душила ее, и, не выдержав, отбросив в сторону всякие предрассудки о том, что женщина не должна первой делать шаг, Каталина пришла к мужу. Джейсон дремал, заметив, как она села на край узкой кровати, оттолкнул ее. Каталина, еле сдерживая слезы, предпочла уйти, пока окончательно не унизила себе таким поведением. Утром он даже не попытался извиниться, а ночью превратился в неукротимого зверя. Все, в общем, было не плохо, но та сказки, то взаимопонимание и ощущение вечного полета больше не посещали Кат. Каталина начала неистово рисовать и фотографировать, она спасалась в творчестве, там искала ответы на свои вопросы. Ее сердце уже слышало чьи-то шаги, где-то отдаленно звучал голос, знамение, которое она не могла понять. Она все больше вспоминала об Испании, грезя наяву. Каталина не была на родине десять лет, столько воды утекло... Наверное, на улицах растут другие цветы, а ароматы, наполняющие город, не напоминают о позорной истории и героических событиях, а мощеные тротуары по-прежнему бережно хранят следы всех, кто ступал на испанскую землю. Военные взяли власть в стране, этот выскочка, пускай и генерал, Примо де Риверо решил навести порядок, раз монарх не в состоянии это сделать. Из Испании приходили письма, преисполненные оптимизма и радости; для Кат не было секретом, что вся ее семья полностью поддерживает политический режим в Италии, считая, что Англии и Испании нужен непременно такой лидер. Каталине стало тревожно за Испанию. А еще она страстно мечтала о ребенке: прошло достаточно лет, они с Джейсоном давно морально готовы, Каталина устала каждый месяц видеть разочарованные взгляды мужа. Он утешал ее в те минуты, когда не отталкивал от себя, в такие мгновения внутри женщины билась слабая надежда о маленьком земном счастье. Она гналась за жизнью, стараясь взять все самое лучшее, будто бы жить ей осталось немного, и еще столько нужно успеть. Она жила на надломе, горела, как самая яркая звезда, в предсмертной агонии — что же все это могло значить? Но отклика так и не было... — Мама, — Каталина посмотрела на дочь, которой, кстати, недавно исполнилось семь и которая все сильнее напоминала ей ее в детстве. — О чем ты думаешь? — Об Испании, — прошептала она. — Ты ее любишь? — Джулия склонила голову над шитьем, проверяя гладкость стежков. — Да, — и это было чистой правдой, — когда-нибудь я ее увижу. Я умру и увижу ее с небес, — Джулия странно взглянула на Каталину, пытаясь найти скрытый смысл в ее словах. Похоже, сумерки рассевались, но надвигалась настоящая буря, буря, обещающая сокрушить все на своем пути. ГЛАВА 24 Любовь — не слабость. Она придает силы. Сьюзен Нэпьер. «Безжалостная ложь» Февраль — апрель 1933. Берлине они уже жили полтора месяца, и в эти дни Мария не ощущала себя свободной. Ей все время казалось, что кто-то наблюдает за ней, неустанно следит. Через неделю после назначения Гитлера рейхсканцлером Вильям пришел домой в мрачном настроении. Весь Лондон обсуждал это назначение, большинство потирали руки, ожидая, что для красных наступит возмездие, и только меньшинство понимало, чем все это может обернуться. О том, что богачи привели к власти Гитлера, не стало секретом ни для кого, то, что вдохновленные его идеями некоторые англичане воспаряли, было воспринято тепло. Вильям, который вначале карьеры держался стороны либералов, впоследствии перешел на сторону консерваторов, наблюдая за тем, как они проигрывают новой силе — лейбористам. Отчасти ему нравился Рамсей МакДональд, но эти вечные метания: и в партии, и между двумя сторонами одного маятника — заставляли его задуматься: принимать сторону нужно, только опираясь на свои взгляды, а не на преданность. И сейчас Вильям осознал, что лейбористы приведут страну куда-нибудь в пропасть. Да и консерваторам не добиться успеха, если они не прекратят «схватку бульдогов под ковром»[1]. Был только один человек, которого никто не ждал у власти и которого позовут, когда Англия будет на пороге бездны. — Что случилось, Вильям? — Мария испуганно взглянула на супруга, увидев его мрачное, обеспокоенное лицо. — Мы едим в Берлин, — упавшим голосом ответил он. — Как? Берлин? — она часто заморгала: они бывали только в Париже, но Берлин... Зачем им ехать в Берлин? — Так решило правительство. Я нужен в консульстве, дорогая. Буду руководить нашими разведчиками, — Мария тяжело втянула в себя воздух. — Но ты никогда этим не занимался раньше! — возразила она. — Ошибаешься, моя милая, — на его лице засияла хитрая улыбка. — Как раз тогда, когда мы с тобою встретились, я этим и занимался, и в Париже тоже. Я только для виду помогал нашим консулам. — Ты столько лет скрывал это от меня? — в ее голосе Вильям совсем не слышал раздражение. — Да, пришлось, а теперь говорю. Если там, в Берлине, со мной что-то произойдет, я хочу, чтобы ты сожгла все мои документы. — Мария опустила глаза, поджав губы. — Ты поняла меня? — Но я же поеду с тобой? — в это мгновенье она была похожа на маленького обиженного ребенка. — Конечно, но мало ли что, то, что я тебе сказал, — это не для берлинских ушей, — он мрачно улыбнулся, Мария метнулась к нему, опускаясь на колени. — Возможно, и ты станешь политической пешкой, — он ласково провел по ее подбородку. — И я готов буду простить многие вещи. — Вильям... — У меня был роман в Лондоне, потому что так требовала моя должность. Я спал тогда с той француженкой, потому что не видел никого другого способа следить за ее мужем. Он являлся не просто социалистом, но и, как я выяснил потом, итальянским шпионом. Для социалистов это несмываемое пятно, — Мария вспомнила, как застала его в постели с другой женщиной, от тревожных воспоминаний у нее сжалось сердце. — А я, я тоже была твоим планом? — она услышала, как он тяжело вздохнул. — Нет, Мария, я просто решил спасти тебя, ни на что не рассчитывая особенно. Я приехал, поскольку у меня были сведения о восстании, я должен был достать сведения от наших парней, поскольку те бумаги не могли быть доставлены по почте, — Мария положила голову к нему на колени, ощущая близкое дыхание. За эти месяцы она выучила немецкий язык, завела немало знакомств, она должна была чувствовать свободу, вместо этого ощущала страх. Порой она боялась выйти на улицу, зная, что кто-то негласно за ней следит. Мария почти не писала в Лондон, чтобы никак не выдать своих опасений. Берлин тепло ее принял, но Берлин не был Парижем, где она себя считала главным украшением столицы, затмевая главных парижских красавиц. Берлинские женщины не очень-то тепло принимали. Они косо смотрели, внимательно изучая молочную кожу, фыркая при виде рыжих волос, уложенных в элегантные прически, считая, что даже с ее голубыми глазами она не могла быть своей в их обществе. Мария это понимала. Вильям редко бывал дома, и те редкие минуты их дом был полон гостей, а вернее, его врагов. Они мило ей улыбались, а она делала вид, будто бы ничего не понимает. Вильям часто уходил посреди ночи, и она знала: у него очередная встреча с кем-нибудь из своих протеже. Однажды, когда он вернулся под утро, от него пахло женскими духами, в ее душу закралось сомненье: а вдруг он снова ей изменяет? Но потом, успокоившись, Мария решила, что и женщины собирают информацию — стоит вспомнить Мату Харри. Вильям не рассказывал ей о том, как эти женщины добиваются своего. Мария догадывалась, они раздвигали ножки для нацистов, зная, как с помощью секса из мужчины можно вытянуть все, что душе угодно. Мария боялась. Страх сейчас не самый лучший союзник, но как его побороть в себе, в то время как рядом ощущается дыхание врага. Отто Шмитц был не тем, за кого себя выдавал, не простым чиновником, занимающимся евреями, жившими в Берлине. Мария все поняла, когда Шмитц впервые заговорил с ней, поняла, когда издалека их взгляды встретились. «Возможно, и ты станешь политической пешкой», — сказал ей Вильям в Лондоне, и она, тяжело сглотнув, кинула короткий взгляд на этого светловолосого бледнолицего немца, который просто пожирал ее глазами. Они встретились на одной из вечеринок, устраиваемой немецкой элитой. Как она выяснила позже, Отто отнюдь не из бедной семьи и политикой занимался ради самоудовлетворения. Так думали многие, но только не Мария Трейндж. Отто подошел к ней, когда женщина стояла одна, нервно теребя шелковую шаль на плечах. — Евреек не любят здесь, — начал он беседу, Мария обернулась и застыла от наглости, но тут же нашлась, что сказать: — Я ирландка, — высокомерие в каждом слове, словно только так она могла доказать свое превосходство. — Что ж, рад этому, — он мягко улыбнулся, отчего пролегли глубокие морщины вокруг губ. — А я рада увидеть настоящего немца, — Мария отпила шампанского, ища взглядом мужа. Отто преследовал ее, как охотник, ищущий добычу. Они часто как бы случайно встречались, Марие приходилось шутить, что судьбе угодно видеть их вместе, зная, насколько суеверны немцы. Отто что-то выведывал, но Мария крепко держала в себе все секреты Вильяма. Она боялась, что все закончится ужасно, что финал окажется кровей бойней. Она боялась терять, но осторожность не всегда лучший советник. Все может быть. *** Часы на камине пробили полночь, после они стали тихо тикать — новый день начался. Золотые и красные отблески ложились на стены, догоравшие поленья потрескивали в камине, отдавая свое последнее тепло. В кабинете Виктора были только двое. Двое, что любили друг друга когда-то, двое, ставшие вмиг чужими. Диана сидела на софе, Виктор — на белой волчьей шкуре перед камином. Он пил виски, она, съежившись, читала, поскольку тепло до нее почти не доходило, а за новыми поленьями нужно было идти в кладовую, и ей не хотелось уходить. Ей так нравилось наблюдать за ним, похожим сейчас на мятежного темного ангела; он сидел к ней спиной, но женщина чувствовала: он напряженно думал. Она съежилась, захлопывая книгу Теодора Драйзера. — Иди сюда, — услышала она, — а то совсем замерзла, — Диана с легким вздохом опустилась на мех. — Тепло? — она кивнула, стараясь не касаться мужа ногами. Они давно уже не ругались, не спорили, но держались на почтительном расстоянии. Она знала, что у него нет никого на стороне, больше полугода назад Виктор расстался с Евой и не завел новую любовницу. Диану почувствовала укол ревности, но она сама виновата в том, что подвела его. Больше не вернуть прежних чувств. Диана подставила лицо теплым потокам воздуха. — Так ты никогда не согреешься, — Виктор схватил ее за руку, притягивая к себе. — Иди сюда, — она оказалась в его крепких объятьях с ароматом виски. — Хорошо? — Да, — протянула она. Диана не видела лица, но слышала учащенное, хорошо знакомое дыхание, свидетельствующее о том, что она его волнует. Диана нашла его ладонь, покоящуюся у себя на талии, вложила в нее свою. Она обернулась, Виктор поднял пальцами ее подбородок, смотря прямо в ее глаза. Он утонул, увяз в этих глазах цвета весенней травы после дождя. Он потянулся, касаясь нежно ее губ своими. Она хотела ощущать его кожу на своей, чувствовать его дыханье на своей щеке. Диана, обнажив его грудь, прильнула к месту, где билось его сердце. Он расстегнул молнию бархатного бежевого платья, ложась на пол, увлекая ее за собой. Она поднялась на локтях, неуклюже заглядывая в его глаза. Виктор отвел пряди волос, открывая овал лица женщины, которую когда-то любил. — Не торопись, у нас все еще впереди, — услышала над ухом, он уложил ее на спину, стаскивая платье через голову, а следом и кружевную комбинацию. Ей хотелось с яростью раздеть его, чтобы он касался своей кожей ее. Диана облегченно вздохнула: его губы путешествовали по ее телу, касались самого сокровенного. По жилам растеклось тепло, охватывая ее радостной волной. Диана шумно втянула в себя воздух, теснее прижимая к себе Виктора, целуя его в губы. Они ничего не говорили, словно боясь разрушить магию, что произошла между ними. Диану сморил сон. Она проснулась через пару часов, по-прежнему лежа на шкуре перед камином. Виктор завернул ее в плед, а сам сидел в своем огромном кожаном кресле. Неужели сожалеет? Или просто не знает, что сказать, как начать разговор? Диана свернулась калачиком. С той ночи, когда был зачат Роберт, прошло четыре года — именно столько они отвергали друг друга. Она ненавидела себя за то, что позволила ему ползать у себя в ногах и при этом даже не захотела его простить. А потом он решил отомстить, когда она спросила, нельзя ли им начать сначала. Диана утерла слезы, пряча лицо под покрывалом. — Как ты? — спросил Виктор. — Хорошо, — пролепетала она, выглядывая из-под покрывала. — Я рад, — он сел рядом, проводя нежно по ее каштановым волосам. — Я расстался с Евой уже давно. Я не могу так больше, Диана. Я устал мучить себя чувством вины, я виноват. Очень сильно виноват. — Виктор... — она коснулась его щеки. — Диана, я любил тебя, я люблю тебя и буду любить, а они... они ничего не значат для меня, — он говорил так искренне, что Диана не смогла сдержать слез. — Что я сказал плохого? — Нет, ничего, просто я была большой дурой. Я поставила свою гордость выше наших чувств. Ты простишь меня когда-нибудь? — он улыбнулся ей. — Я уже простил, милая моя. Прости и ты. — Я давно поняла, как сильно я заблуждалась в тебе, — она села, обняв колени руками. — Обещай, что больше ничего такого не повторится, — он ничего не мог прочитать в ее удивительных глазах. — Клянусь самым дорогим, что у меня есть, — он подхватил ее на руки, гордо неся в их спальню. — Я буду с тобой до самого последнего вздоха. — Нет, Виктор, это я буду с тобой до самого последнего вздоха, — это прозвучало очень горько, но Диана чувствовала это, как и чувствовала, что вскоре все изменится. *** Октябрь 1933. Сердце так и не перестало болеть. Ее давно все просили простить дочь, но сил на прощение у нее не было. После похорон она приказала спилить то дерево, с которого упала Кесси, чтобы оно не напоминало каждый день об этом. В ее душе поселилась меланхолия, она часами лежала на кушетке в гостиной, а ведь раньше не могла себе этого позволить: их дом всегда был полон гостей. Теперь в гости ездили в Грин-Хилл, несмотря на то, что все их дома были у Гилфорда. Иногда Аманда ненавидела Урсулу: у той все складывалось благополучно. Огромный дом, двое детей, любящий муж — чего еще нужно Урсуле? Что еще в состоянии утолить ее алчную душу? Энди, как собачонка, бегала за Артуром, а тот сдувал с нее пылинки, исполнял капризы — и как Урсула может терпеть это? Зачем позволяет девчонке интересоваться такими непозволительными вещами, как медицина. И для чего она поощряет романтическую, меланхоличную натуру Чарльза? Но больше всего Аманда возненавидела младшую сестру, когда та сказала, что ждет ребенка. Вот плодовитая, как кошка! Только полгода назад они с Виктором вели друг с другом как незнакомцы, а теперь она заявляет, что беременна. Ее младшая сестрица подарит мужу ребенка, а она больше не могла этого сделать, да еще и потеряла любимую дочь! Она все отдала этим двум неблагодарным девицам, а они не могут ее элементарно понять, думая только о себе. Они еще умоляют простить Тею, эту глупую, невежественную девчонку! Аманда бросила взгляд на Тею. Безусловно, ее гардеробом, как и образованием, занимался, не жалея денег и времени на поиск учителей, Виктор. Артур же тратил средства на ее развлечения: лошадей, книги, музеи и прочие малозначительные вещи. Абсолютно чужие люди взялись за воспитание Теи. Теа стояла рядом с Джорджем Лейтоном, он что-то оживлено ей рассказывал. Теперь все их друзья стали гостить в Грин-Хилл, позабыл об их обветшалом доме. У Йорков теперь всегда было много гостей, часто устраивали конные скачки, где иногда выигрывала Урсула; зимой катались на лыжах и, если образовывалась ледяная гладь, непременно подолгу резвились на льду. Портси все забыли, наступило время Йорков. Аманда еще раз взглянула на дочь. Что бы там ни говорил Сайман, но ей уже никогда не простить ее. Поэтому-то она и отдалилась от мужа. Исчезла былая страсть, любовь померкла, осталась только обида. Она обвенчалась с горем, отрешившись от некогда любимого мужа, подарившего ей годы страсти и любви. Ее жизнь без Кесси пуста. Пуста и никогда не наполнится смыслом. Если Каталина отчаянно искала жизнь, стараясь как можно сильнее насытить себя, то Аманда противилась ей, болезненно воспринимая счастливые знаки; порой она не хотела этой жизни. После таких мыслей она исступленно молилась, прося Господа о прощении. Она не знала, что могло вернуть ее на истинный путь, как и Сайман. Он, врач-психиатр, не мог ей помочь: во-первых, она не хотела этого, а во-вторых, ее ненависть к Тее убила любовь в нем. А другая любовь еще не пришла. И придет ли она когда-нибудь? Может, Теа смысл его жизни? Он решил помочь Тее осуществить все ее мечты — она достойна лучшего. Осталась боль от того, что умерла любовь. Какая же все-таки жестокая жизнь... *** Январь 1934. Прошел год с тех пор, как чета Трейндж поселилась в Берлине. За этот год ничего, кроме страха, Мария не испытывала, хотя свыклась с тем, что однажды окажется в руках нацистов и скажет все, что ей необходимо. Вильям делал вид, что одобряет действия Гитлера, выказывая деланную симпатию. Только Мария знала, что скрывается на самом деле за маской любезности. Он призирал их всех, ненавидел за уничтожение человеческой личности, за убийства и отношение ко всему миру. Да, они жаждали крови, мечтая только об одном — поскорее взять реванш. Еще тогда, в Версале, он говорил Ллойду Джорджу: не нужно так унижать немцев, умерь пыл Клемансо. Но кто тогда думал о будущем, все, все они только и думали, как бы поделить мир вновь и насладиться столь блистательной победой. Да, они хотели упиться триумфом. А что получилось из этого? Пока время показывало, что ничем это не грозит, но чего же еще ждать от судьбы? Все возможно. Отто все также следил за ней, в этом уже не приходилось сомневаться. Он появлялся там, где была она, он в танце тесно прижимался, порой шепча ей на ухо что-то соблазнительное. Этот наглец на что-то еще надеялся, предполагал, что пара его непоэтичных комплиментов заставит ее упасть к его ногам, поклоняясь, словно идолу. Мария Трейндж была непреступным бастионом. И это Отто выводило из себя. Были и другие мечтающие вытащить из нее все тайны. Например, Михаэль Касли — от его темного взгляда, жестких манер и грубых слов Мария думала, что упадет в обморок. Но Михаэль не был единственным. Их было так много, что Мария испытывала животный страх, когда шла в одиночестве по узким переулкам. Она ничего не говорила Вильяму, да и зачем ему знать о ее опасениях, зачем считать себя виноватым в появлении «воздыхателей». Конечно, у нее появились и подруги, но Мария редко навещала их. И вот однажды она решила навестить Марту Кервер, бывшую англичанку. Еще в годы той мировой войны до беспамятства влюбленную в своего врага на полях сражений, Марта превратилась в настоящую немку, отличившись от свободолюбивых бывших соотечественниц. Марта гладко укладывала осветленные волосы, подводила голубыми тенями глаза, чтобы они казались голубыми, а не были серыми. Так она старалась походить на арийку. С Мартой мало о чем можно было говорить, но лучше уж ее общество, чем чье-либо другое. Мария возвращалась домой узкими улочками, желая подышать легким колючим воздухом. Она имела привычку постоянно оглядываться, но сегодня случайно брошенные слова Марты о ее «сомнительном» верном поведении, повергли ее в смятение. Мария мысленно выругалась, заворачивая за угол, она шла по туннелю между старыми домами, совсем не слыша, что, кроме тихого цоканья каблучков, есть еще удары мужских туфель. Кто-то схватил ее за талию, она не видела обидчика. Кто-то тащил ее в неизвестном направлении, чтобы она не кричала, ей плотно зажали рот, а руки заломили за спину. Мария пыталась сопротивляться, но мужчина был явно сильнее. Она ощутила знакомый запах одеколона и поняла, кто это. Ее втолкнули в машину, и тогда-то она увидела Михаэля, что широко ей улыбнулся, но в этой улыбке совершенно не было искренности, в ней было что-то пугающее. — Фрау Мария, — начал он, и гнев плескался в голубых водах ее глаз через край. — Что вам от меня нужно? — процедила она на безупречном немецком. — Немного, фрау Мария, — он схватил ее за запястье, притягивая ее руку к себе. — Я хочу, чтобы вы стали моими ушами, хочу знать все об этих жалких англичанах. — Мария вспыхнула, она была готова извергнуться ругательствами, как кипящий вулкан. — Что скажете? — Придать свою Родину? Вы об этом меня просите? — она прожигала его взглядом, но взгляд не говорил об этом; Михаэль терялся. — Да, а что тут такого, мы с вами будем... — Ничего вы с вами не будем! — возразила она. — Я никогда этого не сделаю. У меня есть долг, муж, дети и страна. Как вы смеете замужней женщине такое предлагать?! Не желаю вас слушать, — она с силой отворила дверцу машину, выпрыгивая из нее. Она еще пожалеет об этом, но сейчас она спасла себя от пропасти, ибо бездна под миром стала шире. Она, как алчущий душ падший ангел, хотела власти, крови, насилия. Бездна разворачивалась под ними, готовая к бою добра и зла. *** Май 1934. Распахнув двери палаты, Виктор пытался унять дыхание, он посмотрел на Диану, взирающую на залитую солнцем площадь перед госпиталем. Заметив супруга, женщина слегка улыбнулась, эта улыбка была сдержанной, но глаза шаловливо блестели, а губы приоткрылись в жаждущем поцелуе. Уняв дыханье, Виктор подошел, сел на край постели, коснулся пальцами ее щеки, они молчали, но слова им и не были нужны. Он так давно мечтал о дочери, хотел выдать ее замуж, но оставить в семье, нарушить все эти глупые традиции. Женщина не должна платить за мужскую глупость таким образом. — Девочка, — зачарованно прошептал он. — Какое имя ты дашь? — робко задала вопрос Диана. — Не знаю, а какое бы ты хотела? — она бросила краткий взор на колыбельку. — Элеонора, — Виктор поцеловал кончики ее пальцев, Диана задрожала от нахлынувших чувств. — Элеонора Джорджина Эммалина. Сумерки рассеялись, почти прозрачные сгустки кружили над головами, пытаясь плотнее укутать дорогу, имя которой жизнь, а конец неведом никому. Загорелся знакомый огонек надежды. Надежды, что завтра будет другой день, приносящий только счастье и радость, где не будет ни слез, ни лжи, ни предательств. Но, вместо исцеляющей веры в прекрасное будущее, развернулась бездна, готовая поглотить все волшебное на этой земле. ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ «Схватка бульдогов под ковром» — [1] — крылатое выражение У. Черчилля. «Схватка бульдогов под ковром — ничего не видно, только время от времени вываливается загрызенный насмерть бульдог». > ГЛАВА 25 «Суметь бы умереть со словами «Жизнь так прекрасна», и тогда все остальное неважно. Проникнуться бы такой верой в себя — тогда прочее не играет роли.» М. Пьюзо «Крестный отец» Весна 1935. Все изменилось. Теперь-то стало ясно, что миру следует ждать новой беды. Этот чертов австриец странного происхождения отказался платить долги и начал вооружаться, громко хлопнув дверью, уйдя из Лиги Наций навсегда. Добрые правительства по-прежнему внушали, что не стоит ожидать новой кровавой бойни, а сами в тайне надеялись, что новый тиран пойдет на восток бить красных мечтателей. Но восхищение сменилось прикрытым маской доброжелательности отвращением. Германия стала другой. Ту страну, что когда-то увидела Мария, она больше не могла видеть, потому что та страна исчезла, как перистые облака, оставив лишь воспоминания. За эти два года она ловко научилась скрывать страх, так, чтобы ни один мускул на лице не выдавал ее; в этой игре она не могла позволить себе быть слабой. Берлин научил ее лицемерию и скрытности, но этого-то и боялся Вильям: теперь Мария легко может стать пешкой. Эти проклятые немцы поспешат включить его жену в свои грязные игры, хорошо, что их старший сын Кевин уехал учиться праву в Оксфорд. За эти два года у Марии со старшим сыном сложились дружеские отношения. Он направлял ее в обществе (Кевин быстро втерся в доверие нацисткой элиты, они считали его своим, думали, что Кевин испытывает пламенную любовь к их идеям, и иногда доверяли ему свои маленькие секреты). Но теперь Кевина не было рядом. Вильям почувствовал, как эти кошки-мышки втягивают его сына — тому просто необходимо было покинуть Берлин, пока по молодости он не наломал двор. Да, дела шли не лучшим образом. После убийства в темном переулке Берлина одного из его протеже, Вильям впал в уныние и умолял Стэнли Болдуина[1] вернуть его в Лондон, но, вместо увольнения за провал, получил новые указания. В такие минуты он ненавидел себя: он ответственен не только за удачное дело, но и за людей. Вильям всегда был за то, чтобы сохранить жизнь. Только одна Мария его понимала. Английское посольство устраивало пышный вечер в честь укрепления межгосударственных отношений[2], куда съехалась почти вся немецкая элита. Мария для этого случая выбрала голубое платье под цвет своих глаз. Шелковая ткань мягко обтягивала изгибы ее фигуры, заставляя невольно остановить на ней взгляд. Красивое декольте, подчеркнутое сапфировым колье, словно говорило: «Я могу быть твоей, но это слишком сложно». Мария, бросая рассеянные взгляды, не заметила, как рядом с ней оказался Адольф Гитлер. Она затаила дыханье, не зная, что и сказать: как мужчина он не производил на нее никого впечатления, но когда он заговорил, она поняла, почему женщины готовы закидать его своим нижнем бельем. Мария сглотнула, будто бы пытаясь протолкнуть комок, застрявший в горле, и мило улыбнулась, ощущая, как тот внимательно изучает ее. — А вы похожи на еврейку, — боже, сколько раз ее за рыжий цвет волос сравнивали с евреями, какая глупость! Она знала Эмили Ротерберг, но что в этом такого, все люди не одинаковы. Мрак. Средневековье прошло давным-давно. — Я родом из Ирландии, — на безупречном немецком ответила она, стараясь не смотреть в глаза фюрера. — Отто, вы знаете эту мадам? — Мария сникла: рядом со своим вождем появился Отто Шмитц. Черт бы его побрал, подумала Мария, стискивая маленькую сумочку. — Безусловно, — Мария почувствовала, как Гитлер взял ее за руку, соединяя ее руку с рукой Отто. — Фрау Трейндж достойнейшая из женщин, а ее сын считает вас великим вождем. — Ее втягивали в какую-то странную игру — что они хотят? Что это все значит? Или ее просто подкладывают под Шмитца, рассчитывая, что за полученное несказанное удовольствие она будет доносить на своих же? Мария слабо улыбнулась. — Нам нужно побеседовать. Можно украсть вашу даму? — Конечно, — Гитлер кивнул, — до скорых встреч, фрау Трейндж, — конечно, все присматривались к ней. Ее муж казался подозрительным, несмотря на то, что состоял при посольстве, являясь помощником сэра Эрика Фипса[3]. Они понимали, она ключ ко всему. Они зашли в комнатку, где стояло две софы, шторы были плотно задернуты; кинув взгляд на стол и на графин вина, Мария задрожала. Что он хочет? Хотя ответ ясен, как день: он хочет ее. Мужчины... Почему женщина становится пешкой в их политике? Мария обернулась к спутнику. Господь, помоги ей переступить через себя. Она должна это сделать, чтобы спасти себя, свою семью и свою Англию. Отто налил ей вина, она слегка его пригубила, смотря поверх стеклянного ободка на Отто. Перед глазами мелькнула яркая вспышка, которая тут же померкла. Отто притянул ее к себе, от этого грубого, животного поцелуя Мария чуть не задохнулась. Он резко толкнул ее к стене, откидывая шею набок, впиваясь, как граф Дракула. Кто-то постучал в дверь и со вздохом сожаления ее выпустили из объятий. Сегодня она спаслась. Но повезет ли ей так завтра? Поздно ночью, сидя перед туалетным столиком, она еле скрывала волнение, внутри нее все дрожало. Она была так близка ко греху. Но грех ли это, когда пренебрегаешь своей честью ради спасения своей семьи и страны? Объятья Вильяма на время развеяли страхи, стерли сомнения и принесли новые мучения. Она не хотела делать ему больно, но почему, почему сторонники ее мужа не хотели, чтобы они вернулись на Родину? Неужели грех ради страны — это ее судьба? *** Легкий ветерок ворвался в кабинет, пытаясь смахнуть со стола бумаги. Быстро подобрав их, хозяин Грин-Хилла положил листы под тяжелые книги. Да-м, за окном буйствовали краски. Благодаря Урсуле и Тее дом засиял с новой силой. Дамы разбили перед домом цветочные клумбы с лилиями и лилейниками, посадили кусты роз, которые украсили любимый в Англии душистый горошек. А по весне, когда сошел снежный покров, буйно зацвели подснежники и гиацинты, тюльпаны и крокусы. Аромат цветков жасмина заполнил сад сладким благоуханием, отчего на душе становилось отрадней. Он думал, что появление Теи в его доме испортит давно налаженный покой. Но девушка будто вняла советам и взялась за ум. Он не жалел ничего для ее образования, тем более что Сайман соглашался с ним. Артур нанял педагога по актерскому мастерству, он понял, что из Теи получится хорошая актриса, тем более что она чудно пела и грациозно танцевала. Они с Виктором решили взять заботу о ней на себя, Сайман, конечно же, часто бывал у него дома, но Теа не ездила домой, боясь попасться на глаза матери. Девочка стала хорошей воспитательницей Чарльзу и Энди, она поддерживала творческие порывы первого, но в тоже время не понимала страсть второй. Да и у Урсулы появилась послушная помощница. Сам Артур переживал будто бы вторую молодость. Их отношения с Урсулой перешли новый рубеж. После стольких лет либо любовь становится обыденностью, либо вспыхивает с новой силой. Многие бы посмеялись над ним: он прожил с одной и той же женщиной шестнадцать лет, за это время можно было узнать все тайны, ничего бы не осталось скрытым, а тело женщины уже не молодо. Но Артур ничего этого не видел. Урсула все также оставалась для него загадкой, он не мог порой разгадать причины ее поступков, смену настроения или желаний. Ему по-прежнему нравилось исполнять ее капризы, делать ее счастливой и не только ночью, когда она млела в его горячих объятьях. Много лет назад его изменила любовь, он давно перестал быть замкнутым человеком. Пару месяцев назад его назначили главным хирургом, он даже сумел опередить Джейсона. Хотя Джейсону было сейчас не до этого: он готовился к рождению второго ребенка. В июле на свет появилась еще одна девочка. Кат ждала долго, когда же сможет родить Джейсону сына, но вместо этого родилась дочь. Они долго думали, как назвать ее, хотя Каталина не испытывала особого счастья. Джейсон был все равно несказанно рад, предложил имя Флер Аньес, и Каталина согласилась. Она уже меньше ощущала в себе жизнь, словно та постепенно затухала в ней. Урсула списывала все это на болезненность после родов, но только жизнь знала ответы на все вопросы. — Что с тобой, Кат? — Урсула разлила чаю с мятой. — Не знаю, какое-то смутное чувство, что для меня скоро все изменится, — Каталина тяжело вздохнула. — Уже изменилось, — прошептала Урсула. — Уже ничего не будет прежним. — Ты права, — Каталина печально улыбнулась, скрывая внутреннее разочарование; от этого и картины ее стали мрачнее, на них почти не осталось света, только странные образы. — Все хорошо, главное, что Джейсон с тобой, — Урсула засмеялась, услышав, как пришел домой Артур. Каталина снова грустно улыбнулась, подавляя очередной непонятный приступ. Неужели ей гореть оставалось недолго? Отчего-то у них были только вопросы, на которые они не могли никак ответить. Наверное, время поможет найти ответы. *** Февраль 1936 — май 1937. Наконец-то рай и благоденствие придут в Испанию! Неужели пришло спасение от тиранов и военных, неужели все изменится, и свобода, как рыцарь-победитель, пронесет свой штандарт через всю Испанию! В феврале Народный Фронт Фернадо Ларго Кабальеро[4] победил, и это стало началом новой жизни для Испании. Еще в июне Каталина получила новость от родственников, которая их сильно взволновала, так как они не хотели прощаться с властью военной хунты. Хосе Диас[5] выступил с программой создания Народного фронта, для борьбы со фашистскими организациями. Каталина молилась об их победе все это время и, когда они победили, закатила в галереи праздник, на котором было не так уж много гостей, но это было не главным. Главное, что в Испании будет рай, но почему-то смутное предчувствии беды не покидало ее до сих пор, от этого вкус победы был горьким. В умах, поступках, парламентских речах ощущалось радостное возбуждение. Долорес Ибаррури[6] вошла, минуя строй солдат, в тюрьму города Овьедо — и ни один не посмел остановить ее — и выпустила всех заключенных, а затем, высоко подняв ржавый ключ, показала его толпе, крикнув: «Темница пуста!». Да, они сделали для Испании многое, но не заметили, как некоторые партии Народного Фронта, потеряв власть, невольно отдали ее в руки военных. Однако не все разделяли триумф. Обделенные военные, фанатики идеей Гитлера и Муссолини, мечтали «восстановить справедливость», боясь, что возмездие само найдет их. Сначала подняли мятеж в Марокко, у них была сила, флот, самолеты армия, талантливые генералы. А что было у республиканцев? Только вера в лучшее будущее для Испании. Разрушительный ветер принес с Канарских остров генерала Франко дьявола. 18 июля на радио прозвучало: — Над всей Испанией безоблачное небо. О, если бы только знал испанский народ, чего будут стоить эти слова. Восстали армейские гарнизоны по всей стране. Под контроль войск, называющих себя «национальными», быстро попали несколько городов юга: Кадис, Севилья, Кордова, север Эстремадуры, часть Кастилии, родная провинция этого авантюриста Франко — Галисия и добрая половина Арагона. Родной Мадрид Каталины, Барселона, Бильбао, Валенсия сохранили верность Республике, пожелав защищать ее до последнего вздоха. Гражданская война началась, и каждому гражданину, даже застигнутому врасплох, предстояло поспешно определиться, с кем он. Немцы и итальянцы сразу же бросились помогать Франко, остальные страны молчали, будто бы ничего не произошло, а потом и вовсе заставили усомниться в их миролюбивости, издав закон о нейтралитете. Сотни людей уезжали в Испанию, чтобы помочь братьям-республиканцем, создавая интербригады, готовые принести себя на жертвенник свободы Испании, стране, чужой для них. — Кат, — Джейсон вошел в комнату. Каталина с тех пор, как началась война, ничего не писала, чаще всего просто грустила, подолгу стоя у окна, смотря на Лондон сквозь запотевшие после дождя стекла. — Кат, ты нужна Испании. — Да, но как же ты и девочки? — он слышал в ее голосе сомнение, она разрывалась между семьей и Родиной. И он бы никогда не простил себе, если бы жена не побывала в Испании в трудные дни. — Мы поедем вместе, — она резко обернулась. — Джейсон... — А что? Я, черт возьми, военный хирург, а ты — отличный фотограф, — он обнял ее, мягко гладя темные волосы, лежавшие на спине легким облаком. — А девочки? Мы не можем взять их с собой, — она была готова расплакаться от счастья — неужели у нее такой понимающий муж, который ради нее готов пожертвовать всем. — Отошлем к Маргарет, — Джейсон тихо вздохнул. Вздох, поместившийся между ними. — Но Джейсон... Маргарет недавно вышла замуж за лорда Беверли и теперь жила далеко от Лондона, в Кенте. Типографией занимался управляющий, а она сама занялась благотворительностью. Андриана подружилась бы с Джулией. Джулия училась в Бьют-Скул[7], а Андриане не помешало бы поучиться в Бенендене[8], где бы она получила прекрасное образование, тем более что скоро должна была лондонскую школу закончить, и им бы с Каталиной пришлось искать новую. Они же едут ненадолго — республиканцы вскоре победят. Они вместе с девочками поехали в Кент. Беверли-Холл оказался большим замком эпохи Георга IV, где Джулии и Флер очень понравилось; они носились вместе Андрианой, которая была слишком замкнута и закрыта для своих семи лет; повсюду был слышен заливистый смех. Она смутно напоминала ему его живого брата, внешне — очень: те же светлые кудри, те же сапфировые глаза, то же грустное выражение лица, совсем не соответствующее веселой душе. Ему не хватало Перси, этого дамского угодника, его беспечности. Девочка засмеялась, когда Джулия что-то сказала. Малышки, они еще не знают, что родители уедут в далекую Испанию бороться с мятежниками. Маргарет и Рис Кендалл, лорд Беверли, долго слушали их, пока Каталина и Джейсон приводили доводы. Маргарет согласилась взять на себя заботу об их дочерях, радуясь, что Андриана лишится кожи, которая сковывает ее, держа в тисках замкнутости. — Джулия, — Джейсон обнял дочь. — Присмотри за Флер. — Мы очень любим вас, — ответила девочка, крепко обнимая мать и отца. — Мы тоже, мы будем писать, — Каталина стирала невольно слезы, она не могла поступить по-другому, хотя сердце разрывалось. — Смотрите, — Каталина раскрыла медальон, который ей давно подарил муж, — вот ваши фотографии, я положу их сюда, ближе к сердцу. — Мама, — Флер уткнулась в плечо матери. — Нужно ехать, девочки, — Каталина вновь их обняла, сдерживая рыдания. Чувство утраты и потери не покидало ее, словно она прощалась с жизнью, а не с семьей. Они приехали в Мадрид на самолете Красного креста рано утром и устроились в одном из мадридских госпиталей, где раздавали продукты питания и предметы обихода. На дворе стоял жаркий август, тяжелый раскаленный воздух, наполненный запахом специй и высохшей травой, обжигал легкие. Работы было много, пока город не тронула война, все старались жить, как прежде. Но трудности с продовольствием и деньгами показали: и сюда дойдет война. Ночью же не наступало облегчение. Они делили комнату на четверых с двумя молодыми медсестрами. Нэна — бельгийка — и Сусси — датчанка — здесь находились уже полтора месяца, они неплохо говорили по-испански, и вообще, Каталина подружилась с ними, чаще всего болтая с ними на ее втором родном языке. Нэна находилась в нежном возрасте, ей еще не было двадцати, но она уже стремилась изменить мир. Бельгийка английского происхождения вызывала восхищение у мадридских мужчин. Конечно, им всегда нравились белокурые голубоглазые малышки. А вот Сусси была другой. Она сбежала от мужа-пьяницы, художника-неудачника, чтобы начать новую жизнь. Сусси имела свое очарование, у этой девушки были огромные серые глаза, смотрящие из-под длинной темно-русой челки, невольно притягивающие взгляды окружающих. Жить вчетвером в одной комнате было крайне неудобно. Джейсон хотел любви и ласки, и Каталина боялась, что, откажи она, супруг пойдет искать любви в другом месте. Они уставали после долгого дня, неподалеку шла осада Алькасара, и раненные поступали в еще пока свободный Мадрид. Джейсон нуждался в ней, как и всегда, прижимался к ней в беспомощном жесте, после того, как кто-нибудь умирал на хирургическом столе. В этой жажде обладания порой ощущалась горечь, будто бы он не мог насытиться. Каталина зажимала рот ладонью, чтобы девушки не могли их услышать, а поутру те смеялись, видно, видели силуэты на белой простыне. За два месяца, проведенных в Мадриде, Каталина успела отснять все стороны города, в котором выросла. Город почти не изменился. Она легко нашла дом родителей и Рамона, но не стала туда заходить. Зачем? Ее семья находилась на стороне этого выскочки Франко, умудрившегося воспользоваться разногласиями Народного Фронта. Алькасар пал, продержавшись семьдесят дней, и дорого заплатил. Продовольствия там не хватало, были съедены все лошади, за исключением племенного жеребца губернатора Толедо, вместо соли использовали штукатурку со стен. Фашистам было все равно, кого убивать или насиловать — женщин, детей, стариков, иностранцев. Но почему, почему англичане и французы отказались помочь? Только одна страна, далекий СССР, согласился подставить плечо, на которое можно было бы опереться, но уж слишком далеко находился красный стан. К ноябрю 1936 года краски начали сгущаться и над Мадридом, началась его героическая оборона. Каталина с Джейсоном оказались в гуще событий. Решалась судьба Испании и мира, потому что фашисты не должны победить, иначе вскоре после этого мир рухнет. *** В Испании шла война, а Германия готовилась к войне, тайно заключая договора со своими «друзьями», а Италия заканчивала разделываться с Эфиопией. Мир стоял на краю пропасти страшнее бездны начала века. Где же пламенные речи о том, что ни одной войны больше никогда никто не начнет? Почему бездействует Лига Наций? У Марии, как и у многих, были только вопросы и ни одного ответа. Все надевали галстук, готовый их же самих задушить, смотря, как они будут биться в предсмертной агонии. Еще можно предотвратить беды, еще можно повернуть время вспять, но только небольшая часть населения Европы мечтала об этом, а остальные, опьяненные дурным влиянием, флюидами тиранов бездумно соглашались. Мария с Вильямом прожила еще один тяжелый год в Берлине. Джастин, младший сын, тоже покинул их, ему было четырнадцать, но уже тогда мальчик твердо решил заняться социологией. Мария остро переживала расставание, хотя все остальные страхи и переживания держала за дверью с семью замками. Она не хотела чувствовать, думать и предполагать, что ждет их семью дальше. Чем дольше они оставались в Германии, тем плотнее сгущались тучи над ними. У Вильяма уже не было уверенности, с которой он приехал четыре года назад. Он продолжал тайно отправлять зашифрованные сведения в Лондон, координировать агентов, но по ночам Мария ощущала, как он подолгу не может заснуть. Она могла облегчить его страдания, могла дать минутное облегчение, но сама страдала не меньше. В ноябре 1936 года она поняла, какая роль ей уготована в этой пляске жизни. Вокруг нее смыкался нацистский круг. Она просто обязана быть дружелюбной и миролюбивой, ей нужно отвести подозрения от мужа и от его дел, для этого она и услаждала немецких воздыхателей льстивыми речами. Ей было всего лишь тридцать девять, и в ее годы, в отличие от многих ровесниц, лицо и тело сохранили упругость и гибкость, а волосах почти не обнаруживалось седины. Ее элегантность и образованность бросалась в глаза, ее не могли не заметить. Отто и Михаэль проявляли все больше внимания, конечно, Мария знала: они хотят, чтобы она сама все поведала им. Но был еще и Ганс Миллер, с одной стороны, этот темноволосый статный немец смотрел на нее с обожанием, считая другом, с другой стороны, он явно что-то выяснял об их с Вильямом деятельности. Они все устремили к ней свои взгляды, но уже не боялась, не могла. Чувства рассеялись, как летняя пыль над полями, заполнив все теплыми воспоминаниями. Мария заказав себе платье в одном из ателье Берлина, вышла из здания, где красовалась еврейская звезда, решив возвращаться домой. Кутаясь в меховой воротник, она остановилась, чтобы раскрыть зонтик, когда затормозила черная машина, чему женщина просто не придала значения. Двое в форме вышли из автомобиля, направляясь к ней. Один схватил ее за талию, второй за руки, Мария отчаянно сопротивлялась и получила за это оплеуху. Зонтик, выпав из рук, со стуком упал на брусчатку; она захотела закричать; ей снова залепили пощечину. Ее втолкнули в машину, завязав глаза полоской черной ткани. Они ехали долго, связанные руки затекли, а от едкого дыма папирос саднило в легких. Мария только молила Бога, чтобы они быстро с ней расправились: лучше умереть, нежели нести бремя позора и предательства. Машина затормозила, ее силком вытащили и повели в неизвестном направлении, она только услышала, как тяжело открылась парадная дверь и как громко застучали армейские сапоги. Ее снова куда-то потащили, тоненький высокий каблук на правой туфле сломался, от этого делать насильственные шаги стало трудно. Марию втолкнули в комнату, она упала на мягкий ковер, по-прежнему полагаясь только на слух. Кто-то снял повязку, и перед ней предстала богато обставленная комната, выполненная в стиле французского будуара: кресла, софы, столики, шторы намекали на интимность обстановки. Мария подняла глаза, в кресле сидел Михаэль, у окна стоял Отто, а Ганс нависал над ней. Она тяжело сглотнула, мысленно считая последние минуты. «Боже, я не хочу умирать!» — Что ж, фрау Трейндж, расскажите о вашем муже. Нам интересно знать, чем он занимается на самом деле, — от деланного доброго тона Отто стало противно, память лихорадочно искала похожий день в жизни. Что же? Что же? — Я ничего не знаю, — процедила сквозь зубы она. — Врете, вы все знаете. Ну же! — Ганс приподнял ее над полом, заглядывая в глаза, пытаясь угадать мысли, но, кроме холодного ирландского взора, ничего не видел. — Я ничего не знаю! — отрезала она. Он дал ей пощечину, надеясь, что Мария, опасаясь за лицо, напоет им все тайны. — Ничего! — Она врет, — Михаэль приблизился. — Даже если бы я знала, ничего бы не ответила, — выпалила Мария. — Будешь говорить? — Отто схватил ее за шею, она задыхалась. Если придется ценной своей жизни спасти Вильяма, она это сделает, ни минуты не сомневаясь. Ее толкнули на пол, распяв на персидском ковре. Отто, как коршун, кинулся к ней, как добыче, выпивая до боли ногти в ее бедра, поднимая вверх юбки и стягивая белье. Она не могла плакать, только тяжело вздохнула, почувствовав, как обмякает под его жестким телом и мокрыми поцелуями. В этот момент в голове пронеслось сотни мыслей, и одна была ужаснее другой. Разве можно жить после этого? Она не стала сопротивляться, понимая, что сделает себе только хуже. Господи, все это уже случалось в ее жизни. Двадцать лет тому назад. — Может, по второму кругу? Или более изощренную пытку? — предложил Михаэль. — Нет, подожди, — остановил Отто. — Я думаю, леди Мария не хочет брать грех на душу. — Пошли к черту! — огрызнулась она, удерживая дрожащими руками полы разорванной блузки. — Давай же, говори! — Отто схватил ее за волосы, оттягивая ее голову назад. — Ну же! — Делайте, что хотите, но я ничего не скажу вам! — Ну же, говори! — Мария молчала, нет, не в ее силах предать мужа, страну, чувства. Ее ударили по лицу, она упала на пол и свернулась в позу эмбриона, чтобы было легче сносить удары. Они били ее ногами, так, чтобы никто не увидел телесных травм, так, чтобы она, наконец, поведала им все. Она лишь только тихо всхлипывала, а по щекам бежали жгучие слезы. Она беспомощно прикрывала лицо ладонями, ощущая каждый новый удар. — Похоже, она ничего не скажет, — сделал вывод Ганс. — Отвезите ее домой, пусть видит Трейндж, что мы близки к цели поймать его, — Михаэль отдал приказ, в то время как Мария почти теряла сознание, уже не надеясь вернуться домой живой. *** Милая девушка вышла из дому, чтобы немного вдохнуть свежего воздуха. Хозяйки сегодня не было, все поручения она выполнила, а хозяин не видел ничего предосудительного в вечерней прогулке у дома. Она включила уличный свет, ночь сегодня была необычайно темна, если бы не освещение, то силуэты домов и соборов были бы едва различимы. От этого ночь казалась давящей и зловещей. Где-то вдалеке по черепичным крышам гуляли кошки, мяукая, будто разговаривая между собой. Вдруг девушка закричала, ее крик услышал хозяин и выбежал на улицу. На дороге перед домом лежала женщина, волосы ее спутались в воздушное облако, разрез юбки превосходил рамки приличия, а блуза упала с плеча. Она тяжело дышала, находясь в бессознательном состоянии. — О Боже... — прошептал мужчина, кидаясь к женщине. Вильям бережно взял ее на руки и занес в дом, положил на кровать и заметил сломанный каблучок, разодранную блузку, следы мужского присутствия, кровоподтеки на белой коже. От этого ему стало дурно, Вильям вызвал врача из посольства. Как он может после этого доверять хоть одному немцу? Когда она не появилась дома через час после назначенного времени, он отправил своих людей искать ее. Они рисковали всем, чтобы только отыскать ее, привести домой к мужу, их руководитель из-за несчастий не должен провалить дело, иначе за это все поплатятся. Обыскав все возможные места, его агенты прислали записку: Марию не нашли. Он ждал-гадал, может, она проявила безрассудство и скрылась, подозревая в очередной измене? Врач долго осматривал Марию, все это время мистер Трейндж ходил по коридору, его душу бередили самые страшные мысли. Вильям отчаянно закрыл лицо руками, это зашло слишком далеко, но сейчас нельзя это прекратить, ибо все разобьются. — Мистер Трейндж, — мистер Блейк вышел из комнаты. — Что с ней? Только побои? — Если бы, — он тяжело вздохнул; мистеру Блейку было немного за сорок; он протер салфеткой лоб и светлые волосы. — У нее сломана рука. Ее насиловали самым грубым способом, и не один раз. Я провел необходимые процедуры и приеду через неделю. Ей нужен покой, никаких потрясений, — мистер Блейк взял свой чемоданчик. — Купите лекарств. Да, и еще: у нее сильный шок. — Да, да... — доктор ушел, оставив Вильяма наедине с потрепанными чувствами. Мария очнулась через три дня. Вильям спал в кресле, ожидая, когда жене станет лучше. Он не боялся, что она могла хоть что-нибудь рассказать, только одного — ее смерти от переживаний. Двадцать лет назад он уже спас ее от пропасти. Он знал, что не хотела она за него замуж, считая себя оскорбленной и униженной, но позже согласилась, оценив предложение уехать в Лондон. Только потом вспыхнула любовь между ними, а он все эти годы врал и скрывал истинную свою сущность. И вот все, что он делал годами, обернулось против него. Враги наступали, избрав самый грязный способ, но Мария сильная девочка, ничего у них не получиться! — Вильям, — она глухо простонала, он кинулся к ней. — Я ничего не сказала, ничего... — Тихо. Молчи, — он нежно провел по ее щеке пальцем. Мария выздоравливала долго. Прошло ровно три месяца после тех ужасных событий, после чего она снова могла бывать в свете. Вильям не отпускал ее одну никуда, а его агенты стали почти невидимыми. Немецкие наблюдатели решили, что Вильям не тот человек, которого они искали, и оставили в покое чету Трейндж. Время лечило, Мария не закрылась от мужа, не считала, что ее больная плоть оскорбляет брак, она сделала это ради спасения семьи. Ей исполнилось сорок, а ему — сорок пять, а значит, жизнь уже не так страшна и не так сложна, как кажется. Осталось доживать, времени на сожаления не было, оно остались в далеком прошлом. Любовь — надежный бастион. И лишь любовью Мария спасалась, видя, как в их брак вновь вернулась та первая радость, что они имели после приезда в Лондон из Ирландии. Говорят, что история развивается по кругу, говорят, что повторяются процессы, а не события. Говорят, что за всем плохим когда-нибудь придет возмездие. Говорят, что в жизни нет сослагательных наклонений, что она не прощает ошибок. Ее обидчики еще заплатят за содеянное. За все нужно платить. Таков этот мир. Даже мышка платит за сыр драгоценной жизнью. Все между собой взаимосвязано, и у всех нас своя роль в этом спектакле под названием «судьба». Вся жизнь — театр, а мы актеры в ней... *** Бои в Мадриде начались сразу же после начала мятежа, но путчистов не поддержала армия, и наспех созданное правительство Хосе Хираля начало раздавать оружие всем поставцам. Ненадолго Народный Фронт выгнал из города фашистов. 15 октября националисты начали наступление на Мадрид, надеясь захватить отчаянно сопротивляющийся город. Франко открыто приурочил начало захвата к 7 ноября, «чтобы омрачить этот марксистский праздник». Руководить взятием столицы был назначен генерал Мола. Мола пообещал по радио: «Седьмого ноября я выпью кофе на Гран Виа». Всего за два дня националисты прошли почти половину расстояния, отделявшего их от столицы. 18 октября прорвались к первой, недостроенной, линии столичных укреплений. Мадрид задрожал. Командующий республиканским Центральным фронтом генерал Асенсио Торрадо, обругав («О, позор Мадрида!») плохо сражавшуюся полицию, предложил премьеру Ларго оставить столицу без боя, быстро создать на юго-востоке страны сильную армию, и после этого взять Мадрид обратно. Однако, Мадрид расценил это проявлением слабости. 20 октября наскоро собранные скудные республиканские силы предприняли спланированное на ходу наступление у Ильескаса. Националисты были задержаны на два дня, однако их потери были невелики, а наступавшая туча растратила силы и утратила боеспособность. Мадридцы застыли в ожидание. Война стояла на пороге каждого жителя. 26 октября африканская банда Франко совершила прорыв на соседнем участке и преодолела вторую линию мадридских укреплений, начались бои в предместьях столицы. На следующий день в бой вступила первая партия советской бронетехники, общее руководство которой осуществлял комдив Д. Г. Павлов, а батальоном командовал П. М. Арман. У Каталины и Джейсона появились новые друзья. Они перебрались из госпиталя в маленький домик, где вместе с ними жил молодой темноволосый юноша, с темными глазами, как у испанца. Он выдавал себя за водопроводчика, простого жителя. В октябре в городе стало крайне беспокойно, поэтому по ночам Каталина плохо спала. Джейсон по-прежнему нуждался в ее теплых объятьях, в своей силе обладания ею. После чувственной близости Каталина открыла окно, чтобы немного прозрачного воздуха проникло в спальню. Она услышала шепот Диего Лассо, их соседа. Кат улавливала знакомые слова языка, который она мало понимала, но знала. Утром, за завтраком, она улыбнулась и произнесла по-русски: «Добрый день!». Диего замер, часто заморгал, стараясь сохранить внутреннее равновесие. — Откуда ты узнала? — спросил он по-испански. — У нас друзья русские, — вставил Джейсон. — Но сами-то вы не испанцы, — сказал Диего и по-мальчишески улыбнулся, внимательно изучая Каталину. — Я испанка, — Каталина достала кусочек припасенного хлеба. — Но теперь — англичанка. — Тоже тайные? — Диего выхватил нож, тонко нарезая булку. — Нет, что ты, — Джейсон обнял жену. — Я — хирург, а Кат — фотограф. 29 октября часть республиканского фронта перешла в наступление у пригородной деревни Сесении. Советские танки разгромили эскадрон марокканской кавалерии, а затем совершили рейд на юг, уничтожив пехотный батальон националистов. Мадрид ликовал, но друзья Франко не могли спокойно смотреть на победы противников, и прибывшая к Сесении итальянская танковая полурота понесла большие потери. Но социалисты испугались танков, они просто не знали, что с ними делать. В начале ноября националисты возобновили наступление. Партии Народного Фронта выступали с призывами оборонять столицу. Правительство Ларго так и не обратилось к своему народу, а вместо этого запретило увеличивать численность дружинников. Из-за начавшихся бомбардировок столицы националистами часть зажиточной публики покинула город. К ноябрю Мадрид оставили иностранные послы. По ночам начала активно действовать пятая колонна, в ответ население пролетарских кварталов стало заниматься самосудом над подлинными и мнимыми вражескими агентами. В Мадрид пришел хаос. 4 ноября националисты стояли в 10 км от Мадрида, где находился один из городских аэродромов. Устроив там штаб-квартиру, нацисты сказали корреспондентам: «Сообщите всему миру: Мадрид берём на этой неделе». 6 ноября итальянские и португальские радиостанции сообщили, что националисты уже занимают Мадрид. Однако на самом деле войска националистов вышли к столице на очень узком фронте и только с юга. Битва за Мадрид продолжалась. Начиналась зима, и вместе с этим защитники родного города страдали от нехватки провианта и медикаментов. Самолеты Красного Креста редко прилетали в город, и то, что присылали, было каплей в море. С приходом зимы, с усилением боев жизнь стала невыносимой. Помощи одного СССР не хватало, а его тайные агенты лишь выявляли националистов в Мадриде, и то ловя не всех. Каждый день на хирургическом столе Джейсона умирали люди, он видел смерть и раньше, но сейчас она была каждую его минуту рядом с ним. Ночью нельзя было выйти на улицу, а тех, кто рисковал, чаще всего находили мертвыми. Морги не справлялись, как и могильщики. Ужас и смрад царили на улицах. Каталина бродила по городу чаще всего с Диего, делая снимки. Она снимала трупы и разбитые здания, дымящиеся воронки и пролетающие истребители над головами. Ее не смущал запах кала и мочи, разорванные части тела, голодающие. Это был ее Мадрид, разве его можно было ненавидеть? «¡No pasaran!», кричали люди, они обещали, что они не прорвутся, но враг был уже у ворот. Горожане, трогательно отметив Рождество и Новый Год, со страхом ожидали судьбу. Пришел 1937 год. Противник предпринял еще несколько безуспешных попыток полностью блокировать Мадрид, но мятежникам стало ясно: воина продлится дольше, чем они хотели. Радиосообщения той кровавой зимы вошли в историю четкими строками. Шпионаж, саботаж и диверсии в Мадриде действительно достигли серьезного размаха, несмотря на репрессии. Сотни людей захватывали на улицах и отправляли на расстрел. После взятия франкистами Малаги в феврале 1937 года яростные попытки захватить поскорей Мадрид решили оставить до лучших времен. Вместо этого националисты устремились на север, громить основные промышленные районы Республики. Здесь им сопутствовала быстрая удача. Падение Мадрида стало делом времени. Тысяча беженцев устремились в Каталонию, чтобы бежать во Францию, в страну, которая бросила их в столь сложное время. Весну город держался, но становилось труднее дышать. Решалась судьба не только Испании, но и всего мира. Мадрид пока не сдался, но почему-то май от этого не казался месяцем счастья, как в Лондоне. ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ Стэнли Болдуин — [1] — британский политик, член Консервативной партии Великобритании, премьер-министр. [2] — здесь имеется в виду англо-немецкий договор 1935 года. Эрик Фипс — [3] — дипломат Великобритании в Берлине. Входил в Тайный совет Великобритании с 1933 года. Фернадо Ларго Кабальеро — [4] — испанский премьер-министр. Хосе Диас — [5] — испанский политик. Долорес Ибаррури — [6] — легендарный политик того времени. Бьют-Скул — [7] — школа в Лондоне. Бененден — [8] — школа в графстве Кент, где учатся только девочки. «¡No pasaran!» — [9] — (исп. «Они не пройдут!») — политический лозунг, выражающий твёрдое намерение защищать свою позицию. Стал настоящим символом антифашистского движения. > ГЛАВА 26 Как непосильна бывает для нас любовь, которую испытывает к нам кто-то. Айрис Мердок Лето 1937. Когда вдыхаешь легкий аромат слоеного теста и мяса, сразу хочется есть. Глория помешала чечевичный суп, обильно сыпля приправы. Барбара сервировала стол для обеда, несмотря на то, что Лейтоны не ждали гостей, — это вошло в традицию. Хозяйка не боялась испортить дорогой расписной фарфор, поэтому и он стал обыденностью. Для обедов леди Холстон расшила скатерть сложным орнаментом по краям и роскошными розами в центре. На ней были видны пятнышки вина и жира, но никто не хотел отправить на свалку любимую вещь. Диана во времена, когда все вокруг считали пенсы, занялась творчеством. Она дела салфетки под чашки, вышивала картины и чехлы для маленьких женских вещиц. Вскоре дамы в свете заметили это и стали заказывать предметы быта. Диана не отказывала: это тоже работа, пускай не такая, как у Виктора, но зато по душе. Сегодня был выходной. Лето вошло в ту пору, когда жара пришла окончательно, а летняя прохладца стала роскошью. В Лондоне было тихо, почти все уехали к лазурным берегам или в деревню наслаждаться тихой жизнью. Они с Виктором остались. Диана любила Лондон, несмотря на всю его суматоху. Летом жизнь затихала, но они с Виктором по-прежнему вели светский образ жизни. Супруг водил ее по театрам и кино, иногда — в рестораны, чтобы она могла насладиться музыкой и любимыми креветками. Их семья не стала обычной тихой семьей. Все было подчиненно строгому закону вкуса Виктора, но никто не сопротивлялся. Взглянув на часы, Диана откинула в сторону пяльцы; к обеду уже все готово, а дома только они с Элеонорой. Роберт уехал с отцом, а Джордж пропадал с другом. Сколько их можно ждать. Элеонора рисовала цветы, чтобы подарить брату на День Рождения, Барбара немного возмущалась, мол, цветы не для мальчиков, но Джордж души не чаял в сестричке и стерпел бы даже такое. Ну где же они все? Джордж пришел первым. — Мама, — он поцеловал ее в щеку. Джордж был заботливым сыном и часто в спорах родителей занимал сторону матери, но это не выводило из себя Виктора, а, наоборот, радовало. — А остальные? — Еще нет. У отца даже в субботу дела, — Диана вздохнула. Только через полчаса приехали Виктор и Роберт. Они молча обедали, хотя обычно все что-то бурно обсуждали, — это тоже вошло в привычку. Виктор позволял обсуждать все: от науки до политики, не обращая внимания на юный возраст сыновей. Но сегодня Виктор словно что-то долго обдумывал или боялся сказать неприятное. После обеда Диана удалилась в библиотеку: она не хотела выводить Виктора на разговор, зная, что бесполезно. За годы брака она поняла, что пренебрежение и равнодушие заставляют его самого все рассказать. Расспросы не бесят его, и они меньше ссорятся. Виктор присел рядом на софу, она даже и не заметила, как он это сделал. Он зачитал ей письмо от Вильяма, и они не стали говорить на эту тему, решив, что никто никогда не спросит Марию о днях, проведенных в Берлине. *** С тех пор, как Теа уехала от Йорков, в Грин-Хилле многое изменилось. Теа стала центром дома и маленькой вселенной семьи Йорк. Милли ставила лилии и пионы по вазам; барону нравилось, когда дом полон цветов. Дома тихо. Тишину нарушали шаги прислуги, и шелест страниц книги хозяйки, и тяжелые капли, бившие по крыше. Где-то на втором этаже нервно ходил Чарльз, наверное, испытывал творческие муки. О том, что он стал писать стихи, для многих стало открытием. Чарльз скрывал это, пряча свои тетради то в ящике с замком, то под матрасом, то еще где-нибудь. Но их всегда находили, что обижало и расстраивало мальчика, поэтому он часто впадал в меланхолию, по несколько дней не разговаривал со всеми. Он не был похож на свою сестру. Первое время Урсулу это беспокоило, она с Артуром часами могла говорить о сыне. Муж понимал, что все не так просто, как хотелось бы, что им нужно принимать все как есть, но Артур испытывал боль, осознавая, что сын — другой. Урсула пыталась его понять, но не смогла. Сайман, которому она уносила некоторые стихи сына, дал витиеватый ответ, простой вывод на анализе строк. Ранимая душа Чарльза могла привести к личной трагедии семьи. Он слишком остро воспринимал критику и отношение людей к своему творчеству. Урсула пыталась бороться с его замкнутостью, но что-то безуспешно у нее это получалось, и женщина оставила попытки. В доме установился покой, временный, но необходимый. Урсула вздохнула: да, ее дети совсем не похожи. Энди в свои двенадцать спешит познать все великолепие земного мира, Чарльз же в пятнадцать стремится к красоте мира потустороннего. И это Урсула была уже не в силах изменить, несмотря на жажду семейного благополучия. Энди всегда бегала за отцом, она впитывала в себя все знания, удивляя окружающих умом. Девочка отличалась острым язычком, порой беспощадно, как бритва, режущим. Учителя жаловались, считая этот интерес нездоровым: девушка в ее летах должна смиренно готовиться к роли жены и матери, тем более если девушка — дочь барона. Но куда там до этого! К чему муж, дети, когда в мире столько неизведанного! Урсула откинула книгу в сторону и подбежала к окну. Сегодня лил дождь, но это не остановило Артура, и он выехал со своими людьми осмотреть владения и заодно совершил врачебный осмотр. Она увидела мужа, шедшего в дом; через пару минут он будет здесь; она знала, как для него важно это общение с людьми из ближних деревень. Урсула продолжала смотреть на зеленевший парк, проглядывающийся сквозь плотную занавесу дождя. Хлопнула дверь; Артур подошел и обнял сзади, его руки легли на ее талию; встретились в полузапотевшем окне. Несколько секунд они стояли ничего не говоря. С ним она забылась в волнующем чувстве. Сердце билось сильнее, и душа замирала чаще. Артур далеко ее от себя не отпускал, но иногда давал время побыть с собой, со своими мыслями, и она старалась его не беспокоить, когда он работал. Дождь перестал лить, парк окутала легкая дымка, земля отдавала тепло воздуху, как Урсула отдавала свою любовь мужу. Она не знала, как ей прожить без него. Без него она погибнет, ее жизнь будет лишена смысла, ее надежды рассыплются, как песчаные замки. Джорджина учила не привязываться сильно к мужчине, называя глубокую необходимость болезнью. Но с годами Урсула поняла: только в любви есть все. А может, это любовь подпишет приговор их семье? Кто знает, какое ждет будущее. Только карты Таро, что Урсула решилась разложить, впервые после начала мировой войны говорили: «Жизнь неопределенна, пропасть где-то рядом...» *** Почти год старшая дочь Аманды жила одна. Она нашла скромную комнату неподалеку от Школы Искусств, где училась. Девушка легко поступила на театральный факультет, доказав всем, кто в ней сомневался, что способна стать талантливой актрисой. Она сразу же с головой окунулась в богемную атмосферу Лондона. Днем она посещала занятия и репетиции в Олд-Вик, работая бок о бок с Лоренсом Оливье, а по ночам они с подругами в компании мужчин пили вино, выкуривали длинные сигареты, танцевали, прижимаясь к партнером в бесстыдных движениях. Ее прежняя жизнь меркла на фоне нынешней. Поклонники дарили Тее всяческие безделушки, ожидая благосклонности, но Теа медлила. Она не мечтала, как ее подружки, поскорей лишиться невинности и не готова была отдаться любому за красивую побрякушку. Ее подруги были старше и старались навязывать свою мораль. Одна из них, блистательная Кристина Ашер, которую все звали Кики, сияла на сцене, играя главные роли. Только ни для кого не секрет, что, чтобы получить желанную роль, она спала с режиссерами. Конечно, были и девушки, которые сами добивались благосклонности публики, но зато они слишком легко относились к своему телу и своим потребностям. Они пытались перевоспитать Тею, но она этого не хотела. Среди ее «наставниц» присутствовали и манекенщицы. Когда одна из них забеременела от одного из поклонников, как оказалось женатого, ее все стали осуждать. К чему все это? Женщина давно свободна от предрассудков? Как оказалось, нет. Оставив Лондон на пару недель, Теа решилась съездить домой. Она давно узнала, что у отца есть возлюбленная, та, что он любит на расстоянии, не смея изменить матери. По крайне мере первое время она так думала, но потом распрощалась с этими мыслями. Аманда совсем замкнулась в себе, так и не научившись заново жить. Она отличалась от своих сестер, женщин, стойко принимавших удары судьбы. Когда Теа приезжала к Йоркам, ее всегда радостно встречали, Урсула накрывала стол, а Артур спрашивал, не нуждается ли она в чем-либо, часами читал нудные лекции, как она должна вести себя. Энди, как и Кассандра в свое время, не отходила от нее, стараясь задать сотню глупых вопросов, на которые она порой не знала ответов. Чарльза Теа понимала; стоило им остаться вдвоем, как мальчик читал ей свои стихи, принимая только ее одобрение. Но, помимо Грин-Хилла, для Теи всегда открыты были двери Гарден-Дейлиас. Она могла заехать в лондонский особняк Лейтонов в любое время без приглашения. Диана брала ее с собой по магазинам, потому что Теа не доверяла вкусу сверстниц, считая стиль тети доведенным до совершенства. Виктор давал не только денег, но и возможность бывать в свете вместе с ними, за что ей завидовали. Она обожала Джорджа и Роберта, а в малышке Элеоноре просто души не чаяла, и не важно, как они проводили время, главное то, с каким чувствами Теа покидала Гарден-Дейлиас. Теа шла по дорожке, оглядывая сад, который давно пришел в запустение — мать не занималась домом. Неудивительно, что у отца любовница. Мужчина как ребенок, ему необходимо, чтобы его баловали. Теа, кинув сумку на террасу, заметила отца в беседке. Ее юбка развевалась на ветру, а очертание ног можно было разглядеть на ее тени. Теа тихо подошла, Саймон поприветствовал ее и улыбнулся: — Как у тебя дела? — Все хорошо, пап, — Теа села напротив него. — А вот ты что-то печален. — Ничего, все пройдет, — отмахнулся Сайман. Теа коснулась его локтя. — Я все знаю, — прошептала она. — Знаю, что у тебя роман с той девушкой из «Вога». — Ах, Теа, — Сайман вздохнул. — Я не хотел изменять Аманде, но любовь как-то быстро прошла. — Почему? — это нелепое слово сорвалось с ее губ легко. — Ее ненависть к тебе убила во мне любовь к ней, — ответил он. — Я всегда обожал тебя, я просто не смог принять это. Сейчас все по-другому. Она немного старше тебя, необузданна, но восхитительна, — Сайман перевел дух, чтобы продолжить дальше. — Я женился на чистой девушке, Роуз другая, она не скрывает своих многочисленных любовников до меня, не скрывает, что не позволит бросить семью. Которой больше нет... — Печально, — прошептала Теа. — Роуз ждет ребенка, — Теа вздрогнула. — Мама не должна знать, это убьет ее. — Да, да, — отстранено сказала Теа. Любовница отца ждала ребенка. Что за парадокс? Ее мать сходит с ума от того, что не способна завести еще детей, а отец смог. Жизнь вообще несправедливая штука. — Что ты здесь делаешь? — услышала шипенье Теа. — Здравствуй, мама, — Теа поднялась со скамьи. — Надеюсь, ты ненадолго, — пробурчала Аманда. — Только на выходные. У меня премьера: через неделю мы ставим Гамлета, я играю Офелию вместе с Лоренсом Оливье. Тирон Гатри, режиссер, отмечает, что меня ждет большое будущее. — Еще бы, ты же спишь с ним, — эти слухи ходили в Лондоне уже пару месяцев, пустил кто-то из трупы Теа, завидуя ее красоте и таланту. Девчонка не могла потеснить прим. Теа ничего не ответила матери, только поджала губы: пусть думает, что хочет, особенно учитывая, что ее шляпный салон — Мекка сплетниц столицы. Раньше Аманда не позволяла у себя обсуждать кого-либо у себя в магазинчике, но сейчас сплетни ползли, как змеи из норы. Выходные прошли быстро, да и сама Теа мечтала, чтобы они побыстрей закончились. Она не могла жить здесь, постоянно ощущая на себе жесткий, давящий взгляд матери, не могла сносить ее презрение, от каждого такого взгляда у нее сжималось сердце. Мать никогда ее не простит и не примет. Теа давно не говорила с ней на женские темы, не могла спросить совета, узнать мнение. Все, что она получала, — ненависть. Аманда ее презирала. Девушке в двадцать лет не нужно чье-либо наставление, только это ее и утешало. Девушка в двадцать лет строит жизнь сама, тем более что все зовут ее ледышкой. А у льда не может быть сердца, только вода в сосудах. В пятницу, после долгой репетиции, когда перед премьерой Лоренс и Тони постоянно кричали на нее, Теа поехала домой с плохим настроением. Она не спала всю ночь, прокручивая в голове свою роль, и на следующий день показала всей трупе, на что способна. Тони пообещал: если премьера станет успехом, то она обязательно будет актрисой Олд-Вик и потеснит на пьедестале многих див. Перед спектаклем девушка сильно мучилась, волнение с головой захватывало ее. Теа не ждала, что вся эта публика приедет к ней, конечно, они идут смотреть на обаятельного Лоренса, но никак не на нее. Кто он — и кто такая Теа Портси? На спектакль приехала вся ее семья, поэтому перед выходом ее колотила дрожь. Теа сделала нежный макияж, передние пряди шелковистых волос уложила мягким валиком, отчего казалось, что на голове ее корона; а остальные волосы заплела в толстую косу, заправив в сеточку. Надев платье, сшитое специально для нее, она вышла на сцену с колотящимся сердцем. Все прошло просто блестяще, ее завалили цветами, а в гримерной труппа открыла бутылку шампанского. На улице после всего ее ждали родные. Теа хотела просто уехать домой и побыть одной, только друзья звали в «Сохо» отметить успех. В «400» было шумно, когда она приехала вместе с подругой Инесс Дорсон, звездой Друри-Лейн, и другом Максом Гилбертом, фотографом и любовником Инесс. Женщины осыпали ее любезностями, мужчины — комплиментами. Все смеялись и выпивали, танцевали и болтали, у этого вечера была какая-то магия. Теа, выпив пару бокалов шампанского с ананасовым соком, танцевала со своим давним поклонником Колтоном Риверсом. Колтон, конечно, обаятелен, девушки сходили с ума от его небрежно уложенных медовых волос, падавших на темно-карие глаза. Им нравилось, что его отец — авиа-промышленник, а сам Колтон — мотогонщик, но Теа это не привлекало по-настоящему. Она могла позволить пару поцелуев и пару объятий, но большее — нет. Может, это и казалось старомодным, но девушке хотелось вкусить плод любви, а не просто с кем-то переспать. В тот вечер она позволила крепко поцеловать себя. Гости разошли к полуночи. Теа взяла атласное алое пальто, вытащила из маленькой серебристой сумочки пудреницу подправить макияж, когда заметила у зеркала высокую блондинку в розовом платье. Теа узнала ее. Это Роуз Линдсон, любовница ее отца. Теа подошла к Роуз, та пугливо обернулась. — Где вы живете? — На Чарльз-стрит, — испуганно прошептала Роуз. — Чашку чая? — Не откажусь, — они вместе поймали такси, вместе прошли в ее большую квартиру. Все это время они молчали, конечно, Роуз поняла, что Тее все известно, а Теа ощутила, как Роуз боится ее. Роуз переоделась в простое платье, вскипятила чайник, разлив им кипяток. Теа посмотрела на девушку. Безусловно, красавица. Хрупкая фигурка при высоком росте казалась эфемерной, светлые волосы, как у ангела, и золотистые глаза с вечно меняющимся выражением. Теа поставив чашку на блюдце, заметила ее маленький животик и заулыбалась. — Вы знаете, кто я? — спросила Теа. — Да, — Роуз поджала верхнюю губу. — Я знаю, Роуз, о вас и моем отце, — Теа говорила это тихо, в ее голосе не слышалось ни осуждения, ни раздражения. — Мне жаль. Дружба с любовницей отца? Многие бы сказали: жестокая ошибка, — но не для Теи. Теа отнюдь не так думала. Роуз была совсем одна, Сайман редко наведывался, и, конечно же, Роуз был нужен кто-то, кто стал бы ей опорой. И опорой стала Теа, готовая всегда всем помочь, даже встретиться с ее отцом. Теа и Роуз не превратились в соперниц или врагов, а наоборот, стали подругами. Если Аманда узнает об этом, еще больше возненавидит Тею. Но не такая уж это высокая цена. ГЛАВА 27 Когда обнажаешь перед кем-то сердце, оно, понятное дело, становится легкой мишенью для ножа. Бризин Корпс. «Осколки» Зима — весна 1938. Джейсон вышел на террасу; ночь была теплая, небо слегка затянуто облаками. Он вернулся в Мадрид раньше времени, потому что не смог без нее. Копая окопы, спасая раненых, он все время думал о ней. Он помнил свой восторг, когда она ответила на его чувства много лет назад, зимой спокойного и тяжелого 1923. Те два года, что они прожили в Испании, напомнили, как важно любить кого-то, как трудно в этом обществе быть самым счастливым и самым любимым. Но Джейсон был таким. Уже пятнадцать лет. Это было восхитительное время, когда пришла пора взаимных интимных прикосновений, но и не прошла пора первого платонического трепета. Все было впереди, вся жизнь; он не верил в легенды, он верил в солнечное завтра. Некогда волшебное и странное слово «завтра», которое когда-то для него значило куда больше. Он набрал ночной воздух в легкие и, сев на ступеньку, замечтался... «Эта ночь чудная», — подумала Каталина, накинув шаль на толстый шерстяной свитер, и вышла на улицу, чтобы погулять, не боясь «пятой колоны», зверствующей по ночам. Каталина собиралась переночевать в госпитале, где помогала маленьким детям, оставшимся без родителей. Она уже считала дни и ожидала его приезда, потому что поняла, что не может без него жить. Он был ее всем. Как она противилась, как не хотела этого, но все же сопротивляться оказалось бесполезно. Каталина не понимала этого раньше, но Мадрид обострил, обнажил чувства, сняв с них толстую кожу. На улице было тихо... и она бесшумно шла по узким улочкам. — Надо пробраться в дом, — услышала она, — чтобы выкрасть девку. Она нужна ему живой, — Каталина затаилась, не смея шелохнуться. — А потом где-нибудь подальше отсюда мы убьем ее и закопаем, — все в ней застыло от страха и ужаса. — Да, надо только не проколоться, а то не видать нам наших денежек... — Ну что, пошли? — они двинулись в ее сторону. Пока они ее не заметили. Но еще пара шагов, и ее увидят, и тогда ей конец. В ней сработал инстинкт самосохранения. Она должна была убежать, скрыться. Она кинулась в сторону дома — там Диего и Джейсон. Но тщетно: они заметили ее. — Вон она, хватай! — заорал один из них. Кто-то схватил Кат за талию, она взвизгнула. — Заткнись, сука! — крикнул один из них. — Пусти, — Кат одного из них ударила в пах, тот взвыл. В темноте Каталина не различила лиц. Они знали, что она англичанка, и только Бог знал, что они хотят с ней сделать. — Пустите! Диего! Джейсон! — кричала она. Темнота скрывала их, только узкие улицы и неровные стены станут свидетелями ее смерти. Каталина услышала два выстрела. Замертво упали полковник и один из верзил. Второго, того, что так крепко держал ее, кто-то стукнул из темноты. Кат упала неизвестному на руки. Джейсон сидел на крыльце и вдыхал аромат зимы, смешанный с кровью и гнилой плотью. Завтра он увидит ее, принесет ей букет роз и напомнит, как он ее любит, а еще лучше — возьмет гитару и ранним утром споет серенаду прямо перед госпиталем. Джейсон бросил взгляд на одно из зданий, в просветах было видно, как кто-то с кем-то борется, а потом знакомый до боли крик. Это была она... Что же случилось?! Мужчина вытащил пистолет, снял с предохранителя... Он обнял ее, чувствуя крупную дрожь. Она разрыдалась, как только голова коснулась его груди и как только они вернулся домой. Пришлось попотеть: Джейсон оттащил трупы подальше и скинул их в сточную канаву. У него в горле застрял ком: что заставило ее в столь поздний час гулять по ночному городу и почему ее трясет? Что-то в нем перевернулось, что-то заледенело от ужаса. Джейсон взял ее на руки и унес в спальню. Он налил ей чашку водки, что недавно принес Диего, насильно заставляя выпить, потом опустился пред ней на колени, гладя ладони и вытирая слезы. Он терялся в догадках, мысли запутались в один большой клубок нервов. Когда жена успокоилась, все ему рассказала, все, как было. Джейсон прерывисто прижал ее к себе, унимая дрожь в себе и в ней. Он стирал большими пальцами слезы, катившиеся по ее щекам, приглаживал растрепанные волосы. Все слилось в эту минуту: любовь, ревность, страх, жалость, чувство потери, сострадание и страсть. Он вдыхал аромат ее духов, войны, ночи, слез. Она посмотрела на него, шевеля губами, и он понял: она шептала его имя. Вдох — выдох. Он смотрел в ее глаза, ожидая, что она скажет дальше. Они должны утолить эту жажду, доказать, что они оба живы, доказать, что их любовь ничто и никогда не убьет. Диего слушал их прерывистые стоны, удивляясь такой буре чувств. Поцелуй. Крепкие объятья. Новый трепет. Задыхаясь от страсти, он благодарил Бога за ниспосланное счастье. Все повторилось вновь, вновь она дарила ему свою нежность, он ей — свою страсть. Эта ночь дала ему смысл дальше жить. Вот женщина, которую он любит, и вот скорое будущее рядом с ней. *** Одни требовали создать прочный союз, другие объединялись из-за совпавших взглядов на устройство будущего мира. Запахло дымом. Еще были оптимисты, как, например, Невилл Чемберлен, считавшие, что новые военные ужасы Европу не ждут. Лишь только некоторые знали, все идет к этому. Опять. Только в этот раз у участников нет желания поделить мир, новое поколение мечтало уничтожить его, взять реванш за Версаль и Вашингтон. Пока братья стального пакта помогали душить социалистов в Испании, другие предпочитали молча наблюдать. Думая, что если останутся в стороне, то беда не настигнет. Но за все в этой чертовой жизни приходиться платить. И за ошибки Первой Мировой войны расплатятся невинные люди. В Берлине давно уже никто не строил иллюзий о мирном времени. Когда 11 марта произошел аншлюс Австрии, стало предельно ясно: это только начало. Вена сдалась почти без боя, посчитав, что лучше по доброй воле отдаться врагу, нежели воевать с исполином. Австрия исчезла с карты мира, и никто за нее не вступился. Неужели всем все равно? Страх Марии растворился. Она появлялась в свете, не боясь, что вновь ее превратят в политическую пешку. За ними еще следили, по-прежнему немцы хотели знать, что они делают в Берлине на самом деле и что им уже известно. Но Мария держалась откровенно нагло. Она четко давала понять, что ничего не боится, что бы они не попытались сделать с ней. Она уже знала, что собирался делать Вильям. Он хотел подсунуть им ложное отношение английского правительства к будущей войне. Вильям всем дал понять, что Англия в любое время примкнет к Германии. Хотя кто знает, может, это была и правда. Вильям знал, что Невилл Чемберлен не может расстаться с мыслью, что фашизм не страшнее коммунизма, а Черчилль не давал ясного ответа, что ждать в дальнейшем. Все сплелось в безобразный уродливый узел, и его уже не распутать, осталось только разрубить, открыть огонь. В этом-то и состоял весь ужас их эпохи и их поколения. Хотя еще надежда была. Была... но ушла. Трейнджи постоянно переписывались с Лондоном. Новости оттуда приходили порой радостные, порой грустные. Хотелось вернуться в родную Англию, вдохнуть знакомые ароматы, ощутить их ветер, прохладу, дождь, туман и солнце. Хотелось мира Англии, вместе с английскими феминистками побить сумочками своих же фашистов, чтобы не занимались этим. Посмотреть на Тею в театре и обнять всех-всех. А вместо всего этого над ними светило Берлинское солнце, евреев сгоняли в Гетто, и все пропиталось кровью. Жизнь день ото дня здесь становится только хуже. — Если не хочешь — не ходи, — сказал Вильям, видя, как Мария пристально и критично смотрится в зеркало. Они сегодня шли на прием, устраиваемый германским министерством иностранных дел, где английская делегация должна показать свою благостность Германии и ее политике. — Я должна ради тебя, — прошептала она, надевая изумрудное колье, дополняющее черное платье в пол. — Мария, я не переживу это снова, — Вильям внимательно смотрел на себя в зеркале, Мария, заметив это, усмехнулась. — Все хорошо, — ответила она, поднимаясь со стула. — Все замечательно. Они не решаться снова это сделать. Вечер прошел как всегда: Мария скучала, и только Вильям мог скрасить мероприятие. Она, как всегда, смеялась над его шутками, соглашалась с ним во всем, и старалась не отходить. Она снова испытала чувство острой потребности, возбуждения. Она хотела его целиком. Так хотела, как хотела в молодости, до крупной ссоры, до приезда в Берлин. Мария с нетерпением ждала, когда можно будет поехать домой и насладиться супругом сполна. Наконец-то все ее страхи отступили, наконец-то она была неимоверно счастлива. По дороге домой с ее лица не сходила теплая улыбка. Боже, она жива! От этого осознания стало так хорошо! Каждая частичка ее тела и души наполнилась смыслом жизни, ее душу посетила весна. *** Январским утром на свет появился Джулиан Портси. Роуз которая во время беременности не знала, что ей делать с ребенком, увидев малыша, не колеблясь, решила оставить его. Сайман был на седьмом небе от счастья. Когда взял на руки новорожденного сына, у него защемило сердце от радости, такое он испытывал только в День Рождения Теи. Старшая дочь примчалась в больницу сразу, как только узнала, и почему-то Сайман не испытал какой-либо неловкости. Он доверял дочери во всем, было очень забавно смотреть на дружбу любовницы и дочурки. Работа в Лондоне легко позволяла навещать Роуз и Джулиана, нисколько не беспокоясь, что кто-нибудь узнает об этом романе. Сайман давно не испытывал угрызений совести. Вся его любовь к Аманде стала прошлым, даже почти не осталось сладких воспоминаний о них: их вытеснила Роуз. Они познакомились в тот момент его жизни, когда он остро нуждался в чьем-либо обществе. Роуз во всех отношениях представляла новую породу женщин, женщин, что шли во взглядах гораздо дальше предшественниц. Аманда со своими мыслями просто блекла на ее фоне. Роуз не мечтала стать чьей бы то ни было женой, а все романы называла недолговечными. Она воспринимала жизнь как красивое полотно, где не нужно добавлять новые стежки, все идет так, как идет. Это и привлекло Саймана, он не жалел и не мог жалеть. Так их бурно начавшийся роман закончился рождением сына. Но счастье — вещь не вечная, оно так эфемерно. Действие проходит быстро, а после остается пустота. Вся прелесть романа на стороне заключается в скрытии тайны. Влюбленные ищут минутку, место, где бы забыться в объятьях друг друга, где бы их не нашли. У всего есть побочные эффекты, страх пропадет, и любовники теряют ощущение времени и места. И тогда-то приходит разоблачение. Стянув покровы таинственности, наступает боль, боль для всех. Роуз совсем не хотела, чтобы жена любовника страдала, она совсем не заметила, как потеряла чувство пространства. По Лондону ползли слухи, ханжеское общество шепталось о ней. Роуз не замужем, и у нее ребенок. В салоне Аманды только об этом и шептались. Аманде не было дела до какой-то потаскухи из «Вога», не было дела, пока она не увидела Теа и Роуз вместе, а потом и Саймана с ними. Аманда испытала острую боль, увидев их вчетвером в кафе во французском квартале. Понятно, почему они ходили сюда: Кат не было здесь, и никто не рассказал бы ей о романе мужа. Как он мог! В это время! Пока она страдала по их погибшему ребенку, муженек нашел себе любовницу, годящуюся ему в дочки. Услышав обрывки фраз, ей стало дурно. Теа — предательница! Убила Кесси да еще позволила отцу крутить роман со шлюшкой из богемы. Неделю Аманда старалась не подавать виду, как ей плохо. Боль снедала ее, обжигала. Ужас состоял в том, что это ребенок Саймана. У него сын, а она — бесплодная стареющая женщина, не нужная даже ему. Как так получилось, что она отдала его другой? Как? Почему именно она? Перед глазами стояла нелепая сцена: Сайман держит на руках сына, обнимает Роуз, а Теа стоит в стороне, улыбаясь. Аманда не помнила, как закрыла магазин, как села в свой «MG». Никогда она не испытывала такой жгучей боли, никогда ей до этого дня не хотелось покончить с собой. Теперь-то она понимала Джорджину, понимала, почему та так поступила. Раньше, что бы ни происходило, Аманда всегда сохраняла надежду. Теперь у нее не было ничего. Все, что оставил Сайман, — боль. Больше нет ее, есть только ее тень, словно душа отделилась от тела. Он убил в ней все прекрасное. Ничего больше нет, нет больше их. Теперь есть она, и есть он. Ее мир рухнул, как карточный дом, в один миг. Жизнь кончена. Она ехала по скользкой дороге, слезы застилали глаза. За что он с ней так? За что? Так он отплатил за любовь и преданность. «Все мужчины лгут, — писала Джорджина, — и никогда не стоит их прощать. Потому что следующая ложь будет чудовищней первой». Нет, Аманда не позволит больше мешать себя с грязью, она первой уйдет. Развод — это всегда трагедия, но жить с лжецом отвратительней, чем одной. Яркий свет. Вспышка. Удар. Недолгая боль. Крик. Пустота. Темнота. И только снег с дождем укутавшие Лондон. До Портси-хаус оставалось немного. Колесо крутилось на машине, гулко стуча, отсчитывая последние минуты... *** После похорон Аманды Теа закрылась от всех. Первое время она подолгу сидела у окна, смотря на сад, сделанный матерью. Она винила себя. Если бы она не подружилась с Роуз, если бы они все не потеряли голову, и она не одобрила бы отца, то все сложилось бы иначе. Но в жизни нет сослагательных наклонений, жизнь вообще не терпит ошибок. Теа пропускала репетиции, слыша недовольство трупы, зная, что срывает спектакли. Порой она слонялась по городу, порой сидела дома, предпочитая ни о чем не знать и ничего не слышать. Она опускалась на дно все больше, грусть затягивала ее в бездну, окончательно губя. Ей старались помочь, но никто не мог этого сделать, потому что страдать проще, чем жить дальше. Только любовь смогла ее вытащить из лап отчаяния. Любовь спасла, вдохнула жизнь и счастье. Она была пустым сосудом, женщиной, сотканной из льда и воды, а он спрял ее заново из огня и металла. Генри изменил ее, ее судьбу, повернул ее жизнь в другое русло. Если бы не он, Теа бы упала в пропасть и не смогла бы взлететь никогда. Любовь губит, любовь возрождает. Любовь — жизнь и смерть. Так Теа спаслась, став совсем другой. Она наконец-то получила возможность исполнить свою мечту. Генри Мертон, американский сценарист, приехал в Лондон за вдохновением. Он искал темы, искал то, что бы побудило его написать хороший сценарий, так как последний фильм провалился, и студия дала ясно понять, что выкинет его за борт. Ему недавно исполнилось тридцать пять, и полгода назад от него к лучшему другу ушла жена. Он знал, что женщины восхищаются им, его темными глазами, обрамленными густыми ресницами; пухлым ртом, что доставлял им неимоверные удовольствия; и каштановыми волосами, бывавшими между женскими тоненькими пальчиками. Ветреный по природе, он влюбился в прекрасную Порше Гиральде, итальянку и модель. Генри заставил ее выйти замуж, мечтал приручить ветер, хотел сделать невозможное, и она ушла от него через два года после свадьбы. Он не ждал любви, да и не нужна она ему была. Но Генри встретил Тею. Он заметил ее в «400», где на одной из вечеринок девушка грустила одна в углу. Он спросил у девиц, кто это, и те ответили: «Начинающаяся актриса». Все были одеты в радужные цвета и сияли, но Теа была в черном, словно ее тело было на этом празднике жизни, но душа где-то далеко. Генри подошел к Тее, та даже не подняла на него глаза, но он смог разглядеть их цвет. Они говорили долго, о многом. Он рассказал ей о своем трудном детстве, о романах, о Голливуде и сценариях и впервые понял, что не хочет просто переспать. Генри слушал ее внимательно, вникая в каждое слово; ему казалось, будто знает он ее всю жизнь. Через пять дней они столкнулись в Британском музее, куда Тею пригласила Вера. Они шли, рассказывая забавные истории, а потом, разойдясь в разные стороны, соприкасаясь руками, точно в последний раз, вышли порознь. Теа шла до Национальной Портретной галереи, зная, что он идет следом. Она остановилась у монумента Нельсона, смотря на парочки и ждущих людей, сидящих у львов. Две теплые руки обвили ее талию, разворачивая, Генри припал к ее губам в кратком поцелуи. Теа подняла глаза, за эти месяцы она не улыбалась столько, сколько в эти дни. Так у них все и началось. Они встречались как тайные влюбленные, не выбирая места, где можно было увидеть любовников. Теа узнавала его и все больше тянулась. Она знала, что Генри скоро уедет, и потому не считала, что обязана привязывать мужчину к себе. Пока есть любовь, она жива. Молодые люди подолгу целовались в темных переулках Лондона, жадно приникая, вдыхая волнующий аромат страсти. Теа будто бы боялась, что их увидят. Роуз, конечно же, знала о романе, но еще знала, что Теа влюблена. В середине мая Генри собирался уехать. Теа не хотела его отпускать, но и удерживать подле себя не имела право. У всего есть конец, и у этой любви тоже. Оставшиеся дни она пыталась насытиться ею, как пересохшая почва после засухи. Ведь их завтра не наступит никогда, потому что Генри принадлежит другому миру, она ему станет обузой. Путь к страданиям становился все короче, и избежать этого было почти невозможно. — Теа, я скоро уезжаю, — начал мужчина. Они ужинали в «Савойе». Все смотрели на них, по крайней мере, так думала Теа. — Да, я знаю, — пробормотала она, стараясь скрыть в голосе обиду. — Я хочу, чтобы ты уехала со мной, — Теа замерла, Генри прикоснулся к ее ладони. — В качестве кого? — она как могла сдерживала рвущиеся наружу раздражение. — Моей музы, — при других обстоятельствах она бы радовалась, но это звучало как «будь моей любовницей». Разве не этого она хотела избежать, не стать такой, как Роуз? — Нет. — Теа... я предлагаю тебе замужество и Голливуд. Ты... — он засмеялся. — Ты что подумала? — О Генри. Я не знаю... о, прости, — он сжал ее руку. — Я соглашусь. Семья отпустила ее, понимая, что Лондон так и не сделал ее счастливой. Теа задыхалась, призраки прошлого напоминали обо всех ее удачах и неудачах. Возможно, в Лос-Анджелесе все сложится по-другому, кто знает, что ожидает ее дальше: волнительная карьера или благополучный брак. Может быть, судьба дает ей шанс начать все с чистого листа. Что ж: прощай Лондон... *** Октябрь 1938. Они вновь были в столице. Прошло уже почти девять лет с тех пор, как в последний раз они находились здесь. Лондон все так же казался крикливым и напыщенным, а лондонские туманы намного хуже их ирландских болот. Но все же провинциальный Антрим блек на фоне чарующего Лондона. Эдвард снова приехал в столицу по делам, взяв собой Каролину, сына с невесткой и внуков. Он все еще пытался вернуть былое величие, но уже ничего не помогало, ирландцы приближались к своему краху. Каролина поддерживала его, постоянно подбадривая, но она, как и Руфус, стояли на идеях консерватизма, а Аделаида, вообще, молчала, да мнение ее даже не рассматривалось. Эдвард надеялся, полагал, что кризис сильно ударил по бизнесу старшего сына, что тот давно прогорел, но в Лондоне мужчина только и слышал о сыне и его успехах. Виктор построил три завода за это время, а ему пришлось продать один. У Виктора особняк в Лондоне, а он не мог найти денег на должный ремонт замка. Виктор... везде он. Каролина все же не очень любила Лондон, но, несмотря на это, часто вместе с Аделаидой ходила по магазинчикам. В один из таких дней они пошли прогуляться в Сэнт-Джеймс-Парк. Каролина и Аделаида, вместе с Фрэнком и Адамом медленно прогуливались, пока не увидели женщину с тремя детьми. «Диана, — подумала Каролина, — черт бы ее побрал!». Диана, одетая в серые брюки и жакет, как у Марлен Дитрих, казалась совсем юной; белый воротничок торчал из-под жакета, а в вырезе блузки блистал кулон с жемчугом. Длинные волосы, уложенные волнами, развевались на ветру, и венчал их элегантный кокетливый берет. Да, это был немного крикливый образ, но Диану это не пугало. Рядом с женщиной крутилась рыжеволосая девочка, лет четырех на вид, в синем коротком платье, в вязаном берете на голове. Недалеко от них бегали мальчишки девяти и тринадцати лет, оба темноволосые, оба белокожие. Старший подтрунивал над младшим и сестрой, а их мать весело смеялась, бросая веселые реплики. Увидев Каролину, Диана подошла к ней. Они говорили недолго, и в каждом слове слышалось презрение друг к другу. Диана решила пригласить родственников домой. Конечно же, Виктор, как и Эдвард, пришел в бешенство, но потом, выслушав доводы Дианы, понял ее затею. На выходные из Оксфорда приехали племянники, не догадываясь, что их ждет у Лейтонов. Диана долго готовилась к этому ужину и продумала каждую мелочь: что они будут есть и пить, из какой посуды, какая музыка будет звучать, что надеть и как себя вести. Она решила достать фарфоровый сервиз, на котором подадут фирменные блюда их семьи, а граммофон будет играть блюз. — Ты, как всегда, ангельски выглядишь, — услышала Диана, когда они вместе смотрели на свое отражение. Она выбрала кремовое с черной отделкой платье, обрамив глубокий круглый вырез ниткой жемчуга, плотно увитой вокруг шеи; приколола рубиновую брошь. — Знаешь, я все думаю: жена Джорджа получит колье, а жене Роберта — брошь? — Диана коснулась неровной глади камня. — Я отдам ее своей любимой внучке, — Виктор грустно рассмеялся. Он протянул ей красивые в форме лианы серьги с изумрудами и бриллиантами. — Какая прелесть, — она погладила камни, сняла свои жемчужные сережки, примеряя новые. — О Виктор... — Там я поставил герб. Роберт подарит их своей жене. Гости приехали вовремя. Эдвард оглядел дом, легко можно во всем увидеть безупречный вкус Виктора. Эдвард заметил двух темноволосых юношей с пронзительным взглядом голубых глаз. Одному на вид не больше двадцати, второму чуть больше пятнадцати. Виктор представил их как внуков Марии. Он не сводил глаз с мальчиков, замечая, как внутренне они свободны, потому что Виктор не старался всех подавить, как это делал его отец в свое время. Ужин прошел натянуто, молчание нарушали скупые, ничего не значившие фразы, колкости, а иногда — детские замечания. Всем без исключения стало окончательно понятно, что мир между ними никогда не наступит. Мечты Каролины разбились, как волны об скалы, вода смыла ее воздушные замки. Все то, что она так страстно хотела, обернулась против нее самой. Она, как Наполеон, строила далеко идущие планы, мечтая задушить недругов морально, но получилось, что все вернулось к ней. Ирландские Лейтоны уехали в Антрим с твердым убеждением, что Бог наказал их за грехи Виктора и Дезмонда, первых мечтателей. Их холодная война началась задолго до начала настоящей. И успех стал мерной чашей. И ирландцы уже не те достойные соперники, как раньше... Похоже, Виктор победил, это понимал и Руфус. Зависть снедала его: почему у того, кто не достоин наследия Лейтонов все получилось? Откуда такая несправедливость? Теперь лишь время станет судьей. Оно покажет, кто из них прав, а кто нет *** Февраль — март 1939. В 1938 году основные события разворачивались в других частях Испании, вдали от столицы, а под самим Мадридом обе воющие стороны держали оборону. Наученные печальным опытом весенних поражений, республиканцы начали строить под Мадридом полевые укрепления, где оказался Джейсон; казалось, еще есть надежда спасти столицу, а там и всю страну. Подхалимы Франко из-за ссоры с Германией не могли предпринять атаку на хорошо укрепленный и защищенный город. К 1939 году под Мадридом неимоверными усилиями горожане создали укрепленный пояс обороны. Этой зимой стало ясно: либо они победят, либо наступит темнота. Либо все, либо ничего. Каталина уже не узнавала город, в котором выросла. Она часто бродила по мадридским улицам с фотоаппаратом в руках, снимая величие и трагедию одного города и целой страны. Старые, до боли знакомые ароматы смешались с запахом гниющей плоти. Она не могла смотреть на голодных детей, что пыталась обогреть и накормить. Глядя на них, Каталина вспоминала своих дочерей; слишком долго они с Джейсоном находились вдали от дома, семьи, друзей. Смотря на обездоленных детей; она ощущала, как под ее сердцем бьется жизнь. Кат ничего не сказала Джейсону, она знала, каков будет ответ. Он будет умолять бежать через Каталонию во Францию, он не позволит их ребенку родиться здесь. Но Кат не могла по-другому, словно что-то крепко держало здесь. Она все так же остро нуждалась в его любви и ласке, чем тяжелее становилось жить в Мадриде, тем сильнее становилась их любовь. Она жаждала жизни, и только он мог наполнить ею до краев. Дышать тяжелее, словно железные тиски сдавливали ее грудь, она так отчаянно хотела жить, будто бы жизнь утекала, как вода сквозь пальцы. Ее нельзя было ухватить, как птицу счастья, за хвост. Да, она звала на другую сторону жизни. С трудом достав новую зимнюю обувь, Кат теперь думала, где бы раздобыть новых пеленок. Она шла в глубоких раздумьях. После той ужасной ночи она больше не ходила по ночам. Найдя члена «пятой колоны» и полиции мертвым в сточной канаве, полиция устроила настоящую чистку района. Их спасло одно: фашисты не могли считать себя хозяевами города и чувствовать себя в нем уверенно. Спасло их также то, что они являлись членами интербригады, и покровительство Диего, советские агенты, отвели от Фоксов все подозрения. — Каталина! — услышала она знакомый голос. — Черт, — Каталина подошла к сестре. Последний раз она видела Теодору, когда той было восемнадцать и она вышла замуж за Рамона; с тех пор прошло тринадцать лет. — Ты вернулась в Мадрид? Когда? — «Ага, скажу я тебе так все», — подумала Каталина, улыбаясь сестре, хотя в глубине души призирала ее. — Нет, я давно здесь, с начала войны, — ответила Кат. — Ты... с ним? — Каталина нахмурилась, понимая, что Теодора имеет в виду Джейсона. — Да, — проронила Каталина, — у него есть имя, вообще-то. — Приходи к нам. Поговорим, увидишь всех. Поругаем Франко и похвалим Республику, — Кат кивнула. Почему-то она не доверяла сестре, где-то в глубине души ощущая, что это ловушка и не стоит даже соглашаться. Но все же часть ее души требовала встречи с семьей. Она пришла домой, зная, что ужинать придется хлебом с водой, — а что еще оставалось делать. За последние два года она сильно похудела; если бы Джейсон под страхом разоблачения не носил глюкозу, то она точно превратилась бы в скелет. Да, прежней Кат больше не существовало. Черты лица обострились, а черные глаза из-за темных кругов под ними, казалось, прожигали. На кухне курил Диего, Каталина запахнула старенький жакет, чтобы было теплее. Он как-то многозначно посмотрел на нее, а потом печально заговорил: — Тебя хотят арестовать. — Не понимаю... — она тяжело сглотнула. — Ребята рассказали, что некий Рамон Баррадос интересуется тобой. Ты не знаешь, какое отношение он к тебе имеет? — Диего обратил на нее свои темные пронзительные глаза. — Знаю: он мой бывший жених, муж моей сестры. Но при чем здесь все это? — Каталина отвернулась от Диего. — Почему ты решил, что это я? — Потому что он говорил о некой сеньорите Саргос, — перед глазами завертелось, от страха внутри все сжалось. — Будь осторожна, им что-то известно. Известно про того беднягу, — они замолчали, а потом она ушла, из-за беременности плохо себя чувствуя, но нельзя это показать. Она долго думала, должна ли пойти в отчий дом, чтобы все узнать, — это нужно, чтобы помочь выбраться из беды, иначе пострадают и Джейсон, а этого нельзя допустить. Каталина не сказала мужу, куда пошла. Она немного подкрасилась, хотя вся ее косметика пришла в негодность, но ничего другого не было; надела синее трикотажное платье, в котором прилетела три года назад, и старое серое твидовое пальто, купленное еще в той жизни. Она легко добралась до родного дома, милая девушка открыла дверь, помогла снять пальто, спрашивая, не угодно ли ей чего-нибудь. В Лондоне она постоянно слышала эту фразу, но сегодня ей впервые стало стыдно: война изменила ее, заставила восстать против природы, отвергнуть свое богатое прошлое. Она осмотрела дом, где не была шестнадцать лет, дом, что она видела в плохих снах. Он почти не изменился, все то же, только в глаза бросалась потасканная помпезность. — Дочка, — услышала она, из музыкальной комнаты вышла Ленора с Урбино, — как мы рады тебя видеть. — Здравствуйте, мама и папа, — сухо сказала Кат, — а где Тео? — Я здесь, — она обняла сестру. — Ты изменилась. — Лондон меня изменил, — Каталина слегка улыбнулась, сдерживаясь, чтобы не бросить пару колких фраз, — и мой муж, — прибавила она позже. — А он где? — Урбино показал жестом, чтобы они все сели на софы. — Он — хирург, папа. Конечно, в госпитале, — фыркнула она. — А Джулия? — о, неужели они помнят, что у них есть внучка, даже ее имя, вот это да... — Джулия и Флер у родственников в Кенте, — Каталина старалась понять поведение своей семьи. Они были слишком насторожены, словно ожидая чего-то или кого-то. Часто посматривали на часы и вяло поддерживали беседу. Что бы все это могло значить? И где Рамон? Страх подкатывал к горлу, Каталина пыталась загнать его подальше, но он почему-то прорывался наружу. — Сеньорита Саргос, — в гостиную вошли трое мужчин, вместе с ними Рамон. Он изменился за годы и стал верной шавкой Франко и ему подобных. Почему они сказали «сеньорита» — в этой комнате все замужние дамы — и почему «Саргос». Они подошли, Кат тяжело вздохнула: теперь-то она поняла, что это значило. Рамон не хотел признавать факт ее замужества. — Вы арестованы за шпионаж и убийство подполковника Торреса. — Значит, вот она, твоя месть, — Кат нервно рассмеялась. — Я больше не испанка. — Ошибаешься, Кат, ты — наша гражданка, а со шпионами и предателями у нас один разговор. Берите ее, и поедем скорее, — двое сопровождающих схватили ее за запястья, надевая наручники и завязывая глаза. Кинув ее в машину, как мешок с картофелем, повезли по разбитым дорогам, как какой-то хлам. После выволокли из машины, провели через двор, а потом по сырым узким коридорам. Толкнули в карцер на каменный пол, она ушибла коленку. Сняли повязку и наручники. Пахло смрадом, фекалиями и мочой, на камнях можно было разглядеть пятна крови, а свет в тюремное окошко едва пробивался, отчего казалось, что стены давят. Были слышны приглушенные стоны и плач, грубые выкрики и тяжелые удары в двери. Ей стало не по себе, Каталину вырвало в углу. Она ничего не ела с утра. Принесли баланду с плевками, наверное, чтобы еще больше унизить заключенных или чтобы проверить на стойкость, кто готов терпеть унижения. Она отодвинула миску, забравшись на соломенный тюфяк с клопами. Ночью за ней пришли. Ей снова надели наручники и повязку на глаза и повели по узким коридорам. Она услышала, как отворилась дверь перед ней. Каталину подвели к стулу, грубо усадили. Волна страха подкатила к горлу, но она взяла себя в руки: во что бы то ни стало она не должна показывать, что ей страшно. В лицо ударил запах дорогого одеколона и табака, с глаз сползла повязка; кто-то стоял сзади. — Ну вот мы и встретились, — услышала она знакомый бархатный голос. Голос, что когда-то шептал ей на ушко нежности и слова любви, голос, что когда-то заворожил и влюбил в себя, обещая, но не исполняя. — Хочешь мстить?! — прошептала она, Рамон рассмеялся, садясь за свой стол и нависая над ним угрожающе. — Хочу, чтобы справедливость восторжествовала, — он стряхнул с сигареты пепел, в его темных глазах пылал гнев. — О чем ты? — она говорила так, словно бросает ему вызов. — Ты меня бросила, вышла замуж за это ничтожество, которое ты же мне и поможешь уничтожить, — Рамон стал ходить по комнате, не отрывая глаз от Каталины. — Не трогай Джейсона! Тебе не понять, что такое любовь! Я влюбилась в него, в его жажду жизни, в его красивые слова и дела, — на ее лице играла злая улыбка, от чего первые морщинки у губ становились более явными. — Как же прозаично, Каталина, и как лживо! — он бросился к ней, сжимая ладонью горло. Стало тяжело дышать, помутнело перед глазами. — А теперь скажи-ка мне, где прячутся эти поганые коммунисты, — его лицо в паре дюймов от ее лица пугало Каталину, она призвала всю свою храбрость: — Я не знаю... — Знаешь, дрянь! — Рамон схватил ее за волосы на затылке, оттягивая голову вниз, чтобы легко было заглянуть в душу. Она нагло смотрела на него. Когда-то его сломанный нос привлекал, она считала это признаком мужественности. Давным-давно она восхищалась его квадратным подбородком с ямочкой, любила гладить его скулы, пропускать сквозь пальцы темные волосы, как лионский шелк, на ощупь. Но сейчас она испытывала только призрение и ненависть. Он прятался за грубостью, скрывая истинную натуру. — Нет, — она плюнула ему в лицо. Рамон опустил ее волосы, отходя от нее, а потом, вновь подходя к ней, и с размаху дал ей сильную пощечину, от чего Каталина упала со стула на холодный пол. — Дрянь... Увидите ее, — приказал он. В камере она устало опустила на тюфяк; щека мучительно ныла, а кожу кусали вши. Она проспала до рассвета, утром принесли опять баланду с плевками, которые Кат аккуратно сняла с каши и немного поела. Это Рамон приказал, он хотел ее унизить так, чтобы она захотела спасти свою шкуру, сдав всех, включая собственного мужа. Когда ее снова вели в допросную, она молила Бога придать ей сил. Ее снова усадили на стул напротив Рамона, и тот вновь задал старый вопрос, ожидая нужный для себя ответ. Целый день ее не трогали, не приносили ни еды, ни питья. Каталина предпочла просто поспать, забыться. Под сердцем все еще билась жизнь, она, как и ее мать, хотела отчаянно жить, держалась за возможность остаться в живых и никого не предать. Когда на улицу опустилась ночь, ее снова отвели к Рамону. Чего он хотел от нее, что ему нужно? Неужели он не понял, что она не станет причинять вред любящим ее людям? На что он рассчитывает? Он еще раз задал свои вопросы, и она каждый раз ничего толком не говорила. Еще тринадцать дней Каталина терпела этот ужас. Ее били и насиловали самыми изощренными способами, о каких она не имела представления. Ее опускали в холодную воды, топили, душили так, что темные пятна плясали перед глазами; сажали в тесную клетку в надежде, что она наконец-то что-то скажет; разливали по полу похлебку, вываливали фекалии у двери, но и это не помогало, они не могли найти рычаг давления на нее. Все тщетно: Каталина приняла важное решение для себя. Ради любви стоило сделать это. Незадолго до рассвета дверь ее камеры распахнулась, на пороге стоял светловолосый священник. Кат поднялась с тюфяка, пытаясь встать, но ноги не держали. Она почти не ела все эти дни, ее постоянно рвало, и она плохо спала, испытывая вечную боль. — Как Мадрид еще стоит? — спросила она слабым голосом. — Мадрид сдался, — она тяжело вздохнула. — Значит, мы проиграли. 28 марта Мадрид сдался, и никто, никто за эти годы не помог Испании, и страна пала под натиском фашистов. Кто следующий? Они позволили захватить этому авантюристу Гитлеру Чехословакию, разрешили свернуть с истинного пути Испанию. Мир катился в пропасть. Все было почти напрасным. Теперь это стало достоянием истории. Эта была величайшая победа темных сил, миру предстояло пережить самую великую битву. — Меня прислали исповедовать вас, — Кат очнулась от слов падре Антонио. — Они сказали, что не звери. — У меня нет грехов. У вас есть бумага и ручка? — спросила Каталина, падре кивнул. — Вы передадите мое письмо и вот это? — она вытащила из-под тюфяка кулон с фотографиями дочерей внутри. — Я передам, ни о чем не думайте, сеньора... — падре Антонио запнулся. — Фокс, — закончила Каталина. — Бог все простит, — он подождал, пока она напишет письмо, а потом ушел. Скажет этим извергам, что сеньора каялась в изменах мужу. На восходе солнца за ней пришли. Ее вывели на улицу, воздух был необычайно свеж, легкий ветерок колыхал волосы, а зарево, как пролитая алая кровь, озаряло все своим светом. Каталина в последний раз видела рассвет. Последний рассвет без Джейсона. Ее приставили к стене, она подняла глаза к чистому небу, ожидая вечного света. Она не могла смотреть в глаза своих убийц. Она думала о дочерях и Джейсоне, думала о Лондоне и друзьях. Коснулась ладонью живота, там все еще билась жизнь, ее не смогли убить. Дали команду, открыли залп. Она не чувствовала боли, только как жизнь уходит. Каталина опустилась на землю. Дали еще залп, и темнота окутала ее навсегда... *** Диего открыл дверь, на пороге стоял священник, который не знал, что и сказать. После того, как ему стало известно, что арестовали Кат, вся его русская команда и испанские коммунисты ожидали, что к ним заявятся фашисты. Каталина ведь знала, где они обитают, приносила сведения, так как она была истиной испанкой и ей было легко скрыться в толпе людей, легко узнавать их мысли и тайны. — Вы сеньор Фокс? — спросил он, и его голубые глаза наполнились слезами. — Нет. Джейсон, тебя ищут, — вышел высокий блондин. — Может, зайдем? — Меня просили передать вам это, — падре Антонио протянул Джейсону письмо и кулон Каталины, — я видел сегодня утром вашу жену. — Ее отпустили? — спросил нервно Джейсон. — Нет, я думаю, она уже там, где всем хорошо, — падре Антонио замолчал. Джейсон открыл кулон, вспоминая, как дарил его, как она радовалась, как прощалась с дочерьми, пряча фотографии девочек. Джейсон развернул письмо, вчитываясь в последние слова жены, адресованные ему. Милый, любимый Джейсон, Миленький мой, не вини меня ни в чем, отдав свою жизнь, я спасла тебя и других. Я не смогла по-другому, ведь они грозились убить тебя. Ты должен жить, любимый. Прошу, живи ради меня, дыши ради меня. Я всегда буду с тобою рядом, в твоем сердце. Прости меня за все, дорогой. Люби наших дочерей, воспитай их сильными и честными, верными и надежными. Я знаю, что больше никогда не увижу их, не увижу Джулию в свадебном платье, не увижу Флер взрослой, но это должен сделать ты за меня. Отдай им всего себя за меня, а я буду всегда с ними душой. Скажи, что я любила их, скажи, что я не могла поступить по-другому. Когда Джулии исполнится восемнадцать, отдай ей полгалереи, вторую половину — Флер, когда она вырастет. Я люблю тебя. Вечность станет нашей тайной, она скроет нашу любовь. Я боюсь думать, как бы сложилась моя жизнь без тебя. Встретив меня в нашем любимом городе, ты помог мне обрести себя. Ты научил меня жить, ты открыл мои таланты. Я боялась без тебя жить и дышать, но теперь ты должен это сделать. Я так люблю тебя, что внутри все разрывается. Не хочу повлечь тебя за собой, хочу подарить тебе жизни, которую не смогла сберечь сама. Я носила ее под сердцем... Прости меня... прости, что не сказала. Прости, что не позволила увезти меня отсюда. Прости, что привезла нас сюда и погубила нашу семью. Я погубила нас и спасла тебя. Просто прости... Мне так больно, так трудно... Потому что этот рассвет я встречу без тебя. Я люблю тебя. Живи ради меня... Твоя любящая жена Каталина. Строчки, буквы — все поплыло перед глазами Джейсона, внутри что-то мучительно сжалось, а потом лопнуло. Это было его сердце. Как он будет жить без нее? Разве можно ее винить? Он тоже не мог поступить по-другому. Он не мог не привезти ее сюда, не мог не считаться с зовом ее сердца. Не хотел, чтобы она упрекала его потом всю жизнь, а он винил бы себя в ее душевных терзаниях. Честь и долг свились с любовью, жизнь сплела витиеватые кружева, кто знает, как переплетутся пути-дороги в будущем. *** Сентябрь 1939. 1 сентября Германия напала на Польшу, сделав это самым подлым способом. Итак, Польша стала первой жертвой Германии. Англия и Франция поспешили объявить войну нацистам, стало понятно: боевые действия скоро начнутся. Мир замер в ожидании, ибо Гитлер жаждал быстрого удовлетворения, а другие не хотели понести большие жертвы. Началась очередная мировая война, вспыхнуло пламя. За неделю до этого Германия и СССР подписали договор о дружбе. В конце сентября Виктор принял важное решение для себя и своей семьи. Друзья восприняли это спокойно, дым еще не пошел — стоило ли беспокоиться? Но, как покажет время, Виктор будто предчувствовал. Артур решил, что останется в Лондоне: их дом находился на юге-западе, и вряд ли немцы будут его бомбить. Фредерик и Вера тоже остались в столице, первый считал, что нельзя бросать «Лейтон и Ко» на произвол судьбы. Сайман также остался, они с Роуз мало теперь общались, только сын и связывал их. — Диана, собирай самые ценные вещи, остальное нужно спрятать в погреб, в тайный шкаф, мебель завесим. Мы уезжаем в Аргентину к моей тетке. Они бежали за океан от войны туда, где будет мир. Они еще не знали, что судьба разлучит верных друзей, навсегда расколет мир на до и после, проведет толстую линию во времени. Предстояли годы борьбы за счастье. Подули холодные ветра, влекущие за собой беды. Что же ждало их дальше? ГЛАВА 28 Последними изнашиваются плохие сердца. Жильбер Сесброн Октябрь 1939. Листья ложились на землю изумрудной и опаловой россыпью. Солнце проникало сквозь плотно сплетенные в причудливые узоры ветки, опаляя светом траву, терявшую свежесть. Ветер поднимал пыль с дороги, кружа ее вместе листьями. Сев на жесткую траву, достав из коробки из-под любимых маминых туфель старенький фотоаппарат, она стала снимать. Джулия любила делать снимки, она находила, как ей казалось, самые удивительные мгновения жизни. За четыре года она повзрослела и поняла, что для нее все поменялось. Живя вдали от Лондона, не видя друзей, ей пришлось стать опорой для маленькой сестры. Она полюбила Кент и Беверли-Холл, но так скучала по семье... Наступил уже октябрь, война в Испании давно закончилась, и родители должны были давно вернуться в Лондон. Она все гадала: что же могло их задержать? Первый год письма приходили часто, потом все реже, через два года после совсем перестали приходить. Девушка прошла в дом, она заметила Эверта, сына Риса, целующегося со своей новоиспеченной женой Морион. Ее кольнул острый укол ревности. Эверту было всего лишь двадцать четыре, а он уже был женат на простушке Морион. Что он в ней нашел? Что же в ней красивого? В этой плоскогрудой, как бревно, холодной блондинке? Этим летом она поняла, что влюблена в него. Он рисовал, как мама, правда, его картины были несколько странные, смысл в них приходилось искать долго. Ни для кого не секрет, что Рис и тетя Маргарет познакомились на выставке Эверта в галереи Каталины и что сама Кат находила его работы несколько темными и мутными, но что-то в них все-таки было. Джулия бросила взгляд на сладкую парочку. Эверт прижал Морион к стене, дневной свет бросал золотые отблески на его персиковую кожу и рыже-золотистые волосы. Джулия прошла в гостиную, где уже все было готово к чайной церемонии и где были, все кроме молодого Кендалла и его уродины, похожей на пуделя и прислуживающей, как спаниель. Как же актуальны слова Мэри Уоллстонекрафт. — Кто-то приехал, — прокричала Андриана, подбегая к окну в гостиной. Джулия пожала плечами, положила коробку на диван, аккуратно упаковав мамин фотоаппарат. — Боже мой, Джейсон, — Маргарет показалось, что она увидела приведение. — Всем привет, — сказано это было безрадостно, в голосе звучала боль и печаль. Джулия, увидев отца, соскочила с дивана, чуть не опрокинув коробку. — Папа, — он распахнул для нее свои объятья, — папочка!... — Ты совсем выросла Джулия, почти невеста, — аромат духов Кат, а на запястье красовался ее тоненький золотой браслет с жемчужной подвеской. Она явно старалась подражать матери. Джулия распаковала часть вещей, привезенных из Лондона: Каталина все сетовала, что нельзя оставлять квартиру с вещами. Как же Джулия стала похожа на мать! Примеру сестры последовала и Флер. — А ты больше не малышка, а красивая девчушка, — Флер действительно подросла. Они с Джулией были совсем разными: Флер блондинка, голубоглазая — северная красавица. «Как ангел и демон», — подумал Джейсон, прижимая к себе дочерей. — Папа, а где мама? — он тяжко вздохнул, боясь и ожидая одновременно этого вопроса. — Мамы нет... она... — Джейсон набрал полную грудь воздуха. — Ее расстреляли, — повисла тишина, — в марте. Я не смог приехать, простите меня. Два месяца я помогал скрываться коммунистам и русским, а потом жил во Франции, но началась война... Джейсон замолчал, увидев, как боль отразилась на лицах дочерей. Джулия сдерживала слезы, а Флер стирала их украдкой. Остальные смотрели на него с сочувствием. Джейсон продолжал обнимать девочек, чувствуя, что это пытка для него, что, смотря на них, он вспоминает о Каталине. Она была так молода, всего тридцать шесть лет, еще вся жизнь впереди, и ее безжалостно отняли. — Она просила через священника вам отдать это, — он протянул Джулии конверт из коричневой плотной бумаги, перевязанный толстой почтовой веревкой. — Я думаю, вам следует открыть его наедине. Джулия взяла за руку Флер, они ушли в спальню старшей сестры. Всю дорогу Джулия еле сдерживала слезы. Теперь она должна заменить сестре мать, а отцу помощницу по дому, пока он не женится. Женился же папин учитель, Рамсей Грандж, спустя много лет, и женится и он, когда боль окончательно отпустит, а она станет совсем взрослой. Закрыв плотно за собой дверь, Джулия посадила Флер на кровать. Лужок, их серо-рыжий кот, как ржавое поле с серыми земляными плешами, приветственно промурлыкал. Девушка разрезала веревку, из конверта выпали письмо и мамин золотой кулон в форме сердца. — Прочитай вслух, — попросила Флер. — Милые мои девочки, я знаю, что никогда вас больше не увижу, и мне от этого больно. Все дни своего заточения, после каждой пытки я смотрела на ваши портреты, постоянно в мыслях находясь рядом с вами. Вы имеете полное право меня осудить, сказав, что я плохая мать, но я любила вас всем своим сердцем. Вы должны быть такими же. Сильными и несгибаемыми, свободолюбивыми и независимыми. Я люблю вас. Ваша мама. Джулия обняла Флер, плотина прорвалась, на нее обрушилась волна чувств, и она зарыдала. Они долго плакали, утешая друг друга, еще не зная, что у их страхов и опасений, комплексов и проблем станет ключом этот день, когда они потеряли свою мать, когда им пришлось расстаться с прежней жизнью. Джулия прощалась с детством навсегда, чтобы стать сильной, ей пришлось заново родиться в боли и горе. *** — Мне нужно съездить в Лондон, — начал Джейсон, когда все сидели за обеденным столом, пили чай и молчали — у Кендаллов не было принято говорить за столом. — Мы вернемся в Лондон? — спросила Джулия, поглядывая на Эверта, потому что он туда отправлялся. — Дочь моя, идет война, — язвительно ответил Джейсон. — Нужно быть подальше от столицы, ее будут наверняка бомбить. — Ты бросишь нас здесь, а сам будешь жить там? — Джулия еле сдерживала свои эмоции: как он мог так поступать? — Кент тоже не самое безопасное место! — Нет, мне нужно проведать друзей. А работать я буду здесь, хороший врач еще никому не помешал. Тем более, дорогая, здесь наши летчики, а это — верный залог безопасности, хотя бы чуточку. Джейсон приехал в Лондон, ощущая боль, с которой немного успел смериться и научился жить. Лондон уже не был тем крикливым и праздным, как прежде. Да, Лондон, его любимый город, за четыре года изменился. Все те же ароматы, все те же краски и музыка, но магия площадей и проспектов перестала завораживать, как в начале этого минорного десятилетия. Джейсон вошел в свою квартиру во французском квартале, чувствуя, как его одолевают воспоминания. Прошло полгода, он так и не смог отпустить себя, по ночам ему снилась Кат, а, смотря на Джулию, он видел жену. Однажды он сказал ей, чтобы она не копировала Каталину, не пользовалась ее духами, не надевала ее вещи, не говорила так, как она. Ее можно было понять: мать стала для нее примером, но это сбивало с пути смирения Джейсона. Проведя пару дней в квартире, дождавшись выходных, он решился навестить сначала Веру и Фредерика Сван. Он приехал к завтраку, прислуга торопливо открыла дверь, он даже не дал ей известить хозяев. В гостиной его встретила светловолосая девочка, похожая на мед, так как кожа, волосы и глаза именно такого оттенка. Он понял, что это Елена. Как же она выросла... Девочка младше Джулии всего на два года, но выглядела почти так, как она. — Здравствуй, Хелен, — Елена уже смирилась, что ее имя в устах англичан звучит немного по-другому. — Помнишь меня? — О, дядя Джейсон! — воскликнула она. — А где Джулия? — Она в Кенте, я передам ей привет, — он двинулся в строну столовой. — Где твои родители? — Они в столовой, пьют кофе, — Джейсон открыл дверь. Вера с широко распахнутыми глазами напоминала ему ту девчонку, что прибыла недавно из России. — О, Джейсон, брат, — Фредерик встал, обнимая прерывисто друга. — А где Кат? — Кат расстреляли в марте, — старательно скрывая чувства, ответил он. — Мне очень жаль, — прошептала Вера. — Как ты? — Учусь жить без нее. Чертовски сложно, — он изобразил слабую улыбку. — А как вы? — Мы неплохо, компания работает, хотя... чего я вру, — Фредерик посмотрел на друга. — Аманда умерла в прошлом году, в феврале. Разбилась на машине. — Как такое могло случиться? — Джейсон отпил кофе. — Все очень сложно, друг мой. Сайман завел интрижку, почти ровесница его дочери, она забеременела, родила сына. Аманда узнала. Домой ехала, видно, собирать вещи, — Фредерик перевел дыхание. — Прости, но она умерла. — Я налью тебе чая, — Вера плеснула из второго заварочного чайника в другую чашку. — Как давно это длится? — спросил Джейсон. — Что? А... это? Теа уехала в Голливуд прошлым летом, — добавил Фредерик. — Ты не ответил: как давно? — Пару лет, — поняв, о чем спрашивает мужа Джейсон, сказала Вера. Они еще долго проговорили, а потом Джейсон ушел: до наступления сумерек он должен был успеть в Портси-хаус, проведать Саймана. Старенький «форд» с трудом завелся, Джейсон позволил пользоваться своей машиной Вере и Фредерику, но, по всей видимости, они почти на ней не ездили. Джейсон оставил автомобиль у дома, свет горел только в кабинете Саймана. Прислуга сразу узнала его и впустила в дом. Он безошибочно двигался в сторону кабинета друга. Он постучался, услышав приглашение, зашел. Сайман поднялся, на его лице застыло немое удивление. — Здравствуй, Сайман, — Джейсон прерывисто обнял Саймана. — Как твоя жизнь? — Сайман постарел за годы, похоже последние события выбили его из колеи. — Как у всех вдовцов, — просто сказал Джейсон, присаживаясь в кресло. — Значит, Кат погибла, — выдавил из себя Сайман, понимая, что их боль общая, похожая. — Нет, ее расстреляли эти ублюдки, — он еле сдерживал рвущийся наружу гнев. — Я знаю о тебе, сочувствую. Но как ты мог допустить все это? Ты ее любил и предал! — Ты ничего не знаешь! — прошипел Сайман. — Тебя здесь не было! Знаешь, что я пережил за эти годы?! Ее ненависть к Теа убила во мне все доброе. Я нуждался в любви, и тут появилась Роуз. Да, она старше моей дочери всего на четыре года, но мне было хорошо с ней. — Как та девушка и твой ребенок? — Джейсон залпом выпил виски. — Я редко ее вижу, а Джулиана очень люблю. После смерти Аманды все стало каким-то сложным, — Сайман потупил взгляд. — Ты вернешься в Лондон? — Нет, остаюсь в Кенте с дочерьми. Джейсон еще не был готов увидеть остальных. Воспоминая обрушились с новой силой, будто на него упал пятиэтажный дом. Он терялся, смотря на знакомые вывески, на зеленые сады, гладь Темзы, ощущал, как внутри него все переворачивается. Проезжая мимо галереи Кат, он почувствовал очередной приступ одиночества. Только через пять дней, собравшись с силами, он решился навестить Артура и Урсулу. В Грин-Хилле жизнь, как всегда, кипела. Джейсон отметил, как вырос Чарльз: юноше исполнилось уже восемнадцать, он поступил на журналистский факультет, мечтал стать поэтом, хотя он боялся славы и признания. Темные кудри завивались на лбу колечками, темные, глубоко посаженные глаза казались пугающими, в Чарли было что-то, что отталкивало. Энди, ровесница Джулии, выглядела вполне взрослой и обаятельной девушкой. Такая же зеленоглазая шатенка, с острым язычком и пытливым умом, как и ее мать. Джейсон остался на ночь в доме Урсулы и Артура, проговорив с ними до полуночи. Артур за эти годы изменился, стал жестче, что ли. Когда Джейсон покидал столицу, Артур занимал всего лишь лидирующую позицию в госпитале, но сейчас он стал заведующим. Одна Урсула осталась все той же. Времена изменились и они, все вместе. Они уже не те юнцы, готовые покорять неприступный Лондон, бороться за любовь и играть пышные свадьбы. Их времена безропотно уходили в прошлое, а вместе с ними и они сами выдвигали вперед новое поколение. Гарден-Дейлиас встретил Джейсона холодным молчанием. Он вошел в дом, примечая пустые комнаты, завешанные стены и окна: похоже, кроме Барбары, здесь никого нет. Барбара пугливо смотрела на него, протянув какой-то конверт. — Где они? — Джейсон столько лет не видел Лейтонов, для него было разочарованием, что они продавали дом. — Уехали три недели назад в Аргентину, у сэра Виктора там живет тетка, — ответила служанка. — Сэр Виктор уехал из-за войны... *** Наконец-то свобода! Наконец-то она избавиться от страха, каждый раз подступающего к горлу, стоило увидеть лица и услышать голоса своих мучителей. Теперь она может спокойно спать, несмотря на войну, обнять сыновей и увидеть друзей. Вдохнуть и исцелиться окончательно воздухом Лондона. Она с радостью покидала Берлин, позади остались все невзгоды. Лондон ждал их с Вильямом. Приехав в Лондон, Мария не могла надышаться, налюбоваться этим городом, что звал и манил ее в юности. Долгих шесть лет она умирала от расставания с ним. Мария сразу же принялась вновь обустраивать свой дом на Виктории-роуд, приглашая гостей, давая понять, что она — все та же ослепительная леди. Ей сорок два, но она смогла сохранить молодость и привлекательность и казалась феей. Мария горевала по Аманде, по Каталине, переживала за Тею и брата. Она не застала их из-за этого проклятого Берлина. Брат оставил ей длинное теплое письмо, сообщая, что решил спасти свою семью. Конечно, это было немного эгоистично с его стороны, но что еще ему оставалось делать? Сейчас старые друзья старались жить как могли, не взирая и не опираясь ни на кого. На Артура свалилось бремя ответственности, и, конечно, он и не думал уезжать из города, да и Урсула сказала, что будет помогать всем во время войны. Джейсон остался в Кенте, убегая от воспоминаний. Вера аргументировала тем, что кто-то же должен защищать культурные ценности Британской империи. Фредерик не мыслил, как он, главный фармацевт, бросит Лондон в трудные минуты. Война разделила их, развела в разные стороны и, возможно, уже навсегда. К тому же старший сын Марии отправился на фронт. — Мама, я ухожу на войну, — заявил Кевин. Мария посмотрела на него, совсем не понимая сына, зачем ему это, неужели война его удел? — Ты с ума сошел! Пока они все сидят в окопах... Но подожди, все не будет так легко, как ты думаешь, — ответила она. — Я знаю, я хочу быть полезным своей стране, как отец, — Кевин отвернулся от матери. — Спроси у дяди Джейсона, он тебе расскажет, как сладко там, на войне! — Я спрашивал. Этот вопрос закрыт, мама! — широкими шагом он вышел из комнаты, оставляя мать в раздумьях. После Нового года Кевин собрался воевать с немцами. Время «долгого перемирия» ушло в прошлое, пришла новая эпоха. Кто знает, какую карту разыграет она. *** Ноябрь — декабрь 1939. Буэнос-Айрес заворожил их, очаровал своей непонятной магией, заманил в сети нотками аргентинского танго и ароматами аргентинского вина. Прилетев в Аргентину, Виктор пожалел, что хорошо говорил по-французски и совсем не знал испанского. Как же ему сейчас не хватало Джейсона или Каталины. Только в столице этой чудной страны он заметил, что Джордж неплохо говорит по-испански (наверное, научился у Джулии) и смог легко объяснить таксисту, куда их везти. Они ехали молча, в разных машинах, каждый из них по-своему прощался с Англией: кто знает, сколько они пробудут здесь? Виктор строил планы, подумывал через пару-тройку лет отправить Джорджа в Америку получать образование, если война затянется. Война — только это слово звучало в голове, оно вытеснило все прежние мысли о старых заботах. Поместье «Приют Мечты» поразило своими размерами. Зеленые поля, осиянные горячими лучами благодатного поля, отдаленно напоминавшие Ирландию. Трава только после дождя становилась плотным благоухающим ковром. Дожди здесь были нечастыми гостями, но, когда они шли, в отличие от, казалось, вечных, лондонских, совсем не утомляли. Радуга раскидывалась на глубоком небе, при взгляде на которое, казалось, смотришь в бесконечность. Вокруг поместье Ленце почти не было деревьев, почти не слышался шелест листьев, не чувствовалась утренняя свежесть леса. Роскошные фруктовые сады настолько одурманили разум, заволокли другие ароматы. Часто, скача по пыльным дорогам, можно было беспредельно долго смотреть на линию, где небо встречалось с землей, сливаясь в мягком объятии. Впервые оказавшись у секвойи, Виктор почувствовал связь с детством. Дерево было испещрено надписями — признаниями в любви и верности. Чего только оно не повидало за свою длительную жизнь. Их жизнь здесь отличалась от лондонской: другие люди, другие мысли, другой мир, к которому они быстро привыкли, но в глубине души отвергали. Их встретила маленькая темненькая служанка, говорящая на английском. Трехэтажный коричневый с белой отделкой дом просто утопал в английских и тропических цветах. Колонны, подпиравшие огромный балкон, где находились кресла и столики, обвитые лианами; кадки с маленькими кустами роз на каждой ступеньке крыльца, а перед входом гибискус в расписном горшке. В гостиной стало прохладно; во время сиесты солнце всегда необычайно горячо. Виктор оглядел стены, обитые небесно-голубым муаром, резную мебель из красного дерева. К ним вышел седой мужчина под руку с молодой дамой. Диана улыбнулась, поздоровалась. Женщина помогла сесть мужчине в кресло, обитое плюшем. — Я Виктор, помните меня? — поняв, что перед ним Даниэль Ленце, начал Виктор. — Отчего же, помню. Кристины нет, — он вздохнул. — Она умерла полтора года назад. — Нам очень жаль, — вставила Диана. Виктор всех представил. — Это моя дочь Мелоди, — его кузене было всего лишь тридцать пять лет, и она совсем не была похожа на женщину из рода Лейтон. Тоненькая, маленького роста, со светлыми волосами, собранными в греческий узел; с серыми глазами, как у Даниэля, ярко сверкавшими в полумраке гостиной. — Консуэло! — Даниэль позвал кого-то, из светлого коридора выбежала темноволосая девчушка, примерно ровесница Роберта. — А это — моя внучка. Познакомься: это твои кузены Роберт и Джордж и кузина Элеонора. В 1894 году в восемнадцать лет Кристина вышла замуж за дипломата Даниэля Ленце, что начинал карьеру в Дублине. В отличие от своего брата Эдварда, она отличалась силой духа и целеустремленностью. Уговорив отца отдать ее за племянника английского лорда Роктона, она вышла замуж по любви. Дезмонд и Фелисите были очень рады и даже хотели, чтобы они остались в Ирландии. Но Даниэль, который был старше жены на декаду, не хотел всю жизнь прозябать в Дублине и принял предложение о работе в посольстве США. В последний раз Кристина видела брата на его свадьбе с их соседкой, в тот же год она уехала. В Вашингтоне родился их сын Майлс, младше Виктора на год, а потом появилась на свет и Мелоди. После Первой мировой войны Даниэль продолжил работу в посольстве. Однажды их друзья пригласили их в Аргентину, где они купили небольшое ранчо; за месяц, проведенный там, чета Ленце влюбилась в эту страну. Майлс женился на прекрасной американке Стейси, занялся строительством метро и дорог, навсегда поселившись в Штатах, а вот Мелоди не спешила выйти замуж. Выйдя на заслуженную пенсию, Даниэль купил поместье в Аргентине. Кристина с энтузиазмом принялась обустраивать новый дом, совсем не желая вернуться на родину. Иногда они бывали в Нью-Йорке, очень редко — в Европе. Аргентина стала их домом. Мелоди, очарованная этой страной, вышла замуж за аргентинца, политика Альфредо Аллонсо, но счастье было недолгим: когда дочке Консуэло исполнилось четыре, Альфредо нашли застреленным у их дома в Буэнос-Айресе. Убийц так и нашли, хотя поговаривали, что Альфредо поплатился за свои социалистические взгляды. Мелоди перебралась к отцу, она опять была беременна, но потеряла последнюю нить, связывавшую ее с любимым мужем. По-испански Лейтоны научились говорить быстро. Виктор без страха и сомнений отпускал Диану в город вместе с Мелоди. Женщины ходили по магазинам и приносили забавные вещички. Диана еще надеялась, что они вернутся в Лондон когда-нибудь. Но если Гитлер победит? Что тогда будет? Пока не приходило тревожных сведений о потерях и баталиях, немцы выжидали, пока англичане и французы и остальные не расслабятся окончательно, потеряв бдительность. Наполеон не смог покорить его страну — неужели это сделает этот чертов немец? Эта война превзойдет по жестокости все предыдущие войны, события до войны уже говорили об этом. Мир сам решил, что будет дальше, не ведая о последствиях. Дети беззаботно проводили время, Консуэло все-таки быстро привыкла к юным Лейтонам. Утром, наспех завтракая сыром с фруктами и домашними лепешками, они бежали кататься на лошадях, часы проводя под солнцем; в них уже с трудом можно было увидеть половину ирландской крови. На обед их нельзя было дозваться, но Даниэль быстро раскусил секрет: они лазали по фруктовым деревьям, лакомясь спелыми плодами. Часто можно было услышать плески воды и смех, стук ударов теннисной ракетки о мяч или споры по поводу того или иного научного факта. Правда, Джордж не очень-то часто проводил время со всеми. Четырнадцатилетнего мальчика интересовали, как и прежде, пресловутые химические реакции, поэтому он предпочитал много читать. А вот Роберт и Элеонора живо воспринимали игры Консуэло и Мануэла. Мануэлу было пятнадцать, и им с Джорджем было очень сложно найти общий язык. Мануэл знал о своей неотразимости и великолепии. Этот шатен с пылкими синими глазами, мужественными чертами лица знал, как очаровать любую девчонку. Вечером в гости заходили соседи, родители Мануэла. Октавия и Карло являлись красивой парой. Он — чуть моложе Виктора, пылкий, страстный и неверный. Карло говорил, что Октавия никогда не узнает о его грехах и никогда не устроит скандал. Соблазнять чужих жен и незамужних девиц было выше его достоинства, но посещать бордели он считал милым делом. Безусловно, женщины сходили с ума от него. С Карло Виктор ощущал себя свободным, но он в нем не находились остроумие и серьезность, присущие его друзьям. Виктора беспокоила Октавия. Та охотилась за ним. Ее томный взгляд насмешливых ореховых глаз был всегда направлен на него. За ужинами она точно невольно касалась его маленькой ножкой, крутила пряди золотистых волос, попивая вино и смотря на него поверх бокала. Она соблазняла его движениями, он оставался ко всему абсолютно равнодушно. Виктора не прельщали ее прелести и многообещающие тело. Нет, у его есть любовь Дианы, он не может еще раз ее так жестоко предать. Он любил ее. Главная черта характера Дианы заключалась в одном — она всегда пыталась видеть в людях что-то хорошее. Она толком не замечала, какая на самом деле Октавия, а Виктор не пытался разочаровать и развенчать представления Дианы. Кто знает, сколько они пробудут здесь, осталось перестать считать дни до отлета и, наконец, научиться принимать новую действительность. Иначе их жизнь здесь станет настоящей мукой, а от тоски по любимой Англии разовьется хандра, что будет снедать изнутри. ГЛАВА 29 Что бы ни случилось с твоим телом, сохрани душу чистой, а сердце — верным всем тем, кто тебя любит, и исполняй свой долг до конца. Луиза Мэй Олкотт. «Маленькие мужчины становятся взрослыми» Весна 1940. Тихо прошмыгнув по винтовой лестнице, ведущей вниз, на кухню, Джулия оглянулась, чтобы ее никто не заметил. Она свернула в узкий коридор, бросая взгляд на музыкальную комнату освещенную лунным светом. В серебряно-голубом мерцающем столбе стояли двое. Она безошибочно узнала Эверта и его плоскогрудую жену. Девушка знала, что он ее не любил и женился лишь из-за того, что ее отец крупный меценат. У Эверта хватало любовниц — кто этого не знал? Джулия фыркнула, проходя на кухню. Лучше бы он ушел на войну и не мозолил глаза. Любить женатого мужчину — настоящее преступление, ужас. Джулия налила себе кружку пунша, отрезала кусок пудинга. Ей нужно поесть, а то, пока будет проявлять снимки, просто умрет с голоду. Пол ночи девушка провела за проявкой, рано утром все вышли на завтрак. У Кендаллов было принято рано садиться за стол. Эверт поехал потом в Лондон, отец пошел на вызов, а Маргарет решила заняться штопкой вещей. Флер и Андриана убежали играть в сад, несмотря на ветряную погоду. Джулия с книжкой, с очередным романом Голсуорси, отправилась в музыкальную комнату и не заметила, как к ней подошла Морион, отчитав ее за то, что строит глазки ее мужу. Что этой Морион надо, может, подозревает, что у Эверта интрижка? Но тогда не здесь, а в Лондоне. Что-то часто он туда наведывается в последние месяцы... Джейсон весь ужин бросал на нее гневные взгляды. Он порой не понимал дочь, а дочь не понимала отца, и это пугало последнюю. В голову лезли всякие глупые мысли: а что, если он ее не любит и ненавидит ее за то, что она так похожа на мать? Позже Джейсон отчитал ее за неподобающее поведение, Джулия же не дала себя в обиду. Вот это да, вот это девчонка! Даст отпор кому угодно, даже отца собственного не побоялась. Вот умничка! И почему он ведет себя как идиот? Она же его дочь, а он не пытается ее даже понять. За полгода он так и не узнал, чем она интересуется, какие у нее успехи, что она думает, ведь давно выросла из детских платьев, а он продолжает примерять их на нее. Каков дурак! Джейсон тихо рассмеялся, похоже, призраки понемногу рассевались. Он подумывал вернуться в Лондон, раз Гитлера не интересует Англия. Но как он подумал об этом, началась битва за небо Великобритании. *** «Странная война» продолжалась недолго, больше немцы не хотели и не могли ждать. Англия и Франция предпочли ожидание, и Гитлер с радостью принял правила этой игры. Они надеялись в эти месяцы перекрыть артерию на море, думая, что хорошо укрепленная «линия Мажино» сдержит завоевателя. Но, как тигр таится в кустах перед прыжком, готовясь застать врасплох добычу, так и Гитлер готовился к своему прыжку зверя. В апреле практически без боя сдались Норвегия и Дания, в этом году Англия останется без рождественской елки. В мае маленькие государства решили не сопротивляться врагу: Голландия, Люксембург и Бельгия, посчитали, что лучше отдаться по доброй воле. Франция стала беззащитна, она не собиралась укреплять границы с этими государствами. Мир замер в ожидании — кто чуда, кто очередной беды. Запахло добычей, и, конечно же, Италия не могла остаться в стороне, пирог не могли делить без нее. 24 июня Франция сдалась, подписав капитуляцию в Компьенском лесу, в вагончике Генерала Фоша, где двадцать два года тому назад Германия отказалась от войны. Какая ирония судьбы. В те года Франция сопротивлялась как могла, но сейчас сильная армия пала за считанные дни. Она стала шавкой фашистов, новая столица — Виши, новый правитель — Петен — показывали свою преданность. Кто-то бежал в соседнюю, еще свободную страну, кто-то остался и ушел в подполье. Теперь очередь за Англией. Но англичане не хотели сдаваться. Не считая завоевания Вильгельма, они никогда не сдавались, чужие ноги не ступали на эту землю. Никому доселе не удавалось покорить Британию. Флот старался держать оборону, авиация пыталась давать достойный отпор, и еще у Англии появился спаситель. Народ и правительство призвали Черчилля. В это время Кент, где жил Джейсон, оказался в центре событий, но пока английские летчики были там, то и остального не стоит бояться. Они не станут лакомым кусочком для этого поганца Гитлера, ибо они английский народ, ибо они свободны. Сейчас нужно собрать все силы и волю в кулак, иначе Британия не выстоит. *** Осень 1940. Лондон бомбили каждый день, надеясь разрушить до фундамента. 9 сентября они совершили первый налет, и теперь бомбы взрывались не только в других графствах. Пятьдесят семь дней подряд, находясь в Грин-Хилле загородом Англии, Урсула слышала, как тарахтят самолеты. В эти печальные дни Артур всегда был в госпитале, привозили множество раненых, с оторванными конечностями и осколками в плоти. Она скучала без него, каждый вечер он звонил, и она слышала треск в трубке и его усталый голос. Все эти пятьдесят семь дней она молилась за него и за друзей, оставшихся в столице. После 5 ноября бомбежки стали реже, но от этого Англии легче не дышалось. Урсула поднялась с постели. Артур снова пропадал в госпитале. В прежние времена она бы приревновала его к работе, но сейчас новый статус обязывал. Она не должна ревновать к долгу и стране. Урсула быстро причесалась и умылась холодной водой — для горячей почти не осталось дров. Облачилась в брюки и потрепанный свитер, спустилась вниз завтракать. Нэна поджарила яичницу с гренками, замоченными в молоке с солью. — Доброе утро, мам, — Энди поцеловала мать, садясь рядом с ней. — Где Чарли? — Урсула подала дочери ее любимый джем. — Сказал, что не в настроении. Мама, когда это закончится? — Энди сдула челку с глаз. «Надо подстричь ее», — подумала Урсула. — Дорогая, я не знаю. Твой брат просто не вырос. Твой отец в этом возрасте был решительным, ему приходилось выкручиваться, — зазвонил телефон. Урсула остановила Энди рукой, показывая, что сама ответит. — Алло? — Урсула, милая, — она прикрыла ладонью трубку, говоря Энди: — Это папа. Здравствуй, любимый, — она не скрывала радости в голосе. — Урсула, твой отец умер, — ее словно ударили. — Ты меня слышишь? — Да, — потерянно прошептала она, прикладывая кулак ко рту. Костяшки пальцев побелели, а в уголках глаз выступили слезы. — Я приеду, — она замолчала, а потом добавила: — Мы приедем. — Мам, что случилось? — Энди подошла к матери, обнимая ее за плечи. Она уже догнала мать в росте, и однажды их приняли за сестер. — Твой дед умер, — у Урсулы дрожали губы. Рамсею Гранджу еще не было семидесяти, но он прожил насыщенную жизнь, его потомки могли им гордиться. Его здоровье подкосила внезапная смерть старшей дочери, отъезд внучки, война и океан, разделивший его со младшей дочерью. После похорон Рамсея дом на Логан-Плейс заколотили до лучших времен, Кэтлин вернулась в дом сына и невестки. Урсула не смогла долго горевать, ибо горечи еще придется хлебнуть много, она познает ее вкус сполна. Так заканчивалось их печальное десятилетие, а ведь когда-то все было так прекрасно. Слова «печаль» и «горечь» затмили все, превращая в рабов остальные эмоции и радости. Все только начиналось... *** Войдя в дом с охапкой корреспонденции и услышав печальные новости из Европы, стало немного не по себе. В это время в Англии уже прохладно, льют проливные дожди, туманы по утрам мягко, словно пуховое одеяло, обволакивают город, а листья, как пестрые бумажки, танцуют свой озорной танец. Но вряд ли там видят это великолепие: другие заботы на время отвлекают от всего на свете. Конечно, сюда тоже приходят дожди, прибивая пыль к дороге, но в такие минуты все больше охватывает хандра. Виктор стал складывать в одну стопку газеты, в другую письма для Мелоди и Даниэля, среди ничего не значивших для него конвертов замелькала телеграмма из Лондона. Это было от Артура. Может, бомба попала в завод? Или разбомбили офис на Тюдор-стрит? Он осторожно вскрыл конверт, буквы промелькнули перед глазами, складываясь в страшные слова. Рамсей умер... Умер Рамсей... Виктор сел в кресло. Его учитель, его тесть ушел в иной мир. За эти двадцать шесть лет он стал ему всем. Именно Рамсей заметил его, выделил среди прочих студентов и впоследствии стал для него всем. Боже, что же он скажет Диане? Она обвинит его во всех смертных грехах. Ведь именно он настоял, чтобы они уехали из Лондона, именно он уверял ее, что так будет лучше всем. Но и не сказать он не имеет права. — Виктор, — Диана, цокая каблучками, вошла в гостиную. — Что с тобой? — Рамсей умер, — он так редко показывал ей, что у него на душе. Лишь в редкие минуты ей удавалось застать его врасплох и каким-то чудом спасти от эмоциональной бездны. — Папа, — прошептала она. — Мне очень жаль, Диана. Я... — Ничего ты не понимаешь! — вспылила она. — Это ты во всем виноват! Я даже не смогла похоронить отца! — Как будто ты одна что-то потеряла! — крикнул он. — Я потерял отца и учителя второй раз! — Не делай из себя мученика! — он подскочил к ней. — Я делаю?! Я думал о своей семье прежде всего! Ты знаешь, что твориться в Лондоне, что пятьдесят семь дней его бомбили?! — он замолчал. — Плевать! Эгоист! — она замахнулась, собираясь дать пощечину, но мужчина схватил ее за запястье. — Думай, что хочешь, дорогая. Я опять все спущу на тормозах! — она слышала, как его сердце бешено бьется. — Тогда в этот раз мы разведемся, — прошептала она. — О Виктор, — река хлынула, шлюзы открылись, слезы горячим потоком побежали по щекам. — Виктор, — она прильнула, он обнял ее, нежно гладя по волосам. — Виктор... — Ничего, ничего. Это должно было случиться когда-нибудь, — они долго стояли прижавшись друг к другу, утешая, даря надежду на лучшую жизнь. *** Весна — осень 1941. Письма с Ближнего Востока приходили редко, Мария порой боялась их читать, смотреть на стопку почты, приходившей и из Аргентины, и с других концов страны; найти среди них похоронку из Египта. На Ближнем Востоке немцы стремились взять под опеку нефтеносные армии, подчинив Францию, Гитлер получил ее протектораты, если он завоюет Англию, следующим станет Иран, а потом... страшно подумать, что случится потом. Всю весну Югославия дралась за свою свободу, уже пол-Европы лежало у ног немцев, а у Британии уже почти не было сил держаться и бороться. Письма из Аргентины почти перестали приходить, в море разворачивались жестокие бои. Германия еще мечтала, отрезав все морские пути Англии, сломить ту окончательно, с другой стороны Япония ломилась в англо-французские колонии, подчиняя одну за одной, оставляя за собой выжженное поле. Мир дрожал и готов был рухнуть под натиском темных сил. 22 июня рано утром Германия напала на СССР. Вильям приносил дурные вести: то там, то тут противники Гитлера нанесли поражения. Десятилетие началось печально. — Мама, нам нужно поговорить, — начал Джастин, восемнадцатилетний высокий статный юноша, похожий на свою мать, в отличие от Кевина. Мария замерла, убирая руки от лица, смотря на него с невозмутимым спокойствием. — Что-то произошло? — Мария, скрывая настороженность в голосе, дрожала, боясь то, что он скажет. — Я хочу к Кевину, на войну, — Мария изобразила жалкую улыбку, чувствуя, как в ней поднимается гнев, что она готова задушить его за такое. — Ты не понимаешь... — Боже мой, все я понимаю, — Джастин вынул из внутреннего кармана кожаной куртки какую-то бумагу. — Отец помог: меня направляют в часть Кевина. — Это — сумасшествие, — возразила Мария. — Нет, мама, это — мое решение. Мир дрожит, но его еще можно спасти, — он подошел к ней, обнимая за плечи. Он был выше ростом, поэтому голова Марии легла на широкую грудь ее сына, тот погладил ее скованные плечики, утешая и подбадривая. — Ну, прости меня. Если мы умрем, ты можешь нами гордиться. Он уехал через две недели в Египет, к брату. Прошлым летом итальянские войска решили завоевать Судан и Кению и отобрать у Англии Сомали. Кевин Трейндж оказался в гуще событий вместе с эфиопским партизанами. Итальянцы бежали, как последние трусы, бросая технику. К этому лету Восточная Африка была свободна, это, конечно, победа, но и она меркла на фоне поражений. Тяжелее всех дело обстояло в Египте и соседних французских владениях. Осенью прошлого года Кевина перевили в Египет, он участвовал в боях против наступавших итальянцев, защищая границы британских владений. Декабрь 1940 и февраль 1941 стали самыми страшными месяцами в жизни Кевина, его товарищи умирали, он видел смерть каждый день, и это причиняло неимоверную боль. Огромная армия «Нил» смогла очистить Египет, Муссолини испугался и попросил помощи у своего «друга». До Кевина Трейнджа доходили печальные новости: армия Роммеля выбила англичан из Ливии в марте 1941. Летом враги опять стояли у границ Египта. Когда Джастин приехал в часть, он быстро нашел брата, сидящего со своими товарищами, чистящего сапоги и что-то бурно, с ругательствами обсуждающего. Джастин бросил свой тюк в казарму. Они находились в Александрии, дух древности и востока одурманивал и обострял чувства. Его брат не был рядовым солдатом, его уважали, его геройству поражались. Джастин всех покорял своими обаянием и общительностью, легко находил общее темы. Попав в элитную часть базы, Джастин не ощутил себя чужим, он же еще один сын лорда Трейнджа. Имея прекрасную физическую подготовку и пройдя школу лицемерия в Берлине, Джастин заработал превосходную репутацию среди арамейских товарищей. Деятельность отца приносила свои плоды, благодаря жизни то во Франции, то в Германии он свободно мог говорить. И, в отличие от своего старшего братца, он мог быть не просто воякой, а разведчиком, и командование имело на него планы. Кевин, даже с его желанием делать политическую карьеру, не мог соперничать с братом в части дипломатии. Там, в Берлине, Кевин получил благосклонность нацисткой элиты, кривить душой он мог, но иногда не хватало духу сдержать себя, и, чтобы не наломать дров, он просто тихо уходил по-английски. Джастин же всегда легко находил компромисс, из него бы получился стоящий политик, это даже отметил Черчилль. Вильям не зря его сюда отправил: младший сын, если выживет, пройдет блестящую дорогу политика или дипломата. Однажды вечером он вышел прогуляться, подышать теплым южным воздухом. Он шел, поскрипывая гравием, и увидел в окне медицинского пункта два силуэта. Он подошел ближе. Красивая медсестра, марокканка Надин, обнималась с его братом. Надин была прелестна, еще в первую их встречу Джастин успел разглядеть ее: темные арабские глаза притягивали, а волосы как червленое золото говорили, что она совсем не арабка (позже он узнал, что отец девушки испанский начальник, а мать — арабка). Внебрачная дочь легко относилась к подобным романам. Надин стояла в одном нижнем белье, она опустилась на колени перед Кевином, у Джастина захватило дух. Конечно, у него были подружки, но таких вольностей они себе не позволяли, все было более невинно, чем сейчас. Он развернулся и ушел. Джастин ревновал брата, завидовал ему, конечно, здесь находились и другие медсестры, но он хотел именно эту. Все же решившись зайти к Надин, Джастин, как ему показалось, выбрал самый нелепый предлог. Он постучал, она открыла дверь. Юноша попросил таблетку от головной боли, она принесла воды и пилюлю. Джастин невольно прикоснулся к ее бедру, и она ответила. Надин поцеловала его, он с силой стиснул ее в объятьях, теряясь в ласках. Позже, счастливый, он пошел к себе. Всю осень, что прожили в ожидании боя, они занимались любовью с одной и той же женщиной, не подозревая об этом. Во время войны ничто не могло быть вечным, кто знает, как сложится дальше. Сегодня нельзя загадать завтра, жизнь здесь скоротечна и трагична. Откуда было знать, что эта связь станет одной из причин трагедии такого далекого будущего, что страшно смотреть вперед. А будет ли оно, это будущее? Жизнь сплела еще одно причудливое кружево в английском саду. *** Посмотрев в зеркало, Роуз увидела жалкую женщину. Понятно, почему она больше не волновала Саймана. Она опустила пуховку в маленькую баночку с остатками пудры, размазанной по краям. Хотя причин можно найти много. У него умерла жена, дочь уехала в Штаты, и еще началась война. В дни бомбежки той страшной осенью она приезжала и все пятьдесят семь дней жила с ним. Но за это время он даже не прикоснулся к ней. Много времени он проводил с Джулианом, играя и рассказывая ему длинные истории. «Хотя чего ты ждала, Роуз? — подумала она, собирая пшеничные волосы в косу. — Думала, что он все бросит и прибежит к тебе? Бросит жену, а после ее смерти сделает тебе предложение? Какая же ты дура, Роуз! Ты всегда это знала, знала, что женатые мужчины редко бросают своих жен». Она подкрасила ресницы, оправила шерстяное синее платье. Вместе с Джулианом она собралась на встречу с Сайманом. Лондон этой осенью бомбили мало, хорошо, что все силы Гитлер перебросил на красных: Англия могла вздохнуть чуть-чуть свободнее. Сайман уже ждал за столиком. Женщина сняла палантин, Джулиан радостно обнял отца, целуя его в обе щеки. Роуз счастливо улыбнулась, она довольствовалась и этими пустыми, ничего не значившими для него минутами. — Как ты? — вдруг услышала она. — Спасибо, неплохо, — она работала секретаршей в военном ведомстве, печатала статистические таблицы, оставив блистательную жизнь модели. — Ты могла бы жить у меня, все-таки загородом безопасней, — Сайман ей улыбнулся. Конечно, его терзает чувство вины, что она здесь одна, слышит каждый день взрывы бомб да новости о смертях. — Нет, спасибо. Я проживу сама, как жила до этого, — Роуз горделиво подняла подбородок. — Это эгоистично, Роуз, я хочу помочь, — Сайман попытался накрыть руку Роуз своей ладонью. — Давай распишемся и обвенчаемся сегодня? — в ее глазах появились слезы. — А что потом? — Роуз уже улыбалась сквозь слезы. — У нас все будет потом. Ты такая сегодня красивая, — он снова обнял ее. Они обвенчались в этот же день, Роуз стала новой леди Портси. Они приехали в Портси-хаус и вновь обрели себя. Он впервые жил сегодня ночью за эти несколько лет со смерти Кассандры. Роуз дышала громко, до боли стискивая его плечи, шепча ему в ухо разные слова, что шепчут все влюбленные. Сайман поцеловал ее в шею — неужели сейчас не поздно начать все сначала? Когда-то он просто находил в ней утешение, сейчас же чувствовал, что любит. Он заснул в ее теплых объятьях, чувствуя спокойствие и любовь. О чудный апрель... Через неделю Роуз поняла, что ей нужно вернуться за вещами в Лондоне. Они поехали втроем. Забрав вещи с ее новой квартиры у метро «Бэнк», поздно вечером они выходили из подземки на улицу. Солнце сегодня почти не выглядывало из-под темных облаков, наверное, пойдет дождь. Сайман обнимал ее за талию, Джулиан остался с Бекки, служанкой Саймана. Роуз переполняло счастье, ей хотелось кричать, сказать всем, что она счастлива, они прошли вместе такой трудный путь, что трудно верить, что все это не сон, а явь. Раздался привычный грохот и тарахтение, в небе парила стальная птица, они, как всегда, ориентируются на собор Св. Павла, чтобы знать, куда бить. — Роуз, — Сайман ее оттолкнул, она отлетела в сторону, оказавшись вдали от метро. Бомба точно попала в метро «Бэнк», под завалами находилось сотни человек. Роуз подняла голову, чувствуя, что с ней ничего не произошло, если не считать ободранную коленку. С трудом поднявшись с асфальта, Роуз увидела людей, разбиравших завалы. Где-то еще, вдали, разрывались бомбы и пылали кроваво-желтые огни. — Сайман, — его нашли под завалом вместе с девушкой, которую он решил спасти. — Сайман, — он еще слабо дышал. — Помогите, пожалуйста. Отвезите меня в госпиталь в Челси. — Я отвезу вас, — кто-то помог донести бездыханного Саймана в машину. Роуз ничего не замечала: ни сложностей дороги, ни разрушенные дома, ни убитых людей, ни летящие самолеты. В два часа ночи Саймана внесли в госпиталь. Артур Йорк, заметив знакомую девушку, хотел было уйти. Это из-за нее погибла Аманда, помогать этой дряни будет кто-нибудь другой. «Сайман», — услышал он, Артур все же обернулся, растолкал толпу медсестер и увидел на носилках друга. — Быстрее ко мне, в операционную, — крикнул он. Адская ночь только началась. Он пытался спасти друга, он так хотел, чтобы тот жил, но одного его желания было недостаточно. Он впервые в жизни проклял Бога, в первые в жизни плакал над операционном столом. Потому что сегодняшней ужасной ночью умер его друг — Сайман Портси. Он выгнал всех, оставшись с ним наедине. Осколочных ранений было столько, что просто удивительно, что не умер мгновенно. Набравшись сил и храбрости, Артур вышел из зала, подходя к Роуз, что сидела на скамейке и плакала. — Роуз, я доктор... — Йорк, я знаю, — она вытерла слезы, встала, смотря прямо ему в глаза. — Как он? — Роуз, — черт, как же тяжело. Он сотню тысяч раз говорил эти слова — почему сейчас они застревают в горле? — Его нет... я... — девушка побледнела и упала в обморок. 1 мая 1941 года пятьсот пятьдесят бомбардировщиков люфтваффе сбросили на город в течение нескольких часов более ста тысяч зажигательных и сотни обычных бомб, в ту ночь смерть унесла около полторы тысячи человек, доведя разрушения Лондона до катастрофы. Еще свежо было воспоминание о рождественской бомбежке прошлого года. Лондонцы окрестили ее вторым пожаром. Власти были готовы рыть братские могилы для потенциальных жертв налетов, но не позаботились создать достаточное количество убежищ, чтобы избежать этих жертв. Лондонцы спасались в метро. Большинство горожан просто залезали дома под одеяло и молились. Это был последний налет на Лондон: Гитлер бросил все силы на Россию. Саймана похоронили рядом с Амандой, его первой женой. Из жизни ушел талантливый психолог, которому недавно исполнилось сорок девять. Для их семьи и друзей это стало еще одной страшной потерей. Урсула, как и Артур, тяжело переживала это, она хотела поговорить с ним о сыне и не успела... Фредерик и Вера прибывали в такой же печали, вот и остались они вчетвером в любимом городе, напоминавшим руины. До Джейсона письма не доходили, так как и Кент тоже иногда бомбили, а из-за сражений на Атлантике теперь невозможно было писать Виктору. Война разбила вечных друзей, они уже не те, их времена уходили в небытие. *** Как-то быстро прошла ночь, а за ней и суббота. После воскресной мессы Джулия снова побрела в сторону ржавых полей. Она села на старое дерево, следя за косяками птиц, слушая песни ветра. Машинально достала из сумки фотоаппарат, начиная снимать поле, по которому пробежался заяц, колыхание мертвых трав и кружащие листья. Она отняла от лица фотоаппарат, замирая на несколько мгновений. Чьи-то теплые руки просунулись под ее потрепанное пальто, девушка ощущала согревающие тепло и нежность. Она знала, что он здесь, чувствовала кожей, чувствовала разумом. Джулия так и не смогла вытравить Эверта из сердца, так и не смогла забыть, стала избегать, но сердцу-то ведь не прикажешь. Она выдохнула, его теплые ладони оказались на ее груди. «Нужно остановить Эверта, пока не поздно», — подумала она, но целомудренные мысли улетучивались в миг. Ее руки начали ослабевать, и тут она вспомнила о своей драгоценности, другую Джейсон ей просто не купит. Она оттолкнула настойчивую руку, резко вставая с дерева. — Что с тобой? — вдруг спросил он. — Ты чуть не сломал мне фотоаппарат, — Джулия поправила берет. — Идиот. — Джулия, остынь. Мне хватает и Морион, — Эверт помог ей сложить технику. — Я люблю тебя, — она открыла рот от удивления. — Нет! Так не бывает! — отрезала она. — Ты женат! Так нельзя! — Признайся, что любишь меня. — Нет! — ее глаза страстно сияли, жаль, что она не знает, как это возбуждающе на него действует. — О да, милая, это значит да, — от поцелуев у нее кружилась голова, она вдыхала его одеколон, ощущая, как напряжение в ее теле растет. Эверт отпустил ее и побрел домой. Джулия, ошарашенная, тоже поплелась в замок. Две недели она избегала его, даже не зная, что сказать. Он раскусил ее, понял все тайные помыслы, и теперь она обнажена для него, но главное, что он любит ее. Как же девушка была молода и не понимала, что ее настоящая любовь не рядом с ней, что для нее не пришло время, что еще долго нужно ждать. Но это будет потом, а сейчас она жила сегодняшним днем. Джулия боялась саму себя, но не познала себя до конца: кто знает, может, это свойственно ее натуре? Он снова нашел ее у того же дерева ровно через две недели. Джулия сидела на стволе и читала книгу. Эверт сел сзади, отодвигая носом воротник пальто, приникая губами к мягкой шеи. Она обернулась, испытывая страх и удивление, гадая: бежать или остаться. Он скинул с себя пальто, бросая на землю, потом ее пальто, устраивая ложе для них. На улице стояла поздняя осень, и делать это здесь просто безумие, но в замке их найдут, а это место станет свидетелем их любви. Эверт опустил ее на ложе, его ладонь скользнула под ее тяжелую шерстяную юбку, лаская бедро. Джулия задрожала, вцепившись ему в плечо. Он целовал ее, отвлекая от того, что творили его руки под ее юбкой. Ей было так хорошо в его объятьях, поцелуи пьянили, кружили голову так, что не было сил остановиться. Она отдала ему себя, совершенно забыв, что мужчина женат. Так они стали встречаться на этом месте. А где-то на другом конце света ее ждала любовь. Так, вроде бы, предсказывала ей старая цыганка? ГЛАВА 30 Мой ум и сердце по дорогам разным Меня ведут и множат счет невзгод. Меня уводит разум от соблазнов, К которым сердце плоть мою влечет. Мирза Шафи Вазех Июль 1942. Все покинули лабораторию, осталось только проверить записи и состояние веществ. Фредерик опустил бумаги в глубокий ящик, закрывая его на тяжелый замок, снял свой белый халат, аккуратно повесил его на плечики и спрятал в шкаф. Артур мало занимался делами компании, да и времени у него на это не оставалось, жаль, что Виктора нет рядом: порой Фредерик нуждался в его совете. Последний заметил, как их рыжий кот Тигр лег в его кресло, явно довольный охотой на обнаглевших крыс. Фредерик собрался домой. Неожиданно он ощутил резкую тупую боль в сердце. Он машинально потянулся к карману пиджака, где должны были быть его капельки, с которыми он не расставался в последнее время, но старый потрепанный пиджак весел на спинке стула. Фредерик попытался дойти до него, ему необходимо достать лекарство. Сделав пару шатких шагов, Фредерик упал на пол, забившись в болевых конвульсиях. Тигр бросился к любимому хозяину, потираясь о его трясущееся тело.. Утром Вера проснулась совершенной разбитой, муж так и не пришел, по всей видимости решив остаться в своей проклятой лаборатории. Она понимала: после отъезда Виктора он ощущал долю ответственности за компанию, но нельзя же постоянно бывать там, забыв про дом и семью! Вера яростно ударила кулаком по подушке, где должен был остаться отпечаток от головы Фредерика. По истечение многих лет можно сказать, что ее брак не особо удался, чаще всего все шло наперекосяк, нежели чем когда от счастья хотелось кричать. Она уже давно смирилась с характером супруга, что он сам себе на уме, что ее мнение мало что значит для него. Вера опустила ноги на пол. Война только обострила итак непростые отношения между ними. В то время, как Гитлер дошел до Сталинграда, в то время, как месяц назад американцы, принявшие брошенный вызов японцами, отомстили за Перл-Харбор, выиграв сражение у атолла Мидуэй. В это время ее семья рушилась. Вера печально вздохнула, натягивая чулки с заплатами, как изящное кружево. После смерти мужа Вера ничего не ощущала, кроме тупого безразличия. В один миг не стало ее мужа, в один миг она осталась одна с пятнадцатилетней дочерью, одна в большом городе, одна во время войны. Несчастья сыпались на них. Сначала убили Каталину, потом разбомбили пол-Лондона, затем погиб Сайман, а теперь из жизни ушел мистер Сван. Определенно их мир рушился, рассыпался на сотни мелких кусков. Сколько еще предстоит вынести их поколению? И перенесут ли столько горестей их дети? Может быть, они не будут нести бремя войн и революций? Может, их минует злой рок? А может, в их жизни случится что-то страшнее этого ада? Судьба путала карты еще сильней. *** Осень 1942. Эль-Аламейн. Небольшая точка на карте Египта, сосредоточение английских сил. Слава и боль, ибо непобедимость Гитлера и его друзей перестала быть реальностью, а его поражение — возможностью. Он проиграл, пока еще рады от неуспехов русских, но возможно, они что-то изменят? Иначе не может быть. Слава и боль. Победа и горе. Эль-Аламейн — одно название, вмещающее в себя трагедию одной семьи и других, понявших, что значит потеря. Мария и Вильям в тот ничего не предвещающий день пили дома чай. В Англии стало дышаться по-другому. Бомбежки прекратились, люди с сожалением вспоминали Лондон до всех войн. Золотые времена, лишь бы они только вернулись. А будет ли все как прежде? Мария подлила мужу чая. Что за странные времена настали? После смерти Саймана и Фредерика они все стали мало общаться. Артур пропадал в госпитале, Урсула жила загородом и редко появлялась в столице. Вера тоже избегала старых друзей, закрывшись, не желая ощущать чужое сожаление. Роуз также закрылась от всех, переживая боль; она помногу работала медсестрой, быстро всему учась, стараясь дать все самое лучшее сыну. После смерти Саймана их постигла еще одна боль: дома тихо скончалась Кэтлин. Наступали печальные времена. Кевин погиб при Эль-Аламейне. Мария почувствовала, что лишилась разом всех чувств и эмоций, дара речи и возможности двигаться. Горячие слезы хлынули по щекам. Ее сын погиб... Не может быть, это был кто-то другой, но не он! Джастин Трейндж приехал через три недели с цинковым гробом. Первые дни после смерти брата Джастин жил наедине со своей болью. Кевин с товарищами бросился во время боя на врага, спасая других, но губя себя. Джастин же в это время был в Каире уже как три месяца, выискивая фашистских шпионов. Он вернулся в штаб, чтобы начальство разрешило ему неслыханное, и оно пошло навстречу: обаятельный Джастин получил свое. Его скрытые задатки все ярче проявлялись на Востоке. Его не считали юнцом и наглецом, к нему прислушивались, он умел внутренним чувством распознавать людей и, втираясь в доверие, выведывать тайны. Смерть Кевина больно ударила по нему. Теперь он единственный сын в семье, последняя надежда, он просто обязан выжить, но для этого ему необходимо подышать воздухом Лондона. — Джастин, — он обернулся, к нему шла Надин, — нам нужно поговорить. — Они находились на аэродроме, он собирался улетать домой. Он пристально посмотрел в ее темные глаза, Надин стала какой-то бледной, кожа приобрела зеленоватый оттенок. — Я жду ребенка. Джастин лишь смог улыбнуться, хотя внутри все сжалось от страха. Какой ребенок?! Кругом война! Она что, рехнулась совсем?! — Он мой? — строго задал свой вопрос он. — Я не знаю, — по ее щекам побежали слезы. — Я правда не знаю. — Тебе нельзя здесь оставаться, — Джастин поставил сумку на асфальт, устав держать. — Но я остаюсь, а потом, может, уеду в Алжир или еще куда-нибудь, — Надин аккуратно положила руку на его ладонь. — Это уже не тебе решать, — она резко развернулась и, качая бедрами, пошла подальше. «Ничего, она растворится во времени, мире, и я никогда ее больше не увижу», — подумал Джастин, разглядывая ее удаляющуюся фигурку. Похоронив брата, Джастин Трейндж решил просто жить, не думать, что месяц быстро закончится и снова придется вернуться в пекло. Его дом на Виктории-роуд нуждался в ремонте, отделка постоянно сыпалась, в стенах появились трещины, а крыша подтекала. Лондонцы по-прежнему боялись, хотя уже год немцы совершали короткие налеты на Англию, оставив надежду на завоевания воздушного пространства страны; теперь борьба шла на море в Балтике: немцы преследовали английские конвои, идущие в СССР. Но, несмотря на все это, просто хотелось дышать, дышать родным воздухом Лондона. Джастин уходил с разрушенного Сити, направляясь в сторону Военного ведомства. Он шел не спеша, пытаясь впитать в себя все, что было у Лондона. Через шестнадцать дней он улетал в Иран. По дороге в кабинет отца он заметил на лестничной площадке девушку, она курила, сильно затягиваясь. Девушка была не дурна собой: простое серое платьице и шерстяная белая шаль, пшеничные волосы аккуратно уложены волнами, а губы накрашены алой помадой. Она оглядела его форму лейтенанта своими лазурными глазами. Конечно, его молодость бросалась в глаза. Он улыбнулся девушке и пошел дальше. Отец и его подчиненные дали новые указания, которые менялись день ото дня. «Снова шпионить», — подумал Джастин, который, в отличие от Кевина, не был простым воякой. Последний хоть и мечтал о карьере политика, но был простоват, ему не хватало классности, изысканности и лицемерия, и это все при том, что он прожил несколько лет в Берлине и учился в Оксфорде. Джастин получил характер отца и лучшие качества Лейтонов. Кевин же унаследовал только дурные черты, присущие ирландским лордам. Конечно, он герой, но оставшиеся лавры, если что, соберет он, Джастин. От отца сын ушел опять недовольным: конечно, и Вильям когда-то был в подчинении, но Джастину хотелось руководить. Молодая кровь бурлила все сильнее. Спускаясь вниз, он снова увидел светлую девушку на лестничной площадке. Та опять курила. Джастин сделал вид, что ищет и не находит сигареты. Он подошел, девушка снова оглядела его с ног до головы. — Есть покурить? — спросил он. Она протянула пачку тонких женских сигарет вместе со спичками. — Большое спасибо, — она даже не могла ему улыбнуться, постоянно хмурилась. — Джастин... — Зоя, — пролепетала она. Конечно, это не Надин, она не будет вешаться в первый же вечер и вряд ли позволит нечто большее, чем беседа. Зоя — тот тип девушек, который должен быть рядом, на такой и жениться можно. Хотя какая женитьба: идет война, он не сегодня завтра может быть схвачен и расстрелян — участь шпиона такова — если он поддаться романтическим эмоциям. Ради него Зоя надела лосевое шелковое платье, которое явно выражало ее благосклонность. Он отметил ее старания. Зоя тихо поздоровалась, отмечая, что он сегодня не в форме. Джастин был красив, как только девушки заметили ее говорящей с ним, сразу же решили, что молодой человек хочет неплохо провести время. Она неловко взяла юношу за локоть, Джастин и не сопротивлялся. Пара медленно брела по улицам к набережной. Он рассказывал о войне, она — о бомбежках Лондона, словно только это объединяло их. Зоя Бишоп была из обеспеченной семьи. Ее отец, Льюис Бишоп, много лет работал в СССР. Сразу же, как Англия установила дипломатические отношения с красной страной, Льюис уехал туда в составе посольства. Мать Зои, Лорен, давно была влюблена в русские сезоны Дягилева в Париже и в воздушных балерин; вдохновленная этой страной, она решила называть дочерей русскими именами. Так первая дочь, которой сейчас было двадцать пять, получила имя Лариса, а по-домашнему просто Лара. Лара была сказочно хороша собой, а замуж вышла за члена парламента, купалась в роскоши и родила мужу наследника. Следующую свою дочь, рожденную через два года, Лорен назвала Татьяной. Таня тоже нашла блестящую партию: еще бы, такая красавица, как Таня не могла остаться без поклонников, поэтому она легко заарканила банкира с Сити. Еще через два года появилась на свет Людмила, правда, все ее звали Милой, и девушка редко вспоминала об полном имени. Мила в девятнадцать лет выскочила замуж за владельца издательства. Зое сейчас было девятнадцать, а ее младшей сестре, Нине, семнадцать. Сестры давно повыходили замуж, даже у Нины на примете жених, а Зоя, что считала себя невзрачной и блеклой, даже не помышляла о замужестве. Ее парень, а вернее, друг Альфред, погиб на войне. Теперь не могло и речи быть о любви. И тут, как снег на голову, свалился Джастин Трейндж. Они нечасто встречались и просто гуляли. Он был интересен ей, хотя сестры, что привыкли посмеиваться над ней, не понимали, что могло привлечь такого красавца, как Джастин, а Нина, не смотря на жениха, решила его отбить у сестры. Но это вряд ли бы получилось: Джастин снова уезжал. — Ты будешь меня ждать, Зоя? — вдруг неожиданно спросил Джастин в свой последний вечер в Лондоне. — Если ты этого хочешь, — она грустно улыбнулась. — Хочу, — Джастин довел ее до дома на Ганновер-сквер. — Мы нескоро увидимся, Зоя. — Берегите себя. — Постараюсь, — он нежно сжал ее руку на прощанье. С щемящей болью Зоя смотрела, как он уходит в ночь. Что ж, Джастин, она постарается тебя дождаться, хотя бы для того, чтобы насолить сестрам. *** Весна 1943. «О, вот она, любовь, такая всепоглощающая, такая ослепительная. Вот это навсегда. Да, я люблю его навсегда, и он меня тоже», — Джулия посмотрела на своего возлюбленного. Как же ей было хорошо с ним! В отличие от многих влюбленных, они не потеряли голову, встречаясь только раз в неделю на своем месте. Эверт берег ее от скандала, по крайне мере, так думала Джулия. Да и Морион не спускала с нее глаз, что было легко объяснимо: Джулии исполнилось семнадцать, она расцвела, как утренняя роза. Ее красота захватывала разум, невольно приковывала взгляды. Смотря на это, Джейсон уже подумывал, как бы побыстрей ее выдать замуж, иначе девчонка наломает дров. Хотя это будет совсем непросто: Джулия — ветер, ее никогда силой не заставишь сделать что-либо. Спустившись с небес на землю, девушка принялась оправлять одежду. Сначала ушла она, следом в дом направился Эверт. Джулия остановилась в коридоре у кухни, прислушиваясь к разговору Маргарет и прислуги. Девушке стало любопытно, что же такое секретное она им говорит: — Вы все должны быть аккуратны с мисс Морион, — Джулия ехидно улыбнулась. А то до этого прислуга не скакала на задних лапках перед этой скелетиной. — Теперь, когда мисс Морион ждет ребенка... — дальше Джулия не могла слушать. Она резко развернулась, быстрыми шагами идя к Эверту в спальню. Она не позволит держать себя за дурочку. Черт возьми, у нее есть еще гордость! Все это время он ей лгал! Лгал, что не спал с женой, что лишь она одна ему нужна, а сам в это время обхаживал еще и Морион! Все мужчины не без греха! Если она найдет хоть одного честного и чистого, сразу же пойдет с ним под венец. Джулия ворвалась стремглав в комнату, бросая гневные взгляды на своего любовника. Эверт был в одних брюках и недоуменно глядел на девушку. Джулия подошла к нему и отвесила пощечину. — В чем дело, дорогая? — Эверт потер щеку. — Я тебе не «дорогая», — ответила она. — Как ты мог?! — Что случилось, Джулия? — Эверт попытался ее обнять. — Не трогай меня, подлец! — крикнула она. — Значит, я единственная!? А Морион кто обрюхатил, я, что ли?! Подонок... — Джулия, не все так просто, — в голосе Эверта скользили нежные нотки. — Я должен был отвести от себя и тебя подозрения. — Эгоист, хорошо устроился! Спал и с ней, и со мной! Браво, — Эверт дерзко схватил ее за плечи, грубо прикрывая рот ладонью, чтобы крик не слышал весь дом. — Я слишком долго тебя щадил! — он бросил ее на кровать, накидываясь, как зверь. — Не трогай меня, животное! — Джулия извивалась, но он, как всегда, знал, где нужно прикоснуться, чтобы она перестала сопротивляться и отдалась по доброй воле. Эверт стянул ее кофту и блузу, затем юбку. Они никогда до этого не раздевались догола, боясь быть застуканными. Но сегодня он решил снять с нее все. Эверт стал спускать свои брюки. Он лег на нее, целуя грудь и шею. Что-то шло не так. То ли он, то ли она. Джулия испытывала страсть, но в голове вспыхивала мысль: «Это не он! Это не он твоя любовь, Джулия!» — но она гнала эти мысли. Он же любит ее, а она любит его — что еще нужно ее разуму? — Что здесь происходит?! — Эверт отскочил, поспешно прикрываясь. Джулия натянула на себя покрывало. На пороге стояли Морион и Маргарет. — Это все она! Это девица решила меня соблазнить! — Джулия охнула. Как он мог?! Он предал ее, вот подонок! — Она пришла ко мне голая — как я мог отказаться от ее непотребных ласк. Когда Джулия оделась, Марта, служанка Кендаллов, больно схватила ее за запястье и втолкнула в бельевую комнату, крикнув, что будут ждать ее отца. «Джейсон убьет меня», — подумала девица. Черт! Эверт так низко предал, так подло, что больше она верить не может. Джейсон пришел поздно, он заметил, что все ждут в гостиной, как Маргарет бросает на него гневные взгляды. Маргарет кивнула Марте, и вскоре привели Джулию. — Твоя дочь пыталась соблазнить Эверта. Мы застали ее голой в его постели вместе с ним. — А может, это он ее? — едко задал вопрос Джейсон. — Джулия — невинная девушка и вряд ли соблазнила его сама. — Это девица преследовала меня, — Джейсон подскочил к Эверту, хватая мужчину за грудки, мечтая вытрясти из него душу. — Как ты посмел прикоснуться к ней пальцем! — Джейсон стал еще сильнее его трясти. — Я не хочу видеть ее в моем доме, — прошипела Маргарет. — Я тоже не желаю быть в этом доме, — Джейсон собрался уходить. — Джулия, мы уходим. *** Это был промозглый март. В Лондоне, как всегда, шли дожди, на улицах было грязно, лужи стояли в воронках, оставленных бомбами. Пришла еще одна безрадостная весна. Наши прежние друзья почти не общались. Джейсон вместе с дочерьми теперь жил в Кенте, Мария с Вильямом ожидали возвращения Джастина. Вера, брав с собой на работу Елену, пропадала в музее с утра до ночи. Роуз жила в Портси-хаус, ни с кем не встречаясь. Только Артур с Урсулой сохраняли счастье. Чарльз жил в Лондоне с очередной любовницей, и бог весть чем там занимался. Энди готовилась поступать в Королевский медицинский колледж. Энди накрывала на стол, Бренда кому-то отворила дверь, вошли двое констеблей. Девушка вытерла руки об фартук в клеточку, переводя дыхание. Что им здесь понадобилось, интересно? Она собралась что-то сказать, но Бренда ее опередила, представляя девицу констеблям. — Мисс Йорк, сегодня нашли застреленным вашего брата вместе со своей любовницей, — у Энди широко распахнулись глаза, мужчины подумали, что она сейчас упадет в обморок, но девушка стояла на месте, слушая, что ей говорят о смерти брата. — Энди, кто там? — Артур прошел в столовую, замечая представителей закона. — Что-то произошло? — Чарли покончил с собой и убил свою любовницу, — холоднокровно ответила девушка. — Скажи маме. — Я все слышала, — Урсула упала в объятья мужа, слезы предательски выступили на глазах. Урсула как могла сдерживала рыдания: она не позволит отчаянию затопить ее при чужих. Она знала, что когда-нибудь так случится. Чарли словно тянуло в темный мир, он стремился в него. Все его стихи, наполненные странным смыслом, говорили о нем красноречивей поступков. Его мало интересовала учеба и научная сторона, его влекло в мир безумных идей и мыслей, подталкивая к черте смерти. Похоже, он видел то, что не видели другие. Когда он был маленьким, Урсулу страшило, что его не пугает темнота, ведь обычно маленькие дети пугаются выключенной лампы на прикроватной тумбочке. Несмотря на это Чарльз, не мог проявить холоднокровие, как Энди. Чарли не принимал критику, остро воспринимал чужое мнение о своем творчестве. Как-то Урсула напечатала одно из его стихотворений под псевдонимом, публика восприняла произведение двояко, почти не поняла, но о новом таинственном поэте заговорили. Чарльз набросился на мать с обвинениям, чтобы та не лезла в его жизнь. В доме все страдали от его вспыльчивого характера, никто не мог угадать, какое настроение будет сегодня у Чарли. Артур со временем смирился с такой натурой сына, а Урсула в глубине души догадывалась, что конец будет печален. В ее сыне сочеталось много противоречий и странностей. По городу ходили слухи о том, что он жесток с любовницами, что не брезгует опиумом и гашишем. И вот, накурившись, после долгих занятий любовью Чарльз, схватив пистолет, сначала застрелив в порыве ревности свою миленькую пятнадцатилетнюю любовницу Мари Вальдер, а потом и себя. Ужас трагедии заключался в том, что Мари была слишком юна и наивна, почти ребенок, ее родители не понимали и не принимали связь, замешанную на сексе и насилии, и решили припугнуть Чарльза судом и скандалом. Его творческая душа не смогла этого вынести. Молодой человек решил, что самоубийство — лучший способ решения проблем. Одна трагедия следовала за другой, настигая наших героев. Сильный ветер дул в спину, сбивая с намеченного пути, а в английском саду расцветали новые нежные цветы... *** Август 1943 — август 1944. Курская дуга. Высадка союзников в Нормандии. Поражение в Тунисе. Крах Муссолини в Италии. Эти победы не сходили с уст. Забрезжил свет и с каждым днем становился ярче и яснее. Скоро! Скоро! Это короткое слово можно было услышать в каждом дворе, на каждой улице, это слово так радостно возникало в голове, что хотелось, чтобы это время приблизилось как можно быстрее. Осталось подождать еще чуть-чуть, ведь мир стоил ожидания. Джастин Трейндж вернулся домой в сентябре 1943 года. Он активно участвовал в крахе фашистского режима в Италии, добывая нужные сведения для англо-американских служб, получил ранение в плечо, а вместе с ним билет домой, пока он не выздоровеет. Мария, когда узнала о ранении, чуть с ума не сошла, Вильям только утешал ее. Мария, услышав случайно разговор Вильяма и Артура об этом, долго не говорила с мужем. Пуля прошлась в нескольких дюймах от сердца, хорошо, что насквозь и что Джастин крепок духом и телом. Год его согревал образ Зои. Это милая светловолосая девушка со звучным русским именем не отпускала сознание Джастина. По ночам, лежа где-нибудь в лесу на колючей подстилке, Джастин грезил. Он хотел лишь жить только ради нее. Она обещала ждать, но это, скорее всего, было слово, данное во имя спасения и покоя. Наверное, за год Зоя нашла себе хорошего парня и, наконец-то, вышла замуж. На войне находились хорошенькие, смазливые девчушки, готовые отдаться ему, с ними он мог удовлетворял похоть, но не ощущал себя счастливым. На войне душа загрубела, в двадцать два он ощущал себя стариком, будто за плечами стояла целая длинная жизнь. Оказавшись в Лондоне, Джастин вновь хотел насладится воздухом своего любимого города. Первую неделю он просто бродил по улицам, а потом ему захотелось увидеть ее. Для этого нужно пойти к отцу на работу, наверняка она еще там служит, да и предлог нашелся: Вильям хотел обсудить дела с сыном. Трейндж-младший вошел в министерство и пошел оглядываясь, мечтая увидеть Зою на лестничной площадке, как всегда, дымящую сигаретой. По лестнице, цокая каблучками, спускалась светленькая девушка в шерстяном темно-зеленом платье и простом жакете с меховым воротничком. Это была его Зоя. Она прошла мимо, будто бы не замечая его. — Зоя! — она лишь обернулась, печально смотря на него, и пошла своим путем. — Зоя... Джастин вошел в кабинет отца, Вильям был один, и это радовало; они обнялись. Вильям подал сыну чашку чая с лимоном, Джастин кисло уставился на отца, думая, почему Зоя прошла мимо, а потом сделала вид, что не узнала. Причина поведения стала ясна позже: Зоя помолвлена. Он снова оказался на той же лестничной площадке, Зоя сиротливо прижалась у стене. Она достала из бархатной сумочки пачку сигарет, закурила в затяг, чувствуя, как нервозность пропадает. — Зоя, ты снова сделаешь вид, что не помнишь меня? — Джастин одним широким шагом настиг ее. — Джастин, — прошептала она. — Вот наконец-то вспомнила, — легкая злость. — Что ж, будьте счастливы со своим женихом, — он резко развернулся, собираясь выйти на улицу, и уже успел вдохнуть осеннего воздуха, как услышал: — Джастин. Джастин... Я не хочу замуж за него, так решили родители, я засиделась в невестах. — А меня не рассматривала на роль жениха? — этот вопрос прогремел, словно гром среди ясного неба, повисая в уличной суматохе. — Мы мало знаем друг друга, ты на войне, молод... — Зато я закален, — гордо произнес он. — Что ж, до скоро. — Джастин, — он остановился, давая возможность догнать себя. — Постой же! Джа... — она оборвалась на полуслове, его сильные руки схватили ее плечи, крепко прижимая, губы молниеносно впились в ее полуоткрытый рот. Она лишь смогла ахнуть и прекратить сопротивление. Они целовались посреди улицы, не замечая никого. — Джастин. — Передумала, Зоя? — девушка вновь слышала в его голосе нежность и теплоту. — А я не переставала думать о тебе. — Я тоже... Три месяца пролетели как три дня, и Джастину снова надо было уезжать, теперь уже во Францию. Эти три месяца он наслаждался обществом Зои. Трейси Битсон разорвал помолвку в девушкой, сказав, что влюбился в другую, по всей видимости, он испугался армейской закалки конкурента. Родители Зои решили ненадолго оставить ее в покое, считая, что бедняжке нужно оправиться после разрыва с женихом. Но Зоя не скучала, почти каждый день проводила с Джастином. Тот доказал ей свои зрелость и осознанность, показал невероятный мир, о существовании которого она даже и не подозревала. Лондон открылся для нее с другой стороны, на этих улицах он впервые признался мужчина в любви, и она ответила взаимностью. Три месяца прошли как сказка. — Зоя, ты будешь меня ждать? — она вздрогнула, когда услышала вновь этот вопрос. Джастин подлил ей еще вина. — Я ведь снова уеду. — Конечно, буду, а куда я денусь... — прошептала она, скрывая горечь в голосе. — Тебе не нравится твой статус? — сдержанно сказал он. — Дело не в этом... А вдруг ты погибнешь? Это же война, — он нежно провел пальцем по ее ладони. — Ты меня будешь оберегать, — он замолчал, а потом серьезно сказал: — Выходи за меня замуж. — Ты... я не знаю, что сказать, — ее голова упала на сложенные руки. — А если я соглашусь? — Да хоть завтра поженимся! Свадьбу они сыграли поспешную. Бишопы пришли в ярость, когда узнали, кто жених дочери, но потом, остыв и оценив положение Трейнджов в обществе, согласились на этот брак. Зоя плакала в объятьях Джастина в последнюю ночь, она не хотела его отпускать, боялась, что там с ним что-нибудь случится, ведь его брат погиб, не дай Бог и с ним такое произойдет. В доме Трейнджов Зоя ощутила себя своей, не было контроля и вечных расспросов о ее личной жизни. Мария не вписывалась в тот тип свекровей, каких ей обрисовала ее мать, Лорен Бишоп. Правда, Зоя иногда думала, что Мария такая, только пока Джастин в Лондоне, а как он уедет, будет доставать ее придирками. Новоиспеченный муж уехал в начале декабря, с фронтов приходили чаще всего радостные вести. Год заканчивался относительно неплохо. Мария не изменила своего отношения к невестке, не относилась ревностно к прогулкам с подругами по Лондону, не критиковала за не хозяйственность, а, наоборот, учила многим вещам; поддерживала в том, что Зоя не оставила работу, чтобы хоть как-то скоротать время, ожидая мужа. Да, лучшей свекрови ей не найти, а Вильям относился к ней как к дочери. Через месяц Зоя стала уставать, казалось, сон постоянно преследовал ее, девушки в министерстве стали шептаться, что она не досыпает из-за любовника, и это очень расстраивало Зою. Джастин, получив письмо из дома, жалел, что его нет рядом с женой. В июле Зоя родила недоношенную красивую девочку, которую, сразу же крестив, назвали Вивьен Мишель. Девочка выжила, озарив новым счастьем Трейнджев, но самым счастливым был молодой отец, вернувшийся снова в Лондон и уже начавший мечтать остаться там окончательно. Ждать осталось недолго. ГЛАВА 31 Смотрите и думайте, прежде чем открывать затвор. Сердце и разум — это истинный объектив камеры. Юсуф Карш Весна 1945. Прошло почти три года, но чувства все так же мертвы. За это время можно было научиться дышать по-новому и начать с чистого листа, но это было чертовски сложно сделать. Не отпускало гнетущее чувство вины. Когда любовь рассеивается, как пыль над морем, то остается только чувство пустоты. Когда приходит вроде бы решение всех проблем, то оно кажется ужасным и диким. Чувства вступают в спор, и тогда путь становится неясным, только чувство вины терзает еще сильнее. «Лейтон и Ко» лишилась своего лучшего фармацевта, а Вера Сван — своего мужа. Она уже давно его не любила и подумывала уйти из семьи, но осталась Елена, которая любила отца, и тогда Вера решила вывести дочь в свет, выдать замуж, чтобы та не знала бед. Она сделает все, чтобы Елена получила образование и хорошие манеры, чтобы девушка всегда очаровательно выглядела, и мужчины будут на нее засматриваться. Елене, прелестной девушке, такой манящей, что просто нельзя оторвать глаз; маленького роста, с точеной фигуркой, с кожей медового оттенка, янтарными глазами и цвета червонного золота волосами, исполнилось восемнадцать. Она поступила легко на искусствоведа, Вера это одобрила: молодой девушке нужно быть осведомленной в этой сфере. Елена не будет работать, как она, поскольку войдет в свет. Дочь не повторит ее ошибок. Во всех поступках Елены проявлялась рассудительность, она не была совсем сумасбродкой, достойное продолжение династии Лебедевых, Лидия и Петр гордились бы внучкой. Тем временем русские быстро продвигались к Берлину, и со дня на день этот город должен был пасть, и тогда в Европе наступит мир. Денег в стране толком не было, но Вера перебралась в тесную квартирку в Гринвиче, сдав двум семьям свой дом. Вера ничего не хотела иметь ничего общего с прошлым, так что просто отсекла его. Ведь именно «Лейтон и Ко» отнял у нее мужа. Друзья давно перестали быть поддержкой, она разочаровалась в них. Вера не хотела с ними общаться, первые месяцы после смерти Фредерика избегала их, а потом сменила место жительства. Такая встряска совсем не помешала Елене. Так война развела старых друзей в разные стороны, разбив, похоже, навсегда. Кто знает, как сойдутся их пути-дороги? Может, жизнь сплетет очередное сложное кружево, а может, в саду жизни появятся новые английские розы? *** — Джулия, — девушка перевернула картошку на сковороде, оборачиваясь к Джейсону. Она посолила фасоль на другой сковороде, прося Флер нарезать хлеба к столу. — Да, пап, — отозвалась она. — Мы поедем в Лондон, — вдруг услышала она. — Послезавтра. Так что давай паковать вещи, мы возвращаемся в нашу квартиру. За окном шумел май. Германия еще не выбросила белый флаг, но вся Европа, затаив дыхание, ждала этого. Прожив в Кенте два года, Джулия научилась самостоятельности. На нее легло множество обязанностей, Джейсон много работал в одной из больниц Кента и поэтому дома бывал очень редко. На Джулии лежали весь дом и сестра. Ей пришлось научиться готовить и убираться. Джейсону завидовали: вдовец, а одет всегда с иголочки. Он гордился ей, из нее получится хорошая жена. По утрам старшая сестра просыпалась раньше всех, чтобы приготовить завтрак, провожала в школу Флер и Джейсона на работу, а потом шла в студию к одному старому, но именитому фотографу Блейку Лори. Он учил ее находить полусвет, искать причудливые моменты и улавливать то, что не видели другие. Вечером Джулия ждала со свежим ужином. Через четыре месяца ей исполнится двадцать, и рядом еще не было того единственного, за которого бы она пошла замуж. Книжонка Джорджины ее многому научила, и впервые эти умения пригодились, когда через восемь месяцев после ее отъезда из Беверли-Холл приехал Эверт. У него родился сын Лайон, это все, что Джулия слышала о мужчине. Он разыскал ее в городе, подкараулил у студии Блейка и накинулся с обвинениями в неверности, но девушка не дала себя в обиду. Он уехал. В следующий раз Джулия увидела его летом 1944. Тогда она испугалась своих чувств, просто сбежав. Эверт говорил ей долгожданные слова, ласково гладя руки, целуя за ухом, прося чего-то большего, и она начала таять, почти забыв, что предательство редко прощают. Осенью он снова оказался в Кенте, надеясь, что Джулия вернется, но уже поздно: она понемногу забывала о нем. Зимой до нее дошли слухи о новой беременности Морион, что еще крепче укрепило ее мнение о Эверт. И вот сейчас, весной 1945 года, она возвращалась в Лондон, чтобы оторваться от него навсегда, вырвать с корнем любовь к Эверту. Он, возможно, перестанет преследовать ее, даст просто жить. Их квартира во французском районе была цела, как и галерея Каталины. Джулия быстро обустроила дом и мечтала о ремонте в галерее. Флер отдали в школу, а Джейсон устроился в государственную больницу. Он мог бы вернуться в свой госпиталь, но ему этого совсем не хотелось, ровно как и искать прежних друзей. Встреча с ними напомнит о Кат. Пока он не готов лицом к лицу встретиться с прошлым, пусть все идет своим чередом. И все пошло своим чередом. *** Узнав, что родители едут домой, Джордж бросив учебу, вместе со своим другом Томом Саттон устремился в Лондон. По воле случая они приехали на день позже Лейтонов. За эти шесть лет они все успели забыть любимый Гарден-Дейлиас. Их взяли в Королевский колледж, что несколько удивило Джорджа. Теперь его судьба стала относительно ясна. Лейтоны не искали прежних друзей, пока осваивались в своем доме, да и до этого не было времени. С мебели снимали чехлы, вытаскивали из подвала ценности, Диана не знала, с чего начать, ведь работы хватало. Через неделю после приезда в Лондон жизнь Джорджа кардинально поменялась. В тот день он читал в Гайд-парке «Сагу о Форсайтах», когда ощутил на себе чей-то пристальный взгляд и услышал щелчки фотокамеры. Он повернулся, его фотографировала красивая темноволосая смуглая девушка. Она отняла от лица фотоаппарат, лучезарно ему улыбаясь, опалив взглядом знойных темно-вишневых глаз, в которых скользила хитрость и страстность. Девушка была одета в оливковое полупрозрачное платье, которое выгодно подчеркивало полную высокую грудь и тонкую талию. Девушка снова тепло улыбнулась, продолжая его снимать. — Эй, что ты делаешь? — Джордж прикрыл рот книгой, скрывая восхищенную улыбку. А она заинтриговала его... — У тебя красивый профиль, — красивый что? Она что, с ума сошла? Джордж встал с травы. Никогда еще более глупого предлога для знакомства он не слышал. — Джордж. — Джулия. — Ну, что ж, Джулия, будем знакомы. — Мне очень приятно. — Мне тоже, — она снова показала свою неотразимую улыбку, от чего на душе стало так тепло и легко, а в голове Джорджа промелькнула мысль: «Это она, определенно она!». Интересно, только у него бабочки порхают в голове? *** Лето 1945. — Ты куда так наряжаешься? — ухмыляясь, задала вопрос Флер. — Он определенно тебе нравится. — Не твое дело, — отрезала Джулия, она достала из шкатулки бирюзовые бусы, смотря, подходят ли они к ее серому платью. Увидев, что они идеально подходят, надела их. — О, Джулия, а он как Эверт? — Флер явно пыталась ее поддеть, но ничего у нее не выйдет. Джулия, положив в сумочку помаду и ключи от дома, собралась уходить. «Он не Эверт, он лучше его!» — с этой мыслью она открывала глаза каждое утро. Они встречались с Джорджем уже месяц. Первое время ей было просто интересно узнать мужчину, познать, что в мире есть мужчины, помимо Эверта. Она не думала, что все будет серьезно. Твердила себе, что пусть все идет своим чередом. Джордж, несмотря на свой возраст, был рассудительным, с ним она ощущала себя как за каменной стеной. Он работал маляром. Когда он покрасил в красивый золотисто-голубой цвет стены ее галереи, то она предложила ему так заработать немного денег. Он восхищался ее работами, порой расстраиваясь, когда она не брала с собой фотоаппарат. Джулия научила его находить чудесные моменты жизни, он ее — доверять мужчинам. Джулия любила после работы встречать Джорджа, он всегда рассказывал, где он работает, почти ничего от нее не скрывал, кроме того, что он лорд Холстон; она же не говорила ничего о своей прошлой любви. Но в остальном их взгляды и желания совпадали. Сейчас ему нужна была только Джулия, это смуглая девушка. Им обоим нравились Дебюсси и Шопен, Фрэнк Синатра и Эдит Пиаф, Марлен Дитрих и Вивьен Ли, Кларк Гейбол и Лоренс Оливье. Часто он водил ее в кино, где держал за руку, не пытаясь целовать, как это делали другие парочки. Сам Джордж тоже испытывал непонятные чувства. Он ощущал себя зеленым мальчишкой, каждый раз, как Джулия оказывалась рядом. Этот месяц прошел для них как сон. Сегодня Джулия наряжалась для него, ей было все равно до колкостей Флер, потому как Джордж сказал, что у него есть кое-что важное для нее. Она почти полтора часа подбирала платье и туфли, делала разные прически и макияж. — Ты на ночь-то придешь? — Флер скорчила гримасу. — Для своих десяти лет тебя слишком многое интересует, — с раздражением ответила Джулия, уходя из дома. Она быстро долетела до кафе на Хэрфорд-стрит. По Лондону стало трудно передвигаться. Множеству безработных государство дало рабочие места по восстановлению города. Лондон преображался, а вместе с ним расцветала любовь Джулии. Он уже ждал ее, нервно попивая чай, боясь, что она не придет на свидание. На столе лежала большая охапка роз и лилий из сада Гарден-Дейлиас. Джордж помог ей сесть. Сегодня он был полон решимости рассказать, что когда-то они были знакомы, напомнить ей о тех днях, когда они все были счастливы. Но и Джулия сама хотела сказать ему, что, недавно просматривая фотографии, узнала в мальчике, с которым когда-то дружила, Джорджа. *** Цокая каблучками по лестнице, Елена Сван выбежала на улицу. Честно, она уже устала от контроля матери, та только и делала, что учила ее жизни, приобщая к высшему обществу, попасть в которое Елена совсем не желала. Она стремительно вылетела на Трафальгальскую площадь, оказавшись у монумента Нельсона. Девушка, сидевшая у львов к ней спиной, смотрела толстую пачку снимков, по всей видимости услышав шарканье, она, не оборачиваясь, бросила: — Джордж, сколько можно тебя ждать! — темноволосая девушка обернулась, Елена собралась было открыть рот, сказать, что та ошиблась, как девушка успела произнести следующую фразу, приведшую ее в недоумение: — Елена Сван!? — Прости, что? — Елена внимательно вглядывалась, но никого не припоминала — кто бы это мог быть? — Я — Джулия Фокс, ну, дочь Джейсона и Каталины. Мы... — Джулия положила стопку фотографий в большую сумку. — Я ошиблась? — Нет. Я — Лена Сван, — пробормотала девушка. Вот это да! Это же ее подружка, единственная из той, счастливой жизни. — Джули! — Вот наконец-то. Вот Джордж удивится! — воскликнула Джулия. — Ну где он? — Джордж!? Джордж Лейтон, да? — Елена засмеялась. — Да, — они обе обернулись, к ним подошел юный лорд Холстон. — Рад тебя видеть, Хелен. — Я тоже, — она прерывисто его обняла, Джордж ощутил, как слезы выступили у нее на глазах. Он оторвал ее лицо от себя, стирая слезы, Джулия тоже обняла подругу. Чувства захлестнули их с какой-то непонятной силой, словно это должно было произойти, будто это знак свыше. — Значит, вы дружите? — все еще дрожащим голосом задала свой вопрос Елена. Джордж и Джулия заговорщически переглянулись: — Нет, — проронил Джордж. — Мы... мы любим друг друга. Хелен, ничего не говори матери. Еще никто не знает, что Джейсон в Лондоне. — Конечно, — она снова обняла Джорджа. Потом они вместе прошлись до Вестминстерского аббатства, говоря обо всем и ни о чем одновременно. Все-таки прошло столько лет, столько бед, и теперь они, молодое поколение, решились мирить старое. Они, наконец, должны забыть прежние обиды и научиться жить со своей болью, не отвергая будущее. Они расстались уже у здания Парламента, долго прощаясь. Будут еще встречи, но эта — самая важная для них всех. Елена пришла домой поздно, она вошла в квартиру, ожидая брань и упреки. Вера ждала ее в маленькой гостиной и внешне пребывала в спокойном состоянии, но Елена прекрасно знала, что только внешне. Вера откинула в сторону журнал по искусству, вопрошающе смотря на дочь. Та кинула сумку в кресло, налила себе немного воды и залпом ее выпила, готовясь к худшему: сейчас мать, как всегда, прочтет долгую, нудную лекцию о ее поведении и прочей ерунде, но вместо этого Вера молчала. — Я встретила Джорджа Лейтона, — начала Елена, вспомнив, что ей сказали друзья. — Они вернулись месяц назад. — И что? — сдержанно спросила Вера. — В чем суть новости? — В том, что хватит, черт возьми, прятаться от всех! У нас есть друзья, готовые помогать, мама! — Вера удивлено подняла бровь: дочь повысила тон. Всеми этими разговорами этого она и добивалась. Юная девушка должна быть сильной, иначе какой-нибудь ловелас испортит ее жизнь. — Ты меня слышишь? — Слышу. Вот в выходные и навестим Виктора, — Елена удивлено вздохнула. Как-то странно, вот так просто, без боя... Какая муха укусила маму? В Гарден-Дейлиас они действительно побывали, Лейтоны приняли их радушно, ни Виктор, ни Диана нисколько не изменились. Виктор избегал тему фирмы, словно понимая, что и его Вера винит в случившемся. Фредерик как-то обмолвился, что ревность съедает Веру, ибо в последние годы он любил работу больше, чем собственную жену. Они долго обсуждали прошлое, изредка заглядывая в будущее. С тех пор, как лейбористы снова пришли к власти, осталось только гадать, что ждет всех в дальнейшем. Вильям твердил, что это программа не будущего, а бездны. Вера держалась прямо, и только когда Диана обняла ее, шквал отчаяния прорвался. Она не плакала так даже в день смерти Фредерика. Она поняла: нельзя больше прятаться и закрываться. Пора принять то неизбежное, ожидающее ее. Ибо после черной полосы всегда следует белая. Только в боли рождаемся мы. В саду зацветут новые цветы. Руины снова облачатся в вечность, а гордость даст сил продолжать идти по своей дороге, познав истину и не стерев ноги в кровь. *** Два месяца — это слишком большой срок, но и слишком маленький, чтобы отдаться страсти. Иногда Джулию выводило из себя, что Джордж по отношению к ней не проявляет никаких попыток. За это время она узнала его как человека, решив для себя окончательно, что Джордж не похож на Эверта, что Джордж лучше Эверта. Может быть, он целовал ее не так крепко, но все его жесты давали большее ощущение близости. Он мог мягко обнять ее за талию, бесконечно долго держа свою теплую большую ладонь у нее на пояснице, отчего в ее душе поднимался такой трепет, что хотелось накинуться на него. Да, он определенно знал, как вывести ее из равновесия. Боже, и почему она влюбилась в ровесника потеряв голову. Как еще отец не заметил этого, а Флер не проболталась. Два месяца прошли как два дня. Скоро им исполнится по двадцать лет, скоро она не сможет жить без Джорджа совсем. Закрыв галерею, Джулия вышла в темноту, оглядываясь. Ее всегда встречал Джордж, он боялся за нее. В послевоенном Лондоне по ночам не было спокойно, да и хватало подлецов, готовых воспользоваться молодой девушкой. Он провожал ее до дома так, чтобы Джейсон не смог увидеть их в окно, и наблюдал, как возлюбленная входит в подъезд. Отцу Джулия врала, что ее провожает один друг, помогающий с ремонтом в галерее. Джейсон же старался не задавать лишних вопросов. Джулия снова осмотрелась. И зачем она надела эти неудобные туфли на высоком каблуке? Джордж, наверное, задерживался у миссис Пег, старушка хотела немного порядка в квартире, да побыстрее, главное, что неплохо платила карточками. Сама же Джулия благодаря стараниям Елены готовила выставку фотографий Каталины из Мадрида, конечно же, в тайне от Джейсона. Ну, где же Джордж? — Джули, — девушка вздрогнула, услышав такой до боли знакомый голос. — Я знал, что найду тебя здесь. Я хочу выставку. — Еще чего, — фыркнула она. — Деньги — и потом что угодно, дорогой, — с сарказмом сказала Джулия. — С чего бы это? Дорогая, я скучал без тебя, — он приблизился, все такой же волнующий и страстный. — А я — нет! — отрезала она, делая шаг назад, упираясь в стену. — Ты несправедлива! — взмолился Эверт. — Жизнь вообще несправедлива! — парировала Джулия. — Я люблю тебя... — А я тебя ненавижу! После того как ты выставил меня дурой! — ее глаза злостно сияли в темноте. — Так нужно было, Джулия! Я спасал нас... — Себя ты спасал, конченый ублюдок, — вставила Джулия, — а не меня! — У тебя кто-то есть? Ты трахаешься с этим фотографом? — от вульгарных слов Джулия разозлилась еще больше. — Нет. Он лучше тебя, понял, Эверт?! Я люблю его! — он кинулся к ней, прижимая ее стене, до боли впиваясь в ее губы, почти кусая. — Пусти меня, животное! Пусти! — он завел ее руки за спину, чтобы сложнее было сопротивляться. Джулия начала отвечать на его животные позывы, он снова умело пробуждал в ней запретное. Она зажмурила глаза, так как закричать он тоже не давал. Вдруг что-то промелькнуло в темноте, Эверт оторвался, и она услышала удар в челюсть. — Тебе же сказали, вали отсюда! — о Боже, Джордж; сердце запело от счастье и тут же упало: сейчас он все узнает. — Иди к своей жене, Эверт! — крикнула Джулия. Когда он ушел, Джулия сползла по стенке, думая, что все кончено. Она горько расплакалась: сейчас Джордж ее бросит. Она врала ему все эти месяцы. Мужчина помог ей подняться, робко стирая слезы. Пахнуло краской, к этому запаху она уже успела привыкнуть. Он что-то прошептал, что-то, что она не смогла разобрать. Пока они дошли до ее дома на Даутон-Гарденс, она смогла рассказать все-все. Джулии все казалось, что он скажет: «Прости, милая, но ты мне не нужна». Но молодой человек лишь слегка сжимал ее вспотевшую ладонь, словно это никак не волновало его. Джордж остановился на их месте, закрыв пальцами рот девушка, он отнял их, целуя нежно. Так он хотел стереть сомнения из ее головы, хотел вырвать этот горький корень. Его это совсем не волнует, потому что он сам не мальчик. Он вспомнил Селин и других, ничего не значивших для него девушек; в его памяти осталась только Джулия Фокс. Почему-то последняя его сторонилась еще несколько недель, находясь в его же обществе. Джордж чувствовал ее напряжение и беспокойство, неужели она сомневается в нем? Но почему? Ему плевать на то, что было у нее с этим дьяволом Эвертом, главное — она сейчас с ним. Так прошел еще один странный месяц. Они по-прежнему встречались, она позволяла себя целовать и обнимать. Каждое утро она благодарила Бога, что еще с ним, каждый день, засыпая, боялась, что он скажет: «Все кончено». Страх потерять юношу отравлял все ее естество. Джордж отметил свое двадцатилетие в тихом семейном кругу. Том не смог появиться в его доме, а с Джулией они увиделись вечером. Он не ожидал больших подарков, зная, как бедственно положение не только их семьи, но и всей страны. Все было скромно, но Джордж запомнил ту теплоту, что с годами будет не доставать их семье. Когда все ушли, он посмотрел на часы, зная, Джулия его ждет. Молодой человек спустился из своей комнаты в холл, стараясь быть незамеченным. Джулия сказала, что будет ждать его в галерее. Он зашел с бьющимся сердцем, закрывая дверь на замок, прошел по просторным залам, резко распахивая дверь маленького кабинета. На столе стояла бутылка шампанского и малиновый пирог, горели свечи, а Джулия сидела на софе в красивом узком длинном, пускай старомодном (наверное, Каталины) черном платье, на пояснице сходились белые ленты, тянущиеся от плеч и сливающиеся в маленький бант. Декольте здесь было скромное, зато, когда девушка встала, он заметил глубокий вырез на спине. Он увидел белые туфли на шпильках, от ее вида захватило дух. Она, взяв его за руку, подвела к столу. Джордж открыл шампанское, они по-прежнему ничего друг другу не говорили. Джулия вытащила из-за софы что-то огромное и прямоугольное. — Открой, — она забавно улыбнулась, жемчужные сережки колыхнулись. Джордж с помощью ножа разрезал упаковку. Это была их Трафальгарская площадь на огромном снимке. Джулия отвернулась. — Спасибо, милая, — он обнял ее, ощущая через рубашку теплое дыханье на своем плече. Он пожирал ее взглядом, хотел ее всю и без остатка, чтобы она до последнего вздоха принадлежала только ему и никому больше. — Иди сюда... Он вытащил из ее волос шпильки, наслаждаясь тем, как они падают блестящим каскадом ей на плечи. Джордж отвел одну лямку, потом другую, обнажая ее грудь, нежно касаясь пальцами. Он толкнул ее на софу, стягивая платье совсем, мучительно долго снимая всю остальную одежду. Затем он разделся сам. «О Боже, как же он красив!..» — подумала Джулия. Она и Эверта толком не видела обнаженным, а сейчас нисколько этого не стеснялась наготы ни его, ни своей. Слегка загрубевшие пальцы дарили ей и покой, и наслаждение. Внутри возникало трепетное чувство, переходящее в голод. Он лишь только посмеивался. О, как же хорошо с ним! Она стала, как воск, податливой, совсем теряясь, не зная, что делать. — Солнце мое, я так люблю тебя, — прошептал он ей. — Я тоже очень люблю тебя, — они весело стали одеваться. Джордж проводил ее до подъезда. Вернувшись домой, он наконец-то понял, что почувствовал сегодня: с ней он готов прожить всю оставшуюся жизнь. Через три дня Джулия отмечала свой День Рождения с Флер и Джейсоном. Когда все уснули, она тихо выбралась из дому. Джордж подарил ей небольшое золотое сердечко на тоненькой цепочке и незабываемую ночь. Вот она, любовь! Главное, чтобы все это было вечно. *** Ну вот и пошли дожди. Жалко, теперь сложно кататься на лошадях, а так хотелось. Стерев стекавшие струйки с запотевшего стекла, Энди открыла книжку по медицине, уткнувшись в нудные термины. Она почитала еще час, потом спустилась вниз; в гостиной сидел отец, наверняка, проверял отчеты и прочую ерунду. Энди решила тихо пройти в кухню, чтобы взять печенья с водой, но это не удалось сделать. Как же ему удается видеть все? У него что, глаза на лбу? — Энди? — она вздрогнула от хриплого властного голоса Артура. — Да, папа, — нехотя девушка поплелась к нему. — Садись, мне нужно с тобой поговорить, — она сглотнула, хотя никогда не боялась его. Может, Артур решил, что медицина не для нее? — Да, конечно, — Энди почесала запястье. — Тебе пора начинать практику. Я работал с первого курса, сначала в аптеке, а потом и в аптеке, и госпитале. Тебя все равно отправят работать, — Энди нервно вздохнула, пытаясь уловить настроение отца. — Почему бы тебе не работать у меня? — Но я не хирург! — возразила девушка. — Я знаю, Энди, — Артур положил свои бумаги на стол, — ты будешь работать у Мишеля Кершоу, он терапевт. Молодой врач, но очень талантливый. Утром она ждала отца у машины. По дороге из Грин-Хилла в Челси ее охватывало волнение. А вдруг ее, как дочь заведующего больницей, просто не примут? Ведь могут же, если посчитают это наглостью со стороны Артура Йорка. Энди постаралась быть незаметной, но Артур в первый же день представил дочь всему своему коллективу. Ужас. Все смотрели на нее, поглощая взглядами, изучая, подмечая недостатки, думая, что она здесь просто так. — Пойдем знакомиться с Мишелем, — Артур взял дочь за руку. — Хм, а для меня он тоже будет Мишелем? — Энди попыталась подколоть отца, но видимо он не понял вопроса. — Для тебя он доктор Кершоу! — отрезал Артур. — Запомни это, милая моя. Они вошли в кабинет, за столом сидел молодой мужчина. Когда он поднял свое лицо, у Энди затряслись коленки. Как же он красив! Русые вьющиеся волосы, темные глаза, аккуратные усы. Мишелю на вид было не больше тридцати. Жаль, что он женат, очень даже жаль. «Он запретен для тебя, Энди!», — осадила себя девушка. Энди протянула руку, тот нежно ее поцеловал. Так они начали работать бок о бок. Девушка знала, что Мишель не любит, когда ему задают глупые вопросы, и быстро нашла способ, как сделать это и не услышать ворчание в свою сторону. Энди не боялась его, только вот его жену, приходившую к нему на работу. Ванесса, безусловно, была красавицей и поражала элегантностью. Энди, впервые встретившись с ней в кабинете Мишеля, услышала легкое шипение. Однажды, она стала невольной слушательницей скандала супругов. Вечером Мишель застал ее за отчетами, он сел рядом с ней, отводя ее руку с ручкой от карточек. Энди устало вырвала кисть, делая вид, что совсем не обращает на него внимание. «Заводить роман с начальником — верх непрофессионализма», — подумала она. Любить на расстоянии — вот, что она может себе позволить, другое ей просто не дано. В ее семье уже был печальный пример с теткой и дядей. Может, Роуз было и хорошо, но каково было Аманде? Поэтому, какой плохой бы не являлась Ванесса, Мишель для нее запретный плод. ГЛАВА 32 Только любовь и дружба скрашивают одиночество наших дней. Счастье не данность, за него надо постоянно бороться и хранить, а когда оно приходит, важно уметь его принять. Орсон Уэллс. Осень 1945. Виктор смотрел документы. Недавно зашла Диана с подносом, на котором стояли чай и печенье, сейчас снова кто-то топтался под дверью. Виктор решил не обращать внимания на это. Кто-то явно мялся перед, не решаясь зайти. Виктор встал, распахнул дверь и увидел... Джорджа, который явно что-то обдумывал. — У меня серьезный разговор. — Ты решил бросить учебу и податься в медицину? — Виктор хотел разрядить обстановку, но это не помогло. — Нет, — отрезал Джордж. — Я женюсь, — как гром среди ясного неба; Виктор замер, а потом закрыл глаза рукой. — Джордж, — он захотел разубедить сына, но, увидев его таинственные глаза и твердое намерение, читающиеся в них, отступил: — Кто она? — Это секрет. В субботу они придут знакомиться, моя невеста и ее отец с сестрой, — сказал Джордж, широко улыбаясь. В другом доме в это же время Джулия дожидалась возвращения отца. Джордж ничего толком не объяснил, только сказал, что пора «вновь познакомить» родителей и что он хочет представить свою девушку. После той чудной ночи были и другие ночи и минуты, такие же восхитительные, упоительные и желанные. Теперь не нужно будет скрываться. Джулия услышала, как хлопнула дверь: Джейсон пришел. Она зажмурила глаза, повторяя заранее заготовленную речь. Джейсон прошел к себе, потом в столовую. Джулия подала ужин, Флер крутилась под ногами, чуть ли не танцуя, догадываясь, что скажет сестра, и готовая поведать ее секрет. — В субботу мы идем в гости, — Джейсон посмотрел на дочь. — Куда? — губы Флер сложились в трубочку. — Знакомится с родителями моего парня, — равнодушно и невозмутимо продолжила Джулия. — Надеюсь, это не Эверт? — Джейсон отломил кусочек хлеба. — Нет, он лучше Эверта в миллион раз, — прошептала Джулия. — И можно узнать, кто он? — Флер загорелась любопытством. — Красавец, умничка и любит меня. Больше я не скажу, — весело, щипая Флер за бок, ответила Джулия. В субботу Джулия бесконечно долго решала, что надеть; она помнила всегда такую элегантную Диану. Хуже Джулия не может выглядеть. Она остановила выбор на желтом платье с вышивкой по рукавам. Это платье она сшила сама, оно было безупречно, и она сама придумала такой сложный рисунок. Образ был дополнен простыми янтарными сережками и подвеской. Для Флер Джулия выбрала зеленое трикотажное платье, хотя та хотела что-то очень красивое. Джейсона она заставила одеть костюм. Они сели в такси, Джулия тихо назвала адрес. Когда они свернули в Кенсингтон, то девушка ощутила дрожь отца. Машина остановилась у Гарден-Дейлиас. — Той парень живет здесь? — задал вопрос Джейсон. Может, они давно здесь не живут? Может, Лейтоны продали его? Джулия кивнула, хитро улыбаясь. Им открыли дверь, и... — Мистер Фокс!!! — завизжал кто-то. — О, боже, Глория, как я рад вас видеть, — он прерывисто обнял полную даму. — А мы ждем гостей, — Глория впустила всех в дом. Гарден-Дейлиас не изменился, хоть и чуть обеднел. — Гло, это и есть наши гости, — из столовой вышел молодой мужчина, так похожий на Диану и манерами напоминавший Виктора. — Джулия, — он поцеловал его дочь в щеку, потом присел перед Флер на корточки. — Флер, помнишь меня? Хотя нет, ты тогда только родилась. — Джордж, — ну конечно же, это сын Виктора, кто еще это мог быть? Старые друзья давно не виделись, в тот вечер им было о чем поговорить, что вспомнить и что отпраздновать. Джордж Лейтон сделал предложение Джулии, что для многих, кроме Виктора, стало неожиданностью. История изменилась... Новый виток начал скручиваться в сложные цветы в старом английском саду. *** С тех пор, как Джейсон вернулся в свой родной госпиталь, у него появились ученики, он находил в этом новом мире много очарования и порой много скучал по той Англии, которую оставил девять лет назад. Недавно отгремела война в Азии. Джейсон посвящал все свое время работе и дочерям. Джулия скоро совсем уедет от него, выйдет замуж за Джорджа Лейтона. Джордж ему нравился как человек. Такого, как он, Джулия вряд ли еще найдет. Да, будущее любимой дочери почти решено, а вот младшей еще только предстоит войти во взрослый мир. Его мысли прервала Энди, что часто приходила, и невольно он начинал думать, что девушка решилась связать себя с хирургией. Энди поставила стакан на стол, печально смотря на карточки. Она стала избегать своего начальника и все чаще обращаться к нему, обходя родного отца. — Что случилось, Энди? — спросил он, девушка съежилась. — Я не буду больше с ним работать! — выпалила она. Наверное, отругал, а она дуется, как маленький ребенок, не профессионально это как-то. — Да, ладно тебе, успокойся, — отмахнулся Джейсон, потом посмотрел на часы: у него скоро операция, после надо поговорить с Артуром. Его дочери нелегко, все ждут от нее чего-то большего, а она пока девчонка, которая только пробует жизнь на вкус. Артур был у себя в кабинете: сейчас он занимался только сложными случаями, поскольку руководящая должность отнимала время, отведенное на пациентов, но ему шли важность и занятость. Джейсон откашлялся, привлекая внимание друга. Артур тяжело вздохнул, медленно откидываясь в кресле. Война закончилось, а радостей так и не было. — Нам надо поговорить, — вкрадчиво начала Джейсон, — об Энди. — Хорошо, — Артур кивнул. Может, Джейсон заметил, что Энди все плохо дается и что ей нужно заняться другим? Он сам замечал, как все у нее получается с натяжкой, как что-то мешает ей профессионально работать. — Я думаю, ей надо уйти от Мишеля. Ее беспокоит, что все только и сплетничают о ней. Она страдает, — Джейсон перевел дыхание, смотря на Артура, ровно дыша. — Джейсон, ей нужно научиться справляться с трудностями, — заключил Артур. — Все это юношеские страхи. — Да нет, Артур. Она уже взрослая, — Джейсон хотел согласиться с другом, но как-то не получалось. — Вот именно: взрослая, — бросил Артур. — Почему бы тебе не перевести ее в гинекологию? Она бы поработала у Грейс Шадон, — Джейсон замер, ожидая ответа от Артура. — Это можно. А она сама хочет? — Артур все еще колебался. — Да, думаю, да, — пробормотал Джейсон. С доктором Шадон Энди почувствовала себя свободной. Грейс и сама была молода, хотя у нее был сын, ровесник Энди, к ней очень скептически относились в начале ее карьеры. Мужчины считали, что лечиться у женщины то же самое, что у глупого ребенка. Всю жизнь Грейс хотелось доказать, что это совсем не так. Дамы всегда чувствовали себя оскорбительно, когда их осматривал мужчина, и тут появляется доктор-женщина, которой доверяет слабый пол. Энди ей сразу же понравилась, ей как раз не хватало ладной, умной девушки, которая бы во всем помогала. Сплетни как-то сами утихли, и Энди решила, что останется у Грейс, возможно, и после окончания колледжа. Хороший наставник — это залог успеха, а Грейс именно им и стала. Энди только потом узнала, что сын Грейс работал учеником у Джейсона. Грейс растила ребенка одна. Она вышла замуж, еще будучи студенткой. Ей казалось, Джошуа Клоуз — самый восхитительный мужчина, и лучше ей не найти. Она тянула на себе все: учебу, работу, сына, пока Джошуа развлекался со своей любовницей. Ну как можно было так относится к этой маленькой, но сильной женщине с милым овальным лицом и большими серыми глазами? Клоуз ушел от Грейс, когда их сыну исполнилось три года. Грейс вернула девичью фамилию, оставив сыну фамилию бывшего мужа. Да, Грейс определено производила впечатление сильной женщины, и это сильнее всего впечатляло Энди в ней. Впервые Энди столкнулась с Эйданом в кабинете Джейсона. Сын Грейс был очень высоким и худым, но производил сильное впечатление. Конечно, он просто не мог не обратить на себя внимание: темноволосый, с немного мрачной улыбкой и притягательными голубыми глазами — аж дух захватывало. Но такой, как он, никогда не обратит на нее внимания. Безусловно, Энди очень похожа на Урсулу, но в ее облике чего-то определенно не хватало, по крайне мере, так думала сама Энди. Эйдан первый раз улыбнулся ей, когда девушка не застала Джейсона, и тут же поспешил ущипнуть ее за то, что она дочь начальника. До своего отделения Энди не дошла, а долетела. Эта короткая вспышка гнева предала ей столько сил, что Грейс заметила, как куда-то исчезла скованность девушки. Энди ненавидела снобов, которые считали, что женщина ужасно глупа, чтобы самостоятельно строить свою жизнь. Просто удивительно, как у такой женщины, как Грейс, мог вырасти такой сын? Или ей это привиделось? — Доктор Йорк, вас подвезти? — услышала она волнующий голос. — Нет, не надо, — спокойно ответила она. — Я на машине, — еще в годы войны Энди научилась водить машину, а отец отдал свой старенький «форд». — Может, надо? — какой же настойчивый! — Нет, я живу загородом, — отрезала она. — И не страшно вам? — он что, смеется над ней? То, что она женщина, не говорит о беспомощности. — Нет, — пролепетала она. Куда запропастился ее гнев? — Наверное, ваш отец мечтал о сыне, и теперь вы продолжаете династию, — Энди горько усмехнулась. — У моего отца был сын. Вся больница об этом знает, только не вы, — Эйдан смутился, и почему в ее голосе слышны были обида и печаль. Энди распахнула дверь, садясь в свою машину. Она должна побыстрей уехать, пока этот разговор не набрал неприятный оборот. Эйдан и Энди стали часто встречаться в кабинете Джейсона. То, что замечали Джейсон и Грейс, не замечали они сами, не чувствовали. Как жаль... Потому что перепалка перерастала в дружеские чувства. Они часто беседовали, делились случаями и проблемами, вместе пили кофе по утрам и обожали совместно дежурить, несмотря на принадлежность к разным отделениям. Может быть, из этого что-то и выйдет? *** Февраль 1946. В Сэнт-Джеймс-Парк, как всегда, было многолюдно. В такие сложные времена для Англии люди старались как можно больше свободного времени уделить себе, хотя бы на выходные расстаться с проблемами. На каждом углу обсуждали важные политические решения, новые поколения воспринимали все с энтузиазмом, а старые — все больше критиковали правительство, вспоминая, как им хорошо жилось при правительстве Ллойда Джорджа. Рабочие с радостью воспринимали приватизацию, а владельцы со страхом ожидали: а вдруг и их решат понизить? Еще свежи страшные воспоминания, хотя город мало-помалу стал приобретать прежние формы. Молодые люди заполняли улицу. Да, они — новые строители новой Англии! Предстояло столько грандиозных событий и сложных решений! Елена мялась на скамейке, где они обычно встречались с Джулией. Она нервно посмотрела на часы: подруга явно опаздывала. Девушка посмотрела влево, Джулия шла с Джорджем и еще с кем-то. Елена попыталась сфокусироваться на третьем, но нес могла его разглядеть, тем более узнать. Джулия смеялась, Джордж обнимал ее за талию, другой же перебрасываясь фразами. Когда они приблизились, Елена смогла разглядеть молодого человека. На вид ему было столько же, сколько и Джорджу. Светлые волосы в лучах солнцах напоминали золотой нимб. Елена захлопнула книжку и отправилась навстречу молодым людям. Ее губы дрогнули в легкой улыбке. Юные дамы поцеловались ее в обе щеки. — О, Том, познакомься: это — Елена Сван, наша с Джорджем подруга, — ее глаза встретились с двумя голубыми озерцами. — Это — Том Саттон, друг Джорджа. — Очень приятно, — пробормотала Елена, медленно выходя из странного оцепенения. — Джулия, нам нужно идти на твою примерку. — Конечно, — подруга поцеловала жениха украдкой в губы, после одарив Томаса кратким поцелуем в щеку. До ателье они шли почти молча. Елена не спрашивала ни о чем, а Джулия, наоборот, задавала наводящие вопросы. Елену все не отпускал мягкий взгляд Томаса Саттона, хотя до этого она почти не думала о парнях, да и не хотела. Иногда ей казалось, что сердце ее пусто и не способно на волнующие чувства. В Томе что-то было, но ее сердце трепетно не билось, скорее, наоборот, говорило, что Том для нее не пара. В салоне, несмотря на дефицит, находилось много клиенток. Кто-то перешивал старое платье, чтобы оно выглядело моднее, кто-то шил из старых запасов ткани недорогие наряды. Не самое лучшее время выходить замуж. Однако Джулия выходила замуж через полмесяца, поэтому сегодня была последняя примерка. На ткани пришлось сэкономить, Джулия нашла в одном из шкафов Каталины несколько ярдов персиковой ткани с мелким рисунком нежной лаванды. Из этого шелкового полотна пришлось сотворить что-то красивое. Платье получилось совсем не торжественное и простое. Денег у них с Джорджем не хватало на изысканную свадьбу, все случилось так поспешно, да и попросту не могло быть иначе в послевоенной Англии. Ее отношения с Джорджем и впрямь напоминали сказку. Он все так же встречал ее из галереи по вечерам, доводил до дома, лишь иногда поднимался в квартиру, чтобы выпить пару чашек чаю. По выходным, когда молодой человек не учился и не работал, они гуляли по любимому городу, приходя поужинать в Гарден-Дейлиас. С ним она ощущала себя легкий и любимой, в его теплых объятьях находила покой и радость, в его поцелуе растворялась, как соль в воде, в постели с ним жизнь стремительно разливалась по жилам, наполняя тело и душу смыслом существования. В редкие минуты страх приходил к ней неожиданно, Джулия боялась потерять возлюбленного, боялась, что хоть одна оплошность с ее стороны станет ее болью. Она считала, что пока они не готовы к детям, ведь еще не встали на ноги, поэтому пила эту невыносимо горькую траву, которую ей дал Джордж и остатки которой были найдены у Каталины. — А почему ты не обращаешь ни на кого внимание? — вдруг задала вопрос Джулия, пристально смотря на Елену. — Ты так красива. — Не видела того единственного, — сказано это было безразлично, но Джулия уловила какое-то сожаление. — Скажешь тоже, — Джулия уже сняла платье и одела брючный костюм. Они забрали наряд, чтобы отнести его к Джулии домой. — Может, мне свести тебя с Томом? — Вряд ли, — Елена отрицательно покачала головой. — Он не в моем вкусе. — Скажешь тоже, — Джулия протянула клочок бумаги. — Это адрес Томаса и его телефон. — Нет, Джулия, — Елена поцеловала подругу в щечку на прощание. — До завтра. Как же она устала от этого! Все постоянно кого-то ей сватали, Вера находила более или менее состоятельных кавалеров, Джулия подбирала из числа знакомых. Как же это все надоело! Ну не хотело ее сердце любить, ну не хотело оно, как птичка, биться в клетке, оно жаждало свободы. Любовь делает из человека раба. А Елена свободна, она не хочет никому подчиняться, хочет быть независимой, принадлежать только самой себе. *** С утра грело солнце, город наполнялся легким светом и теплом. Косые лучи скользили по фасадам и руинам, теряясь в грязном асфальте. Снег недавно растаял, но от этого улицы Лондона наполнились сыростью. Весна вступала в свои права, заполняя волшебством мысли и души. Новая весна нового года без войны стала неким символом перемен и радостей. Все начало оживать, пропитываясь ароматом свежести и счастья. Ветра сменили направление, принося немного надежд на жизнь без горестей. Новая эра началась... Откинув старенькое пуховое покрывало, Джулия опустила ноги на холодный пол и подошла к зеркалу. Сегодня день ее свадьбы. Вчера они с Джорджем провели скромную гражданскую церемонию, заключили договор, положенный в семье Лейтон, а сегодня они венчались. Джулия приняла прохладный душ, чтобы окончательно проснуться. В комнату кто-то постучался, Флер робко прошла в спальню и присела на кровать. Джулия с помощью сестры уложила волосы в сложную прическу, подражая Вивьен Ли в «Унесенных ветром», когда актриса была облачена в великолепное зеленое платье. Да, в этом платье она определено похожа на знаменитость. Джулия наложила немного макияжа, с придиркой смотря на себя. Джейсон нашел дочерей в гостиной, он подал простой букет роз, что накануне отдала ему Диана, срезав цветы из своей оранжереи. Мужчина был готов расплакаться от счастья — настолько оно переполняло его. Когда он был в последний раз так счастлив? «Кат, почему ты сегодня не со мной? Кат, жаль, что ты не видишь Джулию». Джейсон обнял дочь, они втроем спустились вниз, где ожидала присланная Виктором машина. До церкви Святого Августа можно было дойти и пешком, но Виктор настоял, чтобы все формальности соблюли. Джулия молчала всю дорогу, пытаясь сохранить спокойствие. Сегодня она станет леди Холстон. Больше ни одна девица не посмеет посмотреть на ее Джорджа. У алтаря ее ждали жених, Виктор и Томас. Джордж затаил дыхание, удивляясь, как можно было сшить такое восхитительное платье. Джулии пришлось одеть корсет, который она нашла в сундуке Каталины, чтобы талия из-за очень пышной юбки в мелкую складку казалась еще тоньше, а грудь стала еще соблазнительней из-за китового уса и выреза в форме сердца. Маленькие рукава уравновешивали пышный низ и гладкий вверх, на плечи Джулии пришлось накинуть мохеровою белую шаль, чтобы не простудиться. Джулия делала осторожные шаги: еще не привыкла к туфлям на высоком каблуке и неудобной юбке. Наконец, Джейсон довел ее до алтаря и подал ее руку Джорджу. Отец Питер когда-то венчал его родителей, потом крестил детей, а сегодня соединял вечным союзом молодого лорда и его невесту. В Гарден-Дейлиас ждал скромный обед, где присутствовали самые близкие и дорогие люди. Джулия ощущала на себе взгляды. Ох, если бы свадьба прошла со всеми пышностями, она бы просто не выдержала этого, не смогла бы постоянно улыбаться, при этом чувствуя завистливые взгляды! Может быть, она когда-нибудь этому научится, но не сразу же. Виктор вручил молодоженам ключи от квартиры на Бонд-стрит, но в ближайшее время они не могут туда перебраться. Уже много лет никто там не жил, и, конечно же, она нуждалась в ремонте, поэтому пока они будут жить в Гарден-Дейлиас с семьей Джорджа. Сначала Джулия думала, что жизнь в Гарден-Дейлиас станет для нее настоящей мукой, потом она стала думать, что они с Джорджем доставляют много неприятностей. В первое утро после свадьбы Джулия, спустившись вниз, не ожидала, что прислуга сразу бросится к ней. Она не привыкла к такому вниманию и порой сожалела, что большинство дней она встречала без Джорджа, который рано уходил на занятия (он учился на выпускном курсе, готовясь получить бакалавра, считая, что ему просто необходимо заработать хорошую репутацию, чтобы попасть на хорошо оплачиваемую работу и получить магистра, изучив науку управления). Днем Джулия старалась находиться вне дома. Девушка не могла пожаловаться на плохое отношение семьи, наоборот, все воспринимали ее так, будто она жила здесь всегда. Диана часто отсылала Глорию к ней назначить меню на ужин или обед или составить список продуктов. Этим Диана показывала, что она тоже полноправная хозяйка. Виктора тоже не смущали две хозяйки в доме, он тоже старался советоваться с невесткой по многим вопросам. Все сомнения Джулии растворялись, когда домой приходил Джордж — тогда она ощущала себя по-настоящему счастливой. Женщины удивлялись, что такой молодой муж не смотрит на других. Им было не понять Джорджа, его душу, его разум. Он был другим, он не был Эвертом и не был святым. Он был таким, каким она его любила, таким каким она представляла себе мужчину своей мечты. А Джордж именно им и был. ГЛАВА 33 Сердце не имеет морщин. Мари де Севинье Лето 1946. В доме опять пахло розами. Мария когда-то научила варить вино Диану, теперь же учила жену племянника. За эти годы ее жизнь не раз круто поворачивалась. Одна встреча с Вильямом изменила все в ее судьбе. Мария столько хлебнула горестей, что сейчас просто хотела вдыхать жизнь и радоваться. Быть женой политика всегда тяжелый труд. Мария знала, что Вильяма больше не отправят заграницу и что он руководит здесь многими операциями. Еще только потух большой костер, а многие уже подумывали о новом. Вильям одинаково критиковал и лейбористов, и консерваторов, не понимая, почему те боятся коммунистов, своих бывших друзей, и почему слепо верят американцем, ибо они хитры, как лисы, и точно оставят их всех в дураках. — Что дальше? — нетерпеливо спросила Джулия, ища взглядом седину в затейливо уложенных рыжих волосах Марии. — Положи специи в варенье и убери его в темное место, чтобы настоялось, — ответила Мария. Эта девочка ей полюбилась больше, чем Зоя. Вначале она испытывала к ней материнские чувства и восторг, но постепенно эти чувства стали сникать. Джастин совершил ошибку. Зоя почти не занималась дочерью — у нее не хватало терпения. Безусловно, она красива, из хорошей семьи, но этого не достаточно. Ну почему его жена не Джулия? Та хозяйственная, из нее получится потрясающая мать, и, по словам Дианы, Джулия хорошая хозяйка. Жаль, что Джастин так рано женился, и Джулия так рано познакомилась с ее племянником. Мария вздохнула. Джулия вызвалась печь пирог с яблоками, когда в дом вошла Зоя, недавно, кстати, оставившая работу, потому как Джастину, государственному служащему, не нужна работающая жена. Именно так думала Зоя, и они с Вильямом ничего не могли поделать, а Джастин ей потакал. — Здравствуй, Зоя, — Джулия весело улыбнулась. Зоя фыркнула, сквозь зубы поздоровавшись. «Ну конечно, она думает, что Джулия ей не ровня. Но родители Джулии будут гораздо благородней, чем ее родня», — Мария нахмурилась. — Я почти испекла пирог. Хотите? — предложила Джулия. Зоя покачала головой. — Что ж, жаль, — пролепетала Джулия. Она отряхнула с фартука муку. — Мне скоро уходить, Мария. — Да, конечно, дорогая. Приходите к нам с Джорджем, — Зоя поджала губы. — Придем, когда Джордж будет посвободней. У меня скоро выставка, — Джулия потупила глаза. — Это мамины фотографии из Мадрида и мои, но они совсем наивные, — Мария снова бросила взгляд на невестку, пытаясь уловить ее выражение лица. — Я еще побуду с часок, Елена все равно не придет раньше. Мария решила уйти в библиотеку, почитать что-нибудь, оставив Джулию на кухне, а Зою в гостиной. Джулия налила себе чаю и присела на противоположный от Зои диван. Несмотря на нехватку денег, Зоя старалась одеваться красиво, чего не скажешь о самой Джулии. Первая смотрела в журнал, ее алые ногти контрастировали со светлой обложкой. Джулия улыбнулась: именно этого-то Джордж не хотел — накрашенной куклы у себя дома. — Зоя, почему вы не работаете? — вдруг спросила Джулия. — Потому что это — не мой ранг, — этой фразой она явно хотела унизить собеседницу. — Моя мать тоже не работала, да и мои сестры. — А Джорджу нравится, что я при деле, — она поставила со звоном чашку на блюдце. — Потому что он беден. Поверьте, оторвавшись от отца, он не сможет жить, — Зоя открыла лицо, убрав журнал. — Сможет, — Джулия встала с дивана. — Мне жаль Джастина, я знала его еще тогда, когда вас не было рядом с ним. — Вы ничего не понимаете, — процедила сквозь зубы Зоя. Внутри Зои полыхал огонь гнева: как смеет эта пария указывать, что ей делать! Все знают, что Джулия Лейтон — женщина легкого поведения. Все знают о ее романе с женатым мужчиной — пусть не строит из себя святую. Зоя смотрела вслед уходящей Джулии, думая, что эта женщина никогда не сможет сиять в свете, как она, не сможет быть ослепительной и божественной. Зоя увидела летящую к ней Вивьен, девчушка все больше становилась похожей на свою бабку. Все рыжеволосые немного ведьмы, а свекровь, к тому же, ирландская ведьма. Она отняла от себя маленькие ладошки Вивьен, отдавая ее няньке, миссис Рош. Джастин хотел наследника, но в ее планы это никак не входило. Во-первых, это навредит ее фигуре, во-вторых, у Джастина еще недостаточное жалование, у него нет даже своего жилья. Пусть ждет наследника, раз он последняя надежда рода Трейнджев. В самом Джастине давно не жило то щемящие чувство любви к Зое. Выжженное поле, а не душа. Сейчас он понял, почему женился: она была тогда единственной женщиной, что поверила в него, единственной, готовой ждать. Он нуждался хоть в чей-то любви, ведь каждый день мог стать его последним днем. Но по иронии судьбы он выжил, вернулся домой и через полгода понял, что в нем что-то начало умирать. Неужели ему придется терпеть ее до конца своих дней? Черт бы побрал этих пустых красавиц из семьи Бишоп! И почему его женой стала не Джулия? Почему младшему кузену достался ангел, а ему — дьявол? У него еще осталась гордость, но их семейная жизнь напоминала руины. За счастье предстояли годы ожесточенной борьбы. *** — Энди, кто он, этот Эйдан? — вдруг спросила как-то Урсула. — Мой друг, — без обиняков сказала дочь, поглядывая на часы. — Мам, я не потеряю голову, я слишком умна для этого. — Энди, иногда нужно терять голову, — Урсула потупила взгляд, не смея смотреть на дочь. — Я пойму, когда нужно ее будет потерять. Она быстро доехала на своем стареньком «форде» до собора Св. Павла, где ее ждал Эйдан. Он помог ей выйти из машины и подал бумажный пакет с крендельками. Энди с улыбкой приняла его, при этом замыкаясь. Эйдан повел ее по улицам, она наслаждалась его обществом, волнуясь из-за присутствия мужчины рядом. Энди привыкла к его частым иронии и раздражительности, нашла что-то родственное и близкое, что притягивало, как магнит. Он волновал ее, а железной леди, живущей внутри нее, это не нравилось. Да что же это твориться с ней! Энди улыбнулась, Эйдан помрачнел, в упор смотря, останавливая у Иглы Клеопатры. — Энди, я скоро женюсь, — прошептал он, сердце у Энди упало. — Что ж, будь счастлив, — проговорила она с натянутой улыбкой. Черт, как же больно и обидно. — Мы с Нэнси очень счастливы, — продолжил Эйдан. «Что за глупое имя!?» — Я рада за тебя. Знаешь, мне пора, — Энди посмотрела на сторонам. — Нужно идти к машине. Мне нужно заехать к брату. — У тебя же нет брата, — он попытался ее задержать, замечая разочарование. — У меня есть кузены и кузины, — Энди надела маску безразличия, чтобы он не увидел, как ей больно внутри. — Я пойду... Энди сжала его руку, резко отпустила и, развернувшись на каблучках, зашагала в противоположную сторону искать свой старенький «форд». Она ехала домой, испытывая себя ужасно обманутой. Почему ей так не везло с мужчинами? Мишель был женат, а Эйдан видел в ней только друга, да и собрался женится. Наверное, ей патологически не везет, и все, что ей осталось — посвятить себя карьере врача. Первый раз войдя в кабинет Джейсона после этого разговора, Энди сделала вид, что не замечает Эйдана. Она и жестом не показала, как ей обидно: никто никогда не увидит слез на ее лице. Теперь она поняла, почему Джейсон поменял смену Эйдана, чтобы они реже виделись на неделе. Позже она узнала, что так захотела Грейс. За окном шумел июнь, такой жаркий и утомительный. Глаза уставали от яркого солнца, неприкрытая кожа покрывалась легким загаром, а выходные жутко хотелось вырваться к побережью. Воздух насытился, как голодный путник, ароматами трав и цветов, смешавшихся с запахами утомленного суетой города. На короткие мгновения жизнь в столице замирала, будто часы останавливались и время стирало суматоху, принося покой. Энди возвращалась домой ближе к ночи, когда пришла прохлада. Все наполнилось очарованием, восходила круглая луна, заливая все серебреным светом. Вдруг машина остановилась, до дома было еще далеко. Девушка открыла капот, пытаясь понять, что же сломалось. Сзади нее появился свет фар, из машины вышел красивый мужчина в белом смокинге, он кинул папиросу в траву, подходя к Энди. В легком лунном мерцание она заметила его чарующую, демоническую, слегка мрачную внешность. Черные непослушные волосы ниспадали на высокий лоб, касаясь густых бровей, из-под которых смотрели синие глаза. Его полные губы сложились в улыбке, и Энди заметила ямочку на подбородке. — Вам помочь, мисс? — спросил он, от голоса с хрипотцой у нее все задрожало внутри. Энди ощущала его взгляд, как он внимательно изучает ее. — Да, если сможете, — ответила она. Он долго что-то смотрел, а потом, с силой захлопнув капот, пошел за веревкой к багажнику своего «роллс-ройса». — Что ж придется мне брать вас на буксир, — сказал он. — Где вы живете? — В Грин-Хилле, — произнесла робко Энди, рядом с ним она робела. Он явно намного старше и излучает власть и силу. — Что ж, а мне дальше ехать, но по пути. Я живу в Данви-Холле, — значит, перед ней граф Данви, владелец огромной чайной компании. Или это его сын. Энди чуть не раскрыла рот от удивления. — Я знаю те места, раньше я часто ездила на лошади в ваши края, — Энди помогла привязать свою машину. Мужчин помог ей сесть в его автомобиль. — Почему «раньше»? — неожиданно спросил он, переводя взгляд с дороги на нее. — Когда-то я не работала и не училась, — прошептала Энди. — И кто же вы? — она посмотрела на аккуратно сложенные на коленях руки. — Я врач, — пролепетала она, затаив дыхание. — Ах, да! Я забыл, что барон Уэсли заведующий госпиталем, — небрежно воскликнул он. — А вы его дочь, верно? — Энди кивнула. — Леди Энди Йорк? — снова кивок. — Что ж, а я Шон Дэндридж, лорд Норманн. Скажите, почему в такое время вы ездите одна? — Отец уехал домой, а мой начальник меня завалила отчетами, хорошо, что завтра выходной, — Энди зевнула, они оба замолчали, а потом она не заметила, как упала в бездну. Девушка проснулась, когда услышала встревоженный голос Урсулы. Кто-то нес ее в ее спальню, она прижималась к этому кому-то, вдыхая запах чая и сигар. Лорд положил ее на кровать, Энди в нелепой попытке задержать обвила его сильную спину руками. Она смотрела на него из-под опущенных ресниц, выныривая из легкого дурмана, похожего на мягкий лондонский туман. Его жесткое, непроницаемое лицо было так близко, что она видела каждую черточку. Вдруг сам Шон не смог удержаться, он наклонился и запечатлел поцелуй на ее губах. Она была такой пленительной и привлекательной, что просто не было сил устоять. — Энди, мне пора домой, — шепот обжег ее щеку, все тело наполнилось вожделением и негой. — Шон... — протянула она, тепло разлилось по жилам, она блаженно откинулась на подушки, забываясь во сне. Солнце било в глаза, на часах еще не было восьми, дом еще пребывал в сонном состоянии. Энди проснулась от стука по подоконнику, она соскочила с кровати и быстро подняла раму. Перед ее окном стоял сам лорд Норманн, облаченный в белую рубашку и брюки, вправленные в кожаные сапоги для верховой езды. Его рука в перчатке сжимала поводья пегой кобылы, во второй руке у него находились маленькие камушки. — Леди Энди! — девушка лишь широко улыбнулась, понимая, что высовывается в окно в одной ночной рубашке. — Хотите прокатиться? — еще бы не хочет! Ну надо же, он запомнил, что у нее сегодня выходной. — Хорошо. Мне только позавтракать, — ответила она. Урсула ни за что не выпустит ее не позавтракавшую из дома. — Не переживайте, завтрак у меня с собой, — как же она сразу не заметила, что к седлу прикреплена корзина. — Хорошо, я только оденусь, — Энди отскочила от окна, быстро вбегая в ванную комнату. Она быстро умылась, прибрала волосы в высокий конский хвост, нанесла немного крема, припудрив слегка лицо, подкрасила реснички, чтобы глаза стали еще очаровательней. Румяна ей были не нужны: она итак раскраснелась от того, что этот мужчина приехал сюда. Энди надела белую в желтую полоску блузку с коротким рукавом, натянула узкие белые брюки, заправляя в высокие сапоги с маленьким каблучком. Она снова посмотрела в зеркало. Внизу, к ее счастью, никого не было. Девушка написала краткую записку родителям, чтобы ее никто не искал, и через черный ход пошла к конюшням. Когда-то у Артура было с десятка два лошадей, сейчас же всего лишь три, но этого вполне хватало, а недавно они продали породистого жеребенка. Энди подошла к белому коню, по имени Снег. Она ловко запрягла его и надела перчатки. К Шону она подъехала на коне. — Что ж, я готова, — проговорила она, отрывая его от раздумий. — Поедем, леди Энди, — он запрыгнул на свою кобылу. Они медленно ехали по высокой пестрой траве, ища место для пикника. Пока солнце скрывалось в легкой пушистой дымке, а от земли исходила легкая прохлада, можно насладиться свежим утром. Ноги и бока лошадей касались высокой травы, она волновалась, как бездонное море, переливаясь всеми оттенками зелени, где-то в этом море иногда вспыхивали разноцветные, как фейерверки на рождественском небе, огоньки. Длинная трава сменилась полем, устланным пестрым ковром; каждый раз, как копыта лошадей ступали на цветы, разминая и давя их, воздух насыщался легким цветочным дурманом. Посреди поля рос могучий многовековой раскидистый дуб, под ним-то они и решили устроить завтрак. Лошадки отправились жевать ароматную траву, Шон расстелил клетчатое покрыло, извлек из корзины бутылку из темного стекла с парой стаканов. Все дорогу они почти не говорили, он спрашивал о старых конных поездках и работе, она же предпочитала вообще не задавать вопросы. Шон поставил на покрывало свежие круассаны с джемом, сэндвичи с домашнем сыром и тарелку вишен, не успевших помяться за время их пути. — Вам нужно больше отдыхать, — вдруг сказал он, Энди лишь улыбнулась на это. — Мой отец так не думает, — нашлась она. — Почему? — она приподняла бровь. — Хотя... я вас понимаю. Мой отец тоже считает, что я должен делать деньги ради семьи, а я ненавижу это. — О, нет... — Энди поджала губу. — Мне нравится моя работа, правда. Я всегда мечтала заниматься медициной. Мне было шесть, когда мы с мамой и братом катались на лошадях. Она находилась на восьмом месяце беременности, когда упала с лошади. В общем, я помогла отцу оперировать свою мать. — Вашего брата никогда не интересовал реальный мир, — произнес Шон, ложась на покрывало. — Я тоже пишу. Слышали Эндрю Норманна? — О, да, — он заметил неподдельный восторг в ее зеленых глазах. — Я читала пару ваших романов. Мне нравится психология. — Но мой отец считает, что такая бездарность, как я, не может создавать хоть что-либо. Я даже бизнесом, по его мнению, не могу заниматься, — Шон тяжело вздохнул, смотря на Энди из-под опущенных век. — Даже так... — пролепетала она, слегка склоняясь над мужчиной, задерживая взгляд на его подбородке и полных губах. — Мой отец всегда боялся быть похожим на своего опекуна, сэра Эдварда Лейтона. Отец никогда не давил на меня. — И на меня тоже. Пока три года назад не умер мой брат, Себастьян. Он утонул в озере. Глупая смерть, — Шон оторвал голову от покрывала, замечая странный взгляд собеседницы. — Я и на войну ушел, чтобы доказать, что я хоть на что-то годен. — И вы там были, — Энди прикусила губу. — Чертова война, она столько у нас всех отняла. — Мы все что-то теряем, леди Энди, — он снова закрыл глаза, ощущая волшебную близость. — Энди, — поправила она его. — Сколько вам лет, дорогая? — в его голосе звучали отеческие нотки. — Двадцать один, — Энди от волнения сплетала пальцы на коленях. — Вы молоды. Мне через месяц исполнится тридцать три, — в этой фразе она услышала боль и разочарование. — Вы не стары, — парировала девушка. — Я был женат когда-то, — Энди отвернулась. — Она умерла два года назад, оставив мне дочь Аврору. Я думал, я любил Киру, а она жестоко меня предала, изменив с моим же родным братом. Вы не представляете, что я пережил. — Сколько лет вашей дочери? — этот вопрос прозвучал слишком робко. — Семь, — у Энди широко распахнулись глаза: она была потрясена открытием, поэтому-то он и ушел на войну — любимая женщина вероломна его обманула. Энди изменила позу, садясь поудобней, но при этом склоняясь к Шону. Она уже влюблялась, она не могла сказать ничего умного, просто пропадал дар речи, и сердце охватывала такая щемящая боль и жалость, что хотелось поцеловать каждую черточку его лица. Обратно они ехали, стараясь ничего не говорить, чтобы не разрушить особую магию сегодняшнего дня. Энди странно улыбалась, что порой она думала, что смотрящим на нее людям придет мысль в голову, что она дурочка. Счастье переполняло и выплескивалось через край, но проснувшаяся в ней леди вновь просила придержать чувства. Недалеко от поместья Шон поравнялся лошадьми, останавливая ее за руку. — Завтра у тебя выходной, — как он мог запомнить то, что было сказано вскользь? Энди, прищурив глаза от яркого солнца, радовалась, что он не видит ее глаз. — Ты умеешь рыбачить? — Умею. Я часто рыбачила с дядей Виктором. — Тогда завтра я заеду за тобой в шесть утра. Встанешь? — в коротком вопросе она услышала подковырку. — Еще как, — она ударила кобылу по бокам, и та пустилась галопом. «Что за девчонка, что за огонь?» Энди ждала утра с нетерпением в сердце. Вечером она легла спать пораньше, чтобы легко встать, а проснувшись рано утром, проглотив завтрак, аккуратно одевшись, вышла на улицу ждать Шона. Он приехал вовремя на повозке, запряженной его кобылой. Энди поздоровалась и запрыгнула в телегу. Они снова ехали молча. Шон решил дать возможность поспать немного, а сам только и думал, как его безумно влечет к ней. Она была слишком невинна для жестокого мира, в котором он жил, слишком много тайн и лжи опутывали его, как тончайшая, но прочная паутина. Нет, Энди чересчур целомудренна, но ее природное обаяние побеждало его разум. Только третий день их знакомства, а он, взрослый мужчина, увлекся, как зеленый школьник самой красивой девочкой в школе. Они приехали к реке, протекавшей по нескольким владениям. Энди вспомнила, как несколько лет назад они с Виктором и Сайманом рыбачили в этих краях; на подъезде она сразу же заметила их камень, заросший мягким болотным мхом, где она часто сидела с удочкой, словно смотря на всех свысока. Шон остановил повозку, девушка собралась спрыгнуть сама, но мужчина сам схватил ее за талию, мягко опуская на мелкую гальку, похожую на песок. Он ненадолго задержал ее в своих объятьях, когда она подняла свои затуманенные глаза, у него перехватило дыхание, и все тело напряглось. Шон, повинуясь желаниям, наклонился и поцеловал ее. Сегодня это был не краткий поцелуй, а ласка истомившегося любовника по возлюбленной. Через несколько блаженных минут он оторвался от нее. Энди снова показала свою милую улыбку, схватившись за удочку. Погода для рыбалки была что надо: солнце еще оставалось за лесом, пряча палящие лучи, уже раскрылись водяные лилии и нимфеи, птицы, не нашедшие себе пару, начали трели, нарушая безмятежное безмолвие. Шон все пытался понять, что же чувствует Энди: она не испытывала стыда, как Кира, когда он впервые страстно поцеловал ее. Энди, наоборот, оставалась невозмутимой и спокойной, каковой была всегда. Неожиданно девушка бросила удочку, набрала пригоршню воды и брызнула на него. «Ах, ты, дерзкая девчонка!» — подумал он, кидая воду в ответ. Девчонка подбежала ближе, чтобы сильнее обрызгать, но поскользнулась на гладком камне, выпиравшем из песка, схватилась за Шона и свалила его вместе с собой в воду. Вода была прохладная, уж точно не для купания; они запутались в водорослях и кувшинках. Шон вытащил Энди из воды, она стучала зубами от холода. Что же сделать, чтобы согреть ее и не возбудить себя? Шон расстегнул ее клетчатую рубашку, отбросил на траву, потом стянул брюки, обнаружив синий закрытый купальник. Она была красива, как девушка с американской картинки, выпускаемой для поднятия мужского духа. Он завернул ее в покрывало, чтобы избежать искушения, так как плоть быстро отозвалась на великолепное тело русалки. Он пропал... — Что будешь делать? — строго спросил он, гася желание кинуть ее на траву и заняться любовью. У девушки в ее возрасте наверняка уже кто-то был. — Отвези меня домой, я войду в рубашке через черный вход, — дорога до Грин-Хилла вновь была полна молчания. — Когда у тебя выходной? — спросил он. — Через шесть дней, — он удивленно покачал головой, бормоча, что это жутко много, — но последний день короткий, только до пяти. — Ну, что ж, до скорого, — Энди, ничего не говоря, кинулась к дому. Все шесть дней она гадала, что же будет дальше. Она младше, не искушенная и, конечно, не подходит во всем. Шон вряд ли продолжит знакомство — зачем она ему нужна? На работе она снова превратилась в сдержанную леди, наблюдающую за происходящим издалека, ждущей благоприятной погоды, чтоб поговорить с Грейс о графике на лето и отпуске. Сдав отчеты, Энди спокойно пошла домой — за ней должна была приехать машина Лейтонов. У госпиталя стоял Шон, опираясь непринужденно на свой блестящий «роллс-ройс». Он встретил ее, целуя руку. — Энди, ты смотрела «Почтальон всегда звонит дважды»? — Нет, если честно, у меня нет времени на кино. — Тогда пошли. «Вот и начался наш роман», — подумала Энди. Теперь все ее выходные принадлежали только ему. Они часто скакали на лошадях, ходили на рыбалку, гуляли часами по городу, открывая друг другу души, распахивая все двери настежь. Луна и солнце, звезды и ветра померкли в одночасье. Любовь настигла их, накрыв с головой. Но те, кто бросает вызов, всегда принимают его последствия, и Шон знал: ради Энди придется пожертвовать всем, ибо без нее жизнь превратится в жалкое подобие жизни. *** Сколько их было таких, как этот Фейршоу? Четверо. И всех четверых она отвергла. Вера всерьез решила устроить ее жизнь, честно, такая опека матери уже порядком начала надоедать. Елену не интересовали такие заманчивые предложения. Ну не хотела она купаться в славе и достатке, всегда мечтала о свободе, считая брак тюрьмой для женщины. Можно просто встречаться с мужчинами, рожать от них детей, но не заключать с ними официальных договоров. Елена шагала по улицам Лондона, не торопясь на встречу. Джулия, как всегда, будет, не закрывая рта, говорить о своем Джордже, а Энди, загадочно опуская глаза, почти ничего не расскажет о своем Шоне. Порядком уже достало. — Елена! — кто-то окликнул ее, она обернулась. Том Саттон. — Здравствуйте, Елена. — Добрый день, Том, — она потупила взгляд, потом подняла лицо. Голубые глаза смотрели приветливо. Последний раз они виделись на свадьбе Джулии. О, как давно это было! — Как у вас дела? — она понимала, что ее пожирают глазами. А может, после очередного маминого жениха ей так кажется? — Хорошо. Иду навстречу с подругами, — ответила Елена, впервые она видела его другими глазами. — Тогда передавайте привет, — и они разошлись по разным сторонам. На Дне Рожденья Джорджа они снова увиделись. Празднество было скромным, подавали закуски с розовым вином, вместо шумного застолья именинник решил устроить легкий фуршет. Сад всегда был насыщен ароматами, кружащими голову. Яркие и мягкие краски рябили перед глазами. Георгины величественно возвышались над остальным цветами, подавляя своей красотой нежные розы. Вечером, когда начало темнеть, зажгли фонари, плавно полился свет, струясь на самые видные местечки сада. В укромных же местечках можно было остаться наедине и погрустить. Елена, обернувшись в шаль, нашла место, где можно было полюбоваться красным маревом, впитать в себя последние крохи солнечной ласки. — Красиво, правда? — услышала она. Это пришел Том. — Да, — он сел совсем рядом на скамейку. Елена мечтательно склонила голову к Тому на плечо, совсем не замечая, как его пальцы перебирают ее светлые пряди. Почувствовав ветра порыв, они повернулись друг к другу. Том, взяв ее лицо, словно чашу, в руки, запечатлел на ее губах нежный поцелуй. Девушка была ошеломлена: ее никто до этого не целовал, никто так интимно не касался. Том был влюблен, словно Ромео, готовый на любое безумство, — и все лишь ради ее любви. Теперь его сердце находилось у нее в руках, и она решала, как ему жить. У него выросли крылья, он может летать. Ее мечты теперь стали частью его души, ее печали он разделит вместе с ней. Рядом с ней он не умеет лгать, рядом с ней все просто. Она одна во всей вселенной. Когда он смотрит в ее глаза, становиться так легко... Елена сотни раз спрашивала себя, почему Том выбрал именно ее, почему его взгляд не упал на кого-нибудь по проще, почему Тому нужна такая противоречивая личность, как она. У Елены бродило множество разных мыслей в голове, она страшно боялась зависеть от Тома и, спустя два месяца коротких встреч, она поняла, что попалась в клетку любви. — За что мне такое счастье? — спрашивала она у Тома. — А мне за что? — отвечал он вопросом. — Я очень люблю тебя. — Я тоже... Они оба скрывали отношения. Вера не знала о ее романе и продолжала искать женихов, дядька и мать Тома находились в безвестности, потому что Том боялся, что у него отберут Елену. Дядя, Эрнст Саттон, имел на него планы, и, безусловно, Елена Сван в них не числилась. Все должно было остаться тайной даже для друзей, быть покрыто густой вуалью, спрятано за семью печатью. Так, с большого секрета, который бережно хранил огромный город, где на волшебных улицах они могли любить друг друга, началась большая любовь. Их город так огромен, но мир так тесен... *** Они скакали по зеленым полям, погода уже была не так благосклонна. В августе стали часто лить беспрерывные дожди, отчего трава становилась скользкой, а земля — зыбкой. Зрелые колосья, побитые тяжелыми каплями, клонились к теплой земле. По утрам поднимался белый перистый туман, ложившийся на поля газовым покрывалом, плотно охватывая кольцом могучие стволы деревьев. Шон боялся ездить в такую погоду: дороги стали разбитыми, ливень всегда мог застать в пути, но Энди настаивала, твердя, что ничего не случится. Ей нравилась такая погода больше, нежели изнурительные летнее деньки. Эта бойкая девчонка развеивала все его представления о женщине. Кира всем показывала, что она хрустальная ваза, боялась конных прогулок, кататься на коньках зимой и даже длительных пеших прогулок. У Киры болела голова просто от шума, она находила тысячу причин, чтобы не спать с ним, а сама ждала, когда заснет жена Себастьяна, и шла к нему. Какая же она была двуличная! Лошадь Энди запнулась, скидывая свою наездницу на землю; девушка полетела кубарем. Шон осадил свою кобылу, молниеносно спрыгивая. Он поднял девушку с земли и, когда Энди обхватила его за шею, вздохнул. — Тебе надо к врачу, — тяжело дыша, произнес он. — Не надо, — отрезала она. — Я всего лишь потянула лодыжку. — Энди... — Я сама врач, дорогой, — Кира никогда бы так не спорила. Кира вообще сейчас стонала и рыдала, а Энди улыбалась. Шон осмотрелся, они остановились рядом с охотничьим домиком. Сгущавшиеся с утра свинцовые тучи тяжелой массой нависали над ними, ласковый ветер сменился грубыми порывами, сметая все на своем пути. Взяв под узды двух лошадей, Шон повел всех в домик. По дороге их все-таки застал дождь. Распахнув ногой двери, он внес Энди в дом, осмотревшись, посадил ее перед камином в кресло. Он растопил камин, поглядывая на девушку. — Ты намокла, — хрипло сказал он, — раздевайся. — Ты тоже, — Энди взглянула на него из-под опущенных ресниц. — Я буду в противоположном углу комнаты, — произнес Шон. — Мерзнуть? — ехидно спросила она. — Хватит бегать от меня. Тебе не надоело? — в голосе скользило столько страсти, конечно, Энди знает, что делает, ей двадцать один, безусловно она имела отношения с мужчинами. Он схватил ее за плечи притягивая к себе, и целуя в теплые губы, скидывая с нее мокрую куртку. Следом полетела ее лососевая блузка. Его холодные ладони касались ее обнаженной кожи, она больше не могла ждать, когда же он решится хоть на какой-то шаг. Шон подхватил ее на руки, положив на тюфяк перед камином. Она закрыла глаза, наслаждаясь ладонями и губами на своем теле. Ощутила трение жестких мужских волос о бархат ее влажной, прохладной кожи. Она кротко вздохнула, ибо ее захватывала неведомая сила, она не могла дышать, ей казалось, что жарко. Подняв голову, Шон увидел ее смеженные веки, пересохшие губы и затаившиеся, как у мышонка, дыханье. Шон обнял ее, крепко прижимая, сплетая язык со своим. Какой же он дурак, конечно же, он должен был распознать в ней чистую, невинную девушку. Он не имеет право любить ее, он вообще не имеет право обнимать, целовать, овладевать, как сейчас. Но остановиться просто не было сил. Она была такой пленительной, такой нежной, такой чувственной и такой желанной, что разум отказывался здраво мыслить и думать. Счастье накрыло с головой, но заслуживал ли он его? Он женился на Кире, когда ему было двадцать шесть лет, он был молод, но отнюдь не глуп. Его роман с женой брата Мэри-Энн был позорным пятном его прошлого. Мэри-Энн родила только одну дочь своему мужу, которую нарекли Дейзи. У них с братом никогда не ладились отношения, Себастьян, как и отец, всю жизнь считал его глупцом, Шона же бесило, что брат высокомерен с ним. Лучший способом отомстить — переспать с его женой, которой тоже до чертиков надоели интрижки мужа на стороне. Но это было все до брака, и Кира так предала его. Ему казалось, что он не сможет любить больше никогда. Поэтому он ушел на войну, поэтому не особо скорбел, когда узнал, что стал вдовцом. И теперь рядом с ним, прижавшись лбом к плечу, спала любимая женщина. Она еще совсем ребенок, но в ней уже читалась сила, в ней было все, что он искал в Кире и других. Энди украла его сердце, зажгла в душе новый огонек надежды, но ради этого счастья придется выдержать много бурь, наверное, самых сильных в его жизни. *** Сентябрь 1946. Джулия мерила шагами кабинет Грейс. Никому кроме Энди она не могла довериться. Начальница Энди опаздывала или задерживалась на совещании, поэтому Энди была безмерно этому рада. Джулия пришла к ней в потрепанных чувствах, она была страшно напугана отсутствием менструации и постоянной усталостью. Энди не пришлось гадать и думать, в чем дело. Джулия чуть не лишилась чувств, узнав о своем состоянии: она была полгода замужем, а уже ждала ребенка. Диана убьет ее за это, а Джордж поможет. Весь день после визита девушка бесцельно бродила по дневному Лондону, его запахи так манили и звали, косые лучи скользили по фасадам домов, и блеск вывесок слепил глаза. Город жил своей жизнью: блестящей и торжественной. Улочки заполненные людьми, целующимися парами, так волновали и будоражили воображение. Она шла по тротуарам и мощеным мостовым, ловила падающие листья и искала свое отражение в глади Темзы. Ехать домой она вовсе не хотела, ходить по родному городу доставляло ей удовольствие, так она могла окунуться в свои мысли. Они были вместе всего год, один год она жила им и любила только его одного, но все закончится, едва ли успев начаться. Домой молодая леди Холстон приехала под вечер. — Что случилось, дорогая? — спросила Диана, оставляя в стороне свои бухгалтерские книги. — Вы убьете меня за это, — начала Джулия. — Диана, я жду ребенка. — О, это потрясающе, — воскликнула Диана, подходя к невестке. — Я в ужасе, — нашлась Джулия, она нервно теребила кисточки пушистой шали. — У нас с Джорджем ничего нет: ни денег, ни связей, ни дома, ни работы. Мы просто не готовы к этому. Что мы будем с ним делать? — в глазах Джулии Диана не могла рассмотреть восторг, скорее, страх, смешанный с замешательством. — К этому никогда не бываешь готов, милая, — философски заметила Диана, она не стала читать нотации невестке, не стала упрекать невнимательностью за то, что не пила травы. Сделанного не исправишь. Диана восприняла эту новость спокойно, она всегда отличалась умением здраво рассуждать в сложных ситуациях. И давно мечтала о внуках, хотя сама она еще была молода, всего-то сорок один, да и не выглядела она на свои годы. Правда, сейчас мало кто видел эту красоту, из-за сложностей Виктора страдала вся семья. Страх Джулии был понятен: дела Виктора не ладились, он выдерживал одну за другой бури, каждый день ожидая, что и его предприятие приватизируют Акционеры настаивали на остановке новых разработок, чего Виктор не понимал. Для существования семьи приходилось изыскивать средства, а чего говорить о ребенке, который требует гораздо большего внимания? Джордж увидел Джулию перед камином. Скорее бы все наладилось, скорее бы он закончил магистратуру и нашел более или менее сносную работу с достойной заработной платой. Да, в последнее время им было тяжело, и он это прекрасно понимал. Джулия сжалась в кресле, словно ожидая удара. Джордж скинул с себя куртку, вешая ее в шкаф. Обычно Джулия кидалась в его объятья, радостно целуя в губы, но сегодня она не сделала ничего подобного. — Джулия, что случилось? — Джордж переоделся, чтобы после ужина сесть за написание диссертации. — Вот и доигрались мы, — резко сказала она. — Доигрались? — непонимающее переспросил он. — Я беременна, а у нас нет ничего! — крикнула она. — Джулия, — Джордж подскочил к ней, опускаясь перед ней на колени. — Все наладится, успокойся! *** Уже у половины просвещенного Лондона на слуху был роман его жены с Гарнером Солом. Но больше удивляло то, что Зоя не скрывала этого, открыто демонстрируя обществу, каков ее муж, раз она рискнула завести адюльтер с женатым стареющим издателем. Зоя долго не показывала истинного лица и теперь наконец-то сбросила покровы. Конечно, ее раздражало то, что он простой член партии, что у него пока ничего нет, но ему двадцать пять — то ли еще будет. Когда Джастин пришел к Бишопам, ее мать заявила, что во всем виноват только он сам, и Зоя поступила совершенно правильно, публично унизив его. Конечно, на дворе 1946, не 1919, репутация политика должна быть безупречна. Кто сказал, что сегодня она должна запятнана? Зоя позорила его, позволяла трепать доброе имя Трейнджов на каждом шагу и в каждой газетенке. Неужели это ее план? Неужели она решила его уничтожить? Зоя открыла коробку с новым туфлями, которые ей прислали из Штатов, любовник засыпал ее подарками, как королеву, в то время как Джастин мог подарить вшивый букетик цветов. Туфли были великолепными, особенно с новым платьем, в котором она поедет на вечеринку с Гарнером. Девица крутилась перед зеркалом и не заметила, как в спальню прошел муж. Ему хотелось придушить ее, чтобы раз и навсегда покончить со своими мучениями. — Что ж, он щедр, — едко заметил Джастин. — Да, в отличие от тебя, — отвлеченно сказала она, поправляя плечико у платья. — Вот оно в чем дело! — последнее он специально подчеркнул. — Какая польза от тебя! — Больше, чем от тебя! — он сложил руки на груди, опираясь на дверной косяк. — Какая от тебя польза? — Я твоя жена! — выпалила она. — Если ты моя жена, как ты говоришь, то какого черта ты трахаешься с ним! — она вздрогнула от грубости, резкого тона и голоса полного презрения и ненависти. — Как во время ты об этом вспомнила, дорогая! — Потому что ты полное ничтожество, — он стал терять самообладание. Джастин подпрыгнул, больно хватая за плечи, нервно ее тряся. Еще мгновение, и он бы ударил ее, но взял себя в руки, отталкивая ее от себя. Зоя упала на ковер. — Либо ты бросаешь его, либо я развожусь с тобой, оставляя тебя без всего, на это имею право, — от него исходила волна гнева, Зоя почувствовала, как он на пределе, готовый напасть на нее. — Ублюдок, — прошептала она, когда услышала удаляющиеся шаги в коридоре. — Ненавижу тебя! Ненавижу тебя! Но слухи все равно ходили по городу, Зоя не бросила своего любовника, и его имя все так же было на слуху, как листок на ветру. Имя Трейнджов вспоминали только из-за Зои. Будьте прокляты эти девушки из семьи Бишопов! Тогда Джастин решил развестись, а Вивьен оставить себе. Ничего, он еще найдет порядочную жену, у него еще осталась гордость, хоть вся жизнь и лежала в руинах. Предстояла борьба, Зоя и Бишопы без боя не сдадутся, но он выдержит их натиск. Справедливость на его стороне. ГЛАВА 34 Ищи любви, идущей не столько от сердца, сколько от разума, — она-то достойна личности. Бальтасар Грасиан-и-Моралес Зима 1947. Рабочий день закончился, на улице падал легкий снег, а Шон сегодня не обещал приехать. Энди устала от вечных упреков Грейс и от надоедливого общества Эйдана. Как все узнали о Шоне и разрыве Эйдана с невестой, сразу же Эйдан стал оказывать ей знаки внимания. Чего Энди не понимала. Правда, потом сердобольные медсестры нашептали ей, что, чтобы получить наследство от деда, Эйдану необходимо жениться как можно скорее. Он знал, что когда-то она симпатизировала ему, но не любила, теперь ее сердце принадлежало Шону. Выходные они приводили вместе, то время безраздельно принадлежало им, Энди ощущала, как она счастлива по-настоящему. Любовь лилась через край, наполнив ее чашу жизни. Благодаря Шону ей хотелось делать все лучше, чем она могла. С ним она летела, парила высоко-высоко... Артур и Урсула симпатизировали Шону, но от своей семьи мужчина будто бы скрывал, боясь, что его просто не поймут, а ее не примут. — Шон! — он стоял у своего «форда», сложив руки на груди, пряча лицо в воротнике. — Что ты здесь делаешь? — Приехал к тебе, — он поцеловал ее в щеку, замечая сережки в форме сердечка, его подарок на ее двадцатидвухлетние. — Садись. Аврора, хватит прятаться, вылезай, — с заднего сиденья поднялась восьмилетняя девочка с белокурыми волосами, уложенными в причудливую прическу; синие глаза недобро сверкнули, девочка поджала губы. — Это Энди Йорк, моя возлюбленная, а это Аврора, моя дочь. Куда поедем? — Домой, — сказала Аврора. — Нет, сначала надо покормить Энди, а потом только можно ехать домой, — Энди в зеркало заметила недовольную улыбку Авроры. — Энди целый день работала. — Я не привыкла жаловаться, — парировала Энди. — Работа есть работа. — Деда говорит, что нет ничего страшнее, чем женщина на работе, — Аврора победно улыбнулась, думая, что этим уязвила ее. — А мой отец говорить, что нет ничего хуже бездельников, — Энди увидела руку Шона у себя на коленке. — Я ведь никогда не буду работать, папочка? — Энди хотела рассмеяться, но сдержала себя. — Нет, милая, к тому времени, когда ты вырастешь, на дворе будет стоять 1959 год, к тому времени все измениться. — Да, Шон прав. Мой отец приехал в Лондон, когда английские женщины боролись за права, а потом они стали работать вместо мужчин, голосовать и теперь ничуть не хуже их, — заметила Энди. — Всегда знал, что моя девушка — феминистка, — Энди накрыла его ладонь на своей коленки, отводя в сторону. — Что ж, приехали, пойдем, — они заняли столик, это уже было своеобразным ритуалом — после ее работы вместе ужинать. — Я врач, лечу женщин, — проговорила Энди, складывая салфетку на коленях, продолжая отвечать на вопросы девочки. — Почему ты стала врачом? — какой же пытливый ум! Хотя понятно, почему столько вопросов: она могла стать мачехой Авроре. — Меня с рожденья окружали одни врачи, — ответила Энди, принимая горячее блюдо. — Папочка, женись на ней, я буду каждый день есть пироги с потрохами, а то бабушка запрещает их, — все замерли в ожидании того, что скажет Шон. — Они будут против, но, если Энди не против, я женюсь на ней. Родители Шона восстали, но тихая, скромная церемония бракосочетания все равно была проведена, когда за окном был февраль. Энди не понравилась родителям Шона с самого начала, потому как работала и была непокорной. Частые споры и ссоры привели к тому, что Шон поругался с отцом и матерью и решил увести жену и дочь от ревнивого взгляда Мэри-Энн, и через две недели они переехали в дом на Логан-Плейс, который предложила Урсула. Дом нуждался в ремонте, но жить в нем было можно. Теперь Энди не нужно было возвращаться подолгу домой, а по утрам рано вставать. Аврору отдали в одну из школ, на что приходилось изыскивать средства — это была новая школа, открытая на основе старой, школа языков и искусств, где Аврора решила профессионально заниматься танцами, а именно: балетом. Шон порвал со своей семьей окончательно, бросил родительский бизнес, Энди стала еще больше работать, муж же занялся написанием книг, что приносило немного денег, но зато жила молодая семья сама по себе. *** Март 1947. Ожидание ребенка несильно изменило Джулию, хотя сначала вся ее душа взбунтовалась против этой беременности. Она оставила ребенка только ради Джорджа и его семьи, конечно, ее отец тоже радостно воспринял эту новость, но сам Джулия страдала. Только спустя несколько месяцев, когда ее животик немного округлился, внутри загорелся фитилек нежности, охватившей все ее естество. Когда ребенок стал шевелиться, она ощутила себя по-настоящему счастливой и любимой, любовь овладевала ею в те моменты, когда малыш шевелился у нее в утробе. Всю беременность она была на ногах, постоянно проводя время в галерее, общество, наконец-то, потянулось к искусству, словно приходя в чувства после долгого сна, поэтому присутствие Джулии стало больше необходимостью, нежели блажью. Вдруг пояснице появилась странная боль, а ноги показались ватными, на пол пролилась лужица воды, Джулия немного испугалась, но потом быстро пришла в себя; к ней подоспел Роберт, чтобы поддержать, отвел к машине и повез в госпиталь к Энди. Обрадовавшись, что у нее появилась минутка, Энди решила заполнить бумаги, в глубине души радуясь, что Грейс сегодня нет здесь, и она не будет нарушать ее покой своими лекциями и нравоучениями. Но ее уединение прервала Энн, она робко прошла в кабинет Джейсона, которым Энди могла пользоваться по-своему усмотрению, и все знали, что ее можно искать здесь. — Что стряслось, Энн? — деловито задала вопрос Энди. — Там роженица, и все заняты, остались только вы, — Энди устало вздохнула. — Ты же знаешь, что доктор Шадон нас всех убьет за это, — Энди поняла, что это была слабая попытка, возражать было бесполезно, поэтому она послушно последовала за Энн. — Тетя Диана? Джулия? — Энди нахмурилась: ну вот, ее звездный час настал... Джулию увезли в палату, оставив Диану и Роберта вдвоем; через некоторое время подоспели Виктор с Элеонорой и Джорджем, а еще позже приехали Джейсон и Флер. Ожидание сводило Джорджа с ума, он просто удивлялся, как могут оставаться спокойными Джейсон и Виктор. На уже давно улице стемнело, потом начало светать, будто эта ночь никогда не закончится, а день не наступит. Больница заполнялась людьми, появились первые зеваки, начался новый рабочий день — только тогда к ним вышла усталая Энди. — Как она? — первое, что сказал Джордж. — Все хорошо, она устала, но все остальное замечательно. Очень красивая девочка, — ответила Энди, облокачиваясь о дверной косяк. Поскольку у Виктора была только одна дочь, он больше всех радовался рождению внучки: это еще раз докажет отцу, что он никогда не будет соблюдать глупую традицию. — Пойдем, Джордж, она хочет видеть тебя. — Джули, — прошептал Джордж, опускаясь на колени перед ее постелью. — Как ты, дорогая? — Все хорошо, — хрипло произнесла она, прижимая к себе маленький сверток. — Правда, красивая? — Она похожа на тебя, — малышка сжала его палец. — Очень красивая. — Но наш долг родить сына, дорогой, — Джулия попыталась рассмеяться, — но всему свое время. Как мы ее назовем? Мы с тобой совсем не думали об этом... — Дженнифер, — их глаза встретились, — с валлийского это значит «чистая». — Мне очень нравиться, — Джулия замолчала, мечтательно добавив. — Дженни... — Дженнифер Бланка Лейтон, — продолжил Джордж, положив ребенка в кроватку, — будем вводить новую традиция, отбросим помпезные сложные имена. Спасибо тебе, дорогая. Вот так начало появляться третье поколение Лейтонов. Что ждет это поколение, которому придется построить свою жизнь? *** — Уволь свою дочь, эту наглую девчонку, — Грейс вбежала в кабинет Артура, набросившись на него с упреками. Это было то утро, когда на свет появилась Дженнифер Лейтон. — Для этой девчонки не существует никаких правил! — В чем дело, Грейс? Я только пришел, а ты накидываешься на меня с упреками, — Артур сел за свой стол. — Твоя дочь самостоятельно приняла роды! — ответила Грейс. — Славу богу, что все обошлось! — Все хорошо, Энди уже не девочка на побегушках. Хватит ей назначать частые ночные смены, Грейс! — Артур оставался внешне невозмутимым, но внутри него уже вскипал гнев. — У нее есть муж и дочь, скоро она сама станет матерью, хотя об этом еще не знает! — Ты всегда ее будешь выгораживать! — выпалила Грейс. — Я ей говорила, что она еще не готова к этому, что ей еще нужно учиться, но она все равно сделала это! Я еще удивляюсь, что муж этой девочки не подал жалобу! — Муж этой девочки — Джордж Лейтон, ты должна понимать, что это кузен Энди, — Артур с трудом сдерживал улыбку ликования над Грейс, она уже порядком начала надоедать, но поставить Энди на ее должность он не смел. — Зря она решила продолжить вашу так называемую династию! — процедила сквозь зубы Грейс. — Почему зря? Сегодня ночью она доказала обратное. Ты злишься, что она вышла замуж за Шона, а не за твоего сыночка, — это был как укол рапирой. — Ты зря стал руководителем! — она думает, что таким заявлением унизит его? — Уходи, пока я не уволил тебя, — прошипел Артур. — И больше никаких частых ночных смен у Энди. Если с моим внуком что-нибудь случится, в этом будешь ты виновата, Грейс! — женщина, громко хлопнув дверью, ушла; от гнева ее била дрожь. С Артуром ей пришлось согласиться из-за боязни потерять работу, но ненависть к Энди, этой самонадеянной девчонке, возомнившей себя непонятно кем, она не смогла задушить. Дочь Артура ничего не добьется в этой профессии, отец ее когда-нибудь уйдет, и она тогда навсегда покинет госпиталь! *** Осень 1947. Ну, где же он!? Сколько можно ждать? Где он пропадет? Она ждала его уже час на Пиккадилли, постоянно поглядывая на ручные часики, с унынием наблюдая, как бежит секундная стрелка. Ждать на ветру становилось все холоднее. Хмурое утро и безрадостное небо не предвещали ничего хорошего, однако Лондон, несмотря на это, все равно был торжественным и живым. А недавно на недостаток средств отметил свадьбу наследной принцессы, в те дни столица утопала в цветах и солнце. Да, весна и лето были потрясающими, удивительными, дающими надежду, что дальше будет лучше. В те весну и лето цвела ее любовь, будто приподнимая ее над землей, наполняя безграничным чувством радости и неги. Почти полгода с момента начала их романа они узнавали друг друга, постигали души и разум, не доходя да плотских удовольствий, да и он особо не спешил, словно оттягивая момент, будто причинит им слишком много боли потом. Так они провели остатки прошлого лета и прошлой осени, но когда наступил новый год, они не смогли больше сдерживать себя, до безудержности ласкаясь, подчиняясь древнему закону любви. Это было счастье, их маленький мир, который существовал только для них и который они не кому не показывали, тщательно скрывая. Любовь застилала им глаза, они стали терять счет времени, бдительность, не контролировать необузданное влечение. Слишком сильно они любили друг друга. Интересно, а падать будет также больно? Засунув руки в карманы своего старенького пальто, Елена потупила взгляд, шаркая ногой по асфальту. — Елена, — она обернулась, кидаясь к нему в объятья. — Прости, что я опоздал, — он поцеловал ее в губы, но глаза его были печальны. — Что с тобой? — спросила Елена, пряча руки у него на груди. — Эрнст все знает, и Ксантия тоже, — Елена уже привыкла, что он называет дядю и мать по имени. — Все скверно! — он сжал кулаки. — Том... — она не смела смотреть на него, лишь ощущала, как бешено бьется его сердце. — Я должен жениться, — ее сердечко мучительно сжалось, конечно же, не на ней, бесприданнице, у которой старый дом и немного денег от отца. — На Мириам Уэлш, — только не на ней! Эта Мириам отнюдь не красавица и, к тому же, строит из себя пуританку, а сама, наверняка, блудница. Она являлась ему троюродной сестрой по Саттонам. Елена шумно втянула в себя воздух. — А если не женишься? — она хваталась за любую возможность. Муж Энди же отказался от семьи — почему Том не может? — Тогда я буду должен неприличную сумму денег. Он ведь растит меня с семи лет, все оплачивал он. Эрнст с легкой руки моей матушки прикарманил все, принадлежащее моему отцу, — Елена замерла: разве они смогут выплатить такую сумму? — Значит... когда будет свадьба? — Елена чуть не падала в обморок от этой мысли. — В декабре, — прошептал он, она приникла к нему. — Значит, у нас немного времени, да? — он стирал слезы, катившиеся по ее щекам. — Да, — прошептал он ей в губы, они были так молоды, жизнь только начиналась, и ее жестоко оборвали... Вчера вечером его хрустальный мир разбился, хотя все складывалось прекрасно. Недавно они с Джорджем Лейтоном устроились в одну из компаний, где еще находились на стажировке, будущее проглядывалось, показывая неопределенные очертания. И тут все рухнуло в бездну. Кто сказал Эрнсту о его романе с англичанкой русского происхождения? Елена образованна, ей двадцать лет, ее родители — достойнейшие люди, — чего еще нужно Эрнсту и Ксантие? Эрнст угрожал племяннику большими суммами, в стране и так нет денег, где он их найдет? Поэтому все, что оставалось сделать — жениться на своей троюродной сестре. Мириам, эта блеклая блондинка, не привлекала его, не вызывала никаких желаний, как он ляжет с ней в постель, когда он хочет только Елену, как он выполнит условие дяди? Это решение стоило ему спокойствия. Он долго думал, решал, он не мог держать ее подле себя ради собственного самолюбия, делать это назло родне. Елена стоила большего, чем простые встречи на квартире, где до этого они любили друг друга. Елена долго прождала, ибо он не мог собраться с мыслями, потом ему с трудом далось признание. — Значит... когда будет свадьба? — ему было больно смотреть на нее, как она хватается за последнюю надежду. — В декабре, — прошептал он, она приникла к нему. Лучше бы его убили. — Значит, у нас немного времени, да? — он стирал слезы, катившиеся по ее щекам. — Да, — прошептал он ей в губы, они были так молоды, жизнь только начиналась, и ее жестоко оборвали. — Только этот миг, — она оторвалась от него. — Это, значит, конец? — робко задала вопрос она. — Да, — проронил Том, — конец. Елена разрыдалась прямо посреди Пиккадилли, прильнув к груди возлюбленного. Несколько мгновений, и наступит темнота, несколько вздохов свежего воздуха, несколько поцелуев, несколько объятий, и одна ночь любви, чтобы запомнить этого мужчину навсегда, впитать в каждую клеточку тела, частичку душу, насладиться любовью, ибо после сладкой любви всегда горько пробовать плод нелюбви. «Нет ничего хуже одиночества вдвоем, — подумала Елена, — одного страдания на двоих, находиться в одной тюрьме и не прикасаться друг другу. Все закончилось, лишь ветер понемногу развеивал печаль, ведь его нельзя приручить — он свободен, а мы — нет...» *** Жизнь как река: то убыстряет свой бег, то его замедляет, то несет разрушения, то дарит умиротворение. Она как черное и белое, как враг и друг, как два борца. Время меняет действительность, изменяя и нас. Спустя годы прошлое видится кошмарным, а будущие таким радостным, что летишь к нему. Наши поступки всегда свершаются подавлением чувств, мы отрицаем это, но, как рыбки, зависим от реки. Да, жизнь, как река, — сильная, бурная, спокойная и скучная. Но это наша жизнь. Когда в начале декабря Энди протянули маленький сверток со сморщенным красным лицом, она не знала, что и думать. Шон был без ума, ведь у него родился долгожданный сын, которого назвали Домиником. Маленький Доми, как его прозвали домашние, стал их маленьким центром вселенной. Энди забросила работу, не думая о том, что будет, когда она вернется обратно, да и у Шона все ладилось. Его последний роман «Камея» разошелся приличным тиражом. Каким-то образом это произведение о силе прощения подействовало на его отца, графа Данви, и он приехал к ним на Логан-Плейс однажды в субботу... Энди отворила дверь и увидела на своем пороге графа и графиню. Максим Дэндридж и его строгая Жюстина. Энди пожалела, что не сделала с утра прическу, и отпустила прислугу, чтобы провести входные без посторонних. Она провела дорогих гостей в гостиную, Шон еще спал, так как весь вечер они не могли утихомирить Доми. Энди подала чай, радуясь, что дома хотя бы порядок. Жюстина, как всегда, элегантно выглядела, платиновые локоны выглядывали из-под красивой сливовой шляпки, гармонируя с платьем похожего цвета и ниткой жемчуга на шее. Энди почувствовала себя на ее фоне дурнушкой, она поправилась, у нее не было времени смотреть за собой. — Доброе утро, Энди, — по лестнице слетела Аврора, замирая при виде бабушки и дедушки. Аврора отвернулась. Что они скажут, ведь она постоянно помогает Энди. Бабушка будет ругать ее за то, что она эксплуатирует падчерицу. — Здравствуйте, — промямлила она. А, гори оно все синим пламенем! Энди сейчас тяжелее всех, какая разница, что скажут. Она направилась на кухню, принявшись жарить тосты и жарить омлет с тушенной морковью. Для Авроры Энди стала подругой, а не матерью, и девочка гордилась молодой мачехой, хотя подруги думали, что все мачехи — ведьмы. Пока Энди о чем-то говорила с родственниками, Аврора успела приготовить завтрак. — Шон, — услышала она. — Как ты? Она совсем тебя измотала! — воскликнула Жюстина. — Совсем ничего не ешь... — Все хорошо, — отмахнулся он. — Шон, у вас есть деньги? — напрямик задал вопрос Максим, собираясь выписать счет. — Или помочь карточками? — Нет, мы живем сносно, — Шон переглянулся с женой, лучше он возьмет денег у тестя, нежели у родного отца. — Точно? — Аврора вздохнула, она почти перестала слушать, о чем говорят все. — Что ж, нам, наверное, пора, — девочка дождалась, когда они уйдут. Родители Шона стали чаще приезжать к ним, привозя то корзину фруктов Авроре, то свежую рыбу, то отвозя Аврору на каток, а Жюстина предлагала помощь с Доми, отпуская Энди по делам. Мало-помалу их отношения стали напоминать подобие семейных. Энди не возражала против такой помощи, только не понимала: это намерено или от чистого сердца? Урсула просила ее верить в лучшее, и Энди невольно приходилось это делать, вспоминая слова матери — «лучше худой мир, чем война». *** Отчаяние затопило ее с головой, она хотела утонуть в нем, уснуть, забыться и никогда больше не просыпаться, она не хотела чувствовать боль, страдать и сожалеть. Все решилось в тот день, когда мерзла пару часов на Пиккадилли, ожидая своего любимого. Она помнила его печальные глаза, его слова преследовали ее по ночам. У нее отняли жизнь, словно вырвали бьющееся сердце, втоптав его в грязь прямо у нее на глазах. Ее оторвали от него, отобрали... И эту жизнь отобрала Мириам Уэлш, глупая гусыня, которая приходила в галерею Фоксов, зная, что она куратор Джулии, но ни разу не смогла подойти и поговорить с ней, у нее не хватило смелости. Презренная дрянь. Елена вошла в их тесную квартирку, где еще несколько месяцев тому назад они предавались любви. Том разрешил сюда приходить, когда от жизни будет совсем тошно, он заплатил до конца этого года. Этот год почти закончился. Ей удалось раздобыть бутылку дешевого вина, она хотела напиться. Елена скинула туфли, опускаясь в старое жесткое кресло, открыла бутылку, даже не удосужившись налить вино в стакан. Завтра утром он женится, завтра ночью его руки будут касаться Мириам, завтра умрет она вместе с его свободой. В прихожей послышался шум, но это уже не волновало ее, пусть придут, ограбят, брать-то у нее ничего, надругаются, если дух уже мертв. Все кончилось, это ночь последняя, когда в ней теплится жизнь. Елена откинулась в кресле, когда ее застигло знакомое и любимое: — Елена? — неужели она так напилась, что у нее галлюцинации? — Что ты здесь делаешь? — она обернулась, на пороге спальне стоял Том. Его рубашка была помята, сам он еле держался на ногах. — Пришла топить горе, — ответила она, — а ты? — Тоже, — она поднялась, идя навстречу к нему. — Поцелуй меня. — Ты пьян! — возразила она. — Том, — он оперся на нее, заглядывая в медовые глаза. Она ощутила на губах вкус виски, горячие ладони у себя на талии, возбужденную плоть, упершуюся ей в живот. Она стала задыхаться, ей стало немного не по себе, она начала сходить с ума. Его губы скользнули по ее шее, потом ниже, доходя до ворота шерстяного платья. Том нашел молнию, быстро опуская вниз бегунок. Он вытащил ее дрожащие руки из рукавов, спуская платье вниз. Его страсть была безудержна, Том больше не мог ждать. Столько бессонных недель, столько ночей, когда он лежал в постели, смотря в потолок, сгорая от желания быть с ней. И вот сегодня она была его. Сегодня. Было только сегодня. Ибо завтра будет только боль. Утром придет сожаление. Елена проснулась рано утром, когда Том одевался. Она не хотела встречаться с ним и выслушивать оправдания и слова сожаления. Она просто хотела, чтобы эту ночь ничто не могло опечалить. Том, оставив записку, ушел. Тому с трудом дались клятвы в церкви, с трудом он выдержал венчание и банкет. Это напоминало ему пир во время чумы: в стране нет денег. Дай Боже, ей бы наскрести на летнюю Олимпиаду и на все остальное, а они едят за счет дядюшки Сэма и заставляют его радоваться. Все возвращается. Мириам сияла, он пытался проводить время с Шоном или Джорджем, Джастин утешал, что в будущем он наверняка сможет развестись. Только это и грело Тома, но большего всего его беспокоила брачная ночь. У него никогда не было тупого механического секса, он никогда не делал это беспристрастно, будь то фривольная американка или же Елена. Как не пыталась Мириам пробудить в нем нежность, все было тщетно. Он сам себя возбудил, ибо новоиспеченная жена не будила в нем ничего. Он хотел причинить ей боль, вызвать навсегда отвращение к этому, чтобы у нее больше не было желания затащить его в постель. Это будет грубо, пускай он будет себя чувствовать бесчувственной скотиной, зато с этим ему будет легче жить. Да, этой кровью, он мечтал сохранить верность любимой. Сегодня он упал в пропасть, сможет ли он взлететь когда-нибудь еще? ГЛАВА 35 Сердцем ищи себе сердце. О. Хайям Весна 1948. Теперь и он вступил во взрослую жизнь, и теперь отец мог гордиться не только его братом. Роберт в свои девятнадцать уже смог завоевать доверие отца и стать его помощником, он предлагал планы развития компании, и Виктор порой соглашался. Он отличался острым умом и прагматичностью, рассудительностью и серьезностью. Ему не составило труда поступить в медицинский колледж, хотя он осознавал, что вряд ли будет дневать и ночевать в госпитале, как дядя Артур, Джейсон или кузина Энди, поэтому для управления компании Роберт выбрал фармацевтику. Виктор же осознавал, что сын не станет таким же талантливым, как Фредерик Сван, и что ему больше подойдет роль управленца, но, несмотря на это, Роберт работал в лаборатории лучшего ученика Фредерика. Роберт не предпочитал иметь любовницу, вместо этого у него была девушка, Лара Харт, с которой он встречался еще со школы. Лара была первой красавицей соседней школы для девочек. Она всегда ходила с толпой подружкой, менее прекрасными девушками; это было немного эгоистично, но Роберту нравилось такое поведение. Родители Лары владели небольшой булочной в Кенсингтоне, куда по утрам любила захаживать Глория за свежим горячим хлебом. У Лары были русые кудри и ореховые глаза, милый, слегка вздернутый носик и лицо сердечком — одним словом: кукольная внешность. Но если с подружками Лара вела себя отстранено, то с Робертом всегда была свободна. Ему было семнадцать, а ей около шестнадцать. Как-то поздно вечером, после танцев, они стали любовниками, но жениться Роберт не хотел, для него брак был серьезным предприятием, для него нужна девушка, которую он будет любить, хотеть, и мечтать они будут об одном и том же. Пока Лара не закончит школу, ни о чем таком не стоило и мечтать. — Нам нужно найти финансиста, — начал Роберт, Виктор просматривал в это время документы. — Зачем? — Виктор поднял глаза. — Нам нужен кто-то, чтобы просчитывал прибыль и расходы, так легче было бы распределять зарплату, повышая ее, и запускать новые проекты, — Роберт выдохнул, гадая, как расценит это предложение отец. — Что ж, вот и сам займешься этим, — ответил Виктор, думая, что и вправду с таким человеком ему будет легче управлять. Претендентов на новое место в «Лейтон и Ко» было не так уж и много, но все же Роберт устал выслушивать соискателей. Для него было важно, чтобы эти люди понимали, с чем имеют дело, и что цель всего предприятия Виктора не набивать карманы, а помогать людям. Гомеопатию никто еще не отменял. После семерых он решил признать поражение и сказать отцу, что идея абсурдна. Но вошел последний претендент, высокий, с узким лицом и орлиным носом, зелено-голубыми глазами, выглядывающими из-под темных волос. — Арман МакОлла, — произнес он. Арман МакОлла был наполовину шотландцем, наполовину французом. Ему исполнилось двадцать девять лет, и он был женат на скромной Себилле, которая подарила ему сына Майкла четыре года назад. Говорил он просто, но красноречиво, рассказывал, как получал образование в Эдинбурге, а потом работал там и только за год до окончания войны приехал в Лондон, где и встретил супругу. Роберту Арман понравился, у него уже был небольшой опыт, он был молод и перспективен и, самое главное, понимал, куда вести «Лейтон и Ко». — Ну, что ж, вы приняты, Арман МакОлла, — произнес Роберт, пожимая ему руку; он еще не знал, что этот человек навсегда изменит его семью. Ведь ему уготована определенная роль в нашем рассказе. Они быстро сдружились, несмотря на разницу возрасте. Арман легко вошел в их компанию, найдя общий язык с Джорджем и Томом, а потом уже с Джастином и с Шоном. Виктору нравился этот молодой человек, его идеи привлекали, зарождая надежду на счастливую, беззаботную жизнь, какая была до кризиса. Себилла МакОлла тоже сразу же очаровала всех; эта маленькая скромная женщина прелестно говорила, частенько вставляя французские словечки. Но ревность она не вызывала ни у Энди, ни у Джулии — обычная пухленькая брюнетка со смешным выражением карих глаз. Только одно озадачивало: как она могла так близко сойтись с Мириам и Зоей? Но это недолго занимало их мысли, осознание придет позже, когда будущее преподнесет свои подарки... *** Развод давался тяжело. Папаша Бишоп попытался его припугнуть, но Джастин оказался мальчиком не для битья. Он больше не мог терпеть измены жены, как всякий и каждый стремился перемыть ему кости, трепав благородное имя Трейнджов на каждом шагу. Джастин не искал новых чувств, он лишь желал поскорее отделаться от Зои, тем более что во все времена шли на уступки мужьям, чьи жены неверны. Сейчас уже совсем другие, многое не кажется таким диким, за эти пятьдесят лет столько изменилось, что многому уже никто и не удивлялся. Все что хотелось Джастину — оставить Вивьен в своей семье, не отдавать ее на воспитание Бишопам, чтобы из девочки не сделали вторую Зою. В апреле Джастин наконец-то получил долгожданную свободу, да и Вивьен осталась с ним. Любовь всегда находит нас в неожиданных местах. Она приходит, когда ее совсем не ждешь, она без стука входит в твое сердце и пускает корни, как росток, ищущий пристанище. Закат и рассвет, дуновение ветра и хрустальный звон приобретают смысл для тебя, когда во всем слышна любовь. Вот так и случилось с Джастином. Он жил и не ждал любви, считая, что во второй раз с ним не произойдет такой восторг. Дафна, ох, Дафна! Пленительная красота и нежность. Он любил ее на расстоянии, боясь подойти, боясь и нарушить то очарование, скользящее между ними. Ведь эта любовь запретна, ей всего только шестнадцать, никто его не поймет, ни примет это чувство, а он не позволит ей упасть в бездну. Она не знает о нем. Даже не подозревает, как он ею любуется, когда девушка прогуливается по Виктории-роуд с подружками. Впервые он увидел ее стоящей неподалеку от их дома. На ней было простое вишневое пальто, на плечи падали мелкие шоколадные кудри, она явно кого-то ждала. Ему, как бывшему разведчику, не составляло труда узнать, кто она такая. И уже через неделю он знал имя своего объекта вожделения. Дафна Коллинз, дочь композитора, сочинявшего музыку для фильмов; ее мать умерла шесть назад. Дафна сама училась музыке, жаль, что в шумном городе не было слышно ее игры. Джастин вышел на улицу, ночные краски давно сгустились, воздух приятно холодил кожу, тусклый свет фонарей падал на темный асфальт. В их доме горел слабый свет, родители еще не спали, а Вивьен уже уложили в кровать. Он часто по вечерам выходил прогуляться по Виктории-роуд, чтобы немного подумать, постараться унять душевную боль. Многие предпочитали пить, но это не для него, совсем не для него. В слабом свете он увидел знакомую женскую фигурку, куда-то идущую. Джастин следил, как она удаляется от своего дома в неизвестном направлении. Он решил пойти следом. Улицы местами плохо освещались, и кто только не бродил в это время. Он услышал крик и быстрее бросился в переулок. Двое кинулись на утек, когда один из них получил кулаком в скулу, а второй в пах ногой. Джастин подошел к девушке; наверное, они собирались ее ограбить. — Все хорошо? — спросил он. — Да, да... — прошептала она, робко глядя, — они ничего не успели сделать. Спасибо вам. — Зачем бродишь по ночам? Лондон после войны ужасен, — заключил Джастин, беря даму под руку и настойчиво направляя к дому. — Хорошо, что я часто выхожу по ночам. — Тоже грабить? — она тихо засмеялась; в свете фонарей он разглядывал черты ее лица, приметил озорные стальные глаза. — Я живу в таком беленьком большом доме, — съязвил он в ответ, и она чуть прикусила язык. Джастин Трейндж! Да, все девчонки с их улицы сохли по нему. Красивый, храбрый и, главное, свободный. — Меня зовут Дафна Коллинз, — сказала она неожиданно. — Джастин Трейндж, — она улыбнулась, — мы пришли. И больше не гуляй по ночам, а то спасителей не оберешься. — Хорошо, — она бросилась наутек в свой подъезд. Он не смел подойти, подумав, что она посчитает его маньяком. Дафна же забыла о той встречи, хотя все девчонки только и трепались о Джастине. Они обсуждали, в чем его видели, как он по выходным выходит из дому со дочуркой гулять, какие друзья к нему приезжают. Только и были крики, кто бы встречался с темненькими, а кто со светленьким, никого не останавливало, что почти все они женатые. Дафна же оставалась равнодушной ко всему. Пока утром не заметила, как он садится в служебную машину с симпатичной блондинкой, как позже выяснилось, его бывшей женой. «Так почему же женщины сходят с ума от Джастина Трейнджа, — спрашивала себя Дафна. — Что они находят в нем такого? Справив свое семнадцатилетние в конце мая, ей захотелось с ним встретиться вновь. Только вот ищет ли он такие встречи?» *** Тошнота по утрам не проходила, и это уже не могло быть простым отравлением, как она подумала вначале. И не могло быть психическим расстройством. Это могло означать одно. Чтобы убедиться, ей нужно было обязательно встретиться с Энди. Подруга сейчас мало работала, по несколько часов в неделю, Елена решила обязательно прийти. До госпиталя девушка доплелась на негнущихся ногах, волнение захлестывало ее каждый раз, как она понимала, что все очень скверно. Она села в кресло, Энди улыбнулась ей, натягивая перчатки. Обследование длилось недолго, но достаточно, чтобы уверенность потухла, особенно когда Елена увидела удивленный взгляд Энди. — Что ж, могу поздравить тебя, — сказала Энди. — Он женат? — Елена поджала губы, пожалев, что пришла именно к Энди. — Да, — прошептала она, — он женат. — Что ж, я не советую аборт, — посоветовала Энди, делая записи. — Это Том, — вдруг произнесла Елена. — Не знала, что у вас роман, — доктор отвлеклась от записей. На следующий день мисс Сван пришла к Лейтон, только так она могла встретиться с Томом. Джулия возилась в детской с Дженни, Диана уехала к сестре в Грин-Хилл, Виктор работал в кабинете, Роберт где-то пропадал со своей Ларой, Джордж же читал газету в гостиной. Он тепло встретил ее, предлагая, как всегда, чашку чая. — Джордж, скажи, что я буду ждать Тома завтра в восемь на Пиккадилли, — попросила она, отводя глаза в сторону. — Хорошо. Кстати, я давно догадывался, что у вас роман, — Джордж встал, проходя в столовую. — Честно, меня это не должно касаться. Я скажу ему, конечно. Она ждала этой встречи, но не знала, что сказать и что ждать. Он, как всегда, опоздал, Елена уже хотела уйти. Том похудел и побледнел, от него слегка пахло спиртным. Он что, так заглушает горе? Он пожал ей руку, даже не смея обнять, его глаза лихорадочно сияли. Сейчас он скажет, что Мириам ждет ребенка и чтобы она не искала с ним больше встреч... То, что сказал ему сегодня Джордж с утра, привело его в замешательство: что хотела Елена? Том решил пройтись, чтобы шум города и толпы людей им не мешали. Елена устало вздохнула, они оба молчали. Между ними возникло напряжение, почему они так далеки друг от друга? Почему нет прежнего трепета, желание и радости? — Мириам ждет ребенка, — это было как гром среди ясного неба, — ждем его к лету. Что ты хотела? — в его голосе она услышала раздражение и неприязнь. — Уже ничего, — прошипела девушка и ушла. Через три дня Елена завтракала вместе с Верой, та еще не ведала о ее предстоящем материнстве, да и она не знала, какие слова подобрать, чтобы она все поняла. Они давно жили вдвоем в старом доме, у них не было ни прислуги, ни временной домработницы, все приходилось делать самим. Вера давно не искала дочери женихов, поняв, что за отношения связывают ее с Саттоном и что ей нужно время пережить предательство. Кто-то позвонил, Вера открыла дверь; на пороге стоял высокий светловолосый мужчина с блестевшей сединой. Он был дорого одет, что бросалось в глаза. — Мне надо поговорить с Еленой Сван, — Вера впустила его в дом. — Эрнст Саттон, — Елена замерла с ложкой в руках на полпути к рту. — Это важно. — Выгони его, мам, — процедив сквозь зубы, сказала Елена. — Возьмите хоть деньги на аборт, — он положил конверт на стол. — Не все можно купить, убирайтесь вон! Слышите?! — Эрнст ушел так же быстро, как пришел. Разговор с матерью был не из легких. Вера умоляла ее не делать поспешных выводов и действий, постоянно повторяя, что все у них получиться и без Саттонов, что все будет хорошо, и Елена поверила. Пускай она не нужна Тому, зато у нее осталась мать, единственный близкий человек. Ночью Елене стало плохо, а утром Грейс принесла плохие новости: Елена потеряла ребенка. Вера винила только себя, что не уберегла дочь от разочарований в любви, что передала ей такие гены, ведь у нее у самой случилось два выкидыша. Ничего уже было не исправить, но больнее всего было увидеть Мириам с огромным пузом, светившуюся от счастья. Почему одним достается все, а другим только боль и пустота? Почему все так несправедливо? Ответов у Елены не было, да и не могло быть. Только в боли рождаемся мы, она нас превращает в людей, спуская с небес на эту грешную землю. *** За окном шумела майская ночь. Такая теплая, такая необыкновенная. Небо чудилось бесконечным, неизведанным и чарующим. По чернильному небосклону проплывали, словно стайки лебедей, перистые, почти не заметные облака. На ветру колыхались ромашки, лилии и пионы, волнуя это цветное море, мерцая в лунном свете, повторяя дуновения весеннего ветерка. Невидимые соловьи пели посреди неба, благословляя ночь, и, казалось, только благодаря им так тонко пахли цветы, и так остро ощущалась страсть. Ночь, как всегда, была полна сюрпризами. Где-то далеко ворковали голубки, создавая вместе с соловьиной трелью милую мелодию. А запах майских цветов сливался с ароматом лондонских улиц, наполняя трепетом и нежностью. Город погрузился в легкий сон, позволяя ночным маленьким радостям торжествовать в нем, разносить дурман по проспектам и площадям. Столица находилась в мягких объятьях сна, отдыхая от шума и суеты, готовясь у новому утру. — Так дело не пойдет, — прошептала Джулия, прижимаясь к мужу. — Так скоро у нас появиться еще один ребенок, а нам и так тесно, ведь Роберт вырос, и Элеонора подрастает. — Нам не будет тесно, — ответил Джордж, Джулия непонимающе захлопала ресницами. — Мы скоро переедем. — Куда? Ведь у нас нет денег купить что-нибудь! — возразила Джулия, выскальзывая из объятий мужа. — Почему? У нас есть квартира! — возразил он. — У нас есть большая квартира на Бонд-стрит, мы сделаем ремонт. — Это квартира твоего отца! — от былой идиллии не осталось и следа, в принципе, с Джулией было всегда так. Ее испанский темперамент давал о себе знать: она легко воспламенялась, и они быстро переходили от страсти к спору. — Это моя квартира, она стала моей с совершеннолетием! Почему тебе так сложно это принять? Это чудное жилище, — спокойно проговорил Джордж. — Джордж, мы... — Все налаживается Джулия, я дам тебе достойную жизнь. Ты мне веришь? — он обнял ее, Джулия почувствовала, как счастье и тепло разливается по жилам. — Верю. Значит, будем делать ремонт? — на ее лице появился знакомый румянец, а глаза озорно засияли. — Будем. Все, как ты захочешь, — оправив одежду, забрав бокалы с вином, они отправились в дом. Утром они долго нежились в постели, купаясь в утреннем солнце, заливавшем помещение. Дженни открыла дверь; для нее было трудно осознать, что теперь у нее комната, отдельная от родителей. Она вошла и запрыгнула на постель между мамой и папой. Джулия прижала дочь к себе, весело рассмеявшись, Джордж как-то странно посмотрел на всех. — Поехали смотреть квартиру, — произнес он. — Я сам там был пару раз. *** Октябрь 1948. Новости были утешительными. Злость и обида так сильно засели в ее душе, она просто сроднилась с ними. Но радоваться совсем не хотелось, не получалось, да и разве можно было радоваться чужому несчастью? В первые минуты ее охватило это чувство, когда в середине лета позвонила Энди, сообщая, что Мириам родила мертвого ребенка. Елена хотела торжествовать, но мораль и совесть не позволяли ей это делать. Как же все сложно было! Прошел почти год, а она так и не ощутила себя свободной. Ей нужна была отдушина, и она ее нашла. На одной из выставок в галереи, где устраивал свое выставку один из знакомых Джулии — фотограф Йен Фергасон, который уже выставлялся почти полгода назад у них. Елена не успела с ним познакомиться, так как и прошлую, и эту выставку вела сама Джулия. В прошлый раз она готовилась к экзаменам, а в этот уезжала с Верой в Париж по делам музея. Вере нужна была помощь в переговорах, да и она посчитала, что дочери необходимо развеяться. — Кто эта очаровательная леди? — спросил он у Джулии, глядя на Елену, одетую в серое платье и в туфлях на высоченных каблуках. Она уже шла к ним и знала, что он спрашивал у Джулии; от его жадного, поглощающего взгляда просто нельзя было укрыться. — Елена Сван, куратор, — произнесла Елена, протягивая руку. — Йен Фергасон, — он поцеловал тыльную сторону ладони. — Я пойду к Джорджу, который мило беседует с какой-то блондинкой, — Джулия мило улыбнулась, хотя Лена знала эту хитрую улыбку. — Иди, иди, покажи, кто в доме хозяин, — сказала ей Елена. Она ушла, оставив их наедине. — Вы любите фотографии? — спросил он. — Да, я часть этого праздника, часть Галереи Фоксов. — А я владелец этих работ, — Елена слегка отвернулась от него. — Я знаю. — А Джулия Лейтон — ваша подруга? — спросил он, его взгляд ласкал. — Да, мы уже давно дружим, а вы как с ней познакомились? — Елена отпила вина. — Я был знаком с ее матерью, еще тогда, в далеком тридцать шестом, я был молод, мне было восемнадцать, — значит, сейчас тридцать, прикинула Елена. — Я просил дать мне возможность, но она уезжала, запирая галерею. Потом началась война, я проводил выставки по возможности, если позволяли любовницы. Война закончилась, и я узнал, что галерею открыли, раздобыл деньжат и упросил Джулию. Она нравится мне, — отстранено произнес Йен. — Она замужем, — возразила Елена, — они вместе уже три года. А вы женаты? — она одернула себя: какого черта она задает такие вопросы постороннему человеку. — Разведен, и нет детей. А вы? — Я свободна, оправляюсь после неудачной любви. Он бросил меня, чтобы жениться на богатой наследнице, — это прозвучало горько. — Вот как — брак по расчету? — он приподнял бровь. — Не знаю, какое это имеет значение сейчас, — ответила она, загадочно смотря ему в глаза. — Не хотите потанцевать? — и они поставили бокалы на поднос официанту. Потом он вывел ее из толпы, прижал к стене, поцеловал, но Елена не вырывалась, а прижалась сильней. Его руки скользили по ее стану, проникая под юбку, она ощущала его возбуждение и таяла от того, что уже давно не ощущала такой ласки. Она очнулась, как услышала звук молнии, оттолкнула его от себя, отходя в сторону. Йен ушел, оставляя ее одну. Нет, это было сильнее ее, забыть Тома она не могла, слишком сильно любит, но Елена должна это сделать, ради себя. Несколько дней спустя Елена пошла прогуляться по магазинам и снова встретила Йена, он улыбался, когда заметил ее, и, расплатившись, подошел. Йен Фергасон стал красиво ухаживать за Еленой, которая за две недели поняла, что сдалась. Нет, она не любила или привыкла считать, что, кроме Тома, ей никто не нужен. Но испытывала к Фергасону нежные чувства. Тем более, как бы она не упиралась, ей нужен был мужчина. Ей хотелось ощущать себя любимой и желанной, чтобы дарили подарки, оказывали знаки внимания и восхищались, как богиней. Йен родился в Берлине, ему было уже тридцать, но он был несчастен. Его отец умер рано, и в семнадцать юноша бежал в столицу, понимая, что новая власть в Германии ведет страну в тупик. Когда ему было двадцать три, мать нашла ему невесту, он влюбился, а она уже давно сгорала от страсти к нему и хотела выйти замуж. Она знала о его бурной молодости, что он менял женщин как перчатки, приминая деньги от богатых любовниц, но, несмотря на это, три года они прожили счастливо. Потом ей стало скучно, и она соблазнила его друга; так продолжалось еще три года. Йен был ни сном ни духом об изменах жены, потом узнал, что, возможно, бесплоден и что его жена неверна. Все открылось тогда, когда она сказала, что ждет ребенка. Йен знал, что не может быть его отцом, и подал на развод. Целый год они делили имущество, затем он уехал в Нью-Йорк развеяться, где и начался бурный роман с одной замужней дамой. А следом были приключения в США, там он узнал, что у него есть шансы стать отцом. Йен ушел из ее жизни, ничего не сказав, просто уехал обратно в Лондон. Сейчас он встретил Елену, и ему нужны были серьезные отношения, по крайне мере, так казалось ему самому. Так быстро Елена не собиралась падать в его объятья и поэтому постоянно держалась на расстоянии. *** Отворив дверь квартиры на Бонд-стрит, Джордж впустил серую кошку на счастье. Сегодня они по-настоящему переехали в свое жилье. Он помнил, как все лето Джулия постоянно ездила сюда, следя за процессом ремонта, почти забросив работу. Когда открылись Олимпийские игры, Джулия стала все чаще бывать в городе, делая новые и новые кадры, наслаждаясь этим зрелищем. Все медленно, но верно вставало на свои места. Джордж ухмыльнулся, ставя Дженнифер на пол, она, быстро распахнув, свое малиновое пальтишко, бросилась прямо по коридору в спальню, прыгнув на большую кровать. Джулия села на кушетку, Диана здесь жила недолго, и поэтому ее присутствие здесь не так сильно ощущалось, как в Гарден-Дейлиас. Квартира была огромной. У Дженни была своя комната, где она могла спокойно рассаживать своих кукол в домике, носиться, как угорелая. Джорджу достался бывший кабинет Виктора, который к тому же являлся библиотекой. Еще одна большая и две небольших комнаты пустовали, Джулия пока не придумала, как применить их. Гостиную они совместили со столовой, что позволило сделать проявочную комнату для Джулии. Интерьеры были мягкими, нежными и в то же время небрежными, Джулии не хотелось помпезности, чтобы достаток бросался в глаза, ей больше нравился слегка потертый лоск, какой у них был сейчас. Она многое сохранило из того, что осталось в наследство от Виктора. Ей еще не было двух, а она говорила будто старше своих лет. Дженни взяла его за руку, ведя в свою комнату. Как куколка, подумала Джулия, она совсем не похожа на его родню, нет, в ней еще ярче проявилась испанская кровь — смуглая, будто она каждый день проводила под палящим солнцем, яркая шатенка, задиристый вздернутый носик, а глаза уже сейчас очаровали, такие бездонные, такие глубокие, как два карих колодца. До Джулии доносились обрывки их разговора, Дженни смеялась. После сытного ужина Дженнифер ушла спать, а Джордж и Джулия остались у камина в столовой. Им было хорошо вдвоем, гораздо лучше, чем раньше. Теперь, когда познали друг друга, оставив некоторые тайны в сердце, они стали как два сплетенных растения, как два слившихся воедино ствола деревьев. Джулия до сих пор боялась очнуться от сладкого дурмана, проснуться и понять, что всего этого у нее никогда не было. Все и в правду было как во сне: замечательная дочь, любимая работа, а теперь и свое жилье. Их жизнь приобретала форму и цвет, давая ответы на простые вопросы. В октябре всегда такая погода: безжизненное небо с вечно серыми тучами, застилающий дороги туман и непрекращающийся дождь напоминали: лето уже не вернуть. Джулия потянулась в теплых объятьях Джорджа, спрыгивая с постели. Она умылась и отправилась готовить завтрак. Она заварила себе этой противной травы, конечно, Джулия мечтала подарить Джорджу сына, это было нужно не только ему, но и Виктору, ведь Джордж — старший сын, он будущий глава семьи. Сегодня же Джулия ощущала неготовность стать вновь матерью. На запах свежих тостов и жаренного сыра и бекона пришли домочадцы. Джордж поцеловал ее в щеку, помог накрыть на стол. После завтрака Джулия поехала к отцу проведать его и Флер. Сестре в этом году исполнилось тринадцать, и она уже превращалась в дивную красавицу, совсем не похожую на их мать, пошедшую в английскую породу. Флер стала ветряной и романтичной, и это иногда беспокоило Джулию. Флер вечно сомневалась в себе. Джейсон же не считал, что во Флер что-то не так, зная особенности психики ее возраста. Флер превращалась в женщину, и изменения в ней стали неизбежностью. — У нас все хорошо, — ответил Джейсон, успокаивая дочь. — Флер учиться отлично, взрослеет, ты тоже такая же была в ее возрасте. — Была и поняла, что не могу быть такой дольше, — Джулия вздохнула. У этих двух сестер еще много будет виражей, крутых взлетов и падений. Осталось только гадать, какие сюрпризы преподнесет судьба их поколению. ГЛАВА 36 Порою женщины, чья красота совершенна, а достоинства редкостны, так трогают наше сердце, что мы довольствуемся правом смотреть на них и говорить с ними. Жан де Лабрюйер Весна 1949. Йена Фергасона не было в Лондоне уже полгода — он уехал в Европу, чтобы привезти оттуда материал для новой выставки. Елена впервые за эти месяцы при встрече почувствовала, как соскучилась. Он очаровывал, привлекал к себе, с ним она забывала все ужасы старого романа, мало-помалу приходя в себя от предательства и равнодушия Тома Саттона. Однажды она увидела его ужинающим со своей женой, они улыбались друг другу, нежно, будто нечаянно касались рук, лежащих на столе, и Мириам светилась от счастья. Елена не смогла пройти незамеченной, она ждала одного художника, Нила Бакстера, который привлек ее своей картиной «Весна», которую продавал на Трафальгальской площади. Том остановил ее, подходя и видя, как к ней спешит симпатичный высокий мужчина. — Здравствуй, — процедил Том. — Как у тебя дела? — Все хорошо, — вежливо бросила Елена, уходя к Нилу. Если раньше ревность глодала ее, то сейчас она будто бы вылечилась и могла свободно дышать, жить и мечтать. Звонок Йена привел ее в приятное замешательство, Вера подняла трубку и услышала вежливую просьбу позвать Лену; мать заметила, как она расцвела, как легкий румянец заиграл у нее на щеках, и в комнате появился заливистый смех. Она шла с ним на свидание! Это было то замечательное свидание, которое совсем не планируешь и не знаешь, что ждет тебя. Они гуляли по городу. Эта была весна, которая все меняет в этой жизни, одна из тех, положивших причудливую традицию, переворачивания с ног на голову и одаривания ощущением важности и счастья. — Что ж, летом я уеду в Штаты, — начал Йен. — Теперь я хочу посмотреть, что происходит там. — Что ж, это была чудная весна, — весело ответила Елена, вдыхая аромат майских цветов. — Ну, осенью я вернусь, — Йен подал ей стаканчик мороженого. — Надеюсь, ты не забудешь, что у тебя есть друг, по имени Елена, — он остановил девушку, заглядывая в ее медовые глаза. — А кто сказал, что ты мне друг? — возразил он, притягивая к себе, и поцеловал в губы, и Елена растаяла; ее уносил южный ветер к далеким, неизведанным берегам. — У тебя будут другие? — прищурив глаза, спросила Елена. — Конечно же, нет. Хочешь, поехали вместе? — предложил Йен, отпуская ее. — Не хочу, — Елена хитро улыбнулась, чмокая его в щеку. — Я обещаю быть верной подругой, — ее смех заражал всех в округе. Последний ужин они провели в маленьком ресторанчике на Оксфорд-стрит. Йен подарил ей охапку белых тюльпанов вместе с красочной открыткой. Они смеялись, и поглощали омаров и моллюсков, запивая шампанским и вином. Елена видела в его взгляде любовь и нежность, решительность и желание. Она уже так давно не проводила ночь в объятьях мужчины, что ей казалось, что она забыла прикосновение мужских рук к телу, жарких поцелуев и восторгов. После ужина она направилась с ним в его уютную квартирку, где на полу у журнального столика они пылко занимались любовью. Она отомстила Томасу Саттону, доказала, что вполне может обходиться без его любви: немного, но она любила Йена. Пусть живет со своей Мириам, как считает нужным. Только в тот день, когда они столкнулись, Елена увидела ревность в его глазах, ведь она встречалась с другим, и неважно, был ли он ее любовником или не был. Теперь мисс Сван точно знала: она свободна от любви Тома Саттона. *** Лето 1949. Ну что, 1 июня пришло, и я наконец-то могу дать свой ответ. Дорогой сэр Джастин, вы должны прекратить тайно наблюдать за мной и шпионить, а еще вы должны перестать тайно вздыхать по мне, когда я здесь, рядом — живая и настоящая. Я хочу принадлежать вам душой и телом, разделить с вами все взлеты и падения. Я буду в воскресенье, в четыре дня, ждать вас на Пиккадилли, где встречаются все влюбленные. Ваша Дафна Коллинз. Вот нахалка! Это первое, что пришло в голову Джастину. Письмо было написано немного по-детски, немного по-женски. Готова броситься в пропасть, не зная, разобьется или нет, взлетит или нет. Ей восемнадцать, все в этом возрасте немного не в себе и готовы совершать поступки, из-за которых будет стыдно потом. Ах, молодость! Ах, первые цветы, что так хрупки. Дафна, Дафна... Ты так свела его с ума, не понимала, что и он ради тебя был готов кинуться в пропасть и разбиться от этой любви. Безусловно, прежде всего, им двигало желание обладать ею, сделать своей, научить всему, что знал, показать все, что видел. Нет, его чувство отличалось от чувств Роберта к своей Ларе, он прекрасно видел, что кузеном двигала только похоть. Но он-то уже не раз на этом обжегся, больше такой глупости, как с Зоей или с Надин, он не совершит, они его научили, что с женщиной надо быть всегда осторожно, а вернее, избегать коварных особ. Он пришел к «Купидону», Дафна немного опаздывала. Джастин посмотрел на часы. У него в руках был букет белоснежных роз, который напомнил ему об аромате старинного вина. Почему он, почти не зная ее, готов сделать необдуманный поступок? Ведь он не имел возможность поговорить с ней, почувствовать, что у нее на сердце, проникнуться. Он шел в темноте на ощупь, как слепой, полагаясь на внутренний голос. Неужели прошлые неудачи не научили его не слушать свое сердце, сначала думать, а потом чувствовать? Ведь если бы он прислушался тогда к своему сердцу, то никогда бы не женился на Зое. И почему все мужчины так глупы? Сначала видят-желают, потом только думают. Вот и он стоял на распутье, не зная, что слушать: разум или желанье. — Эй, — кто-то закрыл ему глаза, в этом жесте он ощутил что-то детское, совсем невинное. Джастин вспомнил, как он часто так делал еще в той жизни, не обезображенной войной. Мария всегда подолгу гадала, кто это, хотя всегда знала ответ. Кевин как-то не проявлял ласковость, ему не хватало обаяния Джастина, легкости, искорки, наверное, поэтому он погиб, как герой, а Джастин не мог считать себя таковым. — Что ты делаешь? — Я пришла к тебе, похоже в письме я дала ответ, — он отнял ее руки от лица, резко оборачиваясь. Какая же она была маленькая, но он видел, что совсем не пугает девушку, а, наоборот, притягивает и манит, как магнит. — В нахальном письме, — произнес он. — Ты хоть понимаешь, что соглашаешься броситься вместе со мной в пропасть? — Конечно, потому что я люблю вас, — он стиснул зубы. Что за девчонка! Неужели ей неясно?! Они из разных миров. Он сын лорда, она дочь композитора, ему скоро тридцать, а ей еще нет и двадцати. Он был женат, а она даже не понимает разницу между любовью и страстью. — О, только не надо сейчас про различия, — вот черт, да она видит его насквозь, читает, как раскрытую книгу. — Я же знаю, что вы испытываете ко мне хотя бы страсть. — Вот именно, — пробормотал он, может она хоть на это обратит внимание и убежит от него далеко и навсегда. — Я предлагаю сделку, — вот чего ему не хватало в Зое — авантюризма и азарта. Ему не должно быть скучно с женщиной, тогда и ей не будет скучно с ним. Ее стальные холодные глаза озорно вспыхнули. Дьяволенок! — Еще чего! — возразил он, зная заранее, что проиграл. — До будущего года мы будем узнавать друг друга, а потом ты мне скажешь, что хочешь. — Вот нахалка, она уже на ты к нему обращается! Смелости ей не занимать, оно и понятно: молодая кровь бурлит, отключая разум, воспламеняя плоть. — Что ж, а если я соглашусь? — Ее глаза смеялись. — Вы проиграли, мистер Трейндж. Спорим на деньги, что вы влюбитесь раньше окончания срока? — Она протянула ему руку. — Я люблю споры, только, если ты проиграешь, больше не подойдешь ко мне, даже не поздороваешься, — предложил он. — А если вы проиграете, то женитесь на мне, — он довольно улыбнулся. — Высоко метишь, — Дафна приблизилась, чтобы прошептать ему на ухо: — Я добиваюсь того, что хочу. Это было лето открытий и познаний. Дафна оказалась умной собеседницей, интересующейся политикой и всегда имеющей мнение на все. Из нее получится великолепная жена политика, думал он постоянно. В Дафне он находил все то, что мечтал обнаружить в Зои: решительность, открытость, силу воли и смелость. Только Дафна так открыто смогла бросить ему вызов. И он принял его. Ощущая, что и вправду проиграл: ее очарование и ум побеждали его здравые доводы и холодную голову. Пусть небеса помогут все не испортить: страсть не должна застилать ему глаза, путь должно подсказать громовое сердце. *** Март 1950. Поленья приятно потрескивали в камине, пахло сосной и пряными травами, от чего слегка кружилась голова. Искорки падали на кованую кружевную решетку, гаснув на ней. Шафранные отблески ложились на книжные стеллажи и стол библиотеки, а огромные тени фигур лишь чуть-чуть подрагивали на мятной стене. Золотые всполохи отражались на спокойном лице Джулии, ее каштановые волосы словно радовались теплу и в полумраке становились похожими на дорогой мерцающий атлас. Она положила руку на большой живот, ощущая, как ребенок тихо ворочается под сердцем, чувствуя умиротворенность. Она сидела, словно в коконе, прижавшись спиной к торсу мужа, охваченная его руками и ногами. Джордж уткнулся носом в изгиб ее шеи, вдыхая аромат легких духов, любимого аромата Каталины. Они часто любили так сидеть перед камином, наслаждаясь тишиной, когда Дженнифер мирно спала в своей постели, прижимая к уху любимого зайца. Когда в ноябре Джулия пугливо сообщила, что снова ждет ребенка, ее супруг находился вне себя от счастья. Снова ребенок, а они так молоды, твердила она ему. В их жизни все постепенно становилось прежним. Они все стали немного свободными в деньгах, их старая жизни в измененном виде возвращалась. Джордж хотел сына, хотя был не прочь вырастить еще одну леди Холстон. Недавно пришло письмо из Ирландии. Виктор оказался равнодушным к новостям. Джордж же понял, что отец все равно обеспокоен, он привык выходить победителем из вечного спора. Диана как-то рассказала, как Виктор был расстроен, что у его братца родился первенец раньше его. Вот и сейчас Фрэнк женился на местной простушке Мэнди Майлз, у отца которой было немало деньжат, что и привлекло Руфуса, да и Эдварда. Джордж удивлялся, как этот дьявол вместе со своей дьяволицей может так долго жить? Как оказалось, может. Это письмо Виктора немного встревожило, ведь к концу года у Фрэнка и Мэнди должен появиться наследник, и, скорее всего, это будет мальчик: редко когда у лордов Холстонов первыми рождаются дочери. Но вскоре все изменилось… *** Осень 1950. — Очень красивый рыженький мальчик, — услышали все, когда Энди вышла ко всем в коридор. — Джулия в полном порядке. — Сын, — зачарованно прошептал Виктор. — Иди, Джордж, иди. Джордж прошел в палату Джулии, темные локоны той рассыпались по белоснежной подушке, она устало ему улыбнулась, пытаясь приподняться, хотя тело все еще ныло. Джордж остановил ее, касаясь губами лба, сжимая выточенные плечики. Она головой указала на колыбельку, где лежал завернутый сверток. Он заметил рыжие редкие локоны. Вот парадокс: у его отца только Элеонора осталась рыжеволосой, а они с Робертом были шатенами, его Джулия настоящей брюнеткой, пламенной испанкой, — и у них родился рыжий ребенок. — Настоящий Лейтон, — громко прошептала Джулия, видя некоторое смущение мужа. — Да, — все что мог сказать он, — Дженни будет не в восторге, но она полюбит его. — Джордж, как же мы его назовем? — Джулия робко взглянула на него: может, он не рад? Почему он так молчалив? Ведь, когда на свет появилась Дженнифер, был вне себя от счастья, готовый осыпать ее лобзаниями и словами благодарности за дочь. — Я бы хотел Гарри Рамсей Лейтон, — Джордж, наконец-то справившись с волнением, взял сына на руки. — Мне нравится. Ты рад? — она все-таки решилась задать этот вопрос, чтобы не осталось и тени сомненья. — Я был удивлен, ведь у твоего отца две дочери, и я уже был готов растить одних дочерей, но сын — это предел моих мечтаний, — Джордж отдал ей ребенка. Виктор сразу же дал телеграмму в Ирландию, от чего Каролина пришла в ярость: он опять оказался победителем. Эдвард утешал ее тем, что пока это ничего не значит, что у них все наладится, ведь прошло только пять лет, как закончилась война, но она не верила, в голове постоянно звучало пророчество старой ведьмы. У Виктора было все: дом в Лондоне, деньги, слава, дети, которыми он гордился, а теперь и внуки. Каролина даже не смогла радоваться, когда у Фрэнка и Мэнди родился сын, которого они назвали Патриком, потому что мальчик родился недоношенным и, как прогнозировали врачи, скорее всего, у него будут психические отклонения. Проклятый Виктор! Он отнял ее жизнь, забрал для себя. Зачем он только появился на свет!? Вот о ком предсказывала старуха! Виктор, проклятый Виктор разрушил всю их семью, чтобы удовлетворить свои амбиции. Да, он доказал, он почти выиграл, но какими будут его детки, ведь еще Роберт не женился, а Элеонора еще не вышла замуж. Может, они и будут достойными фамилии Лейтон, может быть, внук Виктора будет их проклинать, а Каролина, смотря с того света, громко засмеется, поняв, что победила все-таки она. Никому не понять ее чувств. Руфус, конечно же, хотел во всем идти впереди Виктора, стать лучше, да и Фрэнк мечтал опережать кузена, который пока мало чего добился, а Адам хотел переплюнуть Роберта. Это вечное соперничество между братьями переросло в соперничество поколений и семей. Что ждало ирландцев и что ждало англичан? Кто знает, какое еще кружево сплетет жизнь? *** С Ларой пришлось расстаться. Во-первых, она ему изрядно надоела, а во-вторых, с ней стало жутко скучно. Она не могла удержать его сексуальными удовольствиями, хотя и пускала в ход все приемы, тем более Арман познакомил его с красивой девушкой Салли Пирс. Арман угадал, что больше всего его привлекают блондинки, такие тоненькие, стройные, с огромными глазами. Роберт теперь легко мог удовлетворять потребности с такой беззаботной девушкой, как Салли. Его удивляла ее откровенность и наивность, как она забавно что-то рассказывала ему, ну, конечно, она модель ей не нужно много знать: весь шумный город итак принадлежал ей. Роберт не хотел любить, да и любовь — слишком аморфное чувство. Пока его братец несказанно счастлив, но потом он начнет зажимать девиц, а Джулия либо молча будет страдать, либо будет тоже изменять. Правильно говорит Арман: «В браке должны быть понимание и нежность, все остальное — глупости, которые причиняют боль и неудобства». Роберта завораживала расцветающая красота Флер Фокс. Младшая сестрица Джулии совсем не была на нее похожа: мягкий овал лица, обрамленный белокурыми локонами, голубые, слегка колючие глаза и миловидные черты лица вводили в заблуждение. Смотря на нее, многие думали, что перед ними ангел, но только один Бог ведал, что твориться в душе этой пятнадцатилетней девчонки, которая зажигала нехорошие огоньки в мозгу мужчин. Через пару лет они все будут хотеть ее, а она, наверняка, будет разбивать им сердца. Флер совсем не была похожа на свою подружку Элеонору, которая превращалась в полевую нимфу, напоминая отцу об Ирландии. Ему не нужна любовь сейчас, ему только двадцать один, только глупцы и его братец рано женятся. Он видел, как любили друг друга отец и мать, как они счастливы вместе, но такого почти невозможно достичь. — Слушай, Роб, тебе нужно женится, — они с Арманом МакОллой выпивали в пабе «Голубь», отдыхая после трудовой недели. — Я еще не готов, да и не встретил ту единственную, — Роберт сделал глоток пива. — Женитьба — важный шаг, здесь главное не прогадать, — Арман заказал еще пива. — Иногда лучше такие тихие жены, как Себилла, нежели беспокойные, как Джулия. — Вот тут ты не прав, — они уже были достаточно пьяны, чтобы трезво соображать, да и Арман начал говорить, что без дурмана он бы никогда никому не сказал. — Шлюхи и выпивка — это лекарство от скучного брака, Роб. Запомни это, — несколько лет Роберт даже не вспомнит о «золотом правиле» друга, считая его аморальным, но все когда-нибудь меняется. Их дружба казалось самой крепкой, с Арманом можно говорить о чем угодно, не то что с занудой Джорджем, который только кажется правильным. Как-то он увидел, как тот тискал свою жену в беседке, да так страстно, что понял: Джулии не нужны любовники. Интересно, а ее сестра вырастет такой же горячей штучкой? Или будет холодна, как лед? Но Роберт долго не мог думать о юной Флер Фокс, пока Салли дарила ему незабываемые наслаждения — чего еще можно желать? Виктор ценил его как сотрудника, в компании его уважали и прислушивались к его доводам и советам. Будущее Роберта куда определенней будущего Джорджа. Он любил брата, радовался его успехам, но делать так, как делал он, не хотелось. У каждого свой путь-дорога, у него в том числе. Нет, любви сегодня не было места в его жизни, а может, она еще не пришла? Скоро станет яснее, какая роль ему уготована в истории семьи Лейтон, потому что он еще сам не решил, кого сыграет в театре, под названием «Жизнь». ГЛАВА 37 Трудно бороться со своим сердцем, однако рассудительному мужу свойственно его побеждать. Демокрит Весна 1951. В галереи Фоксов опять было шумно: лондонский свет обожал все новое и свежее. Публика перешептывалась, созерцая полотна с обнаженной натурой, это были не девушки в стиле пин-ап, это были красивые чистые образы. Девушки на картинах нисколько не стеснялись своей наготы, находясь в легкой пене цветов; для каждый их них художник выбрал свой цветок, показывающий натуру дев. Елене понравился тот язык обнаженной натуры и цветов, поэтому она настояла, чтобы Джулия разрешила выставляться у них Ришару Полански. Флер зачарованно смотрела на картины. Как бы ей хотелось оказаться на хотя бы одной из них среди ее любимых мимоз. Ей было почти пятнадцать и она цвела с каждым годом все сильней, распускаясь, как тугой бутон. Она не знала, как ей дальше жить, какую дорогу выбрать. Джейсон умолял ее подумать о карьере врача, но в глубине души давно знал, что Флер вряд ли выберет эту стезю. Флер рассматривала девушку, сидящую на бедре; та выставляла свои полные груди вперед, пушистые шапки хризантем, как пылкий любовник, касались ее прекрасного тела; лицо же ее почему-то выражало скорбь. Флер еще раз вгляделась в картину, собираясь подойти к следующей. Джулия беседовала с мастером, но она совсем не заметила, как он подошел к ней: — Она разочарована, что такой красота может быть только в один миг жизни, — услышала Флер. Художник был необычайно красив. Его темные волосы падали на высокий лоб, полные губы изогнулись в мягкой улыбке, а синие глаза как-то странно сверкнули. Говорил он очень забавно, легкий французский акцент выдавал его. Ришар оглядел девушку, представляя, как будет выглядеть этот ангел у него на полотне и у него в постели. Синие брючки подчеркивали ее стройные ноги, которые будут обхватывать его в порыве страсти, нежно-голубая блузка оттеняла голубые глаза, что холодно смотрели. — Кто эта девушка? — вдруг спросила Флер, потупляя взгляд. — Так, одна натурщица, — отмахнулся Ришар. — Я бы хотел нарисовать вас... — Это не получится. Моя сестра жуткая стерва, и если она увидит меня на вашем полотне, то вам несдобровать, забудете дорогу сюда, — вот черт, подумал он, переводя взгляд на Джулию, стаявшую под руку с мужем. И почему он выделил среди всех женщин именно девчонку, хотя... чего он хотел, она заставит даже святого забыть о Боге. — Почему я так не могу рисовать?.. — Вы рисуете? — спросил он. — Немного, — прошептала Флер. — А можете что-нибудь показать? — она достала из маленького клатча свою записную книжку, где она делала времени от времени рисунки. — Это скучно, — возразила Флер. — Да нет, у вас талант, — ответил Ришар. — Что ж, спасибо за лесть, — девушка слабо улыбнулась и ушла. В тот вечер, устало опустившись на кровать, Флер долго думала, перебирая в голове услышанное и увиденное. Этот Ришар сказал, что у нее есть талант. О том, что она рисует, никто не знал: ни Джейсон, ни, тем более, Джулия. Она не была такой открытой и простой, как старшая сестра, которая свободно показывала свои таланты всем. Флер не хватало матери, да и она ее почти не помнила, образ Каталины постепенно стерся из ее памяти, остались лишь напоминания Джулии и Джейсона. Многие свои печали и переживания Флер не могла поведать им, боясь осуждения и смеха. Джулия всем казалась идеальной женой, матерью и хозяйкой галереи, Флер же не могла считать себя хорошей ученицей, человеком, наделенным талантами. И вот теперь кто-то посторонний разглядел в ней то, что она сама отвергала. Флер решила рисовать, достигнуть высот Каталины и Джулии, стать такой же хозяйкой галереи, как старшая сестра. Художник, поверивший в нее, только и делал, что думал о Флер. Ему хотелось изобразить ее обнаженную, среди мимоз, показать всем эту свежесть и юность, эту богиню Юнону. Ришар Полански не был ханжой и не принимал отрицание плотской жизни ради творчества, ибо наслаждения и были жизнью. Он привык соблазнять своих натурщиц, которые дрожали в его объятьях от страсти, выкрикивая его имя, прославляя всех французских любовников одновременно. Ему нравилась новизна в отношениях, когда любовники только начинают открывать друг друга, изучая анатомию своих наслаждений. Францию он покинул двенадцать лет назад, чувствуя, что родная страна падет под натиском немцев; в ту пору ему было двадцать. Сейчас, в свои тридцать два, он был пресыщен жизнью. Его работы замечали, покупали, и, как предсказывала Елена Сван, его звезда через лет пять будет сиять ярко. Он свято в это верил, зная, что, скорее всего, так и будет. Его встреча с Джулией много для него значила. Почему он, зная, что Джулия — его путеводная нить, все время думал о ее сестре? Все считали Джулию демоном, а Флер — ангелом, но почему-то Ришар сразу понял, что дела обстоят наоборот. Девчонку одолевали сильные страсти, как же не повезет ее будущему мужу, если не сможет обуздать ее темную натуру! Но мечта о картине с Флер оставалась пока только мечтой. Ведь он никогда не сможет запечатлеть ее на своем полотне, как и овладеть ее телом. *** Закрыв глаза и переведя дух, Энди не знала, что сказать родственникам роженицы. Грейс сейчас будет орать, извергать на нее проклятия, как дракон, пышущий клубами ядовитого огня. Роды прошли плохо: ребенок выжил, а мать умерла от большой потери крови, да и кто мог подумать, что у нее слабые сосуды, которые просто не выдержали вторых родов? Энди посмотрела на себя в маленькое зеркало, зря, наверное, отец возлагал на нее такие надежды... Она вышла во вторую дверь, чтобы не сталкиваться с родственниками, собираясь поговорить хоть с кем-то. Джейсона она не нашла, поэтому стала крадучись пробираться к кабинету отца. К ее счастью, он был там и находился один. — Пап, — Энди тяжело сглотнула, — что мне делать? — Что случилось, дорогая? — Артур снял свои очки, внимательно смотря на дочь. — Она умерла, жена Тома Саттона умерла, что мне делать? — Артур увидел панику в глазах, которой она собиралась поддаться. — Сказать, как есть, отключить эмоции — что я еще могу сказать? Я так же себя чувствовал, когда у меня на столе умер в первый раз человек, я долго не мог отделаться от этого чувства, что от меня — Бога — зависят жизни, а я убиваю. Но такова жизнь, — Артур снова надел очки, — никто не застрахован от смерти. Если же... это не была твоя ошибка? — Нет, сосуды лопнули, — медленно проговорила Энди. — Об этом должна была знать сама роженица. Ты не наблюдала эту беременность? — Энди показалось, что отец ищет предлог ее уволить. — Я не наблюдала, они пришли ко мне за пять дней до родов, но, сам знаешь, за это время не соберешь столько анализов, — Артур улыбнулся, вновь услышав ее профессиональный тон. — Иди, Энди, — тем же путем она обратно вернулась в палату Мириам; мальчика уже умыли и спеленали, а Мириам собирались везти в морг. С бьющимся сердцем врач прошла в коридор, набирая полные легкие воздуха для храбрости. — Мне очень жаль, — начала она. Эрнст посмотрел на нее глазами, полными ненависти. — Опять мертвый ребенок? — спросила мать Мириам. — Нет, — отрезала Энди, — мальчик здоровый, но миссис Саттон... умерла, — Том остался сидеть на месте, к ней кинулись Александра и Эрнст. Мужчина схватил ее за плечи. — Мы сделали все, что смогли, но почему-то никто нам не сказал, что у нее слабые сосуды, которые просто не выдержали во второй раз такого напряжения, да и еще с таким маленьким промежутком между родами. — Вы бездарный врач! — крикнула Александра. — Вы убили мою дочь! — Я вас всех предупреждала, что ей нужны процедуры и лечение, никаких диет по сохранению фигуры и как минимум три года между родами, а не два, — процедила сквозь зубы Энди. — Мне никто не сказал, что ее сосуды слабы, вы даже ни у кого не наблюдались. Это просто верх беспечности! — Мы подадим в суд! — включилась в разговор Ксантия. — Да хоть черту! — Энди сжала кулаки. — Правда на нашей стороне. Через неделю Том забирал своего сына. Энди протянула его малыша и удивилась: почему Том не скорбит, ведь она была его женой? Ребенка решили назвать Николасом. Энди ни стала ничего спрашивать, да и к чему это? Том сам сделал выбор несколько лет тому назад, никто не просил его так жестоко предавать Елену. Юная врач отвернулась, одергивая вниз халатик. Том передал сына Ксантие, попросив ее выйти. Энди непонимающе посмотрела на него. — Как Елена? — спросил вдруг он. — Раньше тебя это не волновало, — процедила сквозь зубы Энди. — Неужели я не могу знать? — голос умолял ответить. — Нет, — отрезала она. — Она выходит замуж через три месяца, — Том стал считать: сейчас январь, значит, в конце апреля. — Кто он? — мужчина постарался придать своему голосу равнодушие. — Фотограф — Йен Фергасон, — Энди ликовала. Она выходит замуж! Замуж за кого-то фотографа! Немца! Черт бы ее побрал! Только он освободился от Мириам и ее семейки, только получил свободу от Эрнста, как его любимая женщина поспешила пойти под венец. Что же ему делать? Он же все еще любит. Все еще хочет быть с ней, несмотря на ее роман с этим фрицем. Что же делать, чтобы Елена снова была с ним? Майский воздух будоражил плоть. Весна, как всегда, не давала спокойно спать, почему-то хотелось совершать подвиги. Лондон утопал в молодой листве, а до прозрачного неба, казалось, никогда не достать. Настоящая весна... Цвели сады, наполняя город сладким ароматом цветом, чей запах щекотал нос и ударял в голову, как хмельное вино. Жизнь была прекрасна, чудна и беззаботна, как полет бабочек. Солнце играло золотыми нитями, как ребенок, играющий с котенком. Весенний ветер, как морской бриз, радовал своей нежностью. А ночь дарила ощущение и предвкушение нового дня, скрывая нас под ночными покровами и пряча, как драгоценность. Это был май, легкий, беззаботный май. Мир менялся. Когда исчезнет восемь ветров и растает соль морей, увидим ли мы мир таким, каким привыкли его видеть? Ничто не вечно: ни природа, ни чувства. Таяние снега и расцветание ландышей, как смена чувств, меняющая боль и счастье и любовь местами. Невзгоды проходят, темная полоса заканчивается, и наступает пора весны в сердце, сравнимая с расцветом тысячи тюльпанов на бескрайних полях. Только одно оставалось неизменным для Елены — это ее любовь к Тому Саттону; за эти почти четыре года она не сумела выгнать поселившееся в сердце, как не прошеный гость, чувство. Мисс Сван хотела, но что-то крепко ее удерживало. Ей было хорошо с Йеном Фергасоном, в те месяцы, что мужчина бывал в Лондоне, она ощущала себя счастливой, но каждый раз, как оставалась одна, в душе появлялась щемящая боль и чувства сожаления и стыда. Почему она ощущает себя предательницей? Она согласилась выйти замуж за Йена, когда тот красиво сделал ей предложение за городом, на пикнике. Отвечая ему, Елена нисколько не колебалась, зная, что с ним она будет чуточку счастливей, чем одна. Но так не могло продолжаться вечно. Вина затопила ее, она не может так больше жить, обманывая всех и, прежде всего, себя. — Йен, — она не дала себя поцеловать. — Нам нужно расстаться. — Что ты сказала? — его лицо помрачнело, Елена на минуту испугалась. — Хотя... я тебя понимаю. Из меня получится просто никудышный муж, я буду постоянно бывать то там, то тут, чтобы найти самый лучший в своей жизни кадр, а тебе я буду нужен, когда ты будешь носить детей, чтобы поддерживать в трудные минуты. — Тебе нужна другая жена, которая поддержит твою жажду жизни, — Елена наклонив голову на бок, поджала губы. — Да, ты права. Мне было хорошо с тобой, и я даже чуточку любил тебя. Свадьбу отменили. Елена знала, что в глубине души Вера очень переживает за дочь, ведь все ее подруги были давно замужем, у них уже дети, а у ее дочери не было ни того, ни другого. Только работа. Хотя в своем деле Елена стала одной из лучших, ее талант в открытии новых имен и новых видений мира восхищал критиков. Ведь за последние три года она открыла Лондону, да и Англии столько молодых талантов, это и было для нее и Джулии призванием — зажигать звезды. Их галерея стала каким-то мистическом местом, где странно сплетались человеческие судьбы, где происходили встречи и разлуки. Вот так было и с Еленой. В тот день она входила через главный вход, чтобы посмотреть, как шла подготовка к персональной выставке Джулии «Портреты», для которой та искала необычные лица, необычное выражение эмоций, чтобы показать многообразие человеческих чувств. В холле перед выставочным залом ее ждал Том Саттон. У нее перехватило дыхание: Том был бледным и понурым — ей даже стало как-то неловко. — Здравствуй, можно с тобой поговорить? — в его голосе скользила мольба. — Да, пошли, — она завела его в свой маленький кабинет. — Что ты хотел? — Я люблю тебя, я не забыл... — начал он, сразу же бросаясь в бой. — Том... — Елена не знала, что и сказать, потому что чувствовала то же самое. — Мне было плохо тогда, все только и говорили, что ты сразу же пошла изменять, я не знал, кому верить. Мне хотелось причинить тебе боль, но я не хотел, чтобы ты потеряла нашего ребенка, — Елена опустила глаза, ей стало тяжело дышать. — Я давно простила тебя и Эрнста, с местью в душе нельзя идти дальше по жизни, — ее ладони легли к нему на плечи. — Не выходи за него замуж, умоляю, — она не могла спокойно дышать, не могла думать, что же он творил с ней!.. Ее объял огонь, пронзила молния. — Я уже не выхожу за него замуж, — пролепетала она. Том поднялся с колен, заключая ее в объятья. — Стань моей женой, — Сван подняла пылающие лицо, чувствуя, как его ладони обжигали через крепдешиновое серебристое платье. — Да, — лишь губами ответила девушка. *** Свадебный ужин прошел в шумной обстановке. На столах было много шампанского и вина, рыбных закусок и горячих мясных блюд. «Валентайм» — традиционное место для праздников — стал очевидным выбором Джастина. Он не собирался устраивать скромную церемонию, да и ни к чему. Сейчас он в зените, никто почти не сомневался, что он станет следующим премьером страны, хотя сам Джастин в это совсем не верил. Его свадьба с Дафной Коллинз, дочерью композитора, наделала много шума, ведь ему скоро будет тридцать, а ей только двадцать, да и невеста была беременна, а дотошная публика смогла разглядеть то, что так тщательно Дафна и Мария скрывали под искусно скроенным платьем. Джастин вспомнил позапрошлое Рождество, когда Дафна подарила ему антикварные часы, тогда он так и не смог выведать у нее, где та нашла на них деньги. В тот же день он сказал, что она выиграла пари; ее глаза радостно засияли, она бросилась к нему на шею, крепко целуя в губы. В ту ночь она отдалась ему; это было так восхитительно-блаженно, в ее невинных, но в то же время нескромных объятьях он растворился, забылся, показалось, что на мгновенье попал в рай, умер и воскрес. Она так искренне дарила ему себя, что в этот раз он поверил, что все будет по-другому. Дафна таяла в его руках, плавилась, как воск от огня, потом заплакала, и на миг он испугался, что его страсть оказалась слишком безудержной. Она прижала его к себе, шепча нежные слова. Это были слезы счастья. На следующий день он хотел сделать ей предложение, но она мягко остановила его, ответив, что не хочет торопиться. Ему потребовался год, чтобы окончательно укорениться в мысли, что Дафна — его будущее. В ноябре он все-таки сделал ей предложение, чему были рады и его родители, и ее отец. Они уже готовились к свадьбе, когда невеста робко сообщила жениху, что ждет ребенка. Джастин долго утешал ее, говоря, что нет ничего позорного в том, что она будет с небольшим животиком выходить замуж. Был промозглый февраль, когда они венчались. Лондонский свет воспринял это легко. Ее отец — уважаемый человек, а Джастин — свет консервативной партии, конечно, этот союз выглядел, прежде всего, союзом по любви. Джастин обнял Дафну, в толпе промелькнула Зоя, его бывшая жена, было видно, что она просто не решается подойти к Дафне и сказать, какая она вероломная, что так легко захомутала Джастина Трейнджа. Дафна не нервничала, да и нельзя ей было, ведь осталось три месяца до рождения малыша. Она отпила сока, ощущая, как горячая ладонь легла к ней на талию. Ох, как же он действовал на нее, как же пробуждал все скрытые фантазии, приводил в замешательство. В голове, как яркая вспышка, появились воспоминая о прошлой ночи, когда она дрожала в его объятьях, как осиновый лист на ветру. Похоже, он знал все ее тайные местечки и пользовался этим, накаляя ее, как металл в печи. Дафна улыбнулась и пошла танцевать с Джорджем Лейтоном; после танца мужчина оставил ее с дамами, а сам направился к своей жене. К Дафне подошла Зоя Бишоп, ехидно смотря на нее. — Поздравляю вас... — Спасибо, — еле сдерживаясь, ответила Дафна. В мае у Джастина родился долгожданный сын, которого он назвал Роэном Кевином. Его жизнь начала стремительно меняться в новом десятилетии, колесо Фортуны снова закрутилось для наших героев, наполняя счастьем и надеждой их молодые, пылкие сердца. *** Лето—осень 1952. Бесконечно долго она расчесывала свои длинные темно-рыжее волосы, завивая концы и челку вовнутрь. Она нанесла немножко туши на ресницы, чуточку теней на веки и румян щеки, чтоб оттенить бледную кожу и сделать взгляд еще более зловещим. Элеонора надела свой сапфировый сарафан с глубоким вырезом. Ее жизнь стремительно менялась, из подростка она превратилась в красивую восемнадцатилетнюю девушку. Виктор ждал от нее решения относительно своей судьбы, но Элеонора давно знала ответ. Будучи пятнадцатилетней девчонкой она впервые прочитала кое-то психологическое исследование, касающиеся феномена влияния шока на психику. В доме Энди она прочла все, что могла, ей даже немного стало грустно, что часть такой литературы осталось в Портси-хаус, но все же она испытала радость, что в библиотеке ее деда было достаточно таких книг. Они уехали из Англии в Аргентину, едва девочке исполнилось пять, и она мало что помнила об Англии, да и обо всей медицинской обстановке. В Лондоне вновь она оказалась в одиннадцать лет, тогда не осталось в живых ни Саймана, на которого она хотела равняться, ни Рамсея, ее деда-профессора, ни Фредерика. Остались только Джейсон и Артур, которые впечатляли ее. Элеонора не ожидала, что когда-либо примет подобное решение: стать подобной Энди. Она спустилась вниз, ее встретила Глория, сказав, что Виктор ждет в зале. У него тихо играло радио, сам Виктор, сидя на диване, просматривал документы, бросая небрежно ненужные бумаги на пол. Легкий свет лился через тонкий светло-зеленый тюль, а ветер развивал его, как парус корабля. Элеонора робко вошла, ожидая, когда отец обратит на нее внимание. Она кашлянула, Виктор поднял глаза. Он указал жестом, чтобы она села рядом с ним. — Я хочу поговорить с тобой, Нэлли, — начал Виктор, окончательно откладывая в сторону документы. — О твоем будущем. — Я все решила, — Элеонора горда вздернула подборок вверх. — Я съезжаю отсюда. — Что?! — Виктор был удивлен и обескуражен: это еще что она придумала такое! — Я не Джордж и не Роберт, не собираюсь жить здесь и сидеть на твоей шее, — откуда в ней столько гордости и стремлений? — На что ты будешь жить? — Виктор пытался сохранить самообладание, он совсем не понимал дочь: замуж девица не хотела, тогда зачем ей самостоятельность. — Я устроилась на работу к Лайнелу Кроссу, — Виктор замер: доктор Кросс когда-то являлся учеником Саймана, его взгляд встретился с ее холодными голубыми глазами. — Буду снимать со своей подружкой Шейлой Касс квартирку на Левер-стрит, содержать себя самостоятельно. — Хорошо. Ты не хочешь получать образование? — на лице Элеоноры появилась полуулыбка, которое приводила в замешательство. — Почему же? Я выиграла грант, — его брови сошлись на переносице: ну что за девчонка, из всего сделала тайну! — Я отправила в Медицинский колледж доклад, и он оказался одним из лучших, поэтому я — студентка Меда. — Почему ты нам не сказала? — Виктор устало провел по глазам. — Неужели мы не заслуживаем доверия? — Пап, мне нужно было, прежде всего, понять все самой. Ты что, не рад, что твоя дочь будет изучать медицину? — она надула губы. — Рад, — пробормотал он, думая, когда дочь успела написать этот доклад, ведь нужно было спрашивать у других. — Вообще-то это психология, — пролепетала она. — Значит, как Сайман... Ты хорошо подумала? — Нэлл раздраженно вздохнула. — Конечно же, — она пожала плечами. — Позволь мне хоть оплачивать тебе квартиру, чтобы не жить в тесненных средствах, — предложил Виктор. — Если только это, чтобы маму не нервировать, — Виктор заулыбался: ведь и вправду Диане будет тяжело отпустить дочь во взрослую жизнь. В июле Элеонора уезжала из дома. Она не хотела быть зависимой, хотела понять, что такое свобода, ей это нужно было. Элеонора первые дни обустраивала свою тесную квартирку, находящуюся на втором этаже. У них с Шейлой была одна спальня на двоих, крохотная ванная комната, тесная кухонька и скромная гостиная. Элеонора была в восторге от этого. Диана же очень переживала за нее, ее сыновья очень долго жили в Гарден-Дейлиас, Джордж был с ними до своего двадцати трехлетия, а Роберт до сих пор жил с ними, но похоже Нэлли совсем не хотела быть похожей на братьев. Она хотела свободы и независимости, летать, как птица. Диана часто звонила дочери, и обижалась, когда та всегда не отвечала, да и у Элеоноры времени не хватало на глупости. Она узнавала свой Лондон, познавала его, как женщина познает мужчину. Девушка рано вставала, чтобы успеть по утрам она прогуляться до булочной, принести домой корзинку теплых ароматных булочек. Потом она шла на работу, где она старалась непросто отвечать на телефонные звонки, но и впитать в себя все то, что услышала. Ей нравился тот чувственный мир, что открывали ей целомудренные свидания, которые она точно знала должны закончиться только поцелуем в щеку, как и все девушки она ждала большой и чистой любви. Она знала, как на самом деле она красива, знала, что у нее есть все для удачного замужество, но ради этого она мечтала получить чувство полета? Элеонора не искала легкий путей. Да и разве леди Холстон может искать простые решенья? Конечно же, нет. Все находилось в ее руках. *** — Куда мы едем? — спросила Диана, положив голову к Виктору на плечо. За окном стоял промозглый октябрь, листья образовали кашу на дороге, ведущей за город. Они ехали по дороге вдоль, которой склонялись старые дубы, словно тянясь, желая коснуться своего друга на другой стороне. Дождь прекратил лить сегодня утром, но траве, немного потерявшей сочность красок, стало тяжело подниматься: осень прибивала ее к земле, она медленно умирала, готовилась ко сну. Солнце лениво выглядывало из-под лохматых туч, неохотно отдавая последнее тепло. Виктор взглянул на Диану и загадочно улыбнулся, указывая, в какую сторону поворачивать Элиоту. Диана было открыла от удивления рот: все эти ржавые поля, лес, стоявший в стороной, где темные верхушки доставали до хмурого небосклона, а там и где-то речка должна быть... Все это давно забытое, из тех времен, когда молодость являлась главной их спутницей. — Мы едем в Портси-хаус? К Роуз? Виктор снова загадочно улыбнулся. Они проехали поворот на дом Аманды, машина понеслась дальше. Они еще какое-то время ехали, потом завернули в деревню, где почему-то все радостно встречали их роллс-ройс. Чтобы все могло значить? Они проехали деревню, мелькали пастбища, где щипали траву несколько арабских скакунов. Автомобиль заехал в немного разрушенные красивые ворота со снятым гербом. Миссис Лейтон заметила аккуратный парк, розарии, огромные клубы, пришедшие в запустение. А потом машина остановилась, и Диана не знала, что и сказать. Виктор помог ей выйти, женщина обратила свой взор вперед; перед ней стоял величественный бело-голубой замок, позолота поблескивала в тусклых лучах. Это было трехэтажное строение в форме буквы «П», одно из крыльев, по всей видимости, являлось бальным залом, через витражные окна лился свет, множество выходов приводило на огромную террасу, которая напоминала когда-то экзотический сад. Еще одно крыло, в один этаж, скорее всего, принадлежало прислуге, ведь такому дворцу ее нужно много. — Что это значит, Виктор? — Диана сердито задала свой вопрос, когда они поднимались по мраморной лестнице. Тяжелые резные дубовые двери распахнулись перед ними, Виктор завел ее в длинный холл, откуда шло четыре пути. — Что все это значит, Виктор? — Это все наше! — он впервые за все это время заговорил. — Этот замок наш! — Что? — на ее губах замер вопрос, который готов был сорваться. — Я купил его, — он заметил неодобрение и замешательство Дианы. — Теперь это наше родовое гнездо. — Неужели у тебя есть столько денег?.. — немного грозно спросила Диана. — Я купил его за бесценок, — начал Виктор, — разве я мог пройти мимо, когда его стали продавать с молотка за долги... род прервался, а нынешняя хозяйка разорилась. Тем более что Аллен-Холл имеет прямое отношения к нам — Лейтонам. Ведь его строили для Элизабет Лейтон, — и он поведал историю любви Бэсс и Генри Голда, историю, полную романтики и разочарований. Диана слушала внимательно каждое слово, потом вновь оглянулась; замок нуждался в колоссальном ремонте; сколько еще на него нужно будет потратить денег, чтобы здесь можно было жить? Супруг повел ее прямо через огромную арку рядом с помпезной лестницей. Диана, еще стоя в холле, видела этот широкий, но короткий коридорчик, который можно будет заставить антикварными вазами или статуэтками, и также видела необычно большую гостиную в китайском стиле, которая плавно переходила в еще две комнаты: небольшую столовую и музыкальную комнату. Они вернулись обратно, Виктор повернул налево; теперь они шли, стуча каблуками по узкому коридору, где было столько света, что картины, когда-то висевшее, наверное, теряли краски. Перед Дианой предстал зимний сад, где сразу же находилась еще одна столовая, самая маленькая во всем доме, и птичник, судя по пустым клеткам. Лейтоны пошли обратно, Диана сама повернула мужа вправо; в конце похожего картинного коридора оказались огромная библиотека и два милых кабинета, как объяснил Виктор, Генри Голд строил один для себя, другой для супруги. Исследовав весь первый этаж, они поднялись на второй, где находились только гостевые спальни, примерно на двенадцать пар. Как в Гарден-Дейлиас хозяева занимали весь третий этаж. Супружеская спальня еще сохранила моду прошлых времен, где общая гостиная соединяла спальни. Виктор сказал, что у них будет гостиная и одна из спален, а из второй они сделают впоследствии комнату для детей либо внуков. Виктор заверил Диану, что у каждого из его детей и внуков (ведь их будет много) будет свой угол, что Аллен-Холл станет местом, где они будут все собираться, проводить время вместе, и, самое главное, поместье станет жемчужиной их растущего состояния. — Кто будет жить в Гарден-Дейлиас? Джордж? — Диана присела на кровать. — Нет, он хочет остаться в квартире, — Виктор сжал руку Дианы. — Я думаю, Роберт. Ничего страшного, если дом перейдет к младшей ветке, а потом Роберт отдаст его своему сыну. — Ну, а этот дом, кому ты его отдашь? — она затаила дыхание, он дышал ей почти в ухо, заставляя ее трепетать. — Кому пожелаю. Тому, кто будет собирать всю нашу семью. Если мои дети с головой, то у нас еще будут такие дома, — он поцеловал ее в губы. — Значит, это наш Аллен-Холл. Колыбель нашей семьи, — они вместе рассмеялись, чувствуя, как спокойствие и радость умиротворяют их. Любовь — вот что принадлежало им, эта любовь, заключенная в камень, она должна помочь пережить им предстоящие бури. Касаясь камней этого дома, любовь входит в душу, заставляя звучать души в единой музыке, создавая мелодию нежности. ГЛАВА 38 Любовь не ищет выгоду свою И жертвует собой без слова, Она живет лишь для другого, И дарит Рай ему в Аду. Уильям Блейк, «Глина и камень» Февраль-апрель.1953 Они все приехали в Аллен-Холл, чтобы наконец-то посмотреть, что же приобрел отец, который долгое время запрещал это, зачем-то несколько месяцев задавая какие-то странные вопросы: кто где будет жить. Конечно, это вызывало всевозможные предположения, которые порой оказывались просто пугающими. Неужели отец умирает и составляет завещание?.. Только на День Св. Валентина Виктор объявил, что купил огромное поместье, ставшие их родовым гнездом. И вот теперь они приехали увидеть своими глазами это приобретение. Замок производил грандиозное впечатление. Элеонора сразу же задала вопрос: а будет ли папенька разводить лошадей? Дженни, которой скоро должно было исполниться шесть, спросила, будет ли у них птичник, как в старые времена. Гарри все теребил Диану, есть ли в замке приведения. Джулии же понравились произведения искусства, оставшиеся от старых хозяев. Джорджа интересовала возможность рыбалки, а Роберта — охоты. Как оказалось, замок давал им всем множество возможностей и преимуществ. В этот день они решили пообедать в большой столовой, которая называлась мраморной. Дом хоть и был жилым, но, по мнению Виктора и Дианы, нуждался в значительных переделках и ремонте. До обеда они все находились в Китайской гостиной, тогда-то Роберт и увидел Флер Фокс. Не то чтобы он не видел ее до этого. Она часто бывала у них, особенно когда приезжал Джейсон, но сегодня Роберта как будто пронзила молния. Она сидела скромно, в одиночестве, с маленьким альбомом в руках, что-то зарисовывая, облаченная в узкие темно-синие брюки и плотную лиловую блузу с длинным рукавом; светлые волосы заплетены в тугую косу, лишь только челка падала ей на лицо. Сколько ей лет? Ах, да, в июле будет восемнадцать, хотя сегодня она напоминала ему скорее девчонку, еще не избавившуюся от девичьей скованности. Роберт решился подойти к ней. Он говорил с ней до этого, но раньше она казалась ему ребенком, с которым совсем не о чем говорить. Флер грызла карандаш, набрасывая на листок зарисовки гостиной. — Почему скучаешь? — начал он, присаживаясь рядом, она слегка отодвинулась . — Вдохновение — вещь приходящая, — сухо заметила она. — Никогда не думал об этом, — продолжил юноша, любуясь точеным профилем и изящным носиком. — Я думала, медицина тоже требует вдохновения, — ответила девушка, не отвлекаясь от работы и даже не смотря на собеседника. — Я управленец, к сожалению, поэтому много вдохновения от меня не требуется, мисс. Как же его выводило из себя равнодушие! Женщины всегда вешались на него, да и сейчас вешаются, если им представится возможность и если он сам будет не прочь затащить в постель очередную кокетку, но Флер строила из себя недоступную особу. Весь ее вид говорил: «не подходи ко мне — убью!» Он решил уйти, подумать, что сегодня на него нашло. Почему он воспылал к мисс Фокс? Всю ночь Роберту не давало покоя ангельское личико. Он и до этого замечал, как Флер красива, и это было просто любование, ведь у него есть любовница, но сегодня его что-то потянуло к Флер. Салли сменила Глэдис, за ней появилась Прюденс, но не одна не могла зацепить его, поймать на крючок брака, да и жениться на таких он не мог. Ему нравился только секс в отношениях, этот страстный мир объятий, прикосновений и обладаний. Эти девушки могли дарить ему лишь наслаждение, лишь удовлетворение. Жена должна быть не только любовницей, но и подругой, советницей, крепким плечом, эти же женщины мечтали только об его денежках и титуле, их привлекала мысль захомутать Роберта Лейтон. Только как, он понимал, что его начинают ловить на наживку, рвал отношения, несколько не задумываясь, что им всем будет больно: пускай страдают, ведь он предупреждал, что не хочет ни брака, ни детей — только секс. И тут его привлекла девчонка, сердце и душу которой он знает, как оттопить. Почему бы ему не завоевать ее? Разве это запрещено? Только у него не получится уже поиграть и бросить. Джастина же как-то заполучила Дафна, хотя она младше его на десять лет — так почему он не может привязать к себе Флер, которая младше его всего на шесть. Привязать, а потом повести под венец. Нет, это все — полнейший бред. Ему еще жениться рано, не его ли отец женился в двадцать восемь? У него еще есть пару лет, чтобы насладиться холостой жизнью, получить от нее все, что можно. Зачем ему Флер Фокс? Когда вокруг столько «ангелов», готовых удовлетворить его нескромные запросы, согрешить вместе с ним, кинуться в бездну страсти. Флер и не нравился никогда Роберт, что же в нем нашли все ее подруги? Ну, да, у ее сестры очень красивый муж. Ну, да, у него очень импозантный брат. И что с того? Это еще ни о чем не говорит. О ветрености Роберта ходили легенды, ни для кого не было секретом, что женщины рядом с ним не удерживаются. В чем же тогда штука? Почему они, как мотыльки, летят на опасный свет? Флер, конечно же, ответа не знала. Он, безусловно, красив, чего только стоят зеленые глаза, от которых замирало сердце внутри, хотелось дотронуться до его шелковистых каштановых локонов, но Роберт не был ее идеалом. Ей не нравилась деловитость, наверное, если бы позволила обстановка, то он бы подошел и сказал ей: «Давай, переспим, детка» — и она бы нисколько не удивилась. Ведь именно так он смотрел на нее, раздевая. Он хотел ее. Но Флер не настолько наивна. Она же видела, как Джулия обжимается по углам со своим Джорджем, как они страстно шепчут что-то друг другу, а когда они за столом, Джордж смотрит на Джулию, будто хочет ее проглотить. Вот так глядел на нее Роберт. Он хотел ее. Это очевидно. Поэтому и ушел, боясь, что скажет лишнего, и она возненавидит его. Этот человек, лишенный чувства прекрасного, лишенный чувства меры, не может быть ей парой. Да и возможно ли такое? Он — брат ее зятя. Родственник! Флер отгоняла от себя эти мысли. Зачем мужчина, который не знает, как хранить женщине верность? Он же будет изменять напропалую, нисколько не считаясь с тем, что дома его ждет жена, которая переживает за него! Нет, ей нужно совсем другое — постоянство. Не зря Роберта Лейтона звали зверем. Поначалу она не понимала, но потом, когда Нэлл Лейтон рассказала о том, что случайно услышала от одной из бывших подстилок Роберта, а именно так Флер мысленно их всех звала, какой он любовник. Он во всем пылок и неистов, ему нравилось брать неприступные бастионы, добиваться женщины, получать от нее желаемое и бросать, когда надоест. Просто все эти дурочки не знали, как удержать его при себе. Ха! Еще бы — они же не читали книжонку Джорджины Грандж, его бабки — откуда им знать, что полу-ирландца Роберта нужно держать на коротком незримом поводке. Даже Флер, у которой совсем не было опыта отношений, знала об этой истине. Флер смутно помнила, какая у нее была семья. Мать уехала, когда ей едва исполнился год, а отец появился в ее жизни, когда ей уже было четыре. Единственным близким человек могла быть Джулия, но сестра старше ее на десять лет, и, конечно, когда младшая познавала прелести детства, то старшая уже шла под венец. Единственная ее настоящая подружка — это Нэлли Лейтон, Нэлл такая же романтичная, стремящаяся к идеальной любви и браку, ждала, как принцесса, рыцаря на белом коне. Но в Элеоноре как-то странно сочетались романтичность и целеустремленность. Энди и Елену Флер и не могла брать в расчет: первая слишком серьезная, а вторая уж слишком непонятливая. Но все же, как сдаст экзамены, поступит в Инглиский колледж на художника, она будет вынуждена торчать в галерее и помогать Елене и Джулии управляться с делами. Интересно, а она еще встретит там этого художника Полански? Сегодня они все остались ночевать в Аллен-Холле, наверное, поэтому сон не шел. Флер вышла на балкончик, какой имелся во всех спальнях. В саду бродил Роберт. И охота ему в промозглую погоду бродить по улице, да еще и ночью! Флер замерла на мгновенье, их взгляды встретились, он улыбнулся нехорошей улыбочкой. Он хотел ее. «Беги от него, Флер, беги», — она часто задышала, повторяя, как молитву, эти слова. Он хочет ее... «Нужно бежать, пока не стало плохо», — кричал разум, но сердце почему-то еще сильнее грохотало, как раскаты грома. *** Скинув дурацкое промокшее пальто тяжелой кучей в углу, она вошла в тесную квартирку. И какого черта у нее нет привычки брать с собой зонтик? Элеонора поставила туфли в сушильную комнату, начиная поочередно скидывать мокрую одежду. «Проклятый апрель», — думала она, желая быстрее погрузиться в теплую ванну. Шейла должна быть на парах, поэтому ей ничто не мешает прогуливаться по квартире в одном нижнем белье. Нэлл открыла дверь их общей спальни, и что же она увидела... Ее подруга, обнаженная, сидела верхом на красивом парне, они приглушенно стонали, извивались, как танцующее змеи. Элеонора выругалась про себя. — Я что-то не во время, — произнесла девушка, сверкнув недобро своими голубыми глазами, несколько не стесняясь, что стоит парочкой в нижнем белье. Но потом она опомнилась, взяв брошенный небрежно со стула перед входом в спальню бархатный халат, и прикрылась. Через час, когда Бобби покинул их, они долго смеялись. — Я думала, ты учишься. Неужели ботаника так скучна? — сквозь слезы смеха произнесла Нэлл. — Да нет, — Шейла пожала плечами. — Просто отказаться от внимания Бобби — это равняется самоубийству. — Не вижу связи, — лицо Элеоноры стало вдруг серьезным. — Для этого не обязательно спать с ним. — Ох, Нэлли, ты отстала от времени, мужчинам нужны тигрицы, — Шейла прошлепала по холодному полу, забираясь под покрывало на кровати. — Но ты — девушка... — Элеонора поджала губы, чувствуя, что стучится в закрытые двери. — У тебя должна быть гордость... — Она есть, но я ловлю удовольствие от секса. Я давно не девственница, я сделала это еще полтора года назад, переспав в машине с Максом Тори, — Элеонора замерла, но потом не выдержала: — Старшим братом нашего Алекса?! Ты с ума сошла! — ее щеки залила пунцовая краска. — Нет, — отрезала Шейла. — Нэлли, тебе просто необходимо избавиться от невинности, лучше это сделать с нелюбимым человеком, после этого с твоим возлюбленным все будет просто идеально. — И упрек, с кем ты спала до этого! — Элеонора оборвала Шейлу, не дав ей договорить и закончить свою уродливую мысль. — Мужчины не любят исписанные листы, дорогая! — Это было когда-то, а сейчас времена изменились, — протянула Шейла. — Что ж, я просто дала совет. Элеонора и не подумала последовать этому глупому совету. Она по-прежнему жаждала большего чувства, от которого бы у нее все замирало внутри. Ей хотелось, как и любой романтической натуре, верить в настоящую любовь, вечные чувства и в необходимое ожидание. Поэтому-то она и избегала студенческих вечеринок, внимания парней, соглашаясь роль на милой подруги. Она находила прелесть в общении и совсем не хотела узнавать, что же происходит, когда мужчина в тебе. Это все не для нее. С Шейлой они как-то больше не говорили на эту тему, да и не могли. Однако Подруга перестала водить любовников к ним домой, и споры сами собой закончились. — Дай свой синий жакет, — попросила Шейла, которая всегда ярко красилась, подражая французской кокетке Брижит Бардо. Она была высокой брюнеткой, не то что хрупкая Нэлли, тоненькая, хрупкая фея. — Мы с Бобби идем сегодня гулять, ты с нами? — Конечно, нет, — отрезала она. — Ты знаешь, Кросс — зверь, я не могу не работать. — Я тебя вообще не понимаю: у тебя богатый, так к чему все это? — Шейла нанесла на скулы румяна. — Я хочу быть независимой, что в этом плохого? — Нэлл пожала плечами, вновь уткнувшись в конспект. — Истинная феминистка, — заключила Шейла. — Ну, я пойду, — схватив свою черную сумочку, Шейла направилась в холл, надевая черные туфли-лодочки. — Я взяла зонт, а то дождь обещали, — крикнула Шейла, хлопая за собой дверью. Нет, Нэлли была не склона необдуманным поступкам, она во всем старалась быть прагматичной. Ее начальник даже и не думал повышать на нее голос. Она всегда была исполнительна, а, самое главное, пациенты, сидевшие в приемной, были довольны, поддерживаемые ее добрым словом, и всегда говорили доктору Кроссу о его молоденькой секретарше. Элеонора старалась сохранять хладнокровие во всем, именно так она могла со своей ранимостью выживать в мире мужчин, который еще не до конца открыл свои двери для женщин. «Ветер переменился...», — шептала Элеонора. *** Лето 1953. «Требуется натурщица, желательно блондинка. Кендалл-стрит, д. 3, кв. 6. Р. Полански. Оплата после работ.» Полански ищет себе натурщицу! Блондинку! Флер ликовала. Ей скоро исполниться восемнадцать лет, да и никто ей больше не сможет диктовать, как жить, в том числе и Джулия. Флер одела свое самое красивое голубое платье, у которого она расшила подол бисером, тем самым сделав простой сарафан самым красивым в ее шкафу. Флер слегка подкрасилась. «Славу богу, что отец сегодня торчит в госпитале, а Джулия со своим благоверным в Брайтоне», — подумала Флер. Если она решилась, то обязательно доведет все до логического конца, и если она хочет быть на полотне Полански, то ее никто не остановит. Флер доехала на метро, потом прошлась пешком, этот город она еще плохо знала, намного хуже, чем Джулия или Элеонора, но все же он не переставал ее удивлять и покорять. Флер поднялась на второй этаж, позвонила в дверь; открыли не сразу. Ришар распахнул старую дверь, окидывая ее с ног до голову. В последний раз они встречались несколько лет назад, на выставке у Джулии, и вряд ли он вообще ее помнит. Ришар молча кивнул, показывая жестом, чтобы она заходила. У него была достаточно большая гостиная, где ложился правильный свет и где он, неверное, работал допоздна. У маленькой софы стояли два пустых бокала бутылка с недорогим вином, и вообще здесь был форменный беспорядок. Джулия — тоже творческая личность, но ее дом всегда чист и аккуратен. — Как тебя зовут? — он наконец-то подал голос, и Флер немного расслабилась. — Флер, — протянула она. — Что ж, Флер, давай начнем. За неделю я сделаю наброски, а потом еще полмесяца я буду наносить краски, — объяснил он. Боже, как же он красив, этот француз просто создан для любви и обожания. — Мне раздеваться? — ее голубые глаза дерзко сверкнули. — Да, — не отрываясь от нее, произнес Ришар. — Раздевайся, — Ришар стал ставить мольберт, подбирая разбросанные по полу чертежные карандаши, при этом не забывая посматривать на новую натурщицу. Та спустила толстые бретельки, платье голубым озером расплылось на полу. Флер стала медленно снимать лифчик, трусики, ее взгляд встретился с Ришаром. Он смотрел завороженно. У Флер была персиковая атласная кожа, интересно, какая она на ощупь? Золотистые волосы ложились на округлые плечики, маленькую упругую грудь; Ришар опустил взгляд пониже, на кустик светлых волос ниже плоского живота. Ее ноги тоже имели приятную округлость, как и бедра; Флер нагло на него смотрела, нисколько ни стесняясь наготы. — Что мне делать? — хрипло спросила она, ловя себя на мысли, что смотрит так же, как недавно смотрел на нее Роберт: голодно. — Садись сюда, — он указал ей на табуретку с широким сиденьем, замотанную белым полотном. — Сядь ко мне спиной. Флер выполнила просьбу, сделав это как можно грациозней. — Обернись ко мне, чтобы на меня смотрела только часть твоего лица. — Все? — Флер замерла. — Пока все, завтра будет видно, что добавим в твой образ, — ответил он. Полтора часа она сидела, как каменная статуя, не смея задать вопрос или изменить позу. Все это время она одним глазом наблюдала за ним, пристально изучая, как он смотрит на нее: как художник. За окном шумел дневной город, гудели машины, слышался смех, перемешанный с дуновением летнего ветра и июньским зноем. Ришар неожиданно все отложил в сторону. Это означало, что их работа завершилась. — На сегодня все, завтра, в это же время, — проговорил он, исподтишка наблюдая, как она одевается. На следующий день Флер пришла в белоснежном юбочном костюме, напоминая ангела с грешными мыслями. Художник снова усмехнулся: как легко этот ангел обнажился перед ним, принимая все ту же позу. Флер снова полтора часа наблюдала за мужчиной, Ришар снова зарисовывал ее. После работы Полански подошел к ней, всматриваясь глаза. Потом он попросил ее одеться и прийти на следующий день. Она искушала, ведь уже до беспамятства любила, как ей казалось. Вместо недели он работал две, постоянно что-то менял: то приколол цветок в волосы, то одевал украшения и шелковые платки. Чего он добивался? Как художница, Флер прекрасно понимала, что Ришар ищет подходящий образ, что-то показывающий. Такое Флер находила у Джулии или у других молодых художников, скульпторов или фотографов; Йен Фергасон называл это «битьем по чувствам». Вот чего Ришар искал — чтобы эта картина била по всем чувствам. Как-то Флер встала со своего пьедестала, подходя к мольберту Ришара, он критично вглядывался в набросок. Флер увидела грешного ангела, не такой ее видели все — милой, доброй, сердечной. Здесь на лице читались грешные мысли, что одолевают ее и с которыми она пытается бороться. Неужели она такая? Флер присела на диванчик рядом, она была завернута в простыню, но близость девушки взволновала Ришара. — Сколько тебе лет Флер? — спросил он. — Сегодня исполнилось восемнадцать, — прошептала Флер. — А мне тридцать четыре, и особого признания нет, — заключил он. — Кем ты хочешь стать? — Художницей, — пролепетала Флер, видя, как он сохраняет расстояние между ними. — Тогда зачем тебе все это? — в вопросе она не слышала ни раздражения, ни возмущения. — Мне надо самой все понять, я люблю рисовать натюрморты или природу, немного авангарда, как у мамы, — Флер не замечала, как простыня соскользнула у нее с груди. — Вообще-то ты видел мои работы... — Когда? — он повернулся. — У моей сестры на твоей выставке, — Флер еле скрывала свою торжествующую улыбку. — У Джулии? — Флер кивнула. — Ах, да, вспомнил, — еще бы не вспомнить, его еще тогда пронзила, как клинок, мысль, что он хочет ее видеть в своей постели, запечатлеть все, скрытое в ней. — Может, внизу нарисовать павлина или вообще каких-либо птиц? — предложила она, соскальзывая с дивана. — Мне нужна натура, — Ришар отмахивался. — Зато это умею делать я, — патетично заявила она. — Ты испортишь мне рисунок! — Флер решила не сдаваться. — Нет, не испорчу. За неделю она нарисовала ему райских пташек, птиц-лир, павлинов, порхающих колибри у своих ног. Ришар был поражен, его полотно, несмотря на то, что все еще оставалось черно-белым, заиграло новым смыслом, приобрело какую-то яркость. Флер все время находила предлоги, сбегала из дома к художнику, находила отговорки для Джулии и Елены. Она пребывала в своем нарисованном мире, не видя очевидное, не видя, что происходящее между ней и Ришаром не такое, как в ее мечтах. Но она была юной, наивной девчонкой и, конечно, ничего не понимала в отношениях, не понимала, что, сближаясь с ним, меняет свое будущее до неузнаваемости. Флер нисколько не стеснялась раздеваться перед Полански, обнажать часть души, показывать свое мастерство. Она считала все это необходимым, как воздух. Сам Ришар все это видел, но не мог побороть в себе искушение сделать очередную натурщицу очередной любовницей. Их было сорок девять: сорок девять полотен, сорок девять любовниц. Флер должна стать пятидесятой. Искушение было слишком велико, когда он смотрел на ее тело, на эти холодные глаза, золотые волосы и длинные ноги, он хотел ее. И с каждым днем все было сложнее. Почему-то с другими все было по-другому, уже на третий-четвертый день работы натурщица оказывалась в его постели и оставалась любовницей до конца работы. Помимо Флер, он рисовал еще двух, и одна из них, восхитительная брюнетка, а вторая, прекрасная сирийка, принадлежали ему, удовлетворяя все низменные потребности. Ришар с кистью в руках подошел к Флер и, погладив по щеке, стащил ее с пьедестала, уложив на деревянный пол. Ришар поцеловал ее в губы так пылко, что Флер чуть не задохнулась. Он целовал ее, как зверь, жаждущий добычи. Его теплые губы мелькали на ее теле, его пальцы сжимали ее грудь, нежную плоть, от его настойчивого пальца у нее внутри сжималось все от нахлынувшего удовольствия. Флер нисколько не пыталась его оттолкнуть от себя, она еще сильнее прижималась, в немом движении прося облегчения. Он быстро скинул с себя всю одежду, его горячая плоть скользнула в нее, Флер вскрикнула от боли, но Ришар этого не замечал. Сначала он двигался степенно, а потом все сильнее и сильнее, Флер почувствовала, как какое-то приятное чувство накрывает ее. — О, Флер, прости меня, — он прижал ее к себе, слушая, как она учащенно дышит. — Все прекрасно, — прошептала она. — Но ты... я бесчувственное животное... — Все хорошо. Она стала его очередной победой, но откуда все это ей было знать? Она стала любовницей, но не возлюбленной, она утешала себя, что когда-нибудь он скажет ей, что любит ее. Она не видела ничего, любовь и страсть застилали ей глаза, для нее, кроме Ришара, ничего не существовало. Он закончил эту картину, начал писать еще один ее портрет, при этом имея еще пару знойных подружек. Флер не видела ничего, она была слепа и глупа от любви. В его объятьях она вкушала страсть, каждый вечер он преподносил ей это блюдо, приправленное умением любовника. Ришар стал наваждением, проклятием, любовью и мученьем, ибо в жизнь Флер Фокс вернулся еще один персонаж... *** Дни пролетали, как стайка птиц, направлявшаяся на юг, будни сменялись выходными, легкие горести — ощущением покоя. В то лето наша история еще была прежней, но точно неведомый механизм, запущенный судьбой, повернул нашу историю на новую дорогу. Сейчас английский сад цвел яркими красками, наполняя воздух новыми ароматами, сплетая стебельки в сложные композиции, даже не зная, во что это вырастет. А пока молодые бутоны распускались на полотне жизни и не догадывались, какие семена упадут в почву, из которых вырастет будущее. Завтрашний день всегда был туманный и всегда не предопределенный, казалось, что конца их грезам уже не будет никогда, но жизнь — она другая: то черная, то белая... В то лето жизнь Елены Саттон совсем изменилась. После того, как Том поругался с Эрнстом и Ксантией, они обрели покой. Елена усердно работала, как и Том, ожидая всходов их работы. Она все эти годы ждала, когда сможет подарить Тому ребенка. Она прониклась к маленькому Николасу, искренне его полюбив. Вера тоже привязалась к мальчишке, но ожидала собственных внуков. Елене исполнилось двадцать шесть, у ее всех подруг уже были дети. Когда в мае она дрожала от страха и неопределенности в кабинете Энди и когда подруга объявила, что она ждет ребенка, то ее охватил неописуемый восторг. В тот день она примчалась в галерею, радостно сообщая эту новость Джулии, которая желала лишь счастья и заказала торт, чтобы отметить радостное событие. У Елены будто появились крылья, она могла летать и парить. В ней теплилась жизнь. У них с Томом будет ребенок... Они были счастливы в то лето, и Елена, ждавшая в январе роды, все так же с пылом и рвением работала, открывая новые таланты Лондону. Город отвечал взаимностью, он любил их, дарил счастье и надежду, что завтра все будет еще лучше, чем сегодня. Жизнь слишком сложна, но и слишком прекрасна. Ведь она дана для того, чтобы пройти все пути, не сбив ноги в кровь, познав истину, прикоснувшись к небу, вкусив любви и греха, но при этом не потеряв себя и, самое главное, свои сердце и душу. В то лето наши герои были счастливы, проводя время в Грин-Хилле или же в Аллен-Холле, принимая дары вечной природы, наслаждаясь каждым мгновением времени. Ветер менялся, и вскоре их жизнь перестанет быть прежней. В двадцать восемь лет Энди стала заведующей целым гинекологическим отделением, потеснив с поста Грейс Шадон. Энди все обожали в госпитале, ее мягкий, но в то же время жесткий характер покорял даже злопыхателей, ее умение, тонкое видение вызывали только уважение среди коллег. Ни для кого не было секретом, что через восемь лет ее отцу исполниться шестьдесят пять лет и что он должен будет покинуть свой высокий пост. И тогда начнутся склоки, Артур и Джейсон станут простыми рядовыми врачам, и их место займет кто-то другой. Энди все никак не могла отговорить Аврору от профессии врача, Шон же только посмеивался, считая, что четырнадцатилетняя девушка слишком много мечтает. Отец Шона недавно умер, и его мать предложила молодой семье переехать, как графу и графине Данви. Но Энди было очень комфортно в доме Рамсея и Джорджины, она продолжала пополнять его библиотеку новыми медицинскими томами, наверное, Рамсей гордился бы ею и Элеонорой, они ведь единственные женщины, кто выбрал стезю врача. Нэлли будет превосходным психологом, жаль, что Роберт выбрал стезю управленца, может, их дети продолжат династию? Как только Энди пришла к этой мысли, она решила помочь Авроре в ее мечтаниях, ведь из нее и вправду получится превосходный врач, с ее-то рвением ей только вершины покорять. Конечно, в их госпитале все уже злобно говорили, что скоро он станет лишь для семейки Йорков и их друзей, но разве это могло остановить талантливых людей? В то лето Джастин Трейндж наслаждался этими ускользающими мгновениями зелени, жары и красок. Он радовался, когда в прошлом году победили консерваторы: лейбористы своими мягкими мерами и так загнали Англию в пропасть, из которой ей придется вылезать несколько десятилетий. Но и Черчилля он не понимал — зачем эта возня с союзом и хождение на задних лапках перед США — бывшая колония слишком многое о себе возомнила. Де Голль итак косо смотрел на них, презрительно называя Англию «пуделем Штатов». Дафна же полностью соглашалась с ним, что вызывало недоумение у элиты. Она стала настоящей красавицей, ни роды, ни забота о двоих детях не могли ей запретить быть красивой женщиной. В свете она сияла ярче, чем когда-то леди Мария, а ее острый язычок был острее, чем у леди Урсулы. Их семья становилась сильнее под натиском времени, незримые узы связывали их крепче, чем обещания и клятвы. Им не нужно было доказывать свое превосходство, прошлое давно отпустило их и не имело для них значения — было только настоящее, то настоящее, которое бывает лишь только миг, то настоящее, благодаря которому завтра наступит солнечный день. Они были свободны от предрассудков, но в это лето наша историю начала закручивать новый виток, и эта история никогда не будет безоблачной. Времена менялись... *** Он не помнил, как оказался на Кеппел-стрит, наверное, долго блуждал, ища новый паб, куда его давно звал Арман. Паб он так и не нашел, с Арманом он так и не встретился и собирался идти домой пешком. Но вдруг замер посреди улицы, потому что плохим зрением никогда не страдал. Из подъезда вышла Флер Фокс, как всегда, в голубеньком сарафанчике. Она вышла не одна, а с каким-то темноволосым мужчиной в распахнутой рубахе. Флер поцеловала мужчину крепко в губы и зашагала в сторону своего французского квартала, он стоял недолго, к нему подошла красивая брюнетка, которую он страстно поцеловал, неприлично гладя ее по телу; они вместе скрылись в подъезде. «Вот козел», — подумал Роберт, стараясь не думать, что делала там Флер. Роберт посмотрел на часы. Джастин уже наверняка пришел домой. Ему отворила дверь новенькая служанка Трейнджов, тети Марии дома не было (она уехала по магазинам), зато в доме была Дафна. Она обняла Роберта, проводя в гостиную, указав служанке жестом, чтобы позвала ее мужа. Джастин уже успел сменить деловой костюм на домашнюю одежду. Он разлил им бренди. — Джас, ты еще общаешься со своими дружками-шпионами? — вдруг задал вопрос Роберт. — Да, а что? — Джастин сплел свои пальцы с пальцами жены. — Мне нужно узнать кое о ком. Ты же выследил свою будущую жену, может, выследишь мне любовника моей будущей жены, — Джастин аж поперхнулся. Роб собрался жениться?! — И кто она? — приходя в себя, задал вопрос Джастин. — Флер Фокс, — ответ поразил не столько Джастина и Дафну, сколько самого Роберта. Все это лето Джулия старалась брать везде с собой Флер, аргументируя этом тем, что той «нужно привыкать к этому новому миру». Роберт же не упускал возможность побыть хоть пару мгновений с ней. Он по-прежнему хотел ее, и эта мысль не давала ему покоя. Он не знал, куда девать неудовлетворенное желание, ибо со всеми подстилками он расстался и не смотрел на хорошеньких девочек, что предлагал Арман. Он хотел лишь Флер, и эта мысль заставляла его содрогаться по ночам. Роберт старался быть с ней вежливым. Он брал ее с собой на прогулки, учил ездить на лошади, рыбачить, и за это лето молодые люди успели подружиться. Флер уже не смотрела волком, понимая, что, оказывается, он пылкий и импульсивный во всем, что он любит все прекрасное и отмечает тонкости жизни. Он убеждал ее, что замечательный друг, но совсем не показывал, что может стать ей любовником или мужем. К этой мысли он сам пришел недавно. Оказывается, он любил эту девчонку и всеми своими силами готов был отбить ее у этого ловеласа и доказать ей — все, что ей нужно, — это он. Через неделю ему позвонил Джастин и попросил к нему заехать. Так он узнал, что Флер встречается с Ришаром Полански, а Ришар Полански с еще двумя девушками, что каждая его новая натурщица становилась объектом его фантазий. Его коллекции можно было позавидовать, но Роберт не мог, ведь у него было то, что принадлежало лишь ему — Флер. Роберт принял решение отбить Флер, доказать ей, что он ей нужен, и в этом ему должна была помочь чудесная семья. Он привел всем тысячу доводов, почему Флер не может быть с этим художником, и самым важным аргументом стало то, что этот Ришар бессердечный ублюдок, который был с таким невинным существом, как Флер, и спал еще и с другими. Роберт собирался направить Флер на истинный путь и ради этого был готов на все. ГЛАВА 39 Твое страждущее сердце рвалось на части. Но крепкая сталь, в которую оно было одето, закалилась еще сильнее. Рена Ниобий Октябрь — декабрь 1953. Джулия отошла от окна, опускаясь на старенькую софу, которую Диана решила перетянуть другой тканью. Ремонт в Аллен-Холл продолжался, и наверное, на это потребуется еще не один год. Джулия тяжело вздохнула: она совсем не понимала Флер. К чему эти бесконечные прогулки с Робертом, если встречаешься с Полански? После того, что она узнала о нем, этому развратнику и бабнику путь в ее галерею закрыт. Она помнила беспокойное лицо Роберта, его взволнованный голос, когда тот рассказывал о романе Флер. Джулия прислушалась и стала осторожно раскрывать натуру Ришара, но Флер не хотела ничего слышать. С этим Джулия не могла бороться, да и не было сил: Джулия снова была беременна. Джордж был на седьмом небе от счастья, и Джулия не могла противиться его желаниям. Она ведь видела, как он любит своих брата и сестру, и, конечно же, Дженни и Гарри не должны быть эгоистами, пусть у них будет еще брат или сестра, кого дети смогут любить. Джулия положила ладонь на живот. В этот промозглый октябрь она чувствовала себя просто ужасно, и, конечно же, теперь Роберт возлагал все надежды на брата, думая, что, может, он повлияет на Флер, хотя Джулия в это не верила — уж слишком хорошо знала упертый характер сестры. Да, девушка была влюблена в Ришара, поэтому не видела, как ее обманывают, делая посмешищем в глазах общества. Джордж же спас ее, Джулию, от подонка Эверта, почему же Роберт не может спасти ее сестру от бабника Ришара? Роберт — хороший парень, о нем мечтает любая, а Флер просто дура, раз не видит этого. Тогда к чему прогулки, пикники? Мотивы Роберта Джулии крайне понятны, но чего добивалась Флер?.. Флер вошла в Зимний сад с радостно сияющим лицом и плюхнулась на софу рядом с Джулией. Сестры молчали. За прошедшее лето младшая сблизилась с Робертом, оказалось, он вовсе не скучный и пресный: увлекается искусством и литературой, долго и с пылом может говорить о своей работе, при этом Флер вполне все понимала. Старшая кинула краткий взгляд на Флер, язвительный вопрос был готов сорваться с ее языка, крепким словцом Джулия-то и отличалась от всех. — Как прогулка? — женщина еле сдерживалась, чтобы не накинуться на Флер. — Все отлично, — та блаженно откинулась на спинку софы. — Я не понимаю тебя! — горячо прошептала Джулия. — Просто не понимаю. Ты спишь с этим бабником, когда рядом столько достойных молодых людей. — Ты на Роберта намекаешь? — фыркнула Флер. — При чем здесь он?! — Джулия с раздражением повысила голос. — Да при том! Вы все сватаете мне его! — Флер вскочила с софы. — Только не получится! — и она выбежала из Зимнего сада в картинный коридор и села на окно на полпути в библиотеку. Какое право она имеет вмешиваться в ее жизнь. Они с Ришаром любят друг друга, пускай он этого еще не сказал, но они любят друг друга. Он писал ее третий образ, не зря ведь так хотел запечатлеть ее на своих полотнах. Он любил ее, просто не мог сказать об этом. Какого черта Джулия смеет толкать ее в объятья Роберта?! Конечно, они стали друзьями, но это не означало, что она будет вешаться ему на шею. И тут Флер заметила Роберта, идущего в Мраморную гостиную. Он был чертовски красив и неотразим в белоснежной рубашке под песочным жилетом, в плотных, такого же цвета, как и жилет, брюках, вправленных в высокие сапоги для верховой езды. От его зеленых глаз, смотрящих на нее из-под каштановых волос, замирало сердце. Нет, нет, бежать, Флер, бежать... От его похотливых рук и похотливых глаз. Ему нужно только одно от тебя, Флер, с чего бы еще так обхаживать? Роберт хотел ее, с прошедшей весны ничего не изменилось. А она любит Ришара, и это чувство взаимно, так что пусть Роберт ни на что не рассчитывает. *** В кафе приятно пахло булочками и кофе. Помешивая воздушную пенку на кофе и грустно гладя на входящих и выходящих людей, она почему-то вспомнила разговор с Робертом. Он рассчитывал на нее, ожидал, что она как-то сможет повлиять на непутевую подругу. Но этой уверенности у Элеоноры совсем не было. Шейла твердила не лезть в чужие дела, что Флер правильно поступает. Саму же Элеонору передергивало от мысли, что после того, как мужчина предается любви с тобой, спит с другой. Шейлу же такие вещи никак не удивляли и не волновали. Но Роберт! — она не могла подвести собственного брата. Нужно ему помочь. Роберт всегда добивался желаемого, но на короткий миг Нэлл показалось, что сейчас он готов отказаться от задуманного и оставить Флер в покое. Он был в отчаянии. Впервые полюбил и впервые ему не ответили взаимностью, на это было больно смотреть. Флер, как обычно, опоздала, наверное, не могла расстаться со своим ненаглядным. Элеонора холодно ее чмокнула в щеку, подозвала официанта, чтобы заказать подруге кофе и круассаны; она печально улыбнулась, в то время как Флер светилась от счастья. — И как он в постели, оправдывает свое прозвище «французский любовник»? — начала Нэлл, не скрывая презрения и сарказма. — Это не твое дело! — прошипела Флер. — От чего же, Флер? — Ты, кажется, забываешься, Нэлл, — Флер собралась было встать и покинуть ее, но осталась сидеть. — Я? Нет. Роберт любит тебя! Мне просто больно смотреть, как ты заигрываешь с ним, как даешь ложную надежду, что он сможет покорить тебя. — Роберт любит себя и своих шлюх! — выпалила Флер, она поднялась, Элеонора перехватила ее за запястье. — Оставь меня, Элеонора! Черт с твоим братом и его похотью! — она выдернула руку, быстрыми шагами направляясь к выходу. Как же они достали ее! Она ничего общего не хочет иметь с Робертом, с этим похотливым, мерзким ублюдком, который ровным счетом ничего не знает о любви. Она направилась в сторону Гарден-Дейлиас, ожидая застать там этого бессердечного подонка, чтобы поставить все точки над «i». Ее впустила в дом Глория, говоря, что Виктора и Дианы нет дома, зато есть сэр Роберт. Вот он ей-то не нужен! Она не стала дожидаться, когда Глория дойдет до комнаты и позовет его, и сама стремглав поднялась по лестнице, распахивая нужную дверь. Роберт, сидя на кровати, просматривал кипу бумаг, делая постоянные пометки, готовясь к совету директоров. Он поднял на нее свои зеленые глаза, от взгляда которых перехватило дыхание. — Флер, — он поднялся с кровати, направляясь к ней, — что ты здесь делаешь? — Не подходи ко мне, ублюдок! — она сделала шаг к двери. — Ты мерзкий тип, хватит лезть в мою жизнь! Ты ничего не знаешь о любви! — Флер, в чем дело? — Роберт сделал еще пару шагов навстречу. — Не подходи ко мне! Бессердечный... хватит подсылать свою семейку! Я люблю Ришара, и тебе этого не понять! — Чего мне не понять? То, что он мерзкий тип? — Роберт схватил ее за плечи. — Черт подери, я люблю тебя, дурочка! — она залепила ему пощечину. — Ты будешь последним мужчиной на этой земле! Я помру, но никогда не подойду к тебе! — она хотела влепить еще пощечину, но Роберт перехватил руку и прижал к двери. — Пусти, или я закричу, что ты меня насилуешь! — Я же зверь — чего от меня ждать?! — почему в его голосе горечь, почему он так легко сдался? Роберт отпустил ее. — Давай, иди, пока я не передумал и не сделал того, что ты сейчас сказала. В тот вечер он впервые крепко напился, он ушел из дому, чтобы родители не видели его пьяного лица. Он все пил и пил в пабе. К утру добрел до Левер-стрит, к Элеоноре. Отец будет читать нотации, мать причитать, Джордж его не впустит, да и Арман не примет его, Джастин тоже не будет рад ему, а уж Энди убьет на месте, в принципе, как и Том. Оставалась Элеонора, его милая понимающая сестра. Нэлл открыла. — О Роберт, что с тобой? — воскликнула она. — Шейла, помоги мне довести его до дивана, — Нэлл приложила мокрую тряпку ко лбу мужчины. — Почему ты напился? — Она никогда не полюбит меня, Нэлл, никогда... Она сказала, что я бессердечный ублюдок, что я последний на земле... я убит... — Тебе надо поспать, — прошептала Элеонора, укрывая его пледом. Ну почему ее брат так горяч и неистов во всем? Будь проклята Флер, глупая девчонка, которая заставила страдать ее брата. Чего же ей еще надо? Или она просто боится принять эту любовь? *** В ноябре хотелось сидеть дома, но Джулия не разрешала. Она и Елена ждали рождения детей, но, конечно, все взгляды были на нее. На Флер. Флер запахнула свой халат, проходя на кухню. Джейсон еще не встал, и у нее было несколько минут, чтобы приготовить завтрак им двоим. Она полезла в холодильник, извлекая оттуда бекон и сыр, что поджарила, напекла панкейков со смородиновым желе. Послышались шаги в комнате Джейсона. Он пришел после душа, берясь за кружку крепкого кофе без сливок и сахара. — Ты сегодня в галерею? — спросил он, проглядывая утреннею прессу. — После обеда, — до обеда она хотела заскочить к Энди на прием. — В субботу Лейтоны нас пригласили на ужин в Гарден-Дейлиас, — Джейсон решил начать этот разговор издалека. — Я не поеду, — отрезала Флер, наматывая на вилку тягучий сыр. — Не вижу смысла отказываться, тем более из-за Роберта, — Флер вздрогнула, а ведь они не виделись с той ссоры в его спальне уже три недели... — Я все равно не поеду, — настаивала Флер. — Хватит вести себя как капризный ребенок. Твоя мать бы не посмотрела на твой возраст и отшлепала тебя, — Джейсон умолк, чувствуя, что сказал лишнее. — Это с твоих слов, папа, — процедила сквозь зуб Флер. — Я ничего общего не хочу иметь с мерзавцем Робертом. — Дура ты, Флер. Вот Эверт был точно мерзавцем, а Роберт совсем другой, — Флер потупила взор, чтобы глаза не выдали истинных мыслей. — И все же мне не нравится Роберт, — Флер сложила посуду в мойку, показывая, что не желает говорить об этом. Неделю назад Флер уже была у Энди, пришла сдать кое-какие анализы, так как появились странные ощущения, и ей нужно было узнать, что с ней происходит. Энди в тот день сухо задавала вопросы, в том числе, когда она начала половую жизнь или сколько у нее партнеров. Все это в глубине душе оскорбляло, но ведь Энди — врач, а потом уж подруга и знакомая. Флер снова вошла в кабинет, если бы она была бы беременна, то Энди сказала бы это еще в прошлый раз. Энди смерила ее тяжелым взглядом, смотря в исписанные листы. — Не советую менять часто любовников, — вдруг произнесла Энди. — Флер, подумай об этом, это передается только половым путем, и только мужчина является носителем. — Но у меня один партнер! — слабо возразила Флер, и сразу же сникла под строгим взглядом Энди. — Может, он изменяет тебе или был крайне неразборчив в прошлом, — предположила Энди. — Это серьезно. Если ты его не поймаешь, то он так и будет тебя заражать, и ты никогда не сможешь иметь детей. Все это время, пока лечишься, никаких половых сношений. Вот тебе рецепты, через две недели придешь вновь. Флер вышла в потрепанных чувствах. Конечно, ее Шон не был идеальным, но вокруг него никогда не было дурной ауры. Шон производил впечатление сильного человека, готового сражаться со всем миром, чего не скажешь об Ришаре. Где-то в глубине души Флер понимала, что он слаб, но она-то, наивная и глупая, предполагала, что он когда-нибудь станет другим. Он ведь так и не признался ей о своей любви, поэтому она и не смела признаться ему в ответ. Флер пришла в галерею, набрала номер Ришара, сказала, что плохо себя чувствует и что в субботу не сможет прийти. Она все же решилась пойти на ужин к Лейтонам. Надев свое самое красивое платье из джерси, Флер решила последить за реакцией Роберта. Нужно во всем разобраться окончательно. Ужин у Лейтонов был как всегда веселым и непринужденным. Они ели вкусную рыбу и жаркое, наслаждаясь приятными минутами разговора о политике, новой королеве, светском обществе и о работе. Все это время Роберт был весел, вставлял реплики, которые казались Флер остроумными и язвительными. Но он даже не смотрел на нее, уделял внимание матери, Урсуле, Элеоноре, Энди, Марии, Дафне, Вере и Елене — а она будто не существовала. После ужина мужчины ушли в библиотеку, чтобы поговорить о насущном. Джулию и Елену отправили с чашками чая в гостиную, пока Диана с Урсулой и Глорией убирали со стола, после чего присоединились к женщинам. Флер почти весь вечер молчала, не смея произнести ни фразы. Она все обдумывала, что же ей делать. Диана с Марией начали разговор о Роберте, Урсула подхватила. Они приводили примеры из жизни, Вера грустно замечала, что ревность отравила ее жизнь, брак и помогла Фредерику быстрее уйти в иной мир. Диана рассказала историю о своей детской влюбленности, как и Урсула, а потом она поведала о рождении Роберта и их ссоре с Виктором, благодаря которой они поняли, что отныне всегда будут вместе. Мария же спокойно говорила о измене Вильяма, которую не смогла пережить много лет назад, но с годами все поняла и простила мужа. Флер, улыбаясь, слышала их, роняя простые и, как ей казалось, глупые фразы. Она не так представляла себе любовь и страсть. Ведь эти дамы старше ее и мудрее, они пережили все оттенки любви, страсти и наслаждений. «После любви всегда горько пробовать плод нелюбви», — эта фраза Дианы врезалась ей в мозг, не оставляя равнодушной. *** Прошло две недели, Энди сказала, что все у нее все в порядке, поэтому Флер пошла к Ришару. Она решила сделать ему сюрприз и застать его за работой. За эти две недели они виделись всего четыре раза. И она все время отказывала, говоря, что приболела, или что у нее много заданий в колледже, или что, поскольку Джулия и Елена беременны, ждет много работы, так как после фотографической выставки следовала ее персональная и Джулии. Ришар все понимал, как ей казалось, целовал ее губы на прощание, желая, чтобы у нее появилось как можно больше свободного времени для него и их утех. Флер открыла своим ключом дверь, сняла сапожки на каблучках, чтобы они не стукали по деревянному полу и она могла крадучись к нему подойти. Флер заглянула в гостиную и замерла от ужаса и отвращения. На том самом полу, где они предавались любви, Ришар двигался на какой-то брюнетке, они тихо постанывали, девушка завизжала от сладостного наслаждения, а Ришар, смеясь, продолжал делать выпады. Флер постаралась уйти незамеченной. На лестничной площадке надела сапоги и стремглав выскочила из дому. Флер тяжело вздохнула: нужно ехать в Аллен-Холл, даже приедет раньше, чем нужно было, да и вообще, только завтра праздник — жемчужная свадьба[1] Виктора и Дианы. Флер приехала после обеда, в доме уже все готовились принять гостей, и поэтому всем было не до нее. Она полдня просидела в библиотеке, пытаясь за книгой отвлечься от тяжелых мыслей. Как же она все-таки была глупа, что не видела и не понимала ничего, и как же была зла на Роберта, считая его виноватым во всех бедах. — Не знал, что ты приедешь так рано, — услышала она мягкий, но настороженный голос Роберта. — Я сделала все дела рано, — произнесла Флер, она кинула на него взгляд, он нагло улыбался, и тут в ней вспыхнул гнев: — Это ты виноват! Ты — жалкий ублюдок, не знающий любви. Ты толкнул Ришара на измену! — Уф, дорогая, это не в моей власти. Рад, что ты наконец поняла, что он из себя представляет, — мужчина приблизился. — Не прикасайся! — она, оттолкнув его, бросилась из библиотеки в коридор и выбежала в темноту, на улицу. Там шел стеной мокрый снег с дождем, от чего ее платье стало быстро намокать. Роберт, бросившийся за ней, догнал у поворота к беседкам и схватил за локоть, притягивая к себе; Флер отчаянно сопротивлялась. Влага стекала по ее лицу, оставляя на щеках темные разводы. — Пусти! — крикнула она. — Ты что, еще ничего не поняла?! Я люблю тебя, дурочка! Я и тогда говорил искренне! Мне нужна ты одна, мне никто больше не нужен! Я хочу, чтобы ты стала для меня всем, — он резко притянул ее к себе, целуя яростно в губы, слизывая дождь и снег с ее лица, потом потащил в сторону дома, прислоняя к каменной кладке, дрожащими руками расстегнул пуговки у нее на груди, целуя эту нежную теплую кожу, приподнял юбку, гладя бедра. Флер легко вздохнула, жадно ловя его поцелуи. Она теряла голову, сходила с ума от его движений внутри нее, от этой страсти, опалявшей, как огонек крылышки бабочки. И почему не было так восхитительно с Ришаром? Почему она забылась в этих ослепительных вспышках наслаждений, водовороте страстей. Флер опустила ноги на землю, тяжело дыша Роберту в изгиб шеи. Он подхватил ее на руки. Роберт принес ее к себе. Она зачарованно следила, как он раздевает ее, распаляя еще больше, как снимает сам с себя одежду. «Боже, как же он красив!...» — подумала она, услышав, как в ванну полилась вода. Она, нисколько не возражая, позволила опуститься вместе с ней в ванную, где оказалась на нем. — Флер, я умру от прикосновений... — Мой зверь... — О, а я уже твой зверь?.. — Роберт... Я дура. — Я это знал, — ответил он. — Я люблю тебя. Я любила тебя еще тогда, когда ты начал разговор со мной о вдохновении. Я боялась тебя, я боялась, что твое прошлое и настоящее сделает мне больно, — она поцеловала его, закрывая глаза. *** Весна 1954. — Ты счастлива, Флер? — девушка открыла глаза, замечая, как на нее смотрит Джулия. — Я? Очень, ты не представляешь, как я счастлива с ним, — с того памятного вечера прошло уже три недели, все это время Флер ощущала себя бесконечно любимой и желанной. — А Ришар? — Флер вздрогнула от такого вопроса Джулии. Все эти недели она ссылалась то на праздники, то на учебу, то на работу, находила тысячу причин, чтобы с ним не видеться. — А что Ришар? С ним все кончено, — ответила Флер. — А как Елена? — Трудно сказать, — протянула Джулия. — Том обещал позвонить, как только все случится, — Флер улыбнулась, вспоминая, как после вчерашнего праздничного ужина по случаю ее первой выставки они с Робертом занимались любовью, как она вздрагивала от его жарких губ и пальцев. Раздался телефонный звонок, Флер вынырнула из омута приятных ощущений, поднимая трубку. — Поздравь меня, Флер, — это был Том. — У нас с Еленой родилась дочка, мы назвали ее Анной Лидией. — Передай ей привет от нас с Джулией, — Флер положила трубку, садясь рядом с сестрой. Счастье накрыло с головой, оно было таким ослепительным, что почему-то казалось, что скоро ускользнет, как вода сквозь пальцы, или окажется сном, мечтой, недосягаемой для них высотой. Флер ушла позже Джулии, ее забрал Джордж, а она решила дождаться Роберта, она хотела, чтобы он отвел ее бы куда-нибудь, где бы они занялись любовью. Флер закрыла дверь галереи, подъехала старая машина Роберта, он вышел, Флер побежала, с визгом прыгая в теплые объятия, вдыхая аромат одеколона. Он поцеловал ее в губы так страстно, что у нее перехватило дыхание. Зверь, ее зверь... За всей этой сценой наблюдал Ришар. Вот почему она отказывалась встречаться с ним! Флер нашла себе любовника, и из-за этого он не мог теперь закончить картину. И кого? Богача и бабника! Неужели так сложно подождать его пару лет, и у них было бы все, но Флер выбрала Лейтона, который ничего не знает о любви. Девица ему не по зубам, да и вряд ли он сможет постичь все скрытые в ней страсти и желания. Он должен подкараулить Флер и вернуть ее обратно, показать ей, кто хозяин ее души и тела. — Здравствуй, Флер, — от знакомого бархатного голоса с явным акцентом Флер чуть не подпрыгнула. Черт, скоро же приедет Роберт, он не должен ее видеть с этим подонком, она не знает, на что он способен в ревности. — Как у тебя дела? Я хочу дописать твой портрет. — И спать с другими, — резко ответила Флер. — Это не для меня. — Что в нем такого? — спросил он, смотря, как на ее шее и груди расплывается алое пятно желания. — Я люблю его, а он любит меня, — Флер пожала плечами. — У тебя с ним ничего не будет, дорогая. Я бы позволил тебе свободные отношения, ты бы имела еще любовников, — Флер враждебно посмотрела на него. Флер заметила, как к ним приближается машина Роберта. Его старенький роллс-ройс грохоча остановился перед ними. — Роберт... — он вышел из машины, так и чесались руки поколотить подонка за то, что соблазнил его Флер и изменял ей все это время. — Отойди от нее! — прогремел голос Роберта. В свои почти двадцать пять мужчина производил сильное впечатление, поражал атлетической фигурой и крутым нравом. — Боже, Лейтон, не ломай комедию! Она тебе не подходит! — он схватил Флер за руку. — Отпусти меня, — она вырвала руку, кидаясь к Роберту. — Иди к черту, Ришар! — Подожди, через несколько лет, ты прибежишь ко мне! — Ришар развернулся и пошел в противоположную сторону. *** В субботу в Гарден-Дейлиас снова были гости; порой им не нужен был повод, чтобы встречаться всем вместе, после нескольких лет разлуки они нуждались в частом обществе друзей и родственников. Диана, как всегда, превзошла себя — ужин оказался просто восхитительным. Перед десертом Роберт вывел Флер из-за стола, встал на одно колено перед ней, мгновение назад она смеялась, но потом вся веселость испарилась. Она посмотрела в его зеленые глаза и замерла, увидев решительность и серьезность его намерений. — Флер, ты станешь моей женой? — Флер наклонилась к нему, целуя его в губы. — Да, — пролепетала она. — О, да, Роберт Лейтон, я стану твоей женой. Я люблю тебя... — он надел кольцо на ее тонкий пальчик. — Возьми и это, — он протянул ей бархатную коробочку, Флер открыла ее, увидев изумрудные серьги, похожие на плети лиан; то были серьги, что Виктор подарил Диане много лет тому назад. Флер обняла его, снова поцеловав губы. — Невероятно, — прошептал Джейсон. — Мы с тобой об этом никогда не договаривались, Виктор. Как так случилось, что две мои дочери вышли замуж за твоих сыновей. Жаль, у меня сына нет, а то бы выдал за твою Элеонору, — они все засмеялись. — Ладно, голубки, когда торжество? Хотя я бы подождал. Флер еще так молода. — Наверное, в начале июня, когда Аллен-Холл будет необычайно красив, — Роберт сжал руку Флер под столом. — Это верно, — нашлась Диана. — Джулия, что с тобой, ты вся бледная? — Я просто неважно себя чувствую, до родов еще две недели... — отмахнулась Джулия. Энди тоже обратила внимание на Джулию. — Нет, дорогая не рано, смотри, — отошли воды, — заметила Энди. Уже под утро Энди счастливая вышла из палаты. Энди устало стерла пот с лица, подходя в первую очередь к Джорджу. Роды были тяжелыми, но все обошлось, как для Джулии, так и для малышки. Она позволила Джорджу зайти в палату к жене и взять с собой Дженни и Гарри. Когда мужчина увидел любимую с ребенком на руках, у него защемило сердце от нежности и радости. Дженни подбежала к Джулии, заглядывая в сверток, Гарри тоже не отставал. — Энди сказала, что это девочка, — начал Джордж, забирая у нее ребенка. — Нет, папа, она очень похожа на маму, — возразила Дженнифер. — Хорошо, ты похожа на маму, Гарри на дедушку, а Мери-Джейн на меня, — Джулия вздернула бровь. — Мери-Джейн? — переспросила она. — Мери-Джейн Каталина, как вам всем? — Джулия не знала, что и сказать. — Когда я ее увидел, то именно это имя мне пришло в голову. *** Лето 1954. Аромат весенних цветов опутывал Лондон, пропитывая его любовью, свободой и сладостью. Этой ночью дул лишь прохладный ветерок, ласкающий разгоряченную от выпитых крепких напитков и танцев в стиле джаза и нового модного рок-н-ролла под зажигательные ритмы Перри Кома и Элвиса Пресли кожу. Крепкое вино и водка ударили в голову, чего с ней не было никогда; прежде Нэлл могла выпить немного вина дома с семьей, но чтобы пить в компании незнакомых людей... Шейла, наконец, смогла ее уговорить пойти на студенческую вечеринку, чтобы хоть немного развеяться. Нэлл не любила такие мероприятия, вернее, она боялась потерять над собой железный контроль. В ее жизни все шло по строгому плану, она ко всему подходила с холодной головой, совсем не думая о сердце, хотя, точнее, Нэлл страшилась, что сердце подведет ее. Шейла же понимала, что Нэлли нужно побыть вне своей крепости, что подруга возвела вокруг себя, поэтому-то и заставила надеть очень красивое голубое платье с тугим гладким лифом и пышной от бедра юбкой, отделанной по подолу кружевом. Элеонора понимала свою привлекательность, знала, что парни на нее засматриваются, но у нее совершенно не было желания заводить какие-либо отношения: ни романтические, ни постельные. Секс ее не привлекал, как и сами мужчины, иногда Элеонора приходила к мысли, что она просто-напросто фригидная, и ни один мужчина не сможет зажечь в ней огонек желания и чувственности. Единственное, что могло ей доставить удовольствие, — это поцелуи, но когда парни начинали просовывать свой язык ей в рот, то Нэлл их отталкивала. Но сегодня под действием пинты дешевого вина и пары рюмок водки все ее страхи ушли. Она уже не страшилась оказаться в жарких, липких объятьях парня и подарить ему пару поцелуйчиков, а может быть, и чуть больше — кто знает, на что она отважится. Шейла куда-то ушла, и Элеонора осталась наедине с Олли, другом нового парня Шейлы. Хмель окончательно ударил ей в голову, она не замечала, как несдержанно смеется, позволяет Олли обнимать себя. Она таяла под его теплым взглядом ореховых глаз, дрожала, когда ее шеи коснулись его шелковистые темные, как вороное крыло, волосы. Она глубоко вдыхала запах пота, страсти, спирта, у нее кружилась голова от эйфории, разум уступил натиску водки и чувства неизвестного. — Хочешь, покажу свою машину? — спросил Олли, выпуская ее из своих объятий. — Да, — прошептала она. — Она твоя? — задала вопрос девушка, когда они вышли на улицу и подошли к красивому, но старому «форду». — Нет, моего старшего брата, завтра я ее приволоку обратно домой, — пояснил Олли. Как оказалось, Олли учился в Итоне, изучая уголовное право, в этом году уже получал степень бакалавра и после этого собирался заняться юридической практикой. — Садись, — он открыл дверцу, они залезли в машину, чтобы отвлечься от веселья студенческого общежития. Олли притянул ее к себе, его язык раздвинул ее плотно сжатые губы, касаясь неба. Нэлли ощутила его руки у себя на талии и груди. Он гладил девушку через плотную ткань платья, чувствуя, как та отвечает на его настойчивые ласки. Нэлл замерла, Олли вышел из машины, пересаживаясь на заднее сиденье, затем ловко перетащил ее к себе, снова жарко целуя. Элеонора задрожала еще больше, когда юноше удалось спустить с плеч ее платье, обнажить грудь и прикоснуться губами к ней. Девушка вжалась в дверцу тесной машину, открываясь, как цветок; Олли поднял ее верхнюю юбку, потом — жесткую подкладочную; стал расстегивать брюки, и только сейчас Элеонора посчитала нужным сообщить, что еще ни разу ни с кем этого не делала. — Олли, я... — Что случилось, милая? — он лег на нее, гладя скулы. — Я никогда не делала этого, — прошептала она, боясь быть отвергнутой. — Мы это исправим, — он легко засмеялся, и она расслабилась. Она еле сдерживала себя, чтобы никто не понял, чем они тут занимаются. Он что-то шепнул ей в ушко, но Нэлли была слишком сосредоточена на ощущениях, поэтому никак не могла разобрать слов. Ей было слишком хорошо, в страсти, как и в жизни она оказалась слишком расчетливая, но под действием алкоголя молодые люди этого не поняли. Утром Элеонора проснулась с тяжелой головой. Она заварила себе ромашкового чая. Какая же она идиотка! И зачем столько пила? Столько лет сдерживала себя, берегла для принца на белом коне, чтобы за одну ночь все перечеркнуть, переспав с каким-то парнем, который ей даже не позвонит и с которым она даже не хочет иметь будущего. Почему она так глупа? Больше она не будет ходить на такие мероприятия, а еще лучше — никогда не будет пить в таком количестве, и тогда все будет проще. Нэлл посмотрела на себя в зеркало, смывая остатки вчерашнего макияжа. А все-таки вчера ей было хорошо, даже сквозь дурман она это помнит. Может быть, Шейла права? Может, она правильно поступила? Неужели этот поступок будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь?! Хотя у Елены был любовник, и Том далеко не единственный в ее жизни, но они же счастливы! Или Флер... Да почему именно она должна быть несчастной, ведь она тоже свободна в этой жизни, свободна в выборе любви и счастья. Только почему ее не отпускает чувство, что прошедшая ночь станет причиной всех ее будущих неудач и бед. *** Завтра она станет женой Роберта, и все ее желания сбудутся! Флер тщательно готовилась к свадьбе, не желая скромного торжества, какое устроила Джулия. Они с Робертом сошлись во мнении, что Аллен-Холл станет идеальным местом, так как Гарден-Дейлиас слишком мал. Городской особняк после свадьбы должен был перейти к Роберту, что вызывало зависть у всех подруг Флер. В ночь перед свадьбой Флер пришла в галерею. Там был ее подарок для будущего мужа, и его необходимо было забрать до венчания. На улицу уже опустились сумерки, город погрузился в легкий сон, лишь на короткое мгновенье он замирал, чтобы с первыми лучами начать новый день, снова показать свою торжественность и веселость. Флер прошла в холл, не зажигая лампы, лунный свет струился через огромные окна, серебряные блики рассыпались по гладкому мраморному полу. Флер пересекла холл, открыла свой маленький кабинет, что был меньше приемной Джулии и Елены, но он ей нравился. Флер после рождения Мери-Джейн стала приглашать в галерею всех художников, фотографов, скульпторов, они смотрели на нее немного свысока, желая поговорить с Еленой или Джулией, но Флер не сдавалась. В беседе она всегда старалась быть жесткой, но в тоже время добродушной, не стеснялась давать резкие оценки, совсем не боясь отпугнуть клиента. После десяти минут беседы ее начинали побаиваться, но потом расслаблялись, когда девушка мило улыбалась, соглашаясь выставлять их у себя. Флер не стала включать свет, она просто подошла к шкафу, чтобы выудить свою картину. Это были Темза и Биг-Бен во время заката, она рисовала с большой любовью, посвящая ее Роберту и Лондону. Вдруг леди услышала какие-то странные шаги, подняла голову, выпрямляясь во весь рост, хотела обернуться, но кто-то зажал ей рот, резко разворачивая. Ее глаза широко распахнулись. Это бы Ришар. — Здравствуй, моя хорошая, — он убрал ладонь с ее рта. — Пошел к черту! — крикнула она. — Как ты сюда попал? — Тихо шел за тобой, моя прелесть, — Ришар гладил ее спину, отчего на нее накатила волна желания, на шее и груди расплывалось красное пятно, и Флер радовалась, что темно и он не видит этого. — Как ты смеешь ко мне прикасаться! — она хотела замахнуться, чтобы дать мужчине пощечину, но тот завел ей руку за спину. — Потому что ты моя, ты никогда не будешь принадлежать ему так, как принадлежишь мне! — он впился в ее рот губами, она хотела не отвечать, хотела сопротивляться, но не смогла. — Иди к черту! — прорычала она, дергаясь в омуте крепких рук. — Я люблю его, ясно?! — Деньги ты его любишь! Титул ты его любишь! Его связи ты любишь! Но не его самого! — Флер замерла: все это, конечно, тоже привлекало в Роберте, но все же она рада, что это было просто приложением, бонусом. Ведь характер у него был не сахар: Роберт быстро заводился, быстро остывал, его легко было привести в гнев, и, конечно, ему нравилось командовать, но его еще можно было исправить. — Пусти меня! — Не выходи за него замуж, не совершай ошибок, Флер, будешь потом всю жизнь жалеть, — он перешел на нежный шепот, касаясь тыльной стороной ладони ее губ и скул. — Я умоляю тебя... — Я не могу... Флер больше не могла себя сдерживать, она сильнее прижалась к бывшему любовнику, запуская пальцы в его волосы. Ришар усадил ее стол. Она не могла больше сопротивляться, голос плоти, зов желания оказались сильнее разума. Ришар ушел, даже не взглянув на девушку, вдохнул волной холодного ночного воздуха, переводя с трудом дух после страстных упражнений на столе Флер. Он знал: она в смятении, она не поняла, чего он ей сказал, или из-за страсти до нее просто не дошел смысл. Он прошел пару метров, как к нему приблизился высокий темноволосый мужчина. Ришар понял, что это Арман МакОлла. Арман закурил, протягивая портсигар. — Получил ее? — Ришар кивнул, как же он был рад, что это человек помог увидеться с Флер. — Ничего, она еще будет твоей. Ни в этом году, и ни в следующем, и, может, ни через пять лет, но когда-нибудь, когда все ее мечты рухнут, как и ее муженька. — Надеюсь, ваша игра стоит свеч? — поинтересовался Ришар, втягивая в себя клубы табака. — Я пожму плоды не сейчас и не завтра, но когда-нибудь, — Арман бросил сигареты на асфальт. — Чего же вы хотите в результате получить? — Ришар последовал примеру собеседника. — Ведь это только начало, я так понимаю. — Спустить с небес на землю семейку, которая слишком много о себе возомнила, — он гортанно рассмеялся, отчего Ришару стало не по себе, и он решил уйти поскорей. *** Венчание Флер Фокс и лорда Роберта состоялось в старенькой часовне Аллен-Холла. С ночи Флер не отпускало горькое чувство, где-то в глубине души она считала, что у всего будет конец, как и у ее хрустальных грез. Но она отвергала все мысли, как и ту мысль, что ее тело по-прежнему жаждет Ришара, разум то и дело твердил о благополучии с Робертом. О, как она хотела бы все забыть и не вспоминать о прошедшей ночи, не думать о том, что изменила Роберту, ее любимому Роберту! Флер все утро, по дороге в Аллен-Холл, приходила в себя, она все думала, узнает ли Роберт и как она посмотрит в его глаза. Сама только мысль, что жених все поймет, что после другого он будет овладевать ею и будет чувствовать присутствие другого, была невыносима. Но невеста задвинула пагубные мысли в глубину сознания, и когда-нибудь, как камень точащая вода, в ее голове появится темное пятно, которое разрушит всю ее жизнь. Флер облачилась в белоснежное платье со сложной юбкой из воланов, тесным лифом, украшенным по линии декольте лососевыми цветами. К тем серьгам с изумрудом Роберт подарил колье из этого же камня, похожее и по огранке, и формой цветочков, что обвивало ее тонкую длинную шею. Платье привезли из Парижа, сказали, что над ним трудился сам Кристиан Диор. Флер посмотрела на себя в зеркало, изумруды поблескивали в утренних лучах солнца, оттеняя голубые, холодные глаза. В комнату кто-то постучал, служанка открыла дверь. Джейсон. Он оглядел дочь с ног до головы и прижал к себе, гладя ее голову, укрытую газовой фатой. Они спустились вместе по лестнице, Джейсон помог придержать тяжелую юбку. Часовня уже была наполнена гостями, а Роберт ждал у алтаря свою невесту. Его шафером стал Джордж, конечно же, эту роль хотел получить Арман, но Роберт сделал выбор в пользу любимого брата. Подружками невесты стала Нэлли и Джулия. Флер под руку с Джейсоном вошла в часовню, гости затаили дыхание. Невеста была так прекрасна и так юна, ведь ей будет всего лишь девятнадцать через месяц, а жениху уже было двадцать пять лет. Роберт улыбнулся Флер, она тоже ответила улыбкой. Джейсон передал руку дочери Роберту. Ничего он не понял и ничего не почувствовал. Так будет не всегда, но сегодня, сегодня ей удалось надолго обмануть судьбу, оттянуть момент апокалипсиса. Ведь он так счастлив, что пелена радости застилает ему глаза, но когда-нибудь она же упадет? И что тогда? Тогда ее мир рухнет, рухнет в тот самый миг, когда каждый из них уединится в персональном крошечном мирке. Мистер Омейн начал читать молитвы, а когда задал вопрос о причине, по которой не может быть заключен брак, Флер задрожала, ожидая появления Ришара, что тот станет ее палачом, разоблачителем и похитителем. Но он не появился. Флер облегчено вздохнула, переводя дух. Роберт улыбнулся своей неотразимой улыбкой, его зеленые глаза загорелись знакомым огоньком. Они не занимались любовью две недели, и, конечно, он мечтал затащить ее в постель поскорей, насладиться ее телом, ощутить единение душ. Его глаза светятся любовью, а ее гложет чувство вины. — Ты рада? — спросил Роберт, с трудом, из-за тяжелого платья, поднимая над собой. — Очень, — она рассмеялась. Чего она так боится? Все, что было до этого дня, не считается, все, что было до слов «да, я согласна», не было правдой. Их жизнь началась сегодня утром, и больше ошибка не повторится. — Ну, что, тогда пошли праздновать? — они шли медленно, то и дело останавливаясь, чтобы запечатлеть поцелуй на губах партнера. В тот вечер, когда торжество было в разгаре, Флер, наконец-то, смогла развеять свои душевные страхи. Она чувствовала на себе влюбленный взгляд мужа, видела, как гости благосклонно к ней относятся, как родственники не могут нарадоваться. Флер танцевала до упаду, расточая привлекательность. Пробовала все закуски и напитки, и при этом Роберт всегда был с ней. Он всегда будет с ней, что бы плохого и страшного ни случилось. Ее Роберт всегда будет ее Робертом. Наконец, он заполучил ее, а как долго ждал, как она отказывала, совсем не зная его, совсем не понимая его, а теперь поняла его, постигла его душу и тело. Ее зверь... Глаза Роберта лучились счастьем, он поднял бокал, показывая, что пьет за нее, Джордж что-то шепнул, и братья взорвались смехом. Шон тоже включился в беседу, и теперь они смеялись втроем. Том оставался невозмутимо спокойным, как и Джастин, но радость друзей была настолько заразительной, что и они стали хоть и сдержано, но смеяться. Невеста отпила шампанского, опуская в рот канапе с лососем. Кто-то обнял ее за талию, Флер испугалась, что сюда мог проникнуть Ришар, что это он, горячее дыхание обожгло изгиб шеи. Флер немного расслабилась, увидев на плоском животе знакомые ладони с золотым кольцом на пальце. Она ощутила возбуждение Роберта и как ее обдала бесстыдная волна желания. Он поцеловал ее в шею. Как не стыдно! Они среди гостей, а он позволяет себе такие непристойные ласки. Ей в голову пришла совсем безумная мысль: — Укради меня, — прошептала Флер, — укради меня, Роберт. Затащи в свою постель. Это мука, ты уже две недели избегаешь меня, а я безумно хочу тебя. Укради меня, Роберт. — А наши гости? — он слегка прикусил ее мочку. — Черт с ними! Укради меня, Роберт, — он развернул ее к себе. — Пойдем, только чтобы никто нас не заметил, — он пропустил жену вперед, они протиснулись между гостей, выбегая в картинный коридор. Роберт подтолкнул ее к лестнице, они, смеясь, вбежали на второй этаж. Роберт открыл дверь спальни, прижал ее к себе, потом к двери, нетерпеливо водя руками по тесному гладкому лифу. Флер сгорала, она оттолкнула его от себя, наступая; в этом тяжелом платье она была неповоротлива, и поэтому повалила мужа на мягкий ковер. Они вернулись в зал, когда гости уже успели подустать. Им вроде бы надоели закуски и шампанское, высокие разговоры, и Виктор это понимал. Он подошел к музыкантам, попросив не играть. Гости встрепенулись, обратив свой взор на мужчину. Роберт обнял Флер за талию, он не скрывал своего желания, ощущая, что за тот час, что они провели вместе, спонтанно занимаясь любовью, не насытился. Виктор начал что-то говорить, но Роберт совсем не обращал внимания, его ладонь гладила поясницу Флер, ощущая ее дрожь, ее щеки заливаются алым румянцем. — Сегодня я хочу отдать ключи от Гарден-Дейлиас Роберту и Флер, этот дом будет отныне принадлежать им, — Флер обратила на мужа свои голубые глаза, которые выражали удивление: она-то думала, что городской особняк им отдадут в пользование не раньше рождения хотя бы одного ребенка. — Ну вот, теперь у нас есть свой угол, — прошептал ей в ухо Роберт. — Спасибо тебе за все, — ответила Флер, приникая к нему. Солнце окончательно село, их свадьба подходила к завершению, а счастье в их душах зацветало еще сильней. *** Медовый месяц они провели в Швейцарии на Женевском озере, сняв небольшой домик на берегу. По утрам Флер любила выходить на балкон, наблюдать, как проплывают маленькие корабли, как голубые горы отражаются в темной глади воды. Это место было наполнено магией и очарованием. Они с Робертом две недели не вылезали из постели, наслаждаясь чувственными удовольствиями. Флер не хотелось расставаться с этим местом, но долг звал. Ей нужно было заниматься делами галереи, а Роберту — делами своей компании. Все это время, что они пробыли в Швейцарии, Флер ощущала себя неимоверно счастливой и желанной. Они с Робертом часто ходили на прогулки, по магазинам, супруг заваливал ее подарками и милостями. И тогда она поняла, что не ошиблась, когда выбрала Роберта, а не Ришара. Он был потрясающим любовником и мужем одновременно. Роберт всегда угадывал, что она любит и что ей нравится, знал, как угодить и как удивить, особенно в постели. Любовь и счастье заполнили ее. Вернувшись в Лондон, она думала, что быт затопит их, но все осталось прежним. Диана настояла на том, чтобы Глория осталась в их доме, поскольку она столько лет в нем жила и знала, как вести хозяйство. Флер нравилось ощущать маленькую власть над мужем и над домом. Теперь все лежало на ней: она решала, что готовить, что купить, но не решалась что-либо заменить в доме — вкус у Дианы и Виктора был отменным. Джулия все так же старалась оставаться больше дома, как и Елена, поэтому Флер властвовала и на работе. О ней говорили в свете, богема стремилась прийти к ней на аудиенцию, чтобы договориться о нескольких днях славы в их выставочном зале. Благодаря ей галерея начала приносить первую прибыль, она сделала вход платным, стала брать меньше денег с художников и привлекать инвесторов, устраивая аукционы. Джулия скрепя сердце дала согласие: она боялась рисковать, а Флер — нет. Через два месяца после свадьбы девушка поняла, что беременна. Флер испугалась: а друг это ребенок Ришара — что ей делать тогда? Как быть? Все ее сомненья могла разрушить только Энди, в чей кабинет Флер зашла с упавшим духом, боясь услышанного. Энди после осмотра ласково улыбнулась и начала делать записи. Флер тяжело сглотнула: она беременна — кто отец? Дома Флер снова охватило волнение, теперь предстояло все рассказать мужу. Он пытался сдерживать себя, выплескивать семя не в нее, но иногда бывало забывался в своей страсти, как и она сама. Они зачали этого ребенка на фоне голубых гор, покрытых снежными шапками, укатанных вуалью облаков. Роберт пришел поздно, его задержало, как всегда, совещание, и тихо прошел в спальню, не включая свет, разделся, потом принял душ. Флер уже свернулась в постели, как маленький котенок, ищущий заботы и нежности; ее волосы разметались по белой подушке, а сбитое покрывало лежало в ногах. Роберт скинул халат, опускаясь рядом. Флер прижалась к нему, положив голову на грудь, Роберт вдохнул аромат роз и погрузился в сон. — Что случилось, Флер? — Я так молода, я даже не знаю, справимся ли мы с трудностями. Роберт, я жду ребенка, — Флер облегчено вздохнула. — Ну, что ты девочка, конечно, мы справимся. Все будет хорошо, моя дорогая, — он провел пальцами вдоль линии позвоночника. — Не переживай. *** Апрель 1955. — Боже, какая она красивая, — Роберт прижал новорожденную к груди. — Как принцесса. — Прости, что не сын, — разочарованно сказала Флер. — Я так хотела подарить тебе сына, — она надула губки. — Она похожа на тебя. — Нет, на маму, — возразил Роберт. — Ты подумала, как мы назовем нашу дочь? — Бетти. — Бетти? Немного простовато, но мне нравиться. Бетти... — Роберт замолчал, думая, какое предложить второе имя. — Бетти Франческа? — О, дорогой, ты просто сказочник, — он чмокнул ее в губы, отдавая ребенка. — Моя Бетти. Знаешь, мне сказали? Что она будет непременно певицей. Она так орала, когда родилась. После появления внучки на свет Лейтоны приехали домой, Диана прошла в кабинет, доставая гадальную колоду из выдвижного ящичка, ей безумно захотелось заглянуть в будущее своей семьи. Последний раз карты предсказали беды, обернувшиеся кризисом и войной. Что же их ждало сейчас? Бетти, как и Виктор, озаряла одна и та же звезда, ее ждали удивительная судьба и важная роль в их семье, этой девочке с самого рожденья благоволи звезды. Потом выпала еще пара карт, смысл которых Диана поняла не сразу, а после испугалась, откинув их в сторону. Их ждали странные времена. Времена трагедии и триумфа, тесно идущего с горестями успеха. Нежели всю жизнь их будут преследовать беды? И что все это значило? Что значили два слова — триумф и трагедия — для их семьи? Новую боль, радость побед? Или успех в карьере и трагедию в личной жизни? Этого карты не могли сказать. Осталось только принять свою судьбу, какой бы печальной она не была. ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ Жемчужная свадьба — [1] — 30 лет. > ГЛАВА 40 О нежная любовь, ты полуангел, полуптица, Безумное желанье и чудо из чудес. Роберт Браунинг, «Кольцо и книга» Лето 1955. Элеонора вышла из консультации доктора Кросса, собираясь поймать такси. Сгущались тучи, и воздух пах дождем. Она отругала себя за то, что не взяла зонт, и за то, что надела светлый костюм и открытые босоножки. Значит, сегодня не судьба пойти на свидание, подумала она, да и парень ей не совсем нравился, наверное, это к лучшему. В отношениях с мужчинами к своему двадцати одному году Нэлли была вольна, но никогда не переступала черту дозволенного. Ей нравился чувственный мир, что открывали поцелуи и объятья, но получать большего от мужчин она не хотела, да и ни к чему. После той полупьяной студенческой вечеринки она не намеревалась вверять себя мужчинам, но в то же время, как советовала Диана, выйти замуж невинной она не хотела: уже не те времена, кому какое дело, с кем она спала. А сейчас Элеонора стояла на обочине, пытаясь поймать такси, но почему-то никто не останавливался. Элеонора разочарованно вздохнула, когда припустил дождь. — Мадмуазель! — к ней подошел молодой мужчина с зонтом в руках. — Позволите? — он протянул руку, закрывая девушку зонтом от ливня. У него были острые скулы и нос, не самое красивое лицо, но глаза, синие, пронзительные, не отрывались от нее: матовая кожа, медное золото, каскадом спускающее на спину, и, самое главное, голубизна глаз. Сразу видно: ирландка. — О, спасибо, — прошептала Нэлли, слегка смеясь. — Онор Дю Салль, — представился мужчина. Вот эта да — француз! — Элеонора Лейтон. Наконец затормозило такси, и она, совсем им околдованная, быстро достала из сумочки визитку и робко сунула Онору в руку. Тот посмотрел на клочок бумаги, когда машина уехала. Ему страшно захотелось увидеть ее вновь, эту таинственную Элеонору Лейтон. Интересно, из тех ли она богатых Лейтонов?.. Онор Дю Салль родился и вырос в местечке под Гавром Дюсаллье, его семья уже двести лет занималась разведением винограда. В двенадцать лет Онор остался без отца, что умер молодым: сердце не выдержало нагрузок и нестабильной обстановки во Франции. Страна восстанавливалась после кризиса и завершившейся войны, а в воздухе витало ощущение новой, которая станет делом времени. Мать, властная и циничная женщина, взяла на себя бразды правления. Все удивлялись, как такой мягкий человек, как отец Онора, мог жениться на такой женщине, но он полюбил ее, а Эдит ждала, когда муж пропадет где-нибудь и когда она сможет править всем одна. Когда их сыну исполнилось восемнадцать, Франция пала под натиском полчищ немцев. Ферму не тронули, и мать косвенно сотрудничала с немцами, что после войны не смогли доказать, и вышла из воды сухой, оставшись в глазах других идеалом добродетелей. Она не понимала Онора, который активно участвовал в движении «Сопротивление»: разносил листовки, иногда бывал на разведках. Так он отличился. Кроме того, ему нравились идеи Маркса и он восхищался Де Голлем и радовался, когда государственный деятель вернулся на свой пост. Коммунистов к тому времени выперли из правительства, и страна вставала на ноги; через десять лет после войны французы зажили счастливо. Но мать душила сына заботой и опекой, а Онор давно не был мальчиком. Онор завел любовницу старше себя на десять лет, ему нравилось наряжать ее, как испанскую куколку. Эдит быстро отвадила его возлюбленную. После этого он стал ездить в Лондон, где мог дышать свободно. Там свободные английские девушки, узнав о его происхождении и состоянии, кидались сами в объятья. Эдит искала приличную невесту, а сам будущий жених — любовь в объятьях английских кудесниц, которые были согласны на самые смелые действия. Приходило время свобод. И вот теперь Онор встретил русалку — Элеонору Лейтон. Через пять дней мужчина решил позвонил ей. Он пришел к ее офису. Нэлли богатая невеста, из хорошей семьи и производит впечатление невинной. Трубку сняла она сама, но звонивший не узнал ее мелодичный, плавный голосок и попросил соединить с доктором Лейтоном. — Да, это я, — ответила устало Элеонора: только что ей позвонил парень и сказал, что они расстаются по причине отсутствия интима. Конечно, девушка была расстроена, но ненадолго. — Секретарша доктора Кросса. — Это девушка, что ходит под ливнем без зонта? — Да, — ее охватило волнение. — А вы кто? — Онор Дю Салль. Помните? — девушка расстегнула пуговицу на блузке, задыхаясь от волнения. — Выгляните в окно, — она с трубкой подошла к стеклу. Собеседник продолжил из телефонной будки: — Давайте, сходим куда-нибудь? — девушка сказала, что согласна, и через полчаса вышла. Вечер прошел как сказка. Они много болтали, смеялись, и он не попытался ее даже поцеловать или обнять, как другие. С ним она ощущала себя самой собой: свободной, хрупкой и беззащитной, которую будут оберегать. Этот мужчина привлекал внешне, забавлял его английский с французским акцентом. Его поразила ее безупречная французская речь. Нэлли была образованной особой, закончила университет, пошла получать магистра и собралась открыть психотерапевтическую консультацию. Она производила впечатление сильной и в то же время очень наивной девушки, ничего толком не знающей об изнанке жизни. Онора она заинтересовала, если он жениться на ней, то снизойдет благодать, поэтому придется быть сдержанным и обходительным, иначе он ее спугнет. Неделю он не давал о себе знать, что заставило Нэлл волноваться. Может, она сказала что-то лишнее, и это было истолковано неверно, и теперь он решил не продолжать встреч? Ей никогда до этого не нравились мужчины, она думала, что фригидна до той пьянки, после поняла, что страсть бьет в ней ключом, что и она способна на сильные чувства. Нэлли собрала вещи, завтра начинались выходные, и она, наконец, сможет покататься на лошадях в Аллен-Холле. Доктор Кросс отпустил ее сегодня пораньше, сказав, что у него последняя посетительница, сеансы которой уже заканчиваются. Она вышла на улицу, решив прогуляться пешком. — Мадмуазель Лейтон! — услышала она и прибавила шаг. Как он смеет сначала дать понять, что она нравится ему, а потом пропасть на неделю! — Подождите, Алеонор! — он все же догнал ее и схватил за локоть. — Стойте, хотите вместе поужинать? — Простите, нет, — поджав губы, ответила она, стараясь не смотреть на мужчину. — Мне нужно ехать домой сегодня. — Я вас отвезу, — в глазах стояла мольба, и девушка решила сжалиться. — Хорошо, только ужин. Меня заберет мой брат, так что вы мне не нужны, — ах, да он и забыл, что у нее есть два старших брата. Онор отвел ее в одно маленькое кафе во французском квартале. Он заказал для нее лягушачьих лапок, зеленый салат и тарелку сыров для вина. Напиток был недурным, отметила Элеонора, как и весь ужин. Онор смотрел как-то странно, и она корила себя за это. Ее омывала горячая волна, она таяла и не понимала себя, где ее железный контроль. Онор подлил ей вина в бокал, все продолжая просто смотреть и при этом ничего не говорить, да и она сама не решалась задать хоть один вопрос. — Так ты психолог, — вдруг произнес Онор; это звучало как утверждение, а не как вопрос. — А ты? — совсем тихо спросила Элеонора. — Я — владелец виноградника во Франции, под Гавром, — Онор налил себе еще. — Поэтому ты разбираешься в вине, — заметила она, и мужчина вздрогнул от взгляда ее холодных голубых глаз. — Да, поэтому. Сколько тебе лет, Элеонора? — она хотела было ответить, что это наглый и неприличный вопрос, но сдержалась: — Двадцать один, — он кивнул, — а тебе? — Тридцать три, — она замолчала, обдумывая сказанное. Онор был старше даже Джорджа, она по сравнению с ним маленькая девочка. Но ведь у Энди с Шоном такая же разница... Но Шон был женат, а Онор?.. — Вы были женаты? — не выходя из раздумий, задала вопрос Нэлл. — Нет, ни разу, — значит, это плохо: если он до стольких лет дожил и не был женат, то либо не способен жить в браке, либо никогда не любил и просто спал с женщинами. Нэлли нахмурилась. — А ты? Наверное, море женихов? — Нет, не моря, их просто нет, — он накрыл ее прохладную ладонь своей. — Как-то странно, у такой красавицы — и нет жениха, — она вспыхнула, как весеннее солнце. — Наверное, у тебя строгий отец. — Мой отец либерал, и все об этом знают, — выпалили Элеонора. — Он же позволил моим братьям жениться по их выбору. Слушай, мне пора, а то Флер будет нервничать, а Роберт потом будет зол, — она встала, не позволяя помочь надеть жакет или подать сумочку, гордо вскинула голову. «Что за девчонка! — пронеслось у мужчины в голове, — гордая ирландка, которую просто так не приручишь». И все же они стали встречаться. Онор решил не торопить ее и кормить нежностью и любовью маленькими порциями, давать это как лекарство — на неделю. Ему не нравился ее упертый характер, с которым ему было нелегко справиться. Элеонора не терпела никого давления, не позволяла явно и неявно управлять собой и что-либо решать за нее. Она не хотела знакомить его с родителями, как и знакомиться с его матерью, хотя на самом деле решила не поторапливать события. Даже сейчас, когда почти влюбилась, она была готова контролировать себя двадцать четыре часа в сутки. Такого ее суть. Она довела контроль Джорджины до совершенства, пытаясь включать первым мозг, а потом уже другие чувства. Именно этого и боялся Онор — ее прагматичности. Нужно было сломить ее дух, научить думать плотью, а не разумом, тогда бы их отношения стали просто божественными. Но Нэлл была как напористая лошадь, которую нужно дрессировать медленно и терпеливо, чтобы получить желаемое. Когда он целовал ее, то терял голову, от желания сводило все внутри, кровь бешено стучала в висках, а она просто-напросто отталкивала, показывая телом и жестами, что совсем не этого хочет. Она могла попробовать курить и тут же бросить, могла понять вкус спиртного и тут же осознать, что не хочет этого, — так же было и с сексом: она поняла, что это такое, и решила, что вполне может без этого обходиться и что пока не пришло время. В то лето ей нравилось узнавать другого человека, знакомить его с Лондоном, показывать, как прекрасен ее город, чтобы любить его вместе. Нэлли не нужны были ни Гавр, ни Париж. К чему сейчас кидаться в омут страсти с головой, а потом жалеть? «Всему свое время», — твердила она. Пока она узнала, что Онор был храбр и неистов, что он — человек сильных страстей, которые пытается держать в темнице разума. Как психолог, Элеонора постоянно рассматривала его через призму полученных знаний, анализируя действия и поступки, открывая новые двери в душе мужчины, чувствуя, что часть из них закрыты на сто замков и только в далеком будущем она найдет ключи. Именно неизвестность тянула девушку. Она летела к нему, как мотылек, летела и ждала, что и он устремится навстречу, что все желания и чаяния направит в ее сторону. Но он не летел, он просто ее желал. Теперь она поняла, почему так отчаянно сопротивлялась Флер ее брату. Флер хотела любви, а не постели. Она мечтала об обожании, а не простом стремлении обладать. Но поздно: она по уши влюбилась в загадочного француза, не заметив, как потеряла себя, как подавили ее разум и сломали гордую душу. Любовь не только облагораживает, она еще и калечит. *** Октябрь 1955. В Лондон пришла очередная осень, лишний раз напоминавшая, что годы безвозвратно уходят. Легкие туманы, как газовая вуаль, бережно укутали город в сизое полотно, готовя к зиме. Пестрые, как лоскутное одеяло, листья кружили по проспектам, ложась на тротуары плотной мокрой массой. Город стал каким-то серым, вместе со слякотью в жизнь подкрадывались сомнения, тревоги, отчаяние и грусть. Ветра шептали о будущем, этот шепот был чуть слышным, никто и не пытался к нему прислушаться, насторожиться, почувствовать приближение других времен. Годы уходили, становясь прошлым, ужасным, а порой и волнующим. Каждый седой волосок на голове говорил, что все проходит, все меняется. Так и в жизни Марии Трейндж: ей было пятьдесят восемь, слишком много за ее плечами. Она давно не та ирландской девчонкой, которая беззаботно носилась по изумрудным полям, вдыхая ароматы трав. Та девчонка умерла в ночь восстания, когда грязные руки Манелла прикоснулись к ней, когда ее спас Вильям. Потом она стала сильной женщиной, которую чуть не сломали в Берлине, не разорвали, как тряпичную куклу, пытаясь выведать тайны. Ту женщину спас Вильям. Теперь она превратилась в любящую, заботящуюся о своих внуках бабушку. — Мы уезжаем, — начал Вильям за ужином, зная, как это ранит супругу. Но что поделаешь, долг и служба зовут. В этот раз будет проще, чем в их последнюю поездку, мир с тех пор стал совсем другим. — Опять Берлин? — с дрожью в голосе спросила Мария. — ФРГ? — Нет, в этот раз не Берлин и не Париж, — Вильям заметил, как жена облегчено вздохнула. — Мы едем на Занзибар, который сейчас находится под нашей протекцией. — Ну, что ж, Занзибар так Занзибар, там ведь жарко, погреем кости. Она боялась уезжать не потому, что боялась оставить Джастина и Дафну, нет, они справятся. Мария боялась изменений. В молодости все намного проще, но сейчас страшно терять, на зная, что приобретешь. За годы, прожитые с Вильямом, она столько натерпелась, но теперь все это позади. Мужу не нужно шпионить за фашистами, не нужно узнавать их планы и искать способ предотвратить это, не нужно изменять ей, и лгать, и делать из нее пешку в политической игре. Теперь все будет по-другому, их ждала мирная жизнь, где Вильям будет всего лишь советником в местном правительстве. В октябре они уехали на Занзибар. Маленький остров в Индийском океане тепло принял их, климат там был хоть и жаркий, влажный, но это даже радовало. Их поселили в небольшом домике, окруженном садом из дивных растений, не растущих в Лондоне. Поначалу Мария с трудом привыкала к необычному говору, множеству звучаний, к пестроте цветов кожи. Было что-то необыкновенное на этом острове, что-то манящее и таинственное, тайну, что ей еще предстояло открыть. У нее почти сразу появилась подруга, намного младше ее, ровесница Джорджа, — Нитта, чей муж работал Верхнем суде Англии и Уэльса бухгалтером. У Нитты и Боми Бульдасар родилось двое детей, старшему, Фарруху, недавно исполнилось девять, а младшей, Кашмире, — четыре. Нитту можно было причислить к лику местных красавиц: мягкий овал лица с мелкими, не очень выразительными чертами; черные густые волосы, похожие на шелк; темные вишневые, как два уголька, глаза смотрящие в самую суть и приводящие в смятение. Ее муж Боми Бульдасар был родом из Бомбея, сам же по национальности являлся парсом, а по вере — зороастрицем. Его отец был крупным чиновником в Бомбее, англичане доверяли ему как никому другому. Женился Бульдасар на девушке той же веры — Джер, но та умерла рано, оставив его одного с двумя детьми. Горевать он долго не мог, ведь теперь был обязан воспитать малышей в своей вере. Сыну он дал прекрасное образование и дочь воспитал как английскую леди, хотя времена были уже не те и леди за океанами стали другими. Дочь вышла замуж за англичанина и уехала в Лондон, оставив старика-отца одного на огромной вилле. Боми пошел по его стопам, но Индия вскоре, стало понятно, будет свободной. Женившись на прекрасной Нитте, желая сохранить британский паспорт, по распределению Боми попал на Занзибар. Они жили в большом доме со слугами; хотя детей Боми не позволял баловать, Фаррух рос очень своевольным, как поняла Мария. Знакомых у них было много, как у восточных людей, их дом постоянно наполнялся гостями, исключением не стали и Трейнджи. Так протянулись тонкие нити между двумя семьями: занзибарской и английской. *** Лето 1956. Любовь крепчала и превращалась в нечто большее и постоянное. Виктор, когда знакомился с ним, выразил свое одобрение, и Диана была рада, что взбалмошная дочь наконец-то выходит замуж. Но саму Нэлли не отпускали сомненья. Онор признался в любви натянуто, не это она хотела услышать, не этого она ждала. Перед тем как поехать к его матери во Франции, она отдалась ему, в те мгновенья почему-то вспоминая близость с Олли в машине. Онор после всего стал расспрашивать, где она потеряла невинность, и наивная Нэлл рассказала правду, не понимая, что можно было немного солгать. Когда он сделал ей предложение, она сразу же согласилась, разум шептал, что она совершает ошибку, но сердце... сердце заглушало его. Оно стучало так громко, что Элеонора не могла понять, что говорила ей ее гордость. Родители ее отговаривали, может, этого она не хотела, но они оба выражали благосклонность. Только Джулия обронила, что Онор не тот, кем кажется, но Нэлли посчитала это завистью. Прежде всего Элеонора была женщиной — слабой и влюбленной. Ее должна была насторожить будущая свекровь, однако Нэлл посчитала, что справится и сможет подружиться с ней. Ей понравилось поместье, виноградники, этот запах земли, она могла бы здесь остаться навсегда, но ее сердце любимый город. Все были рады за нее. Только Эдит Дю Салль не выразила восторга от выбора сына. Эта девчонка явно ему не подходила, как считала она. Ну и что, что та образованна, и из хорошей семьи, и леди? Эдит хотела препятствовать браку, но Виктор и Диана взяли под опеку чувства молодых, так что злые чары оказались бесполезны. — Мисс Диана, — елейно говорила Эдит, — я думаю, Элеоноре надо насовсем переехать в Дюсаллье. — Знаете, когда Виктор просил меня выйти замуж, он настоятельно просил меня не рвать связи со своей семьей, так же и мы просим Нэлл этого не делать. Тем более мы хотим, чтобы она сохранила титул, — Диана отпила чай. Эдит она не нравилась: слишком добрая, слишком в ней много положительного. — Но она выходит замуж, — пыталась возражать Эдит. — У них будут дети, сыновья — наследники Дюсаллье, всех виноградников. — Ну, и что? Прежде всего она Лейтон, а потом уж все остальное. И ее дети — наши внуки, и ее дети — наши дети, — она говорила холодно. — Мне это не нравится, — Эдит злилась, и это забавляло Диану. — Сэр Виктор может думать, что хочет, но у нас есть свои традиции, которые я намерена сохранить. Эдит все не нравилось в будущей невестке: от манеры одеваться до манеры вести себя в людях. Братья невестки, их жены были не теми людьми — слишком публичные. Но все же в этой семье был один плюс — богатство. Элеонора подвела ее сына к решению о том, чтобы большую часть времени жить в Лондоне и как можно меньше бывать в Дюсаллье. Виктор же сразу окрестил Эдит мегерой и будет прав потом, когда эта женщина заберет внучку и вырастит из нее монстра. Они венчались по протестантскому обычаю, чего не могла одобрить его мать-католичка. Но Онору, похоже, было все равно, что думает его мать, он связывает себя узами с прекрасной женщиной, он ждал ее всю жизнь, и к чему спорить по мелочам? Все-таки месяц пришлось прожить в Дюсаллье, где между невесткой и свекровью была объявлена негласная война. В мире бушевала холодная война, и на кухне Дюсаллье шли сражения. Нэлл выводило, когда свекровь называла ее на французский манер Алеонор. Лондон был для супругов отдушиной, где в Аллен-Холле, или у Роберта в Гарден-Дейлиас, или у Джорджа на Бонд-стрит был покой. Виктор приучил их быть одной семьей, всегда вместе и не терять себя в бескрайнем мире. В Аллен-Холл Онору нравились цветение роз и бескрайние земли, богатые травами, здесь все было другим, каким-то загадочным и таинственным. Роберт и Флер тщедушно принимали их в фамильном доме. Элеонора обожала возиться с малышкой Бетти. Она не могла жить без семьи, так ее научили. Но сомненья все больше опутывали ее сердце тонкой паутиной, из которой она уже не могла вырваться. Только любовь к Онору окрыляла ее. До тех пор, пока не пришла пора первых разочарований. *** Весна 1957. Отложив газеты в сторону, Виктор посмотрел на Диану, что возилась с цветами, пересаживая их в новые горшки. Скоро Рождество, и в Аллен-Холле будет праздник. Вся семья соберется. Виктор взялся за бумаги, которые отдал ему неделю назад Роберт. Все эти дни он обдумывал, ехать ли ему на загадочный Занзибар или нет, все же повидать Марию надо. Интересно, как она там, его горячо любимая сестра. Конечно его дети позаботятся о его жене, Диана не любила одиночество. Кто-то же должен остаться здесь — ремонт еще не закончен. Он откинулся на спинку кресла. Год прошел как просто год — ничего нового, ничего страшного. Все шло своим чередом. Старший сын и Джулия были счастливы, последняя недавно устроила в своей галерее выставку, где они всей семьей восхищались ее фотоработами. Джейн училась в третьем классе и делала успехи, Гарри же собрался идти в ту же школу на будущую осень. М-Джейн дела первые успехи, рассказывая всякие стихи. Малышка Бетти начала говорить и делать первые шаги, он любил ее, просто души в ней не чаял, уже в то время она проявляла характер. Флер постоянно была рядом, но не могла справиться с бунтарским характером дочери. Любимая дочка все чаще стала сбегать из Дюсаллье от мужа и свекрови. Она ждала ребенка, и муж и свекровь, объединив усилия, хотели посадить ее на подушки на диване и прыгать вокруг, охая и причитая о том, что полезно и не полезно ребенку. Как-то Элеонора сбежала в Лондон к родителям, где была счастлива. Диана взяла на себя груз ее печали и помогла пережить предательство мужа. Онор приехал сразу за ней вместе с Эдит, но Элеонора заявила, что ребенок родится в Англии, и она плевать хотела на них. Виктор тогда вышел и попросил Эдит не кричать на его дочь, после надавил, и Нэлли осталась дома. Лондон затянул ее: скачки, что устраивал отец, демонстрируя своих скакунов, невестки, с которыми ей нравилось весело проводить время, братья, хоть они и подтрунивали над ней, но с ними она была как за каменной стеной. Нэлли начала разочаровываться в своем браке, как и любви, она все еще считала: ради ребенка они должны жить в мире. Ей трудно, как и любому Лейтону, признавать ошибку. Эдит же высказала сыну: — Ты что, не мужчина? Забери ее, она навредит твоему сыну, — но каждый раз, оказываясь в Лондоне, Онор видел, как жена там счастлива. Он не хотел рушить ее мир привычных иллюзий, хрупкое равновесие. Для него она была грустной, обидчивой, но откуда ему было знать, что настоящие Лейтоны такими не бывают, они стальные, сильные личности, этого Онору было не понять. Диана тоже звонила Эдит и просила отстать от ее дочери. Она была мягкая женщина, но когда трогали ее, превращалась в мегеру. Когда в Аллен-Холл заявилась сама Эдит, Диана сразу же залепила ей пощечину. Ей все больше становились понятны мотивы женитьбы Онора — это их деньги, щедрое приданое. Ему нужна была его дочь только для продолжения рода. А Эдит не нравится своевольный характер Элеоноры, она не хотела бороться с ней. В их семье что-то начинало происходить, Диана не раз говорила об этом мужу, высказывая предположения, но Виктор отмахивался от плохих мыслей. Он посмотрел на жену, она сняла перчатки, подходя, мужчина поцеловал ее ладонь, пахнущую свежей землей. Виктор решил, что лучше всего ему не ехать, пока время есть, пока есть дела в Лондоне, а что потом — время покажет. В начале марта родилась Виктория Маргарита Онор Дю Салль. Эдит была разочарована, конечно же, она хотела внука, и Нэлл это знала. Но больнее всего ей было тогда, когда она увидела осуждение Онора, упрек в его глазах, ей хотелось плакать и кричать, рвать и метать. Она больше не хотела жить в Дюсаллье, она хотела к своей семье. Тучи горечи застилали ее влюбленное сердце. Он предал ее еще раз. В первый раз — когда позволил Эдит управлять ею, а во второй — когда она прижимала к груди Викторию. Единственное, что он позволил ей сделать, так это назвать дочь в честь любимого отца. Безусловно, она была ему не нужна, он ясно дал понять, что, когда она оправится, они будут пытаться зачать сына, но Нэлл лишь криво улыбалась, думая про себя, что не допустит этого. Как хорошо, что ни Эдит, ни Онор не знали, что в их семье есть ирландские штучки. Роды для нее были тяжелыми, Энди сказала, что в один момент ее чуть не потеряли. Именно поэтому Нэлли хотела остаться в Англии, чтобы рядом с ней находилась Энди. Виктор был горд и написал отцу письмо в Антрим. Из Холстон-Холла пришел ехидный ответ, что в этой семье могут рождаться только девочки. Виктор был зол и ответил, что ему все равно, что он думает. Все равно у Руфуса только два сына да двое внуков. Шарлотта, ровесница Бетти, да Патрик, ровесник Гарри, но до него доходили слухи о натуре Патрика, хотя это могли быть домыслы о его психическом расстройстве. Но все же радовало, что его внуков звали на лето в Ирландию. Диана попросила подождать его, пока не подрастет Бетти, чтобы они поехали всей командой. Похоже, Эдвард готов был примириться с тем, что у Виктора другая жизнь, что Виктор добился всего, о чем они в Ирландии могли только мечтать. Эдвард еще не признавал поражения, но осознал, что проиграл прежде всего не Виктору, а времени, самому лучшему другу и самому худшему врагу. Викторию крестили в апреле. Нэлл очень сильно переживала, что Елена не смогла стать крестной ее дочери: Эдит была против, а Элеонора — слишком слаба, чтобы сопротивляться. Поэтому Эдит стала крестной собственной внучки к ужасу окружающих. Нэлли впала в депрессию, что понимала Диана, она слышала безразличие в голосе на другой стороне провода, слышала боль и попытку самобичевания. Диана умоляла Эдит: Нэлли должна быть дома, дома ей станет легче, дома она расцветет, но Эдит была непреклонна. Если Элеонора будет в Англии, то Виктория должна остаться в Дюсаллье; как любящая мать, Нэлл не могла этого допустить. Диана пришла в отчаяние, как и Виктор, привычный мир их семьи постепенно рушился. Ветер перемен дул все сильнее, напоминая, что ничто не будет прежним для Английских Лейтонов. ГЛАВА 41 Если выбросить из жизни все чувства, боль исчезнет вместе с ними, и я стану неуязвим. Жаклин Сьюзан. «Машина любви» Лето—осень 1957. Два года брака с Робертом прошли как сказка. Он был щедр во всем, заваливал ее и Бетти подарками и цветами, они купались в его любви и обожании. По утрам он всегда оставлял на их кроватях по розе или георгину, а по вечерам были обязательные скромные букетики цветов. В постели он был безудержен в страсти и фантазиях. Флер сама удивлялась собственному поведению. Он любил ее, и это — неоспоримый факт. Она совсем не думала о жизни с Ришаром, да и не хотела: у нее было все, о чем она не могла даже мечтать. Гарден-Дейлиас стал ей родным домом; Роберт не особенно позволял, но ей нравилось подстраивать дом под свою семью. Да, она любила Роберта, этого зверя, и с каждым днем все влюблялась в него больше. Флер хотелось его радовать и одаривать его ласками и нежностями, открывать вместе их мир. Джейсон радовался за своих дочерей, худшего будущего он и не мог им дать. Он выполнил данное Каталине обещание. Флер неистово рисовала, она все больше и больше продавала свои картины, а Джулия — фотоснимки. В июле Флер поняла, что снова ждет ребенка, она пошла к Энди, и та с улыбкой подтвердила эту новость. Несколько минут она злилась на Роберта: он так неутомим в постели, так нескромен в желаниях, что просто удивительно, почему она в течение этих двух лет не забеременела. Но потом пришла радость: все же сейчас она стала взрослей и больше готова к рождению ребенка, нежели когда ждала Бетти и от незнания впадала в панику, порой доводя пустяк до слез. В тот вечер она попросила приготовить Глорию праздничный ужин — любимого Робертом запеченного кролика. Супруг пришел поздно, наверное, задержался с Арманом, подумала Флер. Ей не нравился Арман, она старалась не разговаривать с ним, да и не смотреть — что-то пугающее было в нем, только она не смогла еще понять, что так отталкивает ее. Роберт поцеловал любимую в щеку, протянув ей букетик ромашек, а Бетти — астр. Он втянул в легкие аромат крольчатины и овощей, непонимающе смотря на Флер. — У нас праздник? — женщина улыбнулась, притягивая любимого к себе. — Да, — прошептала она ему в ухо. — О Роберт, я так счастлива с тобой! — Флер, что случилось? — он ласково погладил ее по светлым волосам. — У нас будет ребенок! — он подхватил ее на руки, кружа по столовой, она стала стучать кулачками в его грудь. — Роберт… — О, прости, милая моя, как я счастлив, просто бесконечно счастлив! Глория, наливай вина, а Бетти дай домашних конфет. Я так люблю тебя, — прошептал на ухо Флер Роберт. — Не покидай меня… — Я всегда буду с тобой и сердцем, и телом, — ответила она, стирая выступившие слезы на его глазах. *** Но, помимо счастья, пришло и несчастье. Это произошло в ноябре. Элеонора все больше разочаровывалась в браке, она любила гулять по винограднику и размышлять и общаться со смотрителем Пьером; они просто беседовали, но на душе было так тоскливо: муж все больше и больше вставал на сторону матери, даже в вопросах воспитания. Во время прогулки в одно из таких утр ее поцеловал Пьер, когда-то именно это нравилось ей в отношениях с мужчинами — простота. Они будили ее чувственный мир, но не будили желание плоти. Так произошло с Пьером. Ей не хотелось, как девке, лечь на землю и отдаться. Только с годами Элеонора поймет, что настоящая любовь пробуждает жажду физического обладания. Онор же оказался в постели необуздан. До свадьбы мужчина был нежен и внимателен, шептал после близости милые слова, но после крещения Виктории накинулся на жену, как зверь на добычу, хотя, помимо нее, были у него и любовницы. Онор терзал ее по ночам до наступления рассвета, а она хотела нежной любви, мечтала, чтобы ее боготворили. Но она терпела ради Виктории и жалела, что так поспешно вышла замуж. Она пришла после того поцелуя домой ошеломленная нежностью и терпением этого человека. Ниоткуда появилась Эдит, ее глаза гневно сияли: — Ах, ты, дрянь! — четко произнесла она, выделяя последнее слово. — Не смейте меня оскорблять! — Элеонора сама бросила свекрови вызов. — Что?! — протянула та. — Ты замужняя женщина, а ведешь себя, как шлюха. — Я-то хоть просто шлюха, а вы нацистская подстилка, — вот она и оскорбила больнее. — Да как ты смеешь, лондонская проститутка! — Смею, потому что я — леди Холстон, а вы — никто! — Эдит дала ей тяжелую пощечину, Нэлли покачнулась и упала, ударившись животом об угол стола, на пол. Нэлл тихо застонала, ощущая, как кровь стекает мелкими струйками у нее между ног. Как выяснилось потом, она была опять беременна и потеряла ребенка из-за Эдит. Бросив дочь, мужа, не сказав ничего никому, она уехала в Лондон, поселившись у Роберта. Нужно было как-то залечивать раны, Элеонора вернулась в клинику, в работе она собиралась забыть себя. Флер понимала ее, они, две подруги, проводили много времени вместе. — Он приедет за мной, как ты думаешь? — этот вопрос она задала Флер через месяц своего пребывания в Гарден-Дейлиас. — Если любит, то вернет, — ответила Флер. — А если я не хочу? — она спрятала руки в маленьких ладонях невестки. — Оставайся у нас, нам не тесно, тем более мне нужен будет кто-то, когда родится ребенок, — Нэлл погладила ее живот. — А Глория что, не справляется? — Бетти — непоседа, и дом большой. Ничего, все еще наладится. — Я хочу в это верить, — она зажмурила глаза, думая о муже и дочери, о потерянном ребенке. Виктор позвонил Эдит и попросил расторжение брака. Но Эдит обещала подпорченную репутацию его дочери, а это в то время еще имело значение, это через двадцать лет одна девушка из его семьи наплюет на все и будет жить, как нравится ей, а не как хочется всем. Тогда решили брак не расторгать, пусть они хоть иногда будут встречаться на любой территории. Но простить Элеонора уже не могла, отношения супругов стали похожи на натянутую струну. Эта холодная французская блондинка, похоже, победила его, Виктора Лейтона, стального человека. Но ничего, он когда-нибудь нанесет удар этой подстилке. *** Это было простое утро, когда Диана проснулась очень рано. Она повернулась на бок, Виктора рядом не было, но зато, как всегда, лежала записка, в которой муж желал доброго утра и хорошего дня и обещал вернуться к ужину. Диана приняла ванну и одела белоснежное платье, потом спустилась вниз и приказала прислуге расставлять розы и георгины по вазам. Наталия весело сообщила, что расцвели ее любимые белые шары георгин, и поэтому Диана, вдохнув их аромат, улыбнулась широко, наливая себе кофе. Лиона быстро вбежала в мраморную гостиную, где Диана завтракала. — Что стряслось, дорогая? — спросила она. — К вам пришла мадам Дю Салль, — запинаясь, ответила она; с лица Дианы сползла улыбка. Элеонору никогда не звали Дю Салль, в этом доме все знали ее: мисс Элеонора, или мисс Нэлл, или леди Элеонора, или мисс Лейтон, потому что хозяйку дома знали как миссис Лейтон, леди Диана или, некоторые, леди Ди. Многим из их круга такая фамильярность не нравилась, как признак дурного тона, но Диана всех приучила к скромности и легкости в общении, чтобы старались не выставлять на показ свои состояние или статус. Поэтому на пороге ее дома могла появиться только одна мадам Дю Салль. Диана повернула голову и увидела Эдит. Они друг друга просто ненавидели, презирали и считали соперницами. Но, как любая хорошая мать, Диана была обязана защищать своего ребенка, но не чужого, тем более она знала, кто такой Онор Дю Салль. За красивыми ухаживаниями скрывается настоящий подлец, и уже ничто не исправит это. — Доброе утро, леди Холстон, — начала она. — И вам того же, — Диана не стала спрашивать, зачем она здесь, просто продолжала завтракать и изучать счета по хозяйству. — Нам надо поговорить, — Эдит мягко говорила, видя, что Диане просто все безразлично. — Мне надоело, что ваша дочь мотается между Лондоном и Дю Саллье. — Не удивительно, что она так делает, — ответила Диана прописную истину. — Вы мать, и вы можете повлиять, — парировала Эдит. — Вот уж нет, она взрослая женщина, сама мать. Тем более мы с Виктором хотели, чтобы она не забывала нас, — женщина уже ощущала, как волна гнева поднимается в Эдит. — Не в вашей ли семье традиция забывать о дочерях? — Диана сдвинула брови на переносице. — У нас нет таких традиций, — возразила Диана и добавила: — И никогда не было. — Холстоны высокого мнения о себе, а вы до свадьбы с сэром Виктором были вообще никем, — от взгляды Диана у Эдит все сжалось внутри. — Я дочь герцога Леннокса, сестра баронессы Уэсли, а кто вы? — как же бесило Эдит, что Диана сохраняет спокойствие. — Вы — такая же, как и она! — прошипела Эдит. — Нет, она дочь своего отца и не более того, — Эдит поняла, что это ничем не закончится. — И прекратите разбрызгивать яд, — от последней фразы Эдит чуть не захлебнулась в собственном гневе. — Да, как вы смеете! — Начнем с того, что я в своем доме, — спокойно произнесла Диана. — Да, кстати, когда придете в следующий раз, то сцедите по дороге свой яд, — и как бы невзначай добавила: — Какой день испортила. Оставьте Нэлл в покое, слышите, не смейте приближаться к ней, гадюка! — Вы ответите за это, леди Диана! Когда Эдит ушла, Диана позвонила дочери и передала весь разговор от начала до конца. Диана была довольна, что поставила эту женщину на место, как же она ненавидела таких людей и как же ей хотелось, чтобы Эдит поскорей убралась из жизни ее дочери! Но потом Диана одернула себя, понимая, что это никак не возможно. — Спасибо, Господи, что мне не досталась свекровь, это плохо, что Виктор поругался с семьей, но зато у меня не было таких мучений, — она отпила кофе и пошла заниматься своими делами. *** Зима—весна 1958. Роберт мчался в роддом. Его встревожил звонок Джулии: у Флер начались преждевременные роды, раньше на три недели. «Лишь бы все было хорошо!» — молил он. Флер была такой маленькой, а живот у нее был просто огромный. Диана ссылалась на то, что ребенок был крупным. Роберт приехал в больницу, где работала Энди. Он накинул халат и прошел в палату. Энди встретила его добродушно и сказала, что с Флер все в порядке, та лежала на постели, вымытая и причесанная, но почему-то слезы скатывались по ее вискам, падая на белокурые локоны, словно жемчужины. — Флер, — позвал он ее. — Не смотри на меня, ты будешь меня ненавидеть... — прошептала она. — Ну почему же я должен ненавидеть тебя? — он сел на край ее постели. — Потому что я родила дочь, а не сына, — и она заплакала еще сильнее. — Ну, нашла, почему плакать. Глупышка, я все равно люблю тебя, а сын еще будет у нас с тобой, — Флер приподнялась, чтобы супруг смог обнять ее. — Давай подумаем, как назовем малышку? — Может, Алиса Юджина Лейтон? — предложила она; это вариант от Элеоноры, которая была за девочку. Так в этой семье появился еще один ангелочек, как любила говорить Глория. Жизнь Роберта и Флер наполнилась красками, но эти краски скоро смоет жизнь. Но все же тогда молодые Лейтоны были счастливы. Элеонора помирилась с Онором, после лондонской жизни она поняла, что в силах выдержать натиск свекрови и в состоянии противостоять ее дурному влиянию. Жить в Дюсаллье она не рассчитывала, тем более рядом с Эдит, уже тогда она видела, как циничная, холодная натура мадам Дю Саллье портит ее дочь, но поделать с этим ничего не могла, потому что не ощущала Викторию частью себя, частью своей большой семьи. В феврале крестили Алису, крестной стала Элеонора. Ничто не стояло на месте, страна переживала трудности, мир — новые для него ощущения, но молодые Лейтоны умели радоваться всему. Они всегда философски смотрели на происходящие рядом с ними. *** — Раздевайся! — Элеонора подняла голову от письменного стола, на пороге стоял разъяренный Онор. Его грудь вздымалась, как кузнецкие меха, ноздри раздувались. — Ты что, не слышала меня?! Раздевайся. — Я не буду! — прошипела Элеонора, возвращаясь к письмам. Прошло всего лишь полгода, полгода мира — и теперь этот мужчина вновь принялся за старое. — Ты не слышала меня, дрянь?! — Нэлл была невозмутима. — Раздевайся! Быстрее! — Нет, — отрезала женщина. Онор кинулся к ней, хватая за плечи, стаскивая со стула и прижимая к стене. — Не трогай меня! — Ты моя жена, что хочу, то и буду делать с тобой! — она попыталась дать ему пощечину, но Онор завел ее руку за спину. — Не трогай меня! — кричала она. — Отпусти, ублюдок! — Дрянь, — он ударил ее по лицу, Элеонора почувствовала, как щека горит. Онор повалил ее кровать, связывая ее же чулком руки у нее над головой. — Все, что есть в тебе хорошего, так это то, что находится у тебя между ног! Все остальное омерзительно! — Отпусти меня, слышишь! — прошипела она, продолжая брыкаться. — Замолчи, дура! — он распахнул ее халат, спустил рубашку с плеч. Его рот впился в ее губы, Нэлл стала задыхаться, она не могла больше выдерживать этого натиска, хоть и продолжала бороться. Она отчаянно сопротивлялась, она не хотела больше любви мужчин, не хотела их скользких поцелуев, липких объятий, потных прикосновений. Она не жаждала их любви, их чувств. Она ненавидела их, ненавидела из-за Онора всем сердцем. Он скинул с нее всю одежду, его мерзкие губы прикасались повсюду. От него пахло спиртным и женщинами, он был с другой и пришел к ней! — Ублюдок, — процедила она сквозь зубы, он снова дал ей оплеуху, терзая тело и душу. Как же она презирала его и его мать! Она не могла плакать, волю слезам она даст потом, когда он уйдет. В эту ночь она ничего не чувствовала, как бы не пытался Онор воспламенить ее, она оставалась холодной. Она ощущала себя продажной, такой, какой ее хотела видеть Эдит. Но она делала это ради Виктории. Нэлл смогла дать волю слезам, она больше не могла выносить его насилие, его грубость, поэтому вновь решила уехать в Лондон, но как только собралась переступить порог дома, то к ней подлетела Эдит со своими верзилами. Она посадила ее под арест, отрезав от внешнего мира. У Элеоноры начали сдавать нервы, она слегла, ей нужен был врач, но Онор никого к ней не впускал. Один из церберов все-таки сжалился и разрешил позвонить домой, в Дюсаллье приехал Артур со своей внучкой Авророй, которая решила стать терапевтом. Нэлл нуждалась в серьезном лечении, и мистер Йорк забрал ее, несмотря на упреки и угрозы Эдит и Онора. Только вдохнув лондонского воздуха, она почувствовала себя выздоравливающей. Виктора не было в Лондоне, но зато Диана с Артуром и Джейсоном смогли ее защитить. Джордж с Робертом настаивали на разводе, но ради Виктории она хотела сохранить брак, зная, что Эдит отберет у нее дочь. Ее жизнь рушилась, вместе с ней — и жизнь всех Лейтонов. Это была первая трагедия в их огромной семье, первое поражение и повод для насмешки с ирландской стороны. *** Виктор Лейтон прилетел на Занзибар в начале сентября, до конца месяца он собирался пробыть здесь. Остров Занзибар был колоритен: люди разных рас и вер, красивые живописные месте — вся атмосфера отличалась от Лондона и тихой Англии, сельской жизни в Аллен-Холле. Остров поразил его в самое сердце сразу же и навсегда. Стоунтаун называли африканской Венецией, и прозвище вполне оправдывало себя. Первое время его интересовала история этих великолепных мест, почему здесь все такие разные, задавал он себе вопрос, каждый раз, как видел смешанную пару, и детей с разными чертами различных народов. Остров столько раз переходил из одних рук в другие руки, что каждая смена хозяев отражалась на цвете кожи народа. Виктор влюбился в рассветы и закаты, в пение цикад и воркование птах. Он часто ходил к океану, чтобы посмотреть, как волны омывают берег, подышать свежим морским воздухом, ощутить, как соль остается на коже. Он понимал, почему его сестра влюблена в это место, почему ей так спокойно здесь, несмотря на то, что брат привез неутешительные новости. Чета Трейндж смогла утешить его, пообещав, что непременно вскоре начнется белая полоса. — Как Джастин? — Мария сузила глаза. — Наверное, им хорошо вдвоем? — Ты вырастила хорошего сына, — заметил Виктор, Мария покачивалась в кресло. — Джас — отличный парень. — Я плохая мать, — он впервые услышал это от нее, Виктор даже не слышал этой фразы, когда узнал о гибели племянника. — Просто ужасная мать, я посветила себя мужу, но не детям. — Ты должна гордиться Кевином, он — герой и погиб как герой, — Виктор взял в ладони ее холодную руку, — мы все что-то потеряли за эти годы. Вера — Фредерика, Диана — сестру, Аманда — любовь и дочь, я — двух друзей, Джейсон — Кат, а ты — сына. — Наше время уходит, Виктор, — прошептала она, зачаровано смотря, как красное солнце скрывается за горизонтом. — Мы уходим вместе с ним. — Да, ты права, пришло время молодых, — Виктор отпустил руку сестры, закрыл глаза, в голове пронеслась мысль, что ведь скоро и его век закончится — и что тогда? Что будет с его миром, миром, который он построил для себя и Дианы? Занзибар очаровал его сразу, и не только остров, но и одна семья. Он познакомился с Боми Бульдасар как-то вечером, когда возвращался с берега океана домой. Кто-то спросил у него время на английском, хотя он привык слышать разные языки. Виктор увидел высокого темноволосого мужчину, одетого, как европеец. — Уже восемь, — ответил он. Незнакомец заметил его «Rolex», понимая, что он не местный. — Вы из Англии? — спроси он. Виктор вгляделся в его лицо — похож на индуса, но не индус, или на араба, но говорит безупречно по-английски. — Да, я из Лондона, — Виктор наблюдал за ним. Чуть старше Джорджа, на руке кольцо. — Виктор Лейтон, — представился он. — Боми Бульдасар. Вы у кого-то гостите? — Виктор заметил, что они идут в одном направлении. — Да, у моей сестры, леди Трейндж, — они по-прежнему шли по одной и той же улице. — Ах, мисс Мария!.. Мы с женой давно дружим с ней и сэром Вильямом, она говорила, что у нее большая семья в Англии, — Виктор приподнял бровь, хотя несколько не удивился. — Не то что большая, просто у нас там много друзей. Мы все дружим с молодости, — Виктор откашлялся. — Сами мы с Марией из Ирландии, она говорила это? — Боми кивнул. Виктор и Боми сдружились на том, что Мария жила на Занзибаре, а Лейла жила в Англии. Несмотря на большую разницу в возрасте, воспитание и культуру они стали неразлучны. Виктор прожил там месяц, часто бывая у четы Бульдасар. Нитта, эта маленькая, тоненькая женщина с темными сияющими волосами и искрящимися глазами, всегда добродушно принимала его у себя. Виктор изучал основы веры друга, смотрел фотографии и восхищался, что эта семья так же крепка, как и его. Они говорили подолгу о детях и о политике, о простой жизни и о будущем. Как-то Боми пожаловался, что сыну нельзя найти достойную невесту. — Я могу найти, — Боми негодующе взглянул на жену. — Она нашей веры? — спросила Нитта, хотя сейчас можно было жениться на девушках из другого круга. — Нет, она протестантка и англичанка, но они будут прекрасной парой. Она младше его на девять лет, — Виктор отпил чаю. — Кто она? — Виктор как-то странно улыбнулся. — Моя внучка, — прошептал он. — У тебя их пять же. Кто именно? — Боми покрутил кольцо на пальце. — Это Бетти, но сейчас рано. Когда ей исполниться восемнадцать, мы их познакомим и женим. Бетти — бунтарка, ей нужен тот, кто поймет ее. — Ты согласен, чтобы твоя внучка жила здесь? — спросил Боми. — Ну, зачем же, Фаррух может приехать ко мне, нам нужны помощники. Сейчас нас во главе трое, я помогу юноше с колледжем. О приданом Бетти можете не беспокоиться. — Неплохая идея, я согласен. Так у сына будет достойная жизнь и знатная невеста. *** Май 1959. Вера захворала неожиданно для Елены. Последнюю совсем поглотила работа, она все больше и больше времени проводила в галерее, наслаждаясь культурным трудом. Она ничего не замечала вокруг себя. Не видела, как муж страдает от недостатка внимания, как смотрит на девушек, готовых отвечать его порывам, не видела, как Анна сблизилась с Бетти и М-Джейн, и не заметила, как заболела ее мать. Первым изменения в Вере заметил Том, он видел, как ей тяжело стало подниматься, цвет кожи начал отдавать желтизной, и есть миссис Сван стала как птичка. Вера ссылалась на возраст и усталость, и поэтому Том несильно беспокоился, пока однажды Вера не смогла встать с постели. Ее комнату заливал мягкий солнечный свет, лучики игриво проникали сквозь шторы, щекоча лицо, но Вера будто бы этого не замечала. Дочь замужем за прекрасным человек, у нее прекрасная внучка, у Веры была любимая работа и, самое главное, — он, человек, к которому она стремилась всю жизнь. Порой своей любовью, ревностью и подозрительностью она душила его, но Вера знала: все, что она делала, было во благо их чувств. Она сознательно скрывала свою болезнь. Она устала жить одна, ее высушенное горестями сердце давно стремилось к Фредерику. И теперь она оказалась в его теплых объятьях, зная, что вечность станет их последним пристанищем. Том вышел всего лишь на пятнадцать минут, чтобы позвонить Елене и Джейсону. Когда он вернулся, то увидел Веру, замершую в расслабленной позе с широкой улыбкой на лице и плотно закрытыми глазами, словно она увидела кого-то или услышала знакомый голос. Ей было всего лишь пятьдесят семь лет, что еще больше напоминало, что их время уходит. Веру похоронили рядом с Фредериком, теперь вечность стала их колыбелью. После его смерти она чувствовала чувство вины за свои мысли, за то, что хотела развестись с ним, за то, что ненавидела его, ненавидела его работу, ревновала. Она так и не смогла отпустить себя, не смогла, хоть и пыталась жить без него, старалась устроить жизнь Елене и чуть не задушила ее заботой и любовью. Теперь Веры не стало. Только тогда Елена очнулась, она решила, что нужно научить Анну говорить по-русски, а также и Бетти, ее подружку. Она поняла, что жизнь слишком быстротечна, чтобы все время думать о чем-то одном. В память о матери она должна сохранить частичку русской души в себе и в своей дочери, которая стала наполовину англичанкой по воле судьбы. ГЛАВА 42 Я не способна на половинчатое чувство — мне это не свойственно. Привязанности мои необыкновенно сильны. Джейн Остин. «Нортенгерское аббатство» Июль—октябрь 1959. Новости с Занзибара пришли скверные. Сначала позвонил Вильям, а потом уже Боми. Диана настояла на том, чтобы Виктор уехал на остров в Индийском океане повидать свою сестру, в надежде, что той станет лучше. После смерти Веры Виктору было немного страшно, неожиданная смерть подруги лишний раз напоминала, что их время уходили. Диана осталась в Лондоне, Элеонора снова металась между Гавром и столицей, поэтому первая посчитала: нужно оказывать поддержку дочери. Джордж тоже, по долгу службы, часто стал бывать заграницей, у Роберта появилось больше обязанностей в компании, и, конечно же, его присутствие в Лондоне было просто необходимо. Виктор снова оказался на Занзибаре, в начале пребывания у него была надежда, что местная лихорадка отступит, но позже стало ясно, что надежды нет. Они с Вильямом стали уговаривать Марию вернуться в Лондон, возможно, лондонский воздух спас бы ее. Вильям попросил отставку, решив, что больше не вернется на государственную службу. Мария вернулась в Лондон в июле, когда лето было в разгаре. Любимый город цвел, повсюду пестрели краски, а воздух напоминал о старых ощущениях, связанных с молодостью. Копоть после бомбежек сошла, и Лондон стал приобретать новые очертания, скидывая груз прошлых тягостных воспоминаний. Любимый город должен был ее вылечить, поначалу ей стало лучше, и Артур и Джейсон стали верить, что их подруга юности окончательно выздоровеет. Но Марии вновь стало хуже. За две недели она сгорела, как тоненький листок в сильном костре. В августе 1959 года умерла Мария. Теперь больше незачем Виктору приезжать на Занзибар. Так он расстался с этим местом, забрав Вильяма с собой, еще не зная, что его друзья убегут от насилия и ужаса революции в Англию. Они обещали звонить друг другу и не терять связи, потому что их дети связаны. Фаррух и Бетти, они переплели их судьбы, не предполагая, что когда-нибудь молодые люди будут вместе без чьей-то либо помощи; эта будет самая красивая и самая грустная, волнующая и удивительная, о которой будут мечтать и которую будут ненавидеть — их любовь. В жизни Лейтонов все было по-прежнему. Лейтоны наслаждались жизнью и своими успехами, их творческие неутомимые натуры подкреплялись личным счастьем, этот неспокойный дух двигал и гнал за новые горизонты. Что бы они ни делали: рисовали, или создавали, или считали деньги — все вызывало зависть, но вряд ли чья-то зависть могла остановить благородные порывы их душ. Для всех они стальные люди, но для себя — английские розы, такие же хрупкие и прекрасные, которые могут защищаться, но и под сильным ветром сломаться, и больше нет их красоты, она блекнет и меркнет, но на один миг она такова, какой не была никогда. *** Руки коснулись твердых, неспелых лоз, которые поблескивали на солнце, выставляя черные бочки, пряча в тени прохладных листьях зеленые ягодки. Среди виноградника было очень прохладно: земля еще не прогрелась после вчерашнего дождя, — но из-за жара светила от нее исходил влажный травяной запах. Рабочие суетились на других рядах, где-то бродил Пьер, руководя процессом, ведь каждая лоза нуждалась в заботе и ласке, чтобы получить отменное вино, до которого Элеоноре не было дела. Небо над плантацией было прозрачным, но грусть от этого не рассеялась. Лето выдалось крайне скверным, погода не радовала, да и чересчур много грустных событий на одно лето. Лишь со скандалом Нэлли смогла уехать из Франции, чтобы оказаться на похоронах Веры, а потом, когда Мария вернулась в Лондон, чтобы умереть. Эдит не понимала этого, да и могла ли понять, как семья для нее много значила, так уж научил их Виктор: всегда быть вместе и верить друг в друга. Нэлли давно ощущала себя чужой, все ее добрые намерения, сладкие мечты разбились вмиг, их не стало, как и ее прежней. Каждое утро в зеркале она видела на своем лице печать печали. Женщина разочаровалась в любви, мужчинах, себе. Мужчины сломали ее сильных дух, от той рыжеволосой девочки, подражающей Сайману, ничего не осталось, только грусть, сменяющаяся безразличием. На ночь она стала принимать успокоительное, чтобы спать спокойно или сносить приставания мужа. Обычно Элеонора лежала как деревянная кукла, равнодушная ко всем его потным телодвижениям. Онор бесился, старался вывести ее из этого состояния, но ничего не мог поделать. А поутру она выпивала чай, зная, что любая ночь не принесет своих плодов. Говорили, что все женщины из рода Лейтон немного ведьмы, но она осознавала всю свою ничтожность. В Лондон Нэлли ездила для того, чтобы, как психотерапевт, получить таблеток для себя и забрать травы. Она решила наказать Онора, лишить их с Эдит наследника. Виктория давно не являлась ее дочерью, в два года девочка была несносной и высокомерной. Эдит лишила ее возможности носить титул Холстонов, сказав, что Виктория принадлежит только Дю Саллем. Это оскорбляло Элеонору, и она еще больше захотела окончательно вернуться домой. Джордж уговаривал ее подать на развод и разделаться с Онором, но ее держал тот чертов контракт, который она, почти не читая, подписала с его семьей. Будь он проклят! Она стиснула кулаки, побрела домой, ощущая, как часто дышит, как загнанный в угол зверь. Онор был дома. Элеонора только расслабилась, порадовавшись, что он уехал в Париж, — и тут этот подлец снова вернулся, видно, надоели его проститутки. Нэлли вошла на террасу, Эдит с сыном о чем-то оживлено говорили. — Алеонор, — Нэлли поджала губы, как же ее выводило из себя это произношение! — Мы поедем в Париж, к врачу. — Я никуда не поеду, — просто ответила женщина, стараясь не смотреть на ненавистных родственников. — Поедешь. Прошло два года, а ты не беременеешь, — ей захотелось рассмеяться. — Я была беременна, но из-за твоей матери потеряла ребенка! — выпалила Нэлл, замечая, как возглас возмущения собирается сорваться к с языка. — А то, может, твоя лондонская врачиха что-то там испортила и не сказала тебе, — Эдит стала поддакивать, и Элеоноре захотелось ударить мужа. — Не могла, — дерзко произнесла она. — Не могла, потому что Энди — лучший врач в Лондоне! — Ты защищаешь ее, — Онор задымил. — Она стала такой благодаря своему отцу, тоже не особо выдающемуся врачу. — Как ты смеешь оскорблять мою семью?! — прошипела она. — Кто ты такой? Какое ты имеешь право на это?! Я из древней семьи, которая ведет свой род от человека, спасшего Ричарда Львиное Сердце! Кто ты такой, чтобы оскорблять моего дядю, моего отца и моего деда! Кто ты такой? Мой отец — король в бизнесе, мой дядя — заведующий госпиталя, мой дед — профессор, мой брат — превосходный хирург, дядя Сайман — отличный психолог, а Фредерик — гений. Ты просто пыль по сравнению с ними, — мужчина соскочил со стула, хватая жену за плечи и сажая в кресло. — Это ничто, — прошипел он ей на ухо. — Я сказал, ты поедешь, значит, поедешь! — Пошел к черту! — процедила сквозь зубы она. — Вы все ничтожны! Я Элеонора Лейтон, я… — он зажал ей рот своей большой ладонью, она отпихнула его руку. — Твой муж и я имею все права на тебя! — крикнул Онор. — А кто ты? Ты просто моя вещь! — Элеонора резко вскочила. — Нет! Я не твоя вещь, я принадлежу только себе! — она получила оплеуху. — Ты поедешь со мной, потому что я так хочу, дорогая! — он, стиснув кулаки, ушел. — Чего ты добилась? — съязвила Эдит. — Больше выводишь его из себя. — Мой отец никогда не поднимал на мать руку, — ответила Нэлли, она повернулась на каблучках и сбежала с веранды в сад. В Париж они все-таки поехали. Доктор Бланш не нашел никаких отклонений. Онор все это время был с ними, боясь, что жена заставит врача сказать неправду. Элеонора торжественно улыбалась: ублюдок никогда не узнает, как ей удается избежать беременности и как ей удается прятать тот чай. Два года назад на ее День рожденья Роберт с Джорджем подарили ей необычное кольцо и кулон ручной работы. Кольцо оказалось с секретом: под красивой крышечкой, украшенной бирюзой и топазом, она и хранила свой чай, который для нее Глория превращала в пыль. Кулон же являлся ключом к красивой тяжелой шкатулке, в которой лежал весь чай, по утрам она незаметно пересыпала его в кольцо и позже спокойно завтракала. Пока еще ее секрет никто не открыл, но, возможно, когда-нибудь его раскроют, и тогда пощады не жди. *** Февраль 1960. — Аврора? — девушка остановилась. — Дед хочет тебя видеть. — Да, хорошо, мам, я зайду в перерыв к нему, — Энди проводила падчерицу взглядом, когда силуэт скрылся, зашла в свой кабинет. Аврора превратилась в красавицу, и, как говорил ей Шон, похожа не на его жену, а на него, Энди и вправду замечала схожесть между ними. Аврора стала такой же черноволосой, как Шон, с такими же синими глазами и пышными ресницами. Аврора многим напоминала цыганку. То, что она выбрала терапию, ни для кого не стало удивлением, все будто бы давно знали, что она этим займется. Артур в следующем году должен уйти со своего поста, и, безусловно, все гадали, кто станет заведующим. Конечно, о Джейсоне не могла идти речь, многие толковали об Энди, предполагая, что семейные связи ей помогут. Энди всегда оставалась реалистом: ну кто доверит это ей, женщине, да еще молодой женщине, которой исполнилось всего лишь тридцать пять лет, конечно же, министерские крысы, как называл их ее отец, не позволят ей возглавить госпиталь, главное медицинское заведение Лондона. Хотя… кто знает… Энди поставила папки на полки, ожидая прихода стажеров. Она все еще не смогла прийти в себя от давнего звонка Элеоноры, та просила найти для нее еще какой-нибудь способ предохранения, но Энди не могла ничего хорошего предложить, ведь прекрасно понимала, что все ухищрения скроются. Кто-то постучал в дверь, это, наверное, пришла Марджери? Но нет, на пороге жался Уолтер Шерман, лучший офтальмолог в госпитале. Энди улыбнулась. Аврора с ним встречалась, сама Энди не переживала, что избранник падчерицы старше ее на пятнадцать лет, потому что Шон тоже намного старше ее, однако Шона этот факт очень беспокоил. Хотя, скорее всего, ему придется смириться с этим фактом. — Здравствуй, Энди, — он прятал руки в карманах белоснежного халата. — Как дела? — Все как обычно, быть заведующим очень утомительно, — Энди опустилась в свое кресло, предлагая гостю сесть напротив. — И не говори, твой отец итак разрешил не делать половину отчетов, — заметил Уолтер. Избранник Авроры был привлекателен, даже надвинутые на серые глаза очки в темной роговой оправе не портили его, а наоборот, придавали серьезности и властности. Он всегда выглядел как с иголочки, будто в его жизни есть женщина — аккуратно уложенные светлые волосы, гладкое лицо, до которого хотелось дотронуться. В тридцать лет он и не заметил, как стал главой небольшого отделения, руководя всеми, кто занимался органами чувств и осязания. — Мне надо поговорить с тобой. — О чем пойдет разговор? — Энди скрыла улыбку, догадываясь. — Я хочу жениться на Авроре, твое мнение я знаю, барона тоже, осталось мнение твоего мужа, — Энди заметила напряженность на лице собеседника. — Я уговорю его. — Буду признателен, — Уолтер поцеловал ее руку. Так вот о чем собирался говорить Артур с Авророй, все предельно ясно теперь. Энди не составило особого труда уговорить Шона, все же счастье его дочери, значило гораздо больше, чем собственные принципы. Жизнь стремительно менялось, давно из моды ушли длинные юбки и пуританские правила, времяпровождение перестало состоять из одних балов и бесед, в новой жизни не было времени скуке и безделью. Она гнала, гнала к неизведанным мирам, к неизведанным вершинам, заставляя их покорять и узнавать; эта жизнь стала бурной, как водопад; эта жизнь стала безумной, как в страшных мечтах. Той жизни не осталось места, только воспоминания, бережно хранящиеся в памяти. Только они. После того, как умерла Мария, Вильям ушел со службы заботиться о внуках. Дом на Виктории-роуд теперь казался очень большим, просто необъятным, однако без Марии он пуст. Сын делал карьеру, набирая сторонников, а Дафна стала той женой, какой была его Мария. Она покоряла его друзей по партии умными речами, острым словом и замечаниями, а еще она постоянно хорошо выглядела. Его старшей внучке будет шестнадцать, и с каждым днем девица все больше напоминала Вильяму Марию: рыжие волосы падали на тоненькие плечи, голубые глаза всегда сдержано смотрели, а плотно сжатые пухлые губы чаще всего выражали попытку подавить в себе гнев. Роэн пошел в Дафну, и практически ничего в нем не выдало ирландскую породу, младшая же, Кира, пошла в Джастина. Безмятежность. Но безмятежность без Марии совсем не радовала Вильяма, жизнь стала какой-то пустой. Их время прошло, оно больше не принадлежало им, все больше отворачивалось от них, как заходящее солнце. Их мир никогда не будет теми прекрасными и ужасными днями, когда чувства горели, как сильный костер, теперь их души почти пусты, они сгорели, сгорели во времени горести и потерь. *** Лето 1960. С боем, но все же Нэлл смогла приехать к Авроре на свадьбу в Грин-Хилл. Элеонора давно рассталась с иллюзиями о счастье для себя. Она больше не верила мужчинам, не могла и не хотела. Онор все пытался зачать сына, но это у него никак не получалось. После мерзких объятий, утром, Нэлли пила чай, а когда муж уходил, злая улыбка долго не сходила с ее лица. Она ненавидела мужа, порой, когда он посапывал рядом, хотелось задушить его подушкой, настолько была велика ненависть к семье Дю Салль. Теперь-то она поняла, что Онор женился на ней ради денег, никакой любви у него никогда не было. Отхватил породистую кобылку и даже не имел ума ухаживать за ней должным образом. — Уйди от него, — начал Джордж. — Если надо, папа сотрет его в порошок. — Ты не понимаешь, Джордж, — слабо возразила сестра. — Все я понимаю! — с пылом отозвался брат. — Они же ноги о тебя вытирают, ты же леди Холстон! — к ним шел Онор. Джордж сразу насупился, приняв оборонительную позу, словно лев, готовящийся к схватке. — Отойди от моей жены! — прогремел Онор, делая шаг к Элеоноре. — Это моя сестра! — процедил сквозь зубы Джордж. — Ты забываешься, где находишься! — Сказал: отошел! — Роберт, заметив угрожающую позу Онора, устремился к ним, у него чесались кулаки наподдать французу. — Ты кто такой, — крикнул Роберт, — чтобы нам указывать! Она не твоя вещь! — Пошли! — Онор схватил Элеонору за руку, таща в сторону их машины. Все гости изумленно глазели, но Нэлл охватывало только чувство стыда: муж же намеренно унижает ее перед лондонской публикой и ее друзьями, будто она сейчас беседовала с любовником, а не с братом. Роберт попытался оттащить гада от сестры, но Джордж остановил его, понимая, что брат со своим горячим пылом сделает только хуже. Роберт не простил Онора. Может, он сможет еще поквитаться с этим болваном, который решил, что его сестра — его собственность. Он видел, как Нэлли сопротивляется, как Аврора сама готова кинуться к нему и выцарапать глаза за то, что имеет наглость портить ей свадьбу. Но никто не посмел вмешаться в семейные дрязги, решив, что это не их дело. Бывают браки и похуже. Онор дотащил супругу до их номера, унижая ее еще больше, грубо втолкнул в комнату, кинул на кровать, расстегнул брюки. Он насиловал ее без прелюдий, ласк, а она даже не стала сопротивляться — просто не было сил. Она не смогла заплакать, глаза оставались сухими, слезы просто закончились, просто ее душа умерла сегодня, и Онор убил ее. Она снова заболела, снова негативные мысли захватили ее сознание, отравили душу и мозг, свалив лихорадкой. После выздоровления Нэлл стала жалеть, что это время, когда Онор и Эдит не достают ее, прошло. Ей нравилось смотреть, как эти людишки пресмыкаются перед ней, думая, что она опять будет почти при смерти и позовет Артура. Да, ей нравилось быть в таком положение, хоть как-то Онор оставил насильственные попытки. Он уехал в Париж, когда ей стало немного лучше, а потом Нэлл совсем выздоровела и стала просто-напросто симулировать болезнь перед Эдит. Онор вернулся через две недели, Элеонора наложила на лицо макияж, чтобы казаться бледной: не очень-то хотелось, чтобы Онор затащил ее в постель и взял силой. Перед встречей с женой Онор захотел заехать к любовнице, одной из многих. После бурной встречи на столе в кабинете Онор лег на софу. — Какие сплетни, а-то я за две недели совсем потерялся, — его прекрасная любовница знала всегда все обо всех. — Ну, много чего, дорогой. Есть кое-что о твоей жене. — Что о ней говорят? — хотя после рождения дочери он связал ее по рукам и ногам. — Ваша соседка Ева Кюри видела у нее мужчину три дня назад, видела, как они целовались и обнимались. Он был у нее. И знаешь, кто? — И кто? — Твой Пьер… — Вот дрянь, я убью их! — Не думаю, милый, он отличный боксер. — Еще посмотрим, кто кого, — Онор яростно ударил по стене и бросился прочь. Он решил продолжать играть любящего мужа, хотя Элеонора догадывалась, какие мысли бродят у него в голове. Он хоть и пытался не выдать намерений, был похож на тигра, готового броситься на добычу. Вскоре поползли слухи, что Пьер ушел не по своей воле, а его уволили за интрижку с женой хозяина. Потом все стали шептаться, что все, кто будет слишком близок к мадам Дю Салль, лишится места. Онор надеялся наказать жену презрением других, только стоило ему снова поехать в Марсель, а Эдит — в Гавр, Элеонора собрала вещи и отправилась в Лондон. Онор, когда узнал, пришел в бешенство, он бросился за ней, надеясь поймать неверную в объятьях любовника, но нашел жену в доме отца и матери. Хотя у лорда столько работников, что с любым можно согрешить, Онор не решился притащить силком Нэлли в Дюсаллье, побоялся ее вспыльчивых братьев-полу-ирландцев, хоть и ее отца не было в Англии. Ну, ничего, он еще сделает из нее комнатную собачку, ему почти это удалось, и скоро Элеонора сама поймет, что спектаклями и лестью не купит и не проведет Онора Дю Салль. *** Сойдя с трапа самолета, Виктор ощутил знакомый аромат ирландских трав. Прошло уже сорок шесть лет с того дня, как он покинул Антрим. Город сильно изменился, но в воздухе витало еще что-то еле ощутимое, но знакомое. Прошло почти пятьдесят лет, и он вернулся другим, не тем зеленым юнцом. Виктор нанял такси и усадил детей. Все лето они приведут здесь. Дженнифер исполнилось тринадцать лет, и она начала превращаться в прекрасную девушку. Она была как арабская лошадь: с такими же темными, как страсть, глазами, волнующими гладкими волосами цвета осенних красных листьев, обрамляющих смуглую кожу. Ее брату Гарри было десять, он рос смелым, с горячей головой молодым человеком; такой же рыжеволосый, как Виктор, он посмотрел на Бетти, и та показала ему язык. Бетти — милая девочка: белокожая, зеленоглазая, с каштановыми волосами, на самом деле вела себя, как мальчишка, лазила по деревьям с мальчиками, участвовала во всех их играх. Мери-Джейн положила свою рыжеволосую голову на плечо брата; девчонка была остра на язык, и чего только стоили ее лихорадочно сверкающие изумрудные очи. Но ей ближе из девочек была Анна, дочка Елены, похожая на славянку: медовые волосы и глаза, кожа такого же оттенка — за что ее прозвал Ханни десятилетний Дэвид МакОлла. У самого Дэвида был орлиный нос, острый подбородок, полные губы и темно-русый чуб. В него по-детски влюблены Бетти и Анна, но они не делили его, считая главным выдумщиком игр. Алиса был еще слишком мала, а Викторию Эдит не могла отпустить в далекую, Богом забытую Ирландию. Замок, как и земля Лейтонов, не изменился нисколько — все так же ощущалось бремя веков, здесь все было степенно. Память Виктора запечатлела алые туманные закаты и утреннюю траву, как ноги промокали от серебристых росинок. Время все это сохранило, будто для него. Все эти годы мужчина не жалел, что оставил все это, оставил, потому что ничто его не держало, судьба звала далеко отсюда, туда, где было его сердце сейчас. Пускай тело родилось тут, но душа с сердцем были все время там. Эдвард и Каролина приняли его достаточно холодно, но Виктор другого и не ждал. Эдварду было уже восемьдесят семь лет, он сильно высох и мало напоминал того деспота-отца, каким для него был всегда. Каролина, на пять лет младше мужа, словно продала душу дьяволу: она очень молодо выглядела, лицо ее почти не тронула старость, а в волосах было мало седины. — Здравствуй, отец, — начал Виктор, дети присели в гостиной на диваны и умолки, наблюдая за этой сценой. — Здравствуй, мама. — Здравствуй, Виктор, — ответил Эдвард, протягивая руку. — Здравствуй, — процедила Каролина, в ее глазах по-прежнему сияла ненависть к сыну, хоть давно стало ясно, что она проиграла, поставив все на Руфуса. — Давно я тебя не видел. Не стареешь... — отец похлопал его по плечу. Они виделись в последний раз двадцать два года тому назад, но та встреча была нелегкой. Виктор в свои шестьдесят четыре был в отличной форме: такое же подтянутое, поджарое тело, волосы почти без седины и кожа без сильных признаков старения. Он всегда считал: счастье и любимая работа спасают от быстрого увядания. — Я уже давно не мальчик, — Виктор показал, что ничто в их отношениях не изменится. — Я счастливо женился по любви, у меня трое прекрасных детей и шестеро внуков, я богат, как Крез, и не скрываю этого. — Вы всегда с Марией были другими, — прошептала Каролина. — После того, как ты сбежал, она сбежала с этим офицеришкой, — Виктор ухмыльнулся. — Вы все разрушили. Вдвоем. — Она умерла год тому назад, и ее сын умер, когда была война. К чему распри теперь? — горько сказал Виктор. — Все изменилось, мама. Мы все другие, время другое, оно уходит в прошлое, и скоро совсем не будет принадлежать нам. — Ты был моей надеждой и так поступил со мной, — с обидой произнес Эдвард, — и дела идут плохо, пора положить конец нашей затянувшейся войне. — Я никогда не хотел быть тобой, я... всегда хотел быть дедом, таким же романтиком, а ты всю жизнь только и делал, что давил. Я не мог это вытерпеть, поэтому и сбежал. И там, поверь, все сложилось как нельзя лучше. Я приехал сюда ради внуков. Только из-за них. Я рад, что вы нас пригласили, дети слишком занятые. — Решил показать, где их корни, — нашелся Эдвард. — Ну, давно пора, — Виктор понимал, что мира между ними уже никогда не будет. Семья Руфуса и Аделаиды не была такой большой, как его. У них было два сына: Фрэнк и Адам. Первый — ровесник Джорджа, очень высокий и сильным, больше напоминал мужлана, нежели аристократа. Конечно, все Лейтоны в Ирландии были с рыжими волосами разных оттенков и светлыми глазами. Но Виктору Фрэнк не понравился: слишком уж он не любил таких людей, с гнилой душонкой. Фрэнк женился на простушке Мэнди. И как вообще такое мог позволить Руфус со своей правильностью! От союза родилось двое детей и ждали сейчас третьего. Патрику было десять, как и Гарри, а Шарлотте семь, как Бетти. Фрэнк часто погуливал налево, и Виктор никак не мог понять такое, но его жена, похоже, этого не видела или делала вид, что не видела (это при том, что весь Антрим шептался). Наверное, в этом плане он пошел в отца, такого же гулену, яблоко от яблони недалеко падает. Второй сын женился на Аманде, Дэвид даже по этому поводу придумал стишок из-за схожести их имен. Но год назад произошло то, что Диана бы посчитала божьей карой за хвастливость: Адам разбился на машине, а его жена через полгода слегла и умерла, оставив сиротой двухлетнюю Луизу, и девочку пришлось забрать Фрэнку, чтобы вырастить, как собственную дочь. Руфус постоянно спрашивал Виктора, как живут его дети, но тот отвечал: «Все как нельзя лучше». Они все так же были соперниками, все теми подростками, которые выясняли, кто добьется большего. Побывав на заводах, Виктор понял, что здесь мало что изменилось, сам он был таким же промышленником, его заводы были по всему миру, и им явно не хватало размаха, крепкой руки, которая была у его деда и прадеда. Они оба смогли организовать дело, построить фундамент для богатой жизни в будущем, но Эдвард и Руфус не смогли удержать созданное. Так внуки Виктора подружились с внуками Руфуса, они носились, как угорелые, по бескрайним полям, в серебристой глади воды искали морское чудовище, лазили в сады и воровали ягоды. Позже к их играм присоединился Джейк Дэвидсон. Бетти любила вместе с ним ходить к его матери, где ее угощали вкусными пирогами и наливали ирландского пива. Саманта Дэвидсон, или, как она просила себя называть, Сэм, одна растила сына. Ему было десять, но рассуждал он, как взрослые люди. Гарри и Джейк быстро сдружились, а позже к ним присоединился Дэвид. Бетти обожала Джейка, он таскал ее везде с собой, она благодарно слушала и верила. Он был из тех людей, которые всегда открыты и всегда для всех доступны. Они резвились, как щенята, среди пахучих трав, и их тянуло друг к другу, как магнитом. Спустя много лет этот магнетизм между ними сыграет злую шутку и сделает больно любящим их людям. Ирландия казалась им волшебной, они ненасытно слышали рассказы о древних преданиях этой земли, носясь по замку, пугая слуг, а потом засыпая в одной большой постели. Утром слуги ругались, Эдвард отчитывал их, и все повторялось. Первое лето прошло в играх, они беззаботно порхали, словно бабочки, среди цветов. Но листья стали беззвучно облетать, и чистое небо потемнело: наступала осень. Пришлось возвращаться в Лондон к прежней жизни. *** Зима 1961. Элеонора вышла на террасу посмотреть на закат. Эдит возилась с Викторией, уча ее хорошим манерам. Нэлл больше не ощущала свою дочь своей дочерью. Она давно перестала быть ею, наверное, в тот день, когда женщина потеряла ребенка. Больше никогда они не будут близки, отдаляясь с каждым годом. Элеонора запахнула пальто и дрогнула, когда вдали увидела процессию. Работники несли на носилках кого-то, свисала одна рука, и она поняла: это Онор. — О Боже... — прошептала она, прислонившись щекой к колонне, закрывая глаза. — Мадам Дю Салль... Онор Дю Салль умер от сердечного приступа во время обхода своих владений. Так, в двадцать семь лет Элеонора стала вдовой, она уже давно не верила в любовь, разочаровалась в ней и считала ее чем-то ненужным. Ей от мужа, кроме памяти, не досталось ровным счетом ничего. Похоронив его, Нэлл показалось, что она сняла с себя кандалы, приковывающие крепко к той жизни, которой она не жила. Она снова окунулась с головой в лондонскую атмосферу, с жадностью глотая воздух свободы. Эдит же выводило из себя поведения невестки, будто бы потеря мужа для нее ничего не значила, но для нее любовь прошла так давно, что смерть Онора стала чем-то естественным. Они много ругались, и частенько ей приходилось запираться в спальне, избегая домогательств мужа. Тогда секс был для нее чем-то грязным и развратным, и он уходил в другие места, где бы его могли ублажить. Она поняла: главное для него в женщине — то, что находится между ног. Онор умер, и она была свободна, но только от него — ни от Дюсаллье и Эдит. Она оказалась между двух дилемм: бросить дочь и навсегда уехать отсюда либо остаться здесь и стать такой же, как Эдит. Она вздрогнула, обернувшись, увидела Эдит, та гневно смотрела, Нэлл отвела взгляд: какое ей дело, подумаешь, грезит. — Теперь ты живешь так, как я хочу! — прогремела Эдит. Нет, она не хочет и ей плевать на все и всех, она собрала чемоданы и уехала в Лондон без Виктории. Франция так и не стала ей родной. Она вернулась в родной дом, к своей семье, теперь никто не имеет право ей указывать, она ветер, она свободна, и никто не посмеет руководить ею. Элеонора, выдержав траур месяц, устроилась работать помощником психолога, сколько лет она бездарно потеряла из-за Онора и его склочной мамаши, сколько пусто прожитых дней, сколько несделанных дел! Все зря. Все из-за проклятой любви. И зачем она ей нужна, если ее нет, если все это оказалось мифом, выдумкой, ложью? Есть только расчет, только он! И она докажет это всем, потому что ее жизнь одна сплошная трагедия, один сплошной фарс, и она намерена с этим разобраться, пока жизнь совсем не потеряла смысла. *** Лето 1961. Так прошел еще год. У Роберта и Флер стали портиться отношения. Она больше не хотела детей и стала спать в другой комнате. Но основная причина была вовсе не в этом: Флер теперь боялась смотреть в глаза Роберта, ее мучили чувство вины и чужое внушение, поэтому ей было проще закрыться. В то утро все в ее жизни переменилось. Это был июль, детей не было в Лондоне, и она лежала в постели, нежась в лучах солнца и вспоминая безумную ночь, когда она была в объятьях своего зверя — Роберта. Распахнулась дверь, и она увидела Армана на пороге их огромной спальни, Флер натянула на себя простыню, но мужчина, подойдя, резко отбросил ткань в сторону. Женщина испытала настоящий ужас, когда его руки скользнули по ее ногам, по ее обнаженному телу, которое еще хранило тепло Роберта; Флер попыталась возмутиться, но Арман накинулся на ее, как зверь на добычу, она лишь мечтала, чтобы Роберт не вернулся и не увидел эту возню. Она спала до брака с Ришаром, но это было в далеком прошлом. Арман, получив свое, сел рядом, став объяснять, что произошедшее было не таким уж страшным, что все так делают. — Флер, ты умная девочка, супружеская измена — это норма, ты сама знаешь это, ты же спала с художником до свадьбы, — она лишь хлопала глазами, удивляясь, откуда он все знает. Ночью, когда пришел Роберт, она представила, как он будет овладевать ей и поймет, что до него ей владел Арман, она испытала панический страх, и единственным оружием оказалась раздельная постель. В тот день она сослалась на головную боль, а потом уже стала находить тысячу причин, пока не хлопнула дверью перед носом Роберта. Конечно, в день перед свадьбой она изменила Роберту, но тогда все было по-другому, Ришар для нее был не простым человек, а Арман просто изнасиловал ее в ее же спальне. После этого он еще раз изнасиловал, умудрившись застать одну поздно вечером в галерее, а потом еще раз, в Аллен-Холле, когда дом был полон гостей. Ей было противно от самой себя, она ненавидела себя и Армана, но не смела никому сказать. Почему, часто задавала вопрос Флер, но не было ответа. — Флер, милая девочка, — Арман погладил ее по щеке, лапая грудь. — Все же хорошо. Я давно пылаю страстью к тебе, удовлетвори меня — или я сгорю. — Он твой друг, ты, чудовище! — он зажал ей своей большой ладонью рот. — Когда-нибудь вся ваша семейка упадет, — прошептал он ей в ухо. — Поверь, этот день приближается. — Ты ошибаешься! — она так хотела сказать Роберту, что он за человек, но не решалась, не решалась признаться Роберту в своей измене с его другом. Ведь вторая ложь всегда чудовищней первой. — Нет, милая, вы своими руками разрушите все, и все, все, что вы хотели, будет для вас иллюзией, все ваши идеалы о крепкой семье превратятся в прах, — Арман отнял свою руку от ее рта. — До скорых встреч, дорогая. Бетти в ту пору исполнилось восемь, и она начала учиться и серьезно заниматься музыкой, она видела, как ругаются родители и как отец уходит из дому. Роберт часто срывался на старшую дочь, Бетти росла другой, ее не интересовали медицина и дела отца, его мечта вырастить из нее помощника разбилась. Он пристрастился к картам, из дому стали пропадать ценные вещи, а иногда появлялись огромные пачки смятых купюр. Флер стояла вечерами у окна и ждала его, она еще надеялась на сохранение мира в доме, но спокойствия не было. Алиса, любимица отца, постоянно перетягивала одеяло на себя, и Бетти часто доставалось от Роберта. Бетти росла стойкой, и Флер почему-то стала склоняться на сторону младшей дочери, отвергая сильную натуру Бетти. Еще теплилась слабая надежда на то, что это первые трудности, с которыми они вместе справятся, еще все можно было исправить, вместе все можно преодолеть, но почему-то все понеслось кувырком. Грусть сменяется на радость, слезы — на улыбку, после черной полосы всегда следует белая. Все проходит, все приходит, теряя что-то, мы всегда находим новое. Мир менялся, приходили бурные шестидесятые, времена великих потрясений и открытий, а за ними богемные семидесятые, но самых маленьких Лейтонов это мало интересовало, им было все равно, какая партия у власти и почему Виктор ругает профсоюзы, они, дети, жили в своем мире, смотря еще не извращенным возрастом взглядом. В их мире не было политики и настоящих обид, они не страдали, как взрослые, но это еще будет. И жизнь, что они так любили, ударит по ним больнее, чем они ожидали. На долю этого поколения выпадет много боли и взаимных обид. Крепкие, неразлучные друзья... Их настигнет ненависть, а любовь и похоть станет оружием в этой борьбе, пожалуй, самым жестоким и беспощадным. Но сейчас еще не пришла та юность, когда все будет разрушаться, в это время они беззаботно бегали, наслаждаясь невинностью своего возраста; пока все просто, но время летит быстро, и мы не замечаем, как наши дети вырастают и становятся другими. Лето прошло, как одно сладкое мгновение, оставив в их памяти лишь райское напоминание о том, что Эдем есть, и это детство, потому что совсем скоро им придется спуститься с небес, перестать парить и научиться ползать в пошлом, грязном мире. Они взрослели, а ветер перемен приносил не лучшие времена. Скоро прочный мир рухнет, не станет души у семьи, и без нее все будет не так, как прежде. В это лето все были счастливы, в этом безмятежном состоянии они долго не пробудут, ветер принесет разрушение, беды и слезы. ГЛАВА 43 Рассужденьями чувств не объяснишь. О любви толковать нечего. Шарлотта Бронте. «Городок» Октябрь 1961. Все приходит, все уходит, все забывается, все остается неизменным для кого-то, все прощается кем-то, все побеждает добро. О сладкая иллюзия, мираж, затерянный в огромной пустыни лжи и боли оазис! Что такое счастье? И как его достичь? Все ли можно забыть, или что-то не стирается из памяти? Как начать жить после боли, как снова поверить в себя и раскрыть душу? Как не потерять себя в новом жестоком мире? Неужели это — тот мир, который они построили? Неужели это все они? Одни вопросы, ни одного ответа. Одни думы, ни одного решения. Одни одиночества, как крепости, ни одного сближения, как оружие разрушения. Что-то стало путаться, в какой-то другой цвет окрасилась жизнь, что-то ужасное вползало в их души. Откинув покрывало в сторону, Флер хотела было подняться к Роберту и рассказать ему всю правду, и пускай он ее оттолкнет, выкинет из дому за волосы, как последнюю дрянь, но она снимет с души камень, что тянет на дно, а вместе с ней и остальных Лейтонов. Миссис подошла к двери, но остановилась и вернулась снова в постель. Все рухнуло! Что ждет ее детей, если она позволит Арману впустить грязь в жизнь Роберта? Ничего, просто ничего, ее имя будут полоскать на каждой улице, а ее девочки навсегда получат клеймо — дочери гулящей. Арман шантажировал ее. Так искусно, так умело, что она боялась его. Этот подонок сломает то, что еще держится. Она ненавидела его, всей душой хотела его смерти, чтобы эта мразь заплатила за унижения и страдания. Вскоре Арман прекратил домогательства, но от этого Флер не стало лучше, она жила в страхе, что любовь Роберта превратится в ненависть, что он больше никогда на нее даже не посмотрит. Пока же муж страдал не меньше, не понимая причины отказов в близости, не видел смысла в раздельных спальнях. Если боится рожать, то есть множество способов быть любовниками и не заводить детей. Почему она отталкивает его? Когда он рассказал обо всем Арману, то друг попросил уважать свою жену и ее решение. Роберт не понимал и не хотел осознавать, что в словах Армана скользил скрытый смысл — твоя жена просто не хочет тебя больше. Роберт был слеп от любви к Флер, он хотел ей верить, хотел, чтобы она была счастлива, и, может, она еще изменит мнение. — Помнишь, я тебе говорил: выпивка и шлюхи — лучшее лекарство от скучного брака? Вот теперь пора его опробовать, — Арман подал ему пинту пива. — Я не собираюсь изменять Флер, — невнятно ответил Роберт, жестом показывая, что не намерен пускаться в предлагаемые авантюры. — А кто сказал изменять? Я сказал отвлечься. Женщины, они такие… сначала подсадят на секс, а потом говорят, что больше не хотят, — Арман улыбнулся, видя, как Роберт напряженно обдумывает сказанное другом. Роберт еще летом стал пару раз в неделю вместе с Арманом напиваться, он приходил домой, еле стоя на ногах, но не смел показаться жене на глаза, боясь, что увидев, каким способом он заглушает одиночество и неудовлетворенность, та оттолкнет его окончательно. В конце лета Арман впервые посадил его за карточный стол, в первый раз Роберт выиграл приличную сумму денег и вошел во вкус, посчитав, что ему везет. Всплеском адреналина он компенсировал отсутствие любви. Но потом почему-то ему перестало везти в картах. Арман советовал выносить из дому деньги, но Роберт был упрям и расплачивался по долгам ценными вещами, отчего Глория сетовала, что что-то у нее стало твориться с памятью. Флер подозревала, в чем дело, догадывалась, что это все Арман, что это все он смешивает ее Роберта с грязью, что это он толкает его к бездне, но ничего не могла сделать. И цена умолчания и недальновидности будет одна: самая ужасная, самая дорогая — это их счастье. Сказать мужу правду равнялось для нее смерти. Они падали, падали по той лестнице, с каждой ошибкой ударяясь о ступеньку. *** Весна 1962. Весна ворвалась в город, она, как молодая девушка шагала, прикасаясь к холодной земле и оживляя ее. Элеонора вдохнула аромат кофе, доносившийся от кафе. Сегодня у нее была деловая встреча с мужчиной. Нэлли давно не думала о том, что сможет стать настоящей женщиной, даже чтобы снять напряжение, ей не нужно было предаваться любви в одиночку. Она не способна любить, радоваться сексу и мужчинам. За этот год, прожитый в Лондоне, Нэлл снова вернулась на работу, смогла из консультанта стать врачом, ей пришлось помногу работать, чтобы добиться этого. Сейчас она как никогда чувствовала себя живой. Она перестала ходить на свидания, наряжаться подолгу, как раньше. Ее, как любую женщину, перестали интересовать все эти дамские штучки, на которые она спускала когда-то почти всю зарплату. Теперь ее цветом был черный, Джулия заставила ее купить платье с вышивкой и меховой отделкой. Элеонора посмотрела на часы: опаздывает, ну что за мужчина... — Элеонора Дю Салль? — она снова стала пользоваться девичьей фамилией, словно так стараясь забыть все то, что было когда-то связано с Онором, но это слово как-то резануло по ушам. Перед ней стоял высокий светловолосый мужчина. — Да, но вам неправильно сказали... — Тогда не вы мне нужны... — мужчина собрался развернуться и уйти, но встретился взглядом с ее голубыми глазами. — Я Элеонора Лейтон, а это моя старая фамилия, — объяснила она. — А... — протянул он, но женщина снова перебила: — А вы Марк Спенсер? — Да. Ну, будем знакомы, — он заказал им кофе с булочками. — Вы давно занимаетесь этим? — Нет, почти год, пять лет моей жизни выпали из карьеры, — сухо заметила Элеонора. — Почему? — она все рассматривала его пальцы — нет ли них обручального кольца — не нашла. — Была замужем, — его лицо изменило выражение. — Что ж, плохо, что вы развелись, — вежливо нашелся он. — Он умер, — прошептала Нэлли. — Честно, я не хочу говорить о самой большой неудаче в моей жизни. — Неужели не любили? — как брак с такой красивой женщиной мог быть неудачным, Марк это не мог понять. — Любила, может быть... Давайте о делах, — сменила тему Элеонора, посматривая на часы. И почему в его присутствии она так нервничает? Марк был родом из Кента, из состоятельной семьи, но последнее время жил в столице и помогал больным детям своим фондом, который открыл его отец еще до войны. Его мать умерла, когда мальчику исполнилось десять, он тяжело переживал ее уход в лучший мир, как говорила бабушка. Получив блестящее образование, Марк принялся помогать другим. В колледже он изучал немного психологию, немного социологию и философию, правда, неожиданно, как и всех, его застала война, и отец отправил сына в Штаты к дяде, считая, что янки не будут воевать. Вернувшись в Кент, Марк понял, что все изменилось. Девчонка по имени Джулия, с которой он играл до войны, уехала в Лондон, и он тоже устремился в столицу — работать. Он, конечно, пытался найти ту девчонку с фотокамерой, считая себя влюбленным в нее до безумия, но не смог, потом увидел ее на выставке, посвященной Гражданской войне в Испании и мировой войне. Она вышла замуж, вышла замуж за Лейтона! Марк знал, что сотрудничать ему предложили с Элеонорой Дю Салль. Конечно, ему понравилась, когда его бывшая любовница Кэролайн расписывала перспективу работы с доктором Дю Салль. Она была молода, что могло привлечь толстосумов расстаться со своими деньгами для детей с проблемой аутизма или переживших трагедию в юном возрасте. Безусловно, она занимала положение в обществе, однако Кэролайн не стала рассказывать ему о всех ее связях. Теперь он все понял. Элеонора была дочерью Виктора Лейтона, а его подружка детства стала женой ее старшего брата. Именно связи его прельщали: из нее получиться хороший партнер, тем более она психолог, тем более ей надо наверстывать опущенное, и ей нужна реклама. Они нуждались друг в друге. Марк был старше Элеоноры на десять лет, но сразу же ее очаровал. Он был горд и непреклонен, в его темных, почти черных глазах читалась решительность, но он не был слишком высокого мнения о себе и ценил, что делали другие. Работать с ним было очень легко, Марк постоянно шутил над ней, тем самым возвращал к жизни, они бывали везде вместе, и вокруг стали поговаривать о романе. Но сама Элеонора даже не думала об этом. Она не хотела вновь причинить себе боль, она итак настрадалась. Марк — деловой партнер, и не более того. Зачем ему скучная фригидная дама, которая не сможет удовлетворить все его потребности? Ходили легенды, что женщины его интересуют исключительно из-за секса. Такой же, как Онор, хотя... нет... Лучше. Он любил женщин, а они любили его. Он давал им радость, только одно его присутствие благотворно действовало на Нэлли. Пускай будет другом и партнером, сейчас страдания ей не нужны, она только начала исцеляться и пробуждаться, будто от долгого сна. *** Джордж и Джулия всегда жили дружно, они, наверное, действительно были счастливыми. Джулия, как и Джордж, пыталась наладить покой в семье Роберта, но натыкались на препятствия. Когда Флер сказала ей, в чем дело, она лишь обняла сестру, не зная, что и сказать, но попыталась утешить. Джулия не понимала Роберта. Флер долго рассказывала о картах, пьяных вечерах и возможной неверности. Флер знала причину, но не посмела сказать сестре. Отец их по-прежнему любил, все так же полагая, что трудности — это временное явление. Хотя Джулии не на что было жаловаться. Она догадывалась об изменах Джорджа, знала, что наверняка, когда они с Томом ездят в Париж, находят девиц для развлечения. Но Джулия прощала: пока не поймала мужа, нет и вопросов и упреков о неверности. Им обоим было уже по тридцать семь лет, слишком многое за плечами, чтобы это перечеркнуть. Да, вместе они уже полжизни. Джулия до сих пор влюблена в супруга до безумия, до сих пор ждала его по вечерам, ожидая его с большим букетом цветов, чтобы просто отметить еще один прожитый день вместе. Джулия поставила букет алых роз в вазу, весь дом, как всегда, был заставлен цветами. Мери-Джейн каждый день вставляла в рыжие волосы розы, все девчонки в ее лицее страшно завидовали. Джордж открыл шампанское, отчего Дженни недоуменно посмотрела на отца, а потом в календарь: может, они что-то забыли, и сегодня праздник какой-то? Но, похоже, Джулия сама недоумевала. Что происходит? — Мы что-то отмечаем? — смело задала вопрос Дженни. — Да, — ответил Джордж, Дженнифер села за стол, она никогда не боялась отца, да и зачем? Он был самым добрым и самым восхитительным человеком. Все девчонки позеленели от зависти, когда увидели на ней в день ее пятнадцатилетия подарок отца — красивую эмалированную брошь с синими цветами на белом, Елена назвала это гжелью. — Я купил кусок земли. — Что ты купил? — переспросила Джулия, Джордж услышал пугающую интонацию, будто бы она услышала страшную новость, к примеру, что он уходит из семьи. — Я купил кусок земли под Саттоном, — повторил Джордж, видя, как Гарри перестал улыбаться матери. — Зачем, Джордж? — Джулия села на стол, сложив руки на коленях. — Джордж, у нас так много денег? — Ты же знаешь, что после войны земля мало стоила, и тогда я не хотел жизни загородом, — начал Джордж. — Я знаю, как вам всем нравится в Аллен-Холле, знаю, как дети обожают ездить в Ирландию... — Это не причина! — возразила Джулия, смотря пылающими от злости глазами. Конечно, она зла, ведь муж же не посоветовался с ней, а просто пошел и заключил сделку, не спросив ни ее, ни детей, ведь они же не маленькие, имеют право голоса. — Наши дети растут! Ты никогда не думала об этом?! — Джордж поднял голос на жену, но нисколько ни устыдился, иногда ее нужно было укрощать. — Ну и что! Мы прекрасно помещаемся здесь! — крикнула Джулия. — Ничего подобного! Дженни скоро уйдет от нас, не стоит забывать, что ей уже пятнадцать! А потом и Гарри, ведь шесть лет пролетят быстро! — И что, ты же не жил отдельно от отца! — она знала, что задела его за живое, как и то, что это супругу крайне неприятно слышать. — Тогда было время другое! Что я имел, кроме самого себя и своего дурацкого титула, от которого было мало прока? Ничего, Джулия, ничего! Но сейчас у нас есть возможность обеспечить наших детей, хотя бы немного! — Джордж отвернулся от жены. — Пусть добиваются сами — так твой отец говорит? — Джулия подскочила к нему, разворачивая. — Я отдам эту квартиру Гарри, когда ему исполниться восемнадцать, поэтому нам нужен Дж-Хаус! — Джордж уже собрался уходить, он редко выходил из себя и вот сегодня оказался на пределе, он готов был еще на нее накричать, только дети сдержали его от этого шага. — О, он уже и название придумал! — зло сказала Джулия вслед, Джордж резко обернулся, бросаясь и хватая ее за плечи. — Знаешь, порой мне кажется, что тем днем в парке я встретил не ангела с фотокамерой, а демона, — он отпустил ее, Джулия тяжело дышала. — Я ухожу! — Куда? — ее губы дрожали, это забавляло Джорджа, он уже чувствовал, что совсем скоро она выбросит белый флаг. — К любовнице, — крикнул он и хлопнул дверью. Джулия опустилась в кресло, не веря, что он это сказал, да еще в присутствии их детей. — Так нельзя, мам, — услышала она голос Дженни. — Ты же знаешь, какой папа гордый и заботливый, он же думал о нас всех. — Ничего он не думал, он думал, как всегда, о себе и сделал то, что сам хотел, — Джулия закрыла лицо руками. — Ужинайте без меня, я пошла работать, у меня и Флер скоро выставка. — Упрямица, — процедила сквозь зубы Дженнифер. — Два гордеца. — Два сапога, — добавила М-Джейн. — Да ладно, дня не пройдет, и отец прикатит домой, наверное, поехал плакаться к дяде Тому, — Гарри сел рядом со старшей сестрой. — Здорово, мои хоромы... — Не раскатывай губы, — М-Джейн стукнула его по плечу. — Наверное, он отправился к дяде Роберту. — Не-а, — Гарри покачал головой, — дядя Роберт в последнее время стал каким-то... Они наспех поужинали, убрали со стола, помыли посуду и отправились спать, слыша, как мать ходит, как тигр в клетке, по комнате, постоянно подходя к окну. Вот поэтому-то он и ушел, рассудил Гарри, хотел показать, что он хозяин здесь, да и он на самом деле был прав: мама просто до сих пор не может привыкнуть, что у них достаточно денег, чтобы жить хорошо. Джордж приехал домой на следующий же день. Он не стал просить прощения, ползать в ногах, оправдываться, что не изменял ночью, только и сказал — «добрый вечер». Когда Джулия накрывала на стол, он обнял ее и наткнулся на тяжелый взгляд: — Что с тобой? — спросил он. — Ты будешь меня любить, если я изменю тебе? — этот вопрос задел за живое. — Конечно, буду, я прощу, помучаю самого себя, а ты мне... простишь меня? — она обернулась к нему. — Все вы не без греха, — ответила она, он засмеялся. Он исступленно ее целовал, не выпуская из рук, словно сегодня у них будет все, а завтра — ничего. И почему уже семнадцать лет она сходит от него с ума? Почему он так заводит ее? Ведь уже давно прошла та пора, когда чувства любовников новы, когда страсть полыхает ярким огнем, превращаясь в фейерверки, и влюбленные ведут себя как ненасытные животные, готовые совокупляться, как кролики, везде и в любое время. Ведь за семнадцать лет они успели достаточно хорошо узнать друг о друге, но почему-то их до сих притягивает магнитом. — К чему расспросы? — спросил он. — Так, это личное, касается меня и Флер, — он лишь вздохнул. — Но главное, что у нас все хорошо, не так ли? — он ничего не ответил, лишь погрузился в раздумья, не слыша второго вопроса. — Поедем смотреть твою землю? — он лишь кивнул, не зная, правильно ли ответил. Зачем она задавала эти вопросы? *** Она же знала о его любовных интрижках, и каждый раз, как его взгляд останавливался на красивых ногах, Элеонора, смеясь, говорила, что ее-то точно можно затащить в постель; Марк же потирал подбородок и как-то странно смотрел на женщину. Все в городе знали о ветрености Марка Спенсера, подруга Шейла не раз советовала Нэлли воспользоваться этим и, переспав с Марком, раз и навсегда забыть о неудачной странице ее жизни, под названием брак. Но Элеонора не хотела этого: Марк был легковерным, а вернее, никто не смог его приручить и затащить под венец. Марк, почти ровесник ее старшего брата, даже и не думал обзаводиться семьей, куда проще получать от женщин желаемое и тихо с ними расставаться. Нэлл не хотела обманывать себя, заблуждаться, что именно ей удастся приручить этого мужчину. Да и не любила она его. Когда она впервые появилась на выставке Джулии и Флер, обе наперебой вместе с Еленой и Энди уговаривали ее, что Марк совсем другой. Он был веселым, он знал, как умаслить любую женщину, чтобы она стала согласной на все, он не боялся говорить, что думает, а еще у него не было склочной мамаши. Но все равно он ей был не нужен. Исключительно как деловой партнер. Так, однажды в конце мая после благотворительного бала, на котором не отходил от спутницы ни на шаг, Марк повез Нэлл к себе. Элеонора была в восхитительном синем платье с пышной юбкой и смелым лифом, подчеркивающим все достоинства фигуру и оттеняющим рыжину волос, замысловато уложенных. Марк не позволял ей помногу разговаривать с мужчинами, за это она пила больше шампанского, хотя знала, к чему это могло привести, но ей главное было доказать: не такая уж она и святая, какой он хочет показать ее всем, да и он ей никто, чтоб смел указывать. Когда вечер окончился, Марк вывел ее в холл, помог надеть пальто, вывел на улицу и, не спрашивая, посадил в свою новенькую машину, красивый «Кадиллак». Во время пути Элеонора думала, что у них личные дела и что Сперсер хочет поговорить с ней немедленно и без посторонних глаз. Он провел ее в свою огромную квартиру, она посмотрела в его глаза и сдалась. Ноги подкосились, когда он опалил ее дыханием. Его мягкий рот накрыл ее губы, накрашенные розовой помадой, Марк прижал ее к стене, нетерпеливо сжимая талию, быстро проникая ладонями под пышную юбку. Нэлл тяжело задышала, надо бы прекратить, но, вместо этого, женщина позволяла Марку шарить руками по своим ножкам. Он расстегнул платье, и то упало на пол синим озером. Марк подхватил ее на руки, неся через огромную гостиную в скромную спальню. Он усадил ее на кровать, наблюдая, как меняется лицо с каждой скинутой вещью. Как она и думала, он многогранен — не то, что Онор, — вот почему все женщины без ума от него, вот почему они все хотели прыгнуть к нему в постель, не заботясь, что завтра будут не нужны. Марк был нежен и терпелив. Никогда до этого она не ощущала такой полноты чувств. Его губы и пальцы нетерпеливо скользили по ее коже, и она забывалась рядом в сладкой истоме. Она качалась на волнах, качалась, словно в легкий шторм. Мужчина целовал ее лицо, шепча ее имя, выдыхая его, как заклинание. Элеонора таяла, как снег, таяла и терялась, забывалась и возносилась. И тут она осознала, все эти месяцы она хотела его. Она стала жертвой его чар, не смогла противостоять, не смогла отказать. Марк уткнулся носом в ее грудь, его жаркое дыхания бросало в лихорадку. Так хорошо ей еще не было никогда, он исцелил ее, заставил проснуться от спячки, вынырнуть из дурмана собственного негатива, перестать винить себя и сказать, что это Онор и Эдит исковеркали ей жизнь. Она вздрогнула, почувствовав, как его желание вновь проснулось. Марк лег на спину, сажая женщину на себя, стал наматывать ее длинные волосы на запястье, склоняя, чтобы ее обнаженная грудь касалась его, чтобы вдыхать ее духи, видеть ее голубые глаза, в которых отражалась ночь. Она не будет избегать последствий: если забеременеет, то так тому и быть. Ему почти сорок, почему он до сих пор не женат? Может, он не тот, кто любит, или ждет любовь всей своей жизни? Где приличие? Где любовь? Хотя уже было все равно, она стала очередной любовницей. Новой игрушкой. Еще одним открытием. Следующим номером в списке побед. Она положила голову к нему на грудь, закрыв глаза, чувствуя, как ее сморил сон. Марк аккуратно положил ее рядом с собой, она крепко прижалась к нему, будто нуждалась. Он провел по ее рыжим локонам, белому плечу. Как же она красива, подумал он. Марк так устал от одиночества, пустых связей — и вот в его жизнь ворвалась Элеонора, фея, которая твердила, что от прежней девчонки ничего не осталось. Но, что бы она ни говорила, никто не смог сломить ее дух, она была все той же, просто она не знала об этом. Не знала, что восхищала его каждый день, не знала, что все два месяца их повторного знакомства он не посмотрел ни на кого другого. Он влюбился и боялся, что его отвергнут. Теперь Нэлли всех будет мерить по бывшему мужу. Элеонора проснулась с первыми лучами, рядом спал Марк, прижимая ее к себе; его рука по-хозяйски лежала на ее бедре. Он пошевельнулся, притягивая к себе, в этом жесте Элеонора нашла что-то совсем интимное и поцеловала его в грудь, рисуя колечки на светлых волосах. Марк во сне прижал ее руку к губам. И тут она поняла, что он не спал. — Нэлл, — прошептал он, вбирая аромат ее тела. — Прошу, будь со мной, я так одинок... — А как же твои девчонки? — она погладила его светлые волосы. — Ты же сам говорил, что они нужны тебе. — Они не понимают меня, как ты. Переезжай ко мне, прошу тебя, — он умолял ее, а она не могла сопротивляться. — Ты рехнулся, — ответила она, резко садясь в постели, отодвигаясь от него. —Это была восхитительная ночь, спасибо, что доказал мою сексуальность, но... — Ты дурочка, — он приблизился к ней, обвивая руками талию, касаясь губами поясницы. — Я не он. Я не твой муж. — Все вы так говорите, — отрезала Элеонора. — Черт тебя возьми, я хочу дать тебе время полюбить меня, узнать. Потому что я люблю тебя! Ты мой свет, ты стала для меня всем, я не хотел этого, не хотел, но я хочу, чтобы ты была просто рядом! Я хочу просыпаться рядом с тобой, любить тебя, умирать с тобой, как сегодня ночью, — она повернулась. — Для меня все впервые, поэтому я и вел себя вчера как ревнивый идиот! Что ты делаешь со мной? — Марк, — ее глаза расширились от удивления. — Марк, ты это не серьезно... — Все совершенно серьезно... — произнес он. Онор никогда не говорил ей ничего подобного. — Я люблю тебя, пожалуйста, не отвергай меня, я прошу тебя, дай мне шанс! — Марк, — он поцеловал ее ладонь. — Я... я боюсь... — Я знаю, милая, моя ирландская фея, — он откинулся на спину. — Я знаю, что ты боишься, что все будет плохо, но клянусь: я все сделаю, чтобы сделать тебя счастливой. Я хочу познакомиться с твоей семьей. — Нет... — Ну почему нет? Завтра же переезжаешь ко мне, ничего не хочу слышать о твоем отказе, — она вытянулась рядом, ее ладонь скользнула вниз. — Что? Невмоготу? Я могу делать это бесконечно... — Марк, я постараюсь, — прошептала она ему в ухо. — Я очень хочу попытаться стать счастливой. *** Лето 1962. Почти неделю Элеонора перевозила вещи со съемной квартиры к Марку. Шейла до сих пор не вышла замуж, да и отбоя от поклонников у нее не было, поэтому жить одна в этой квартире она сможет. Марк полностью взял на себя контроль по переезду, он был терпелив и старался не торопить любимую. Она оставалась у него ночью, он хотел ее чувствовать рядом с собой, ощущать тепло и восторг. Нэлл же ничего не хотела отдавать взамен, он, конечно же, щедр, великолепен как любовник, добр, но она не может отдать ему свое сердце. Если Спенсер согласен на ее вздохи под ним, то пусть так и будет. Марк хотел ее приручить, показать, какой прелестной может быть жизнь вдвоем. — Я слышал, ты съехала с квартиры, — начал Виктор, обнимая дочь. — Ну, да, — промямлила она; Марк ставил машину, чтобы она никому не мешала, и поэтому задерживался. — Она переехала ко мне, — Диана повернула голову, в дверном проеме стоял высокий светловолосый мужчина. — Здравствуйте. — А вы... — Диана замялась, не зная, что и сказать. — Мам, это Марк Спенсер, мой деловой партнер. — Элеонора взяла Марка за руку. — Вы знаете, что она вдова? — вдруг спросила Диана, изучая пристально Марка. — Знаю, — кивнул Марк. — Знаю, что у нее есть дочь и множество плохих воспоминаний, — Виктор в это время разливал всем вина. — И давно вы знакомы? — продолжила расспрос Диана, боясь, что новое увлечение дочери закончится так же, как и прошлое. — Три месяца, — ответил Марк. — Я знаю, что слишком напорист и что слишком рано, надавил на вашу дочь, заставил ее переехать ко мне... но ей на пользу. — Вы были женаты? — Нэлл вздрогнула. Онор ведь тоже не был женат, и Диану это может насторожить и заставить еще внимательней приглядеться к Марку. — Нет, я не хотел этого, потому что одна моя подруга детства, на которой я бы мог жениться, неожиданно для меня вышла замуж. Ваша невестка Джулия меня привлекала, но это прошло, а после мне казалось, что я не способен на большое, чем встречи, — откровенность Марка поражала, он говорил предельно откровенно, нисколько не стесняясь правды, какой бы она не была. — Вы собираетесь жениться? — Нэлли услышала, как задрожал голос у матери, как она волнуется, боится услышать правду. — Нет, — резко ответила Элеонора за Марка. — Мама, мы не хотим этого. — Что ж, вы будете просто жить вместе, — заключила Диана. — Элеонора, опомнись! — Виктор посмотрел на жену, замечая, что жена готова сорваться и накричать на всех. — Я вполне взрослая женщина, мама, — процедила сквозь зубы Элеонора. — Что хочу, то и делаю. — Ну делай, только не плачься мне потом в жилетку, вторя почему у тебя муж такая сволочь! — зеленые глаза Диана зло сверкнули. — Посмотри, что ты наделал со своим либерализмом! — Что? — Виктор часто заморгал. — Диана, все хорошо. Марк хороший парень, я знаю его отца, что тут плохого?! — Что плохого?! То, что у твоей дочери нет мозгов! — выпалила Диана, выдергивая руку из ладоней мужа. — Я все равно остаюсь с Марком! — вставила Нэлли. — Хочешь ты этого, или нет! Домой влюбленные вернулись в расстроенных чувствах. Виктория жила пока в Дюсаллье, но ее переезд сюда стал вопросом времени. С Марком, заваливающим подарками и признаниями, Нэлли ощущала себя счастливой. Близость уже не была постыдной. Их жизнь была похожа на обычный брак, то, что он не делал ей предложение, никого не беспокоило. Спенсер плавно вошел в круг их семьи и стал ее частью. Виктор знал о богатстве Марка и его ветряной натуре, но когда увидел счастливый взгляд дочери, то просто искрение порадовался за молодых людей. Элеонора решилась съездить с Марком в Дюсаллье проведать дочь. Всю дорогу туда она нервно тряслась, Марк утешал, говорил, что все пройдет гладко, что он защитит ее от нападок Эдит. Но все с самого начала пошло наперекосяк. По дороге к вокзалу Нэлл сломала каблук, и они поехали покупать новые туфли, потом всю дорогу у нее болела голова, и раздражало ее все, особенно беготня Марка. Затем, когда они ехали по пыльной дороге из Гавра в Дюсаллье, заглох мотор, и Марк под палящим солнцем чинил машину. Дом встретил гробовым молчанием, Эдит даже не удосужилась выйти и поздороваться. Они тихо прошли в гостиную, к ним выбежала рыжеволосая девочка, тесно прижимаясь к гувернантке. — Виктория, я твоя мама, — сказала Элеонора по-английски, девочка показала, что у нее нет матери, даже не стала ничего говорить, а ведь прошло чуть больше года с тех пор, как Элеонора покинула Францию. — Зачем ты приехала сюда? — из темноты вышла Эдит, она все так же была красива, только за красотой скрывалась гнилая душа. — Я приехала проведать мою дочь! — смело произнесла Элеонора. Марк тоже вышел на свет. — Еще и мужика посмела сюда привезти! — Нэлли прогнулась под ее тяжелым взглядом. — Не смейте оскорблять Элеонору, — от ледяного тона Марка всем стало не по себе. — Ваш сын — последняя мразь! — О, вы-то святой, месье... — Спенсер, — подсказал Марк. — Отдайте нам Викторию. — Захотели? Не получится, потому что она подписала договор с моим сыном, после ее второго замужества опека над детьми переходит мне! — Нэлли отчаянно хотелось выйти на улицу и уехать отсюда навсегда, чтобы не видеть больше Эдит и это мерзкое место. Будь проклят Онор! Будь прокляты его виноградники! Она не стала отвечать, просто взяла и вышла на террасу, чтобы вдохнуть свежего воздуха; прежний кошмар вновь вполз в ее жизнь, тот кошмар, из-за которого она чуть не сошла с ума. Не обязательно вести под венец Марка, семья поможет ей воспитать ребенка, а Виктория для нее навсегда потеряна, она потеряла ее в тот день, когда сказала Онору короткое слово «да». И она уже сомневалась, сможет ли Марк стать ее лекарством, несмотря на его защиту и любовь. Ее жизнь уже никогда не будет беззаботной и счастливой, не лететь ей бабочкой над полями, лишь только падать вниз по лестнице. *** Увидев его, она замерла. Флер не видела Ришара Полански с той самой ночи, когда она ругалась с ним в маленьком кабинете, теряясь от его страстного напора страсти и грубости. Он нисколько не изменился: все тот же привлекательный ловелас, все такой обаятельный и сексуальный, по-прежнему рисующий обнаженную натуру, но уже не так беден. Пока Флер наслаждалась первым счастьем с Робертом, пока рожала ему дочерей, Ришар стал именитым художником, все хотели заполучить его картины, чтобы именно у них он выставлялся, соглашаясь на его условия. И, самое главное, Ришар так и не женился, наверное, все так же спал с каждой своей натурщицей. Он разговаривал о чем-то с Джулией, та, видно было, напряжена и насторожена, что-то торопливо объясняла ему. Флер услышала обрывок их разговора. — Она замужем, — отрезала Джулия. — Она не могла подождать меня пять лет, я богат, я знаменит! Но выставка будет здесь, так решил мой агент, — Джулия недовольно посмотрела не него и ушла. Ришар стоял отчуждено, смотря на зал, когда Флер подошла, все внутри у нее дрожало при воспоминании о его крепких объятиях и пленительных поцелуях. Мужчина улыбнулся своей прекрасной улыбкой, и Флер расслабилась. — Ты похорошела, — прошептал он. Из девчонки-студентки с большими глазами она превратилась в элегантную даму. — Здравствуй, Флер. — А ты постарел, — тоже тихо, вместо приветствия. — Ты счастлива? — она не стала отвечать: не все было хорошо в ее браке. Они ругались с Робертом постоянно, она закрывалась в спальне, чтобы не видеть мужа, а он уходил играть в карты, между этим занимаясь любовью с дешевыми, низкопробными актрисами. — Значит, нет... Приходи ко мне, я живу на Кенсигтон-черч. — Зачем? — робко спросила. — Я не забыл тебя, до сих пор люблю. Я ничего не забыл, — еле дыша сказал Ришар. — Я тоже, — с придыханием ответила Флер. Через три дня она пришла, не понимая, зачем делает это. Со дней их совместной работы прошло столько лет, что, казалось, это было лишь однажды и давно. В его огромной квартире она увидела свои обнаженные портреты, он все еще хранил их... Как трогательно! Они не говорили ничего друг другу и сразу бросились в объятья, вспоминая все, что было между ними. Разлука и жизненные несчастья, сделали свое дело, и Флер отдавалась так неистово, что, казалось, это их прощальная ночь. Она вдыхала аромат красок и думала, зачем вышла за Роберта. Полански ласкал ее тело, как она любила, и женщина забывала, что у нее есть муж, дети, задыхаясь рядом с ним, ощущая себя самой счастливой и самой любимой. Она боялась, что Роберт все узнает и что его гнев будет велик, но теперь она не думала об этом. Как же давно Флер мечтала ему изменить! И вот она сделала это. Уже год эта мысль отравляла ее, а теперь она сгорала от страсти, пагубной страсти, почти греховной. Ришар помог ей избавиться от чувства вины, которое в ее душе оставил Арман. Так они стали встречаться в его квартире, проводя пару бурных часов в день. С Ришаром было легко и просто, и они не думали о последствиях. Когда были вместе, они вообще ни о чем не думали. Любовь вернулась к ней, по крайней мере, так хотелось думать. Роберт все меньше стал интересоваться ее жизнью и все больше играть в карты и проводить время в объятьях других женщин. Брак стал мукой, а роман с Ришаром дал ей силы и новое вдохновение. Ее жизнь изменилась, но она не знала, что всегда с чего начинаешь, к тому и возвращаешься. ГЛАВА 44 В конечном счете, у всех нас одни и те же тайны. Амос Оз. «Познать женщину» Декабрь 1962. Ночь опустилась на Лондон. Это была туманная, гнетущая ночь. Флер собиралась идти спать, как в дом ввалился пьяный Роберт. Он закрыл еле-еле дверь, покачиваясь, пока снимал пальто и туфли, и тихо чертыхнулся. Женщина остановилась на ступеньках, наблюдая. С тех пор, как у нее появился Ришар, ей было все равно, что происходит с Робертом, как-то они совсем отдались друг от друга. Елена говорила, что все это временно, но для Флер все было как в молодости, она уже не верила в любовь. Пускай спивается, выносит все из дому, все равно будущее детей его останавливало от полного разорения и краха. Ее муж снял пиджак, кидая пачки денег на столик перед огромным зеркалом. Роберт заметил ее и криво усмехнулся: — О, сама святость, моя любимая женушка! — он подошел к ней, и она почувствовала, как он посылает ей волны своего желания. — Как там поживает твоя девственная постелька? А то я помогу ее согреть. Сколько ты меня отпихиваешь от себя? Год? Полтора? — Иди проспись — ты пьян! — твердо произнесла Флер. — Я не собираюсь обсуждать это сейчас. — Ну, почему бы нам не отправиться туда вдвоем, — мужчина рывком притянул ее к себе. Она еле дышала от хватки и запаха виски. Роберт опустил ее на постель, срывая халат и сорочку, сам он почти не раздевался, лишь только распахнул рубашку и расстегнул штаны. Он безжалостно обрушился на нее, придавливая ее хрупкую фигурку к кровати. Что произошло потом, Флер не могла объяснить. Он стал таким нежным, и в ней что-то проснулось. Боже, откуда взялась это развратница, думал он, но это все равно ничего не меняло. Его ненасытная жена требовала продолжения фарса. Что-то странное творилось в эту ночь, это не имело никого сравнения с искусными ласками Ришара, Роберт был похож на зверя, хотя он был им всегда. Как же соскучилась по животной страсти и грубости! Утром Флер проснулась совершено разбитая, боясь смотреть в глаза Роберту. То, что произошло сегодня, было большой ошибкой. Зачем она позволяла себе такое? Хотя ей было хорошо этой ночью в объятьях Роберта, и Ришару она ничего не скажет, последнему не надо знать, что она позволила мужу соблазнить себя. Роберта рядом не было, и она облегчено вздохнула; на постели лежал клочок бумаги: Прости. За все. Это было ошибкой. Давай оставим все как есть. Ты больше не любишь меня, мне хорошо со своими шлюхами. Я знаю, что ты будешь мне верной женой. Наш брак оказался ошибкой, но ради наших девочек давай останемся мужем и женой, мы нужны друг другу. Твой Роберт. Хорошо, что он ничего не знает о Ришаре, подумала Флер. Никакая она не верная жена, а такая же шлюха, как и его дешевые актрисы. Женщина встала с постели, зная, что расплата за эту ночь еще придет. Она не станет ее ждать, за одну ночь не в любви, а в страсти, ей придется платить, так было всегда, это закон жизни. *** Лето—осень 1963. Через два месяца пришел час расплаты. Флер была беременна. Она судорожно считала недели на пальцах, понимая, что это ребенок Ришара... хотя... может быть и Роберта, но это маловероятно: муж был пьян, и близость была всего один раз. Да и срок был на две недели меньше. Она убедила себя и всех, что это ребенок Ришара, потому что женщине хотелось в это верить. Вариант с Робертом был бы намного проще, потому что они переспали однажды и были женаты. Но не давала покоя одна мысль: они с Ришаром не виделись три недели — супруг уезжал в Париж и вернулся через десять дней после этой ночи. Этот ребенок не мог быть частичкой Роберта. Флер стала скрывать свое положение, помогала всячески Елена. Искусствовед, она постоянно находила художников и фотографов для выставок, нагружая подругу работой, та меньше стала бывать дома. Роды наметили на июль, и нужно было на это время всех куда-то отправить. Но все сложилось как нельзя лучше: Марк уехал в Кент к отцу по делам, Том Саттон и Джордж отправлялись в командировку в Испанию договариваться с партнерами по поводу новых химических материалов, а Виктор вместе с Робертом собрался в Париж, чтобы тоже решить кое-какие дела фирмы. Ришар уже находился в Штатах, вернется только осенью. Оставалось устранить Диану и Энди, чтобы не смогли вмешаться. Схватки начались неожиданно, Джулия потащила сестру в кабинет, расшнуровала корсет, что скрывал живот, и вызвала такси. Все заранее подготовили, чтобы тайно родить и отдать ребенка в хорошую семью, но все пошло с самого начала не так. Ребенок родился с запутанной пуповиной, и медсестры, вернув его к жизни, заставив дышать, не дали Флер даже взглянуть на него. Это был мальчик, которого так хотел Роберт. Она уже придумала ему имя — Джозеф Алан —и ждала, когда сможет увидеть малыша. Доктор, седовласый старик, пришел к ней и печально посмотрел на нее, и Флер не знала, что ей и думать. Он присел на край ее кровати и спокойно заговорил: — У него нет физических недостатков, но есть порок сердца, и он проживет максимум неделю, — Флер сжала край простыни. — Мне очень жаль. Флер вышла из больницы через три дня, подписав все документы и отказавшись от Джозефа. С того дня судьба малыша ее не тревожила. Через двадцать лет она пожалеет о содеянном, но сейчас четыре женщины похоронили в сердцах и памяти эту тайну, считая, что об обмане никто и никогда не узнает. Но любая тайна может всплыть и тогда, обросшая ложью, окажется еще больнее, чем в момент создания. Флер падала вниз и не могла остановить падение, потеряв крылья, она потеряла себя. — Вы все сказали, как я просил? — Арман посмотрел на доктора, готовясь отстегнуть еще денег, чтобы врач отказался от благих намерений. — Да, сказал, — Доктор тяжело вздохнул: здоровый мальчик, а отдают в приют —почему так жестоки родители. — Что будет с ребенком, ведь вы назвались отцом? — Только я знаю, что будет с ребенком, — процедил сквозь зубы Арман, давая понять, чтобы доктор не совал нос в чужие дела. Это касалось только его и больше никого. Арман отдал мальчика в один приют в Бристоле. Сестры-монахини вырастят его и воспитают, а уж потом, когда вся жизнь Лейтонов будет разрушена, он нанесет последний удар, и тогда останутся одни руины. Арман открыл для мальчика счет, чтобы тот ни в чем не нуждался, получал образование, мог потом поступить в колледж. А когда малыш станет взрослым, задастся вопросом, кто его родители, и вот в этот-то момент появиться он — Арман МакОлла. Джозеф возненавидит всю свою семью и станет пешкой. Гарден-Дейлиас, акции, фамильные украшения — станут его. Ждать осталось немного. Если пошатнуть ножку стула, он не устоит. Армана получит все: деньги, связи — и выйдет из тени Роберта, и насладится всеми своим трудами. *** После поездки в Париж Роберт совсем замкнулся в себе. Он замечал перемены во Флер, как-то он увидел, как супруга надевала корсет, который надевала только после родов. Ее взгляд стал совсем другим, но Роберта давно не интересовала ее жизнь, главное теперь было понять, что с ним. Сестра называла это депрессией, Джордж его не понимал. У каждого у них были свои проблемы, скелеты в шкафу, о которых прекрасно знали их жены — то, что они предпочитали не замечать. Роберт после той пьяной ночи старался больше не пить, но Арман постоянно его соблазнял, и друг не мог отказать ему. Марк пытался вытягивать его из ямы, но для Роберта он был раздражителем, тем, кто читает морали, но сам ею никогда не отличался. Джастин, которому изменяла жена, так не поступал, а он катился вниз по склону. Он играл в карты, и чем больше проигрывал, тем больше хотелось отыграться. Он ходил на закрытые вечеринки, где напивался до скотского состояния и терялся в именах сексуальных партнерш. Он падал, как Флер, даже ниже. У него не было сына и никогда уже не будет, у него нет наследника, от старшей дочери нет толка, а Алиса слишком избалованна и глупа, чтобы продолжить их с отцом дело. Если так пойдет, то дядька из Ирландии или его двоюродные братья объявят, что в их холодной войне выиграли они. Неужели все зря? Все рухнуло. Он понял это по взгляду жены. Не осталось ничего. Только пыль. Только боль. Только воспоминания. Только прошлое. Не осталось даже надежд на счастье в будущем, их ждали слишком мрачные ненависти и трагедии. Их не ждала война, их ждала горечь триумфа... Давно что-то сломалось в них. Диана чувствовала, но не могла понять что. Она старалась отгадать все знаки, найти приметы собственного беспокойства, чувства скорой трагедии. В последние месяцы, а может и годы в их жизнь стала прокрадываться темнота, готовая плотно опутать их и задушить темным покрывалом. Диана боялась, что все пойдет не так, что то, чего удалось избежать им с Виктором, неминуемо настигнет их детей, то, через что прошел Виктор, ждало их внуков. Да, их поколение уходило в тень, оставляя арену для молодых. В августе из жизни тихо ушел Вильям, надеясь, что Джастин сможет продолжать их семейную линию. Он был твердо уверен, что с такой женой, как Дафна, молодой человек не пропадет, не зря его супруга посвятила всю себя мужу, не зря она похоронила свой музыкальный талант. Артур ушел со своего поста, и его место занял уже не молодой травматолог Питер Манси, что просто вывело из себя первого, ведь он рассчитывал на Энди, чья карьера, как всегда, находилась на взлете, в своей профессии женщина становилась лучшим специалистом; ее падчерица Аврора недавно родила второго ребенка. Диана часто теперь ездила к Урсуле, сестра по-прежнему молодо выглядела, она все больше находилась в заботах о доме и саде, все меньше нуждаясь в обществе Артура. Джейсон тоже лишился своего поста и теперь, как и Артур, стал простым хирургом, в госпитале их особо не жаловали, поэтому они оба ждали назначения нового заведующего в следующем году. Все менялось... *** — У нас будет ребенок? — спросил он, как она перестала тяжело дышать. Марк положил руку на слегка округлившийся живот, нисколько не жалея, что так вышло. Ведь ни одна девица до этого не смогла его приручить, потому что он был так осторожен, что никто не смог бы заявить, что Марк обрюхатил ее. Только рядом с Элеонорой возникло желание быть не просто любовником, но и отцом. Марк видел, как она страдала от потери Виктории, и хотел компенсировать это рождением нового ребенка. Каждую ночь он доводил ее до неистового наслаждения, старалась заронить семя на плодородную почву, чтобы навсегда привязать к себе эту женщину. Она должна вечно быть рядом с ним. — Да, — она боялась услышать, что она больше не нужна ему, и ей придется утром уйти навсегда. Почему-то же он никогда не женился и почему-то же он не стремился жениться на ней, хотя она была готова выйти за него замуж, за этот год она сильно привязалась к нему. — Надеюсь, это будет девочка, — она закрыла глаза и прислонилась щекой к крепкому плечу. Счастье уносило ее к берегам любви. — А может, поженимся? Твой отец не будет против? — Нет, он будет рад, — тихо ответила Нэлли. — А твоя мать? — он лениво гладил ее гладкую мокрую спину. — Нет, она смирилась с тобой, — Элеонора блаженно вздохнула. — Тогда завтра скажем им об этом, тем более будет семейный ужин, — женщина закрыла глаза и уснула, а утро встретила без Марка. Она провела по второй половине кровати рукой, ощутив, что его рядом нет, но простыни и подушка хранили еще след его тела. Она села, прищурив глаза; осеннее солнце ударяло в глаза, напоминая, что еще рано прощаться с летом. Элеонора снова откинулась на подушки, положив руку на мягкий живот. И почему она так боялась? Думала, что он бросит ее? Хотя, вместо этого, он предложил пожениться — вполне естественный ход романа. В Аллен-Холл они опоздали, Марк вернулся домой очень поздно, и Элеонора не решалась спросить его, что так его задержало. Ей совсем не хотелось казаться ревнивой женой. Всю дорогу к замку они молчали, она видела, как Марк что-то обдумывает, прокручивает в голове, она же боялась быть брошенной после этого ужина. Он помог выбраться ей из машины, сказав, чтобы она шла домой, сам же он как всегда ставил свою машину. Элеонора нервничала. Все их уже заждались, но ужинать не садились, Диана не любила, когда кого-то не было за столом. Нэлли вошла в Мраморную столовую с бьющимся сердцем, она села за стол. — Где Марк? — Джордж взглянул на белое лицо сестры. — Если он тебя бросил, я ему кишки выпущу! — Джордж! — воскликнула Диана. — Прости, мама, — Джордж ангельски улыбнулся, — но если так, то я сделаю это. — В этом нет необходимости, — Марк быстрыми шагами дошел до своего места, рядом с Элеонорой. — У нас есть новость для вас. Мы решили пожениться. — Ну наконец-то! — произнес громко Виктор. — А-то я все гадал, когда вы решитесь узаконить отношения. — Но у нас есть еще одна новость, — Элеонора перевела дух, ожидая, пока Марк произнесет за нее эти простые слова. — У нас будет ребенок. — Это же восхитительно, — протянула Джулия. — Очень рада за вас. *** Весна—осень 1964. Флора Маргарита Лейтон Спенсер появилась на свет, когда родители уже устали ждать. Флора, маленькая малышка, сразу привлекла к себе внимание, она была воплощением красоты. Тонки черты лица, светлые волосы с медным оттенком и глаза — воплощение любви. Энди дала матери поддержать кроху. Марк все время был рядом с женой, он с благодарностью посмотрел на любимую и прошептал нежные слова. Присутствие этой женщины в жизни скрасило ее, им жилось вместе легко. Его отец, живя в Кенте, не вмешивался в их брак. Марк на всю жизнь привязался к дочери и жене. Он настоял, чтобы Флора носила титул своей матери и деда; он считал, что девочка должна знать, что она такая же Лейтон, как и все. Виктор был счастлив как никогда, и все радости, все печали разделяла Диана, сегодня и сорок один год. Виктор до сих пор любил супругу, и любовь грела его сердце, вдохновляла в бренной жизни на новые открытия и творения. Каждый раз он искал знак свыше, и каждый раз благодарно цвели их любимые розы в Аллен-Холле и георгины в Гарден-Дейлиас, и мужчина видел в этом проведение Господне. Оно навсегда было с ним, присутствовало во всем, его нельзя было забыть, ибо образ хранило сердце, а пока оно билось, жила и память о его любви. Он мечтал, что его английские розы будут самыми счастливыми, самыми любимыми и, самое главное, они будут все вместе и никогда не расстанутся, потому что они — Лейтоны. *** Возмужавший и сильно переменившийся внутренне семнадцатилетний Фаррух (хотя теперь ему больше нравилось, когда его называли Фредди) возвращался домой окончательно и с дипломом об окончании пансионата. Годы, проведенные вне дома, научили его противостоять деспотичному характеру отца и самостоятельно решать свои проблемы. Он помнил, как отец отравил его в ссылку, чтобы он умерил пыл. Правда, в тот день он здорово напугал своих родителей: поехал кататься на лодке в шторм — и ругань отца была вполне оправдана. Но даже пансионат не укротил страстную душу, там он развлекался с друзьями, при этом серьезно относился к учебе. Он писал все эти годы домой, а летом скучал по пансионской жизни рядом с семьей, грустил о музыкальных концертах, что утраивали с друзьями; музыка стала его страстью и любовью, он подражал западным музыкантам, при этом считая себя ничтожным по сравнению с ними. Чтобы его не задирали, занялся боксом и выигрывал кубки, считаясь одним из лучших бойцов. Он тянулся к свету, мечтая навсегда вырваться из провинции и оказаться на Западе, найти там свое счастье. Каждый вечер, смотря из своего окна на море, залитое оранжевым светом, он ощущал, как его сердце громко билось, а дыхание сбивалось. Там, на другом берегу, ждала его судьба. Он это знал. Фредди когда-то был влюблен — ее звали Гита, она училась в соседней школе и приходила к ним на концерты, юноша пел для нее, бегал за ней, как пес, а она его игнорировала. Молодой человек был уверен в себе, считая, что не любить его невозможно. Ребята говорили: «Хватить бегать, она не стоит того». А потом Фредди влюбился в молоденькую учительницу по французскому языку. Хотя тогда в нее были все влюблены. Юноша искал любви так отчаянно, что иногда думал, что ее просто нет, что это миф, который придумали люди, чтобы успокоить совесть, придумав оправдание глупым поступкам, которые они свершали ради любви. Фаррух ведь тоже делал ошибки, когда писал стишки дамам своего сердца, когда присылал свои рисунки, но им он не нужен был, им не нужны были его чувства. Он вернулся на Занзибар и радовался, что осенью поедет в Англию к другу отца, но Фаррух не хотел быть промышленником. Он мечтал рисовать. Как-то на столе у отца юноша увидел фотографию: девочка лет восьми в греческой тунике с букетом георгин в руках, позади стояли другие девчонки, зал был оформлен под греческий храм. Отец сказал, что она англичанка и что он женится на ней, когда та вырастет. Она была внучка его друга. В общем, он влюбился, хотя это были больше чувства брата к сестре, нежели чем парня к девушке. Он влюблялся, а его остров стал свободен, но эйфория от вновь обретенной свободы длилась недолго — месяц спустя султана сместили, и в ходе кровавой революции к власти пришла партия «Афро-Ширази». В апреле президент подписал договор о союзе Занзибара с Танганьикой; новое государство получило название Объединенная Республика Танзания. Это было жестокое время, девушек и юношей насильно заставляли заключать браки. Разъяренная толпа уничтожала потомков работорговцев везде, где только могла найти, Боми боялся отпускать детей на улицу. Власть нашла странное решение остановить этническую вражда. До революции любая девушка из арабской семьи могла взять в мужья чернокожего юношу (если сама девушка этого хотела), но ни при каких обстоятельствах юноша не мог добиться брака с арабкой — это было не принято. И тогда на Занзибаре организовали насильственные свадьбы. Было провозглашено, что любой чернокожий может взять в жены арабскую девушку. Юношей и девушек выстраивали двумя шеренгами лицом друг к другу. Юноша мог бросить в понравившуюся девушку камешек и жениться на ней. Таким необычным способом в жаркие дни 1964 года на островах совершались межэтнические браки. Эта кровавая революция унесла жизни десятки тысяч людей и внесла несуразицу. В один из дней Боми, когда увидел, как жестоко подавляли волнения на улицах, решился уехать отсюда навсегда. Он не мог больше смотреть на то, как принуждают девушек и как убивают всех, кто не соответствует канонам революции. Нельзя было больше жить в страхе; позвонив Виктору, он согласился ехать на Запад. Они бежали в Англию, и старый друг нашел для них большую квартиру в Гринвиче. — Здравствуй, Боми, — Виктор обнял друга, — Нитта, — он поцеловал ей ручку, — Кашмира, — перед ним стояла не маленькая девочка, какой он ее запомнил, а двенадцатилетняя девица с пышными кудрявыми каштановыми волосами, — Фаррух... — Фредди, — поправил Фаррух. — Что ж, Фредди, — Виктор кашлянул. — Дурацкая мода! — вставил Боми. — Ему идет, — защитил Виктор и заговорщицки улыбнулся юноше, — что, поехали смотреть новый дом? Кстати, даю вам неделю на отдых, а после мы с Дианой приедем к вам и поговорим обо всем. — Виктор, — начал было Боми. — Мы сами... — Раз я предложил приехать, то я должен помочь. Нам есть о чем говорить: о тебе и твоей работе, о будущем Фредди, — услышав свое новое имя из уст этого чудаковатого англичанина, юноша заулыбался, чувствуя, как в нем загорается симпатия к сэру Виктору. Здесь и началась новая жизнь для Фредди и его семьи, молодой человек влюбился в этот город, улицы, не зная, что эти улицы вскоре подарят ему любовь и боль всей его жизни. *** Апрель 1965. Дождь струился по окнам, стекая красивыми змейками. Он долго привыкал к холоду и ветрам, вечно хмурому небу и туманам, долго не мог понять, за что так любят этот серый город. Он часами порой после утомительных уроков бродил по улицам, изучая внимательно площади и переулки. Фредди влюбился в этот город, он и не знал, каким удивительным может быть утро, когда Лондон наполняется ароматами свежей выпечки, каким чарующим может быть вечер, когда столица наполняется разнообразными звуками. Он влюбился, впервые и по-настоящему. Потом наступила осень и пришлось учиться, а сейчас, когда октябрьские дожди стали постоянным гостем, он не мог выйти из дома без зонта. Фредди вздохнул, вспомнив, как через неделю после их приезда к ним приехал Виктор с какой-то Дианой. Нитта долго что-то готовила, никак не могла выбрать платье, считая все наряды неуместными, а Фредди не понимал, чего все так суетятся и ворчал, что не королеву же они будут принимать, подумаешь, какой-то там Виктор. Ну, да, он купил им квартиру, обставил по своему вкусу —безупречному вкусу, добавлял Фредди, — присылал свою машину, чтобы его водитель купил все необходимое для них, и явно имел власть над отцом. Это приводило Фредди в восторг, но больше всего то, что сэр Виктор звал его по имени, имени, которое он сам хотел носить. Нитта открыла дверь, Фредди услышал знакомый мужской голос и незнакомый мелодичный женский — наверное, его дочка, — но, когда гости вошли в гостиную, Фредди понял, что элегантная дама в изумрудном платье — миссис Лейтон. Боми пригласил всех к столу, Виктор протянул бутылку вина из роз, давая попробовать его всем, даже им с Кашмирой. — Итак, дела, — Виктор отложил столовые приборы. — Виктор, ты не обязан, — возразил Боми. — Обязан. Тебе нужна работа прежде всего, — ответил Виктор. — Мне нужен бухгалтер, мой ушел по старости. — Но я... — Боми мямлил, и Фредди ощущал неуверенность отца. — Все хорошо. У меня хорошая зарплата, тем более будешь работать с Робертом, вот и познакомишься с ним, — Фредди поднял глаза, заметив, как Диана пристально смотрит на него. Итак, ты мой бухгалтер, ну, а Фредди мой помощник, но для этого нужен медицинский колледж, — Фредди хотел было возразить, но не стал, решив не портить вечер. — Следующее лето, я хотел бы, Фредди проведет вместе с моими внуками в Аллен-Холле. — Но Виктор... — Не стоит, Боми, все идет как надо, — ответил Виктор. — Этим летом уже не получится, так как они все едут в Ирландию, это будет особо неуместно, отец итак косо смотрит. Фредди сблизился с Виктором, но, все больше узнавая город, он понимал, что не хочет той жизни, что ему предлагали, и боялся ранить друга отца. Не понимая, что его отказ мало что решит, потому что небо уже все решило давно. Пришла весна, Лондон зацвел, легкий зеленый дымок окутал столицу, воздух стал невесомым, а солнце так грело, что совсем не хотелось учиться. За эти несколько месяцев жизнь Фредди совсем изменилась. Он сдавал экзамены, не сказав никому, что, помимо нужных для медицины дисциплин, сдавал предметы, нужные для искусства. Он еще не знал, какую жизнь ему выбрать, какой путь, чтобы он ощущал свободу и нашел свое предназначение в жизни. Кашмира подтрунивала над ними, не понимая, что он мечется, отчаянно ища решение, чтобы никого не обидеть. Он закурил, следуя моде, отпустил иссиня-черные волосы, подражая лондонским рокерам. Хотя, наверное, лето покажет, как ему быть дальше. У него есть время все обдумать. *** Лето 1965. Качели взлетали все выше и выше, иногда казалось, что они скоро достанут небеса. Яркое солнце било в глаза, освещая ее волосы золотыми лучами, как ангела. Качели еще выше взлетели, и она завизжала, выкрикивая его имя, крепко хватаясь за толстые канаты. Могучие дерево не смело дрожать, только падали зеленые листки, не выдерживающие того полета. Он еще раз сильнее толкнул качели, смотря, как она взмывает вверх, слыша, как она кричит от страха и радости. Он хотел еще раз толкнуть качели, сильнее, но она опередила его и на полном лету спрыгнула, нисколько не боясь сломать шею. Она прыгнула в его объятья, повалив на изумрудную мягкую траву, заливисто смеясь, даже не замечая строгого взгляда. Взять бы да отшлепать ее за такие проделки! Он скинул девицу с себя, строго смотря в ее глаза цвета весенней травы после дождя, она улыбнулась ему своей слегка таинственной улыбкой. Вот чертовка! — Бетти, ты сумасшедшая! — из голоса испарилась строгость, он уже не мог ругать ее, как хотел. — Да, я отчаянная, — проговорила она. Он откатился, садясь на траве. — Горе тому человеку, кто свяжется с тобой, — произнес он. — Ну и пусть плачет. — Ну, он должен же быть богатым, — начал было он. — Конечно же, нет, деньги — это не самое главное в жизни, — он изумился, хотя весь этот месяц она удивляла его каждый день, — просто он должен меня обожать. — Тебя и так все обожают, — он сорвал злак, зажимая его между зубов. — Можешь курить при мне, — Бетти потянулась к карману его брюк. — Я обещал твоей бабушке, — возразил он. — А я разрешаю! — он снова толкнул ее на землю, слыша заливистый смех. — Что за девчонка! — и тоже засмеялся. Месяц пролетел слишком быстро для Фредди. Ему нравились Лейтоны, как и Аллен-Холл, это огромное поместье, которое юноша не успел постичь до конца. Поначалу он испугался, что эти высокомерные аристократы, какими их рисовали в школе, не примут его, будут смеяться над легким акцентом, внешностью (его многие принимали за пакистанца, хотя он был парсом) и, конечно, происхождением. Но все оказалось не так. Молодые Лейтоны сразу же приняли его. Дженнифер, милая девушка, романтичная, задумчивая (он сразу же понял, что она не готова совершать необдуманные поступки, в отличие от сестер), была младше Фредди всего на год, с ней ему было очень легко. Вечерами они часто сидели вместе в библиотеке, споря долго о всякой всячине, а днем за пикниками лежали вдвоем на траве, тесно прижавшись друг к дружке, рассуждая о поэзии и прозе. У них не могло ничего быть. Как-то Дженнифер поцеловала его. В тот день они в беседке смотрели иллюстрации старых книг, ее шепот обжигал. Оба они в своих чувствах были невинны, не знали, что такое страсть и любовь, не ведали, к чему могут привести сладкие поцелуи. Дженнифер подняла на него взгляд, ее губы были так близко, что примкнули к его рту. Дженни неловко целовала его, а потом отстранилась, хмурясь, понимая, что совсем этого не жаждет, и, приложив палец к губам, прошептала: — Ой, прости... Дружеские отношения Фредди установил и с Гарри, единственным наследником Лейтонов, что, по мнению первого, тоже могло стать причиной высокомерности. Гарри исполнилось пятнадцать, но иногда этой разницы между ними будто бы не было. Они ходили на рыбалку или в поле, где Гарри показывал растения. Этот юноша отличался сдержанностью и практичностью, в нем были скрытая горячность Дженнифер и дерзость его младшей сестры Мери-Джейн. Ближе всех к нему была Бетти, и порой Фредди ревновал девочку к новому другу. Они с Гарри, как два влюбленных, смотрели друг на друга, Бетти прислоняла голову к его плечу, мечтательно вздыхая, что-то шепча, то, что явно было не предназначено ему, Фредди. С озорной Мери-Джейн было весело подтрунивать над всеми. Эта одиннадцатилетняя девчонка с зелеными, как изумруды, глазами и с копной огненно-рыжих волос напоминала львицу; ее острый язычок кого угодно мог вывести из равновесия. Ее подруга Анна Саттон, которую все в шутку звали Хани, тоже была вхожа в их маленькую компанию, они втроем могли долго говорить о музыке, а потом носиться в поле, скинув у замка туфли, чувствуя прикосновения земли. Завернувшись в теплый плед, Фредди долго не мог согреться. Все еще сказывалась недавняя болезнь. Кашмира была у родственников, он же жил в Аллен-Холле с младшими Лейтонами. Три недели назад они все вместе рыбачили на реке, где попали под холодный проливной дождь и вымокли до нитки, и Диана потом долго их всех ругала, в основном их с Дженни, как самых старших. Но только ребятам стоило подняться наверх, их одолел приступ смеха от искусственного гнева Дианы. Отогревались у камина в комнате Дженнифер, так как он был самым большим и все они могли спокойно наслаждаться, как огонь отдает свое тепло. На утро заболела Алиса, самая слабенькая. Неудивительно, что лихорадка поразила ее. Диана с помощью трав быстро выходила девочку, но стоило только Алисе пойти на поправку, как с болезнью слегла Анна, а следом за ней и ее подружка М-Джейн. Только стоило им всем обрадоваться, что мелкотня переболела, заболел Гарри, а потом и они с Дженни. Только Бетти держалась, что просто всех удивляло. В конце июля зарядили бесконечные дожди, и они переболели какой-то сложной простудой, а Диана дала прислуге строгое указание: не выпускать ребят на улицу на целый день — и прислуга послушалась леди Ди. Все наладилось, но однажды Фредди, когда играл за фортепьяно с Бетти, почувствовал, как она фальшивит. Конечно, она постоянно отмахивалась, что плохо играет, что любит арфу и чужую игру на рояле, но в этот раз Фредди понял, что дело в другом. Он взял ее за руку, сухую и горячую, прикоснулся костяшками к ее щеке; Бетти пылала, на ее узком лице был заметен болезный румянец. Она заболела. Через неделю Бетти полностью выздоровела и носилась вместе со всеми по полям и замку. Их отношения изменились, Фредди понял это по загадочному взгляду девушки, по ее странному выражению лица и по ее мелодичной игре на арфе. Он нашел на ее столике тетрадку, где она записывала ноты и стишки, но несколько строк вывели его из равновесия окончательно. Он не хотел, чтобы она думала о нем, не хотел, чтобы она мечтала, строила иллюзии. Между ними ничего не могло быть, потому что между ними стояли два человека — ее отец и ее мать. У Фредди сложились хорошие отношения со всеми старшими Лейтонами. Только двое из этой семьи смотрели на него не так, как все. Флер и Роберт. Фредди сотню раз спрашивал себя, почему было проведению угодно, чтобы Бетти была дочерью этой пары, почему она не родилась в семье либерала Джорджа? Ведь все было бы проще для молодых людей. Он боялся того, что могло бы произойти, взгляда Флер, полного желания. Он был не опытен в любви, за последний год у него случались свидания, но ни разу дело не дошло до постели, ему все казалось, что он под колпаком отца; от этого он задыхался. Флер постоянно его оценивала или давала понять, что хочет его. Она могла как бы невзначай коснуться его ладони за беседой, а за обедом положить ногу на его икру, все это вызывало неприятные ощущения в паху, возбуждало. Он боялся. Если его привлекает Бетти, он не имеет право даже думать о другой. Однако это абсурдно, и когда-нибудь Флер поймает его в свои сети. — Все вы карьеристы, — как-то начал Роберт, наливая себе бренди, обращаясь к Фредди. — Я не понимаю вас, сэр, — ответил Фредди, стараясь не смотреть на Роберта. — А чего тут не понятного?! — Роберт повысил голос. — Я уважаю твоего отца, но понимаю, что ты метишь на роль жениха. Чего греха таить — четыре невесты! Если обольстить, то сможешь быстро получить Дженни, да и Джордж особо сопротивляться не будет. Только со мной такой трюк не пройдет, заруби на носу! — взгляд Роберта был полон гнева и презрения. — Я не хочу ни на ком жениться! — отрезал Фредди, следя за реакцией Роберта. — Не лги! — Роберт отошел к окну. — Все очевидно. Но я не допущу в своей семье плебея, нищего оборванца с Африки. — А чувства? Вы будете принимать их в расчет? — ехидно задал вопрос Фредди, чувствуя, что нисколько не боится. — Нет. Долг и чувства несовместимы, — Роберт отхлебнул бренди. — А если у одной из ваших дочерей крышу снесет от любви? Что будете делать? — Фредди необходимо было знать, что думает Роберт и о любви, и о своих дочерях. — Убью его, а потом ее. Мы Лейтоны, а значит не имеем право на глупости, — Роберт поставил бокал на стол. *** Нужно бежать, нужно уходить, пока не стало поздно. Пока Флер не заманила в свои ловко расставленные сети. Пока Роберт не испепелил ненавистью, а Бетти не запуталась в своих чувствах. Только он мог покончить со всем разом, только он мог решить, как им всем быть дальше. Он решил уйти. Виктор его понял, даже обещал помогать, но сложнее всего юноше было расстаться с Бетти, с этой озорной девчонкой, играющей на арфе. — Мы увидимся осенью? — спросила девушка, поднимая на него загадочные глаза. — Может быть, — уклончиво ответил Фредди. — Лондон так тесен, — но в душе он знал: это их последняя встреча, больше они никогда не увидятся. — Тогда... возьми это, — она протянула простое серебряное колечко с греческим орнаментом. — Бетти... — Фредди надел украшение на мизинец. — Не надо, — прошептала она, он сорвал с себя зеленый шарф с индийскими мотивами и повязал ей на шею. — Он для тебя, — ее глаза почему-то были полны слез, словно она понимала, что они расстаются навсегда. — Я буду в Лондоне... — Я тоже. Мне пора, — он оторвал ее от себя, — пока, Бетти. — Мы ведь еще встретимся? — прошептала девушка, с мольбой глядя на него, от чего сердце сжималось. — Мы еще встретимся в этом мире, мы будем вместе, просто жди, когда настанет время, наше время, я буду ждать тебя, неважно, будем ли мы старыми или еще полны сил, — он улыбнулся, поцеловал целомудренно в лоб и, не оглядываясь, сел в машину. Впервые ее сердце забилось, и почему-то от этого ей стало больно, больно от того, что она не понимает смысл любви, если любовь отбирает его у нее. ГЛАВА 45 Перед каждым открывается своя дорога. Она может сужаться и расширяться, идти в гору или, наоборот, спускаться все ниже и ниже. В пути нас часто ждут разочарования, но лишь храбрость, настойчивость и упорство каждого человека помогут ему открыть истинный путь. К. Мацусита Дом среди желтеющих деревьев приветливо встречал их. Повсюду шумели дубы и клены, их гибкие ветки гнулись под сильным ветром, а листья падали на сырую землю, уже не хотевшую воды, красивой мозаикой, похожей на грубый ковер. Осень в этот раз была наполнена печалью. Джулия так и не поняла, что же произошло этим летом. Зачем Виктор привозил Фредди в свое поместье, что за отношения сложились между ним и ее племянницей, что случилось между Фредди и Робертом, ведь именно из-за него Фредди поспешно уехал? Они все сели за стол, Джордж хранил молчание, Джулия же старалась разрядить обстановку, не могла больше выносить эту гнетущую тишину. Дженни тоже явно была напряженна, а М-Джейн быстро подхватила тон беседы, стараясь ерничать и подтрунивать над сестрой и братом. Гарри же не участвовал в беседе и не понимал молчания отца. — Может, ты скажешь всем, — начал Гарри, обращаясь к Дженнифер. — А-то нам всем интересно, что ты надумала. — Гарри, — Джулия мягко посмотрела на сына, переводя взгляд на бледное лицо дочери. Может, Роберт прав, и Фредди действительно пытался соблазнить их дочерей, и ему удалось это проделать с Дженни? — Я съезжаю от вас, — промолвила Дженни. — Буду жить со своей подругой Китти Хадсон на Нит-стрит. — На что ты будешь жить? — Джордж мгновенно пришел в себя. — Ты же учишься! — Я устроилась секретаршей в маленькой издательство! — выпалила Дженнифер, сверкнув вишневыми глазами. — Дженни... — Джулия чуть не поперхнулась. — А почему мне нельзя самой содержать себя? Я давно выросла! — Дженнифер отодвинула тарелку и собралась выйти из-за стола. — Дженни, не глупи, — прошипела М-Джейн. — Вы что, все с ума посходили?! — Джордж кинул салфетку на стол. — Совсем все голову потеряли! Лондон сейчас другой город!.. — Обещаю, что спать с каждым встречным не буду, — несмотря на злобный тон, на щеках Дженни выступил девичий румянец, показывающий ее невинность и наивность. — Это он тебя надоумил! — Гарри вначале подумал, что отец обращается к нему, и собрался возмутиться, но спустя минуту понял, что отец имел ввиду Фредди. — Ну конечно же, он! Через две недели Дженни все же переехала к своей подруге, она начинала новую жизнь, она думала, что весь мир у нее в ногах и что все дороги для нее, но она не предполагала, что все в этой жизни не так-то просто. Джулии пришлось отпустить дочь, как и Джорджу пришлось согласиться, что Дженнифер давно не девочка. Ведь она скоро окончит колледж, выйдет замуж, родит им внуков. Только одно печально: взросление детей напоминает, что годы уходят. Им в этом году уже исполнилось по сорок, и они были единственной семьей Лейтонов, кого не постигла неудача. Джулия по-прежнему занималась галереей, Джордж смог войти в совет в директоров. Чета могла многое себе позволить, и они были счастливы, потому что Джулия все по-прежнему дышала любовью, а Джордж дарил ей весь мир. Иногда женщине казалось, что у нее нет за плечами двадцати лет брака, будто они вчера познакомились и познали радость первого восторга любви. С годами часто наступает апатия, кажется, что все тайны отгаданы, что все знакомо, и понятно, почему такой учащенный пульс, и как она будет вздыхать в твоих объятьях, но в отношениях этих двух людей присутствовала тайна, та, что они до сих пор не постигли, та, на которую пока не дали ответ — почему они вместе? Жаль, что Роберт и Флер разрушили все то прекрасное, что было между ними, — Джулия и Джордж же никогда не сделают этого. Ведь вечность их пристанище, сердца бьются вместе, и жизнь идет своим чередом, преподнося беды и радости, мир и ненависть, жизнь и смерть. Эта любовь должна стать их спасением в этом мире лжи и боли, иначе все Лейтоны упадут, если они перестанут вдохновлять остальных. Пропасть была рядом, тучи весели над ними, оставался лишь один шаг до бездны. И этой бездной был не кризис и не война, а история их семьи. *** Отец был против этого, но он не хотел того слушать. Боми смотрел на сына и не узнавал: он сильно изменился; стал отзываться только на Фредди, окончательно забыв свое настоящее имя; отрастил длинные волосы, потому что это модно; стал что-то бренчать на гитаре; стал выряжаться как бомбейские танцовщицы, подражая каким-то там музыкантам. Хотя было и что-то положительное: сын зарабатывал, приносил в дом деньги — но влияние Лондона все же было велико. Фредди стал другим после лета. Нитта не понимала перемен, как и не понимала, почему, не дожидаясь конца августа, сын покинул Лейтонов. Она пыталась разузнать, где его шарф, подаренный в память об Занзибаре на восемнадцатилетние, но Фредди пробурчал, что потерял его где-то. Кашмира же пытала, что за кольцо брат носит на мизинце, даже не пытаясь снять, а в кармане куртки молодого человека Нитта и Кашмира нашли белый платок с вышитой изумрудными нитками монограммой «Б. Х.», который Фредди украл у Бетти. Фредди не хотел ничего говорить о Лейтонах и об этом лете, не хотел ни с кем делиться своими воспоминаниями и переживаниями. После лета свободы в Аллен-Холле юноша задыхался дома. Проучившись на подготовительных курсах, он заявил, что поступил в Инглиский колледж на кафедру графического иллюстрирования. Отец пришел в ужас: — Ты с ума сошел! Музыкант? Художник? А жить на что будешь, рисованием своих коробочек? Я тебя на старости лет кормить не буду! Можешь даже не просить меня! Пока живешь в моем доме, ты живешь так, как я хочу, и будешь учиться, где я скажу, потому что ты. Еще. Никто! — ревел Боми. — Виктор кинул к твоим ногам весь мир, а ты, поганец, рушишь это! — Ты мне не указ! Я не буду жить здесь больше! — сын Боми собрал вещи и, хлопнув дверьми, ушел, не смотря на слезы матери и жалобы Кашмиры. Он будет потом возвращаться домой, чтобы проведать стариков, но жить там не будет никогда. Фредди решил сам творить свою жизнь, пока ее не испортил диктат отца. Ему не нужна будет невеста, найденная отцом, потому что у него будет столько любовниц, что ждать кого-то... Зачем ждать, когда есть это сейчас? «Бери то, что к тебе само плывет», — твердили кругом. На его объявление снимать квартиру вместе откликнулись несколько парней. Так Фредди познакомился с Антонио Сержем, испанцем, чьи родители бежали от диктатуры Франко в Англию, где они сами и их сын полностью окунулись в богемную жизнь столицы. Отец и мать работали на телевидении, и выбор профессии сына стал чем-то естественным. Рисовал Антонио потрясающе, особенно обнаженную натуру в реалистичном стиле, девушки шли толпами , чтобы позировать, и отдавались творцу. От этого горячего мачо нельзя было отказаться, чего только стоили его темные глаза с пышными ресницами или черные волосы! Вдвоем им было весело: днем они ходили учиться, а ночь принадлежала им. Жили они за счет картин и постоянных халтур, как это называл Антонио, подрабатывая то грузчиками, то заводилами на праздниках. Домой Фредди редко наведывался, ему было хорошо и без семьи, тем более что он был способен оплачивать свое обучение и скромно жить. Позже к ним присоединился восемнадцатилетний Брайан Мейтс, он тоже недавно вырвался из родительского дома, поступив на астрономический факультет. С Брайаном Фредди быстро нашел общий язык, у них была общая любовь — музыка, хотя самого Фредди она мало интересовала, в ней он не видел себя. У Брайана была группа, созданная им самим, — «Четыре», в которой молодой человек играл на гитаре и пел. Конечно, девчонки его любили, особенно его длинные кудрявые темно-русые волосы, вкупе с чисто английскими чертами лица и карими глазами они делали свое дело. Трое часто шастали по ночным клубам. Первые месяцы, несмотря не то, что жил с двумя бабниками, Фредди не осмеливался вести себя так же нагло. Он часто видел, как Брайан свободно общается с девушками, как Антонио нисколько не скрывает, что ему нужен только секс. Фредди же не мог так поступать, друзья, конечно же, догадывались, что радость близости ему не знакома, но всячески это скрывали. Но долго Фредди не мог сопротивляться плотским потребностями. В первый раз, лежа в постели с бесподобной длинноногой блондинкой, имя которой он особо и не запоминал, он не знал, что делать. К счастью для парня, та быстро смекнула, в чем дело, и сделала все сама, доведя его до состояния агонии. Она, теплая и влажная, лежала рядом, поглаживая его плечи и руки, а потом заметила серебряное кольцо на мизинце. — Что это, Фредди? — хрипло спросила она, он одернул руку. — Обещание любви, — ответил он, видя, как молодая женщина надула губы. — У тебя есть невеста?! Да?! — девушка опустила ноги на холодный пол. — Нет у меня никакой невесты, я просто жду одну девушку, когда она станет другой, — партнерша одела свое трикотажное платье и сапоги. — Ну и жди, — он знал, что никогда ее больше не увидит и не позвонит. Когда она ушла, Фредди не испытал угрызений совести. «Как я мог? Как? А как же Бетти? Как же она?», — но мучился парень недолго, решив, что в любви он должен стать богом, чтобы у его будущей избранницы даже не было мысли искать замену. Это было время сексуальной революции и сексуальных свобод. Идея свободной любви посещала всех, но они не переставали мечтать о настоящей любви, которая меняет тебя раз и навсегда, которая дарит тебе крылья — неземное счастье и земную боль. Так начался путь Фредди в этой самостоятельной жизни. *** Весна 1966. Дженнифер росла как настоящая леди, и стала таковой к девятнадцати годам. У нее были кроткий нрав и стойкий ум, она была лишена той горячности, какая была у Бетти, у нее не было капризности Алисы и острого языка Мери-Джейн. Дженни считала скромность лучшим украшением девушки, но все же пылкость, присущая матери, перешла к ней: тот же голос с хрипотцой, те же кошачья грация и карие глаза, полыхающие страстью, — но она умела держать эмоции в узде. Поэтому ее поступление на литературный факультет не стало новостью. Эту любовь, конечно, привила Елена, и для Дженнифер лучшим парнем стал томик Лермонтова или Байрона. Эта холодность не всегда нравилась Джорджу, и он часто ее называл карьеристкой, считая, что прежде надо выйти замуж, но ни о каком замужестве или свиданиях девушка и не думала. До сегодняшнего дня. Они встретились взглядами в кафе, Дженнифер и ее подруга Китти Хадсон пили кофе, обсуждая сегодняшнюю лекцию. Дженни медленно обернулась. Молодой человек пил кофе, наблюдая за ней. Ей он показался красавцем, хотя сам о себе парень такого мнения не был. Дженнифер разглядела светлые кудри, орлиный нос и жесткий, непроницаемый взгляд холодно-голубых глаз. Его звали Дилан Морган, он недавно закончил физический факультет, разрабатывал всякие приспособления и в данный момент трудился над докторской. Ему было двадцать девять. Дженнифер позволила Китти уговорить себя позвонить ему и договорилась о встрече. С бьющимся сердцем она набирала номер его телефона, написанный на салфетке, в глубине душе надеясь, что его нет дома, но Дилан поднял трубку, тем самым застав звонившую врасплох: — Алло, — она услышала его грубоватый голос и засмущалась. — Это я... — она забыла все, что хотела сказать, просто все слова вылетели из головы. — Кто «я»? — мягко спросил он. — Эта та девушка из кафе, — ответила Дженни. — Дженнифер Лейтон... — Ах, вспомнил вас, — он засмеялся. — Не хотите, Дженни, завтра сходить в кино? — Хочу, — на самом деле с учебой у нее почти ни на что не оставалось времени, даже на кино. — Тогда назовите адрес, я вас заберу в пять, — Дженнифер продиктовала адрес. Когда она положила трубку, то ее охватила паника. Перед встречей Китти заставила все перемерить, даже что-то из своего гардероба. После долгой примерки Дженни летела на встречу. Хотя ей было несвойственно по долгу наряжаться, но ради спокойствия подруги было проще согласиться, чем не сделать этого. Дилан решил сводить девушку на «Сладкую жизнь» Феллини. Хоть он и взял места для поцелуев, мужчина не прикасался к ней и даже не пытался случайно обнять или поцеловать. Они мило провели время, а потом, болтая, прошли до Бонд-стрит. Она почему-то заранее подумала, что все физики — сухари, но ошиблась. Он был прекрасно начитанным молодым человеком, с ним ей было весело и хорошо. Они начали с дружбы, чтобы ближе узнать друг друга. Ну почему же она в нем не видела любовь всей своей жизни: Если послушать Джулию, то та сразу поняла, что с Джорджем проживет долгую жизнь, пока смерть не разлучит их. Может, она, как Элеонора, — постоянно сомневающаяся или, как Флер, — разрывающаяся между долгом и страстью? Кто же она? Однолюб или ветреная женщина, которая, как ветер в поле, среди мужчин? *** Июль—октябрь 1966. — Как красиво! — Элеонора повисла на шеи у Марка, целуя того в уголки губ.— Марк, спасибо тебе. — Я все сделаю для тебя, Элеонора, — она отступила от него на шаг. Элеонора все же решилась открыть собственную консультацию. Она знала, что ей не хватало опыта, слишком много лет прошло бездарно, в попытках вить свое гнездо во Франции, жизнь проходила мимо нее. Элеонора боялась, ведь у нее могло и не получиться. Конечно, статус жены Марка делал свое дело, и люди сами к ней тянулись, но этого для нее было мало. На ее День рожденья Марк решился подарить ей консультацию. Он собирал клиентов, поднимал престиж, она должна была чувствовать не благодарности, а как градус любви поднимается, но Нэлли ощущала, как чувства остывают. Она никогда не испытывала всепоглощающего чувства, как ее брат или подруги. Она и не знала, что бывает как-то по-другому, не так, как сейчас. Она начала свою работу, находя нечто забавное в исповедях всякого рода звезд. Они признавались ей в своих пороках, открывали часть души, ожидая, что за большие деньги она будет говорить, что они все верно делают. Ее забавляла эта игра куда больше, чем все остальное. Однажды Элеонора поздно выходила с работы и пыталась поймать такси, как на другой стороне улице заметила Марка, беседующего с какой-то девицей. Конечно, она знала, что своим глазам порой нельзя доверять, но они и сердце подсказывали, что происходит то, что от нее скрывают. Женщина сделала вид, что ничего не понимает, не знает, не видит и не слышит. Из-за мелочи она не будет рушить брак. В последнее время они все реже стали бывать в свете, для них это стало скукой и пыткой. Часами выслушивать разговоры о погоде, или биржевых котировках, о политике, и никто не говорил о чувствах, тонких материях, понимании и любви. Хоть ими и двигала жажда наживы, они все так же были такими романтиками, неутолимыми искателями. Элеонору перестали волновать свет и утомительные мероприятия, которые организовывал Марк. Ей не нравились эти дамочки, щеголяющие своими модными платьями, рассуждавшие, у кого оно сшит, и модный ли это был дизайнер. Нэлл нервировало новое поколение, считающее, что все можно, все покупается и продается, к которому она принадлежала. Оставалось надеется, что дети этого поколения будут совсем другими. *** Лето пришло. Буйно зацвели улицы, наполнив их ароматом любви и жизни, город пробуждался, стряхивая с себя остатки бесконечных дождей. Людей стало больше, а зеленые газоны в выходные или обед были переполнены влюбленными, которые целовались, не скрывая чувств, ведь мода на скрытность прошла. Встречались-расставались, чтобы встреться вновь, чтобы потом снова быть вместе, будто бы и не было прохладной летней ночи. Ветер разносил любовную лихорадку. Это легкое волшебство вдыхали, впитывали кожей, ощущая себя немного счастливыми. Так было и с Дженни и Диланом, друзьями, очень близкими и очень крепкими: он нравился ей, а она — ему. Ее сердце трепетало в его присутствии, один его взгляд приводил ее в восторг. Дженнифер не знала, на какие чувства способна, не знала, что такое страсть и нежность, не понимала, почему все подруги сходили с ума от влечения и желания. Девятнадцатилетняя Дженни льнула к Дилану, ища его общества постоянно. Первое ее посетившее чувство девушка приняла за настоящее, даже не зная, что где-то там, может быть, настоящая любовь. Но романтичная натура искала выхода чувств и желаний. Как-то она сама призналась в любви и сама его поцеловала, переборов страх быть отвергнутой. — Мне кажется, я люблю тебя, — карие глаза вспыхнули, на щеках выступил легкий румянец — признак девичьей стыдливости. Дженни заметила, как молодой человек переменился в лице, и отвернулась от него, понимая, какая же она глупая, что решила сказать о своем чувстве, новом ощущении мира, неожиданно найденном в себе. Но он не оттолкнул и только, тихо смеясь, сказал: — Я думал, что ты знаешь, — он сжал ее пальцы. — Это значит, что ты тоже любишь? — она невинно захлопала ресницами, страшась ответа. — Конечно, разве тебя можно не любить, — он взял ее лицо в руки, как чашу, и поцеловал. «Но тебя не любил же Фредди», — пронеслось в голове, и на минуту почему-то показалось, что ее судьба располагалась рядом с Фредди, этим загадочным парсом с острова Занзибар. Ну, конечно! Какая же она дура! Дженни немедленно откинула все мысли об парсе, по имени Фредди. Первое время она пыталась считать деньги, зная, что у избранника скромная зарплата, но потом тот дал понять, что он мужчина и это его дело, где взять деньги. Она, как ненасытная кошка, кидалась на него, когда он приводил ее то на съемную квартиру, то в номер в каком-нибудь дешевом отеле — Дилан же только смеялся над ее страстностью. Она никогда не считала себя красавицей, но когда он подводил ее к зеркалу и начинал ласкать, Дженни видела, как она прекрасна, и понимала, что всю юность сама себе была строгим критиком и вогнала себя в рамки. Дилан любил ее, это же очевидно, и, уж конечно, это заметила Джулия. Мать и дочь всегда могли делиться своими переживаниями. Джулия не отговаривала дочь, считая, что и ее наконец-то настигла любовь, как и ее когда-то. А Джордж не скрывал, что ему нравится скромный Дилан. — Дилан, — Дженни выдохнула, ощущая, как умиротворение входит в душу. За окном бушевала осень, дождь шел уже три дня, от него воздух стал холодным, поэтому хотелось просто валяться в постели под теплым одеялом. — Дженни, милая, ты выйдешь за меня замуж? — она замерла, не понимая, почему необходимо делать предложение после столь восхитительной близости. — Почему именно сейчас спрашиваешь об этом? — она поднялась на локте. — Потому что я понял, что хочу быть всегда с тобой, — Дилан принял ее к себе. — Дилан, я не знаю... — У тебя есть время подумать, дорогая, — она спрыгнула с постели, начиная одеваться. — Ты куда? Тебя это расстроило? — он тоже соскочил с постели. — Нет, просто мне пора, у меня завтра контрольная, и мне нужно съездить к деду в Аллен-Холл, — она прикусила нижнюю губу, натягивая свою юбку. — Дженни... — он схватил ее за локоть. — Мы послезавтра все равно увидимся, мы же хотели пойти гулять в Сохо, — она знала, что ему особо не нравились «злачные места», как он их звал, Дилан был равнодушен к шумной музыке. Дженни тоже не особо была в восторге от прокуренных помещений, запаха алкоголя, но ее почему-то влекло туда, как и влекла громкая музыка, переливы гитар и удары барабанов. — Мне нужно подумать, — Дженни поцеловала юношу в губы. — Правда, нужно. — Я понимаю, мы мало знаем друг друга, и ты ждала тех эмоций, что были у твоих родителей... — Дилан проводил ее до двери. — До скорого, — и она ушла. *** Роджер Тайплер появился в компании Фредди в сентябре. Ему было восемнадцать, он учился на биологическом факультете, с ним было легко в общение. Фредди нравились его порой пошлые шуточки и обаяние. Рождера привел Брайан, причем и их знакомство было случайным. Брайан и его группа искали ударника, и Роджер, решившийся попробовать свои силы, был принят сразу. В их квартире было свободных две комнатенки, и поэтому Брайан перетащил его к ним. Тайплер быстро вписался в их компанию, прекрасно разбавляя ее внешностью душки-блондина с голубыми глазами, как у Пола Маккарти. Вчетвером они прожигали молодость, но никогда никто из них не увлекался наркотиками, даже желания такого не было. Лучший секс был их наркотиком. Они все так же проводили вечера в Сохо, наслаждаясь компанией свободных девушек, голодных до наслаждений, упиваясь легкими нравами, мечтая о непостижимом. — Дженни, о Боже, это Дженни! — воскликнул Фредди, Антонио нехорошо заулыбался. — Дженни... — Бывшая любовница? — смеясь, спросил Брайан, хлопая Фредди по плечу. — Она не моя любовница! Такие девушки вообще не для нас! — процедил сквозь зубы Фредди. — Да ладно тебе! — отмахнулся Антонио. — Черт возьми, я не спал с ней! Она младше меня на год. Это Дженнифер Лейтон. Вам это имя о чем-то говорит? — все сразу смолкли. — Она не для вас. Дженнифер оглядывалась вокруг, Дилан ушел за пивом. Хорошо, что она надела алое платье с белым воротником, в котором выделялась среди девушек подражающим хиппи и рокерам. Она вздохнула: музыка сегодня не лилась, как песня, такое в последние время очень редко удавалось услышать. Она оглядывалась по сторонам, ища взглядом Дилана, но, похоже, у барной стойки была очередь. Она снова стала смотреть вдаль, и: — О Боже, Фредди... — он беседовал с двумя парнями, в полумраке ей почти не удавалось разглядеть их лиц. Дженни направилась к нему, ощущая, как безумно волнуется. Его компания бурно что-то обсуждала, доносились неприличные слова, которые сейчас стали крайне модными. Все обернулись, в том числе и Фредди, изумленно смотрящий. — Дженни, — она кинулась к нему в распахнутые объятья. — Что тут делаешь? — А что, богатые девочки не могут бывать здесь? — с пылом произнесла девушка. — Я здесь с парнем. — Надеюсь, он не рокер, — Фредди заметил блуждающий взгляд Роджера. — Конечно нет, он астрофизик, — ответила Дженнифер, лучезарно улыбаясь всем. — Познакомь меня со своими скромными друзьями. — О, это они только сейчас скромные, обычно еще те прохвосты, — Фредди засмеялся. — Дженни, наконец-то я нашел тебя. Брайан... — Мистер Морган, — Брайан пожал руку своему преподавателю. — Не думал, что увижу вас здесь. — Если бы Дженни не нравились такие мероприятия, то я бы вряд ли ходил сюда, — когда Дилан заметил, как какой-то пакистанец держит его девушку за руку, у него зачесались кулаки. Мы пойдем, — запинаясь, сказала Дженнифер, ощущая, как накаляется обстановка. Она аккуратно всунула Фредди свой номер телефона, так, чтобы не заметил Дилан. Увиденное сегодня немного испугало ее. Когда Дженнифер вместе со спутником скрылись в толпе, то Фредди, обернувшись к приятелям, произнес: — Он не подходит ей, не подходит! — Слушай, он нормальный, — перебил его Брайан. — Но ты-то другой. Дженни нужен кто-то другой, такой, как Роджер, например, — Фредди отхлебнул пиво. — Ты сам нам говорил: она не для нас, — вспылил Роджер, — что это значит? — Значит-то то, что она ошибается, а я не хочу, чтобы она жалела потом. Я слишком хорошо знаю ее, — Фредди вздохнул. Ему, так же как и Дженни, показалось, что сегодня мимо нее прошла ее судьба. Только Дженни не смогла это признать, в тот же вечер после жарких объятий согласившись выйти замуж за Дилана Моргана, позабыв о сомнениях. Она боялась саму себя, Дженни не могла броситься в объятья этого блондина, который просто не сводил с нее глаз, который просто пожирал ее своими голубыми глазами. Безрассудство — не ее конек, на необдуманные поступки способна М-Джейн или же Бетти, эти девчонки готовы совершать глупости. Она — нет. ГЛАВА 46 И загадка любви непонятной полна благодатью, И она для разгадки особого ждет языка. О. Хайям Январь—май 1967. Дженни и Дилан все же поженились, несмотря на сомнения невесты и отговорки Фредди, с которым та довольно часто теперь виделась. Дилан наконец-то смог научить ее доверять ему и понимать его. Свадьба была скромная, как и хотела невеста, что сияла нимбом темных кос в белом платье с кружевами. Жених выбирал ей лучшие креветки и кусочки пирогов, пробовал сначала сам, а потом кормил ее с ложечки. Она была одинаково счастлива, что в момент венчания, что в ожидании загадочного мгновения, что им готовила ночь. Новоиспеченный супруг не отходил от нее ни на шаг, показывая всем, как любит и боготворит любимую, которая была на седьмом небе от счастья, которая не знала, что такое счастье может быть и у нее, ведь их ждала вечность, целая жизнь вместе. Только Фредди был не весел; несмотря на то, что он ушел от Лейтонов, Дженни удалось уговорить его прийти на торжество. Для этого случая он взял костюм напрокат, он не боялся, что не впишется в великосветское общество, поэтому рано ушел с праздника. К тому времени ей было почти девятнадцать лет, а ему — двадцать семь. Он работал преподавателем в колледже. Они стали снимать большую квартиру. А вот привычный мир большой семьи Лейтон начал рушиться. Просто кем-то стали управлять деньги. Это были сложные времена — больших налогов и большой власти профсоюзов, но все же это было время больших перемен. Виктор стал вывозить деньги заграницу, вкладывать их в местное производство, чтобы профсоюзы не могли отобрать состояние, предназначенное на развитие для себя. Кампания, где работал Джордж, тоже стала сотрудничать с заграничными партнерами. Они спасали себя и свои доходы. Жаль, что их сердцами стало править не желание стать другими, а деньги. *** В апреле произошло то, что станет одной из причин ненависти Флер к Бетти. Увидев очередной букет и поэтическое послание на ее День рожденья, она пришла в бешенство. Флер давно работала в Инглиском колледже, где она и нашла двадцатилетнего Фредди Бульдасара. То, что она была старше, ее никак не смущало. Она хотела его, захотела еще тогда, когда Виктор привез молодого человека на лето в Аллен-Холл. Ришар уехал на полгода в Нью-Йорк, а с Робертом у них все было по-прежнему. Флер не мучили угрызения совести, она даже считала чем-то хорошим ревность к собственной дочери. Этот гадкий утенок, выродок Роберта, недостоин любви и обожания красивого парня, по имени Фредди. Как же она хотела его и сгорала от страсти! Женщина не обращала внимание даже на испанца Сержа, на шее которого висели женские пол колледжа. Нет, она мечтала о Фредди, только о нем, и больше ни о ком! Флер сразу его заметила — высокий, харизматичный, талантливый... Она все искала предлог остаться с ним после лекций, и тот нашелся. Джулия решила устроить студенческую выставку, и Флер, выбрав Фредди, оставила его обсудить работы, а потом попросила проводить до галереи. Когда юноша прошел в кабинет, ставя картины на пол, Флер решительно подошла к нему. Ее поцелуй обжег. Фредди обнял ее, она стала его раздевать. Она знала, как надо обращаться с мужчиной, ее ладонь резко скользнула в брюки, заставляя его вздрогнуть от ее решительности. Все происходило слишком быстро и спонтанно, но Флер было все равно: она добилась, чего хотела. Когда-то она была наивной девочкой, но жизнь испортила ее, превратив в распутницу, в циничную особу, которая заменила горячее сердце на лед. Что она творила с ним!.. Фредди терял самообладание, боялся страсти. Им нельзя, потому что Флер — мать Бетти, он не имеет права... После этого случая близость между ними стала какой-то изощренной. Флер умело расставляла ловушки, и он каждый раз по неопытности попадался, понимая, что все у них завязано на грязном сексе, но сказать себе «нет» он уже не мог. С виду Флер была ангелом, а Джулия демоном, но потом он быстро распознал их души. Как же внешность обманчива! Со второй было интересно общаться, из ее рассказов он узнал, что она двадцать два года влюблена в одного человека, и его сердце безумно захотело такого же. Вскоре отношения с Флер прекратились, и Фредди вздохнул свободно. Целых три недели в его жизни был мрак. Когда он уходил, то Флер проклинала его, обещая, что когда-нибудь он пожалеет об этом, только она ошиблась: даже такое не лишит его судьбы. Черт бы побрал эту Флер, что запятнала его прекрасное чувство, его уважение и восхищение семьей Лейтон! Будь она проклята! Теперь из-за нее он даже не смеет заговорить с Бетти, он не имеет никакого права даже думать о ней. Флер все испортила, все разворотила — его любовь к живописи, его чувства к Бетти, его честь. Своей похотью и ревностью она рушила жизнь собственной дочери. Будь она проклята! Спала с ним, а у самой был и муж, и любовник. Она портила своим существованием эту семью, она и ее муж, — и только этот факт, должен наконец заставить его поверить, что будущее с этой девчонкой, чего хотел Виктор, просто мечта, несбыточная мечта для всех. *** Ноябрь 1967. Дождь лил, не переставая, уже неделю, на дорогах собирались потоки воды, которые, как река, стремились к сточным канавам. Несмотря на это, город жил все так же, как и всегда. Фредди посмотрел на часы, они ждали нового жильца. Плату за квартиру подняли, и Брайан предложил найти еще кого-нибудь, да и свободная комната не будет пропадать зря. Роджер дал объявления; начался учебный год, и студенты-первокурсники, желающие с радостью вырваться из-под родительской опеки, будут идти толпами. Так они встретили Джо Диксона, поступившего, кстати, на радиоэлектронный факультет. Они сразу же взялись за перевоспитание парня, избавлять его от природной скромности. Джо играл на бас-гитаре в группе «Bloody». Так они стали впятером покорять лондонские пабы. Роджер освобождал нового друга от образа пай-мальчика, он тоже стал отпустил темно-русые волосы, как все, его меланхоличные голубые глаза стали как-то по-другому сиять и превратились в такие же раскрепощенные, как у остальных. Хотя Фредди понимал, что он больше однолюб, нежели плейбой Антонио. Фредди хорошо запомнил тот день, когда они с Джо прогуливались по Оксфорд-стрит. — Давай свернем, — проговорил Фредди. Джо увидел волнение друга, его глаза бегали, ища пути отступления, руки дрожали, словно парс увидел призрака из прошлого или действительно настоящее привидение. — Что случилось? Это из-за нее? — он указал на блондинку, идущую к ним навстречу. На ее лице он заметил радостное, блаженное выражение, женщина убыстрила шаг. — Неважно, пошли, — Фредди схватил его за локоть. Женщина подошла к ним. — Здравствуй, Фредди, — начала она. — Привет, — выдавил Фредди из себя. — Ну, как ты? — Флер не потеряла интерес, отметил он про себя. Ее холодные глаза зловеще засияли. «Ведьма!», — подумал он. — Все так же, — он схватил Джо за плечо и потащил на противоположную сторону улицы. — В чем дело? — Джо не унимался. — Кто она? Твоя любовница? — Бывшая. Черт бы ее побрал. Ненавижу, дрянь. Спала со мной, а у самой был любовник и муж-промышленник, деньги, слава — чего ей еще надо было? — этот вопрос он задавал больше себе, чем Джо. Он решил навсегда забыть о ней и обо всех Лейтонов, в том числе и о Бетти. Скопив немного денег, Фредди удалось купить небольшой подержанный рояль. Музыка всегда его интересовала, поскольку постольку была его увлечением, но не страстью, и в один миг она стала способом залечивать душевные раны. Он не понимал, что происходило с ним в последние два года, после приезда в Англию для него все стало другим, словно тем летом он столкнулся с чем-то неизбежным в своей жизни, но слишком рано. Это не должно было произойти тогда, но хотело бы его сердце любви так отчаянно сейчас, если бы не объявилась зеленоглазая девчонка, которую он обещал ждать? Зря ли все это, или в его жизни еще наступит солнечное утро с ней? *** Лето 1968. Наконец-то свобода, подумали они, как прибыли в Ирландию. Бетти с радостью обняла Джейка, что за год вырос и стал еще более мужественным. Патрик тоже сильно изменился за это время, он вел с ней как с сестрой, а не как с возлюбленной, он, как и она, похоже, не помнили нечаянного поцелуя. Гарри, кажется, уже не был влюблен в Шарлотту, теперь его любовью стал медицинский факультет, на который он уже поступил. У Анны тоже сердце подпрыгивало от счастья: они с Дэвидом здесь будут сами собой. Он сможет целовать ее, и она сможет любить тоже его, не скрывая чувств. М-Джейн радовалась, что здесь ей никто не указ, а значит, никто не помешает упражняться в словесности. За этот год они все сильно изменились, но после этого лета они станут совсем другими. Эти три месяца начнут обращать их в сторону взрослых игр. Бетти и сама изменилась: она была влюблена в Дэвида МакОллу — сердце почему-то выбрало его. Бетти постаралась выбросить из головы Фредди Бульдасара, которому и без нее было хорошо. Она смотрела на Дэвида, и сердце замирало, но о своих чувствах она не смела говорить, не зная наверняка: влюблен ли в нее он? В ее жизни еще будет много влюбленностей, но, несмотря на ошибки, она никогда не перестанет искать любви. Она умом понимала, что между ним и ее подругой есть какие-то нити, только девичья неопытность мешала распознать. Пока Анна была с Дэвидом, навстречу Бетти и М-Джейн нравилась компания Джейка и Гарри. Анна проводила время с Дэвидом, они ходили на озеро или в лес, где юноша зацеловывал ее до потери пульса. Она хотела большего и сказала это возлюбленному; он ответил, что ему нужно подумать. Неделю он избегал ее, не решаясь подойти. Но когда они встретились, парень кинулся в ее робкие объятья, она поцеловала его, и он ощутил ее и свою силу желанья, а в глазах напротив разглядел темное пятно страсти, что отражалось и в его взгляде. Он уже не мог сказать себе нет, как говорил до этого. Анна провалилась в океан чувств и новых ощущений, совсем не зная, что все скоро станет другим. *** — Сэр Роберт, — Роберт поднял голову, смотря на Боми, стоящего у него на пороге с целой стопкой бумаг в руках. — У меня важный разговор к вам. — Проходи, Боми, — мужчина положил все документы на стол. — У тебя что-то стряслось? Не твой сын? — Боми покачал головой. — Фредди живет как может, иногда я рад этому... но я не о том, — Боми помрачнел. — Я работаю у вас уже четыре года, и только недавно кое-что заметил... — Боми, ты хорошо работаешь, — Роберт хотел было рассмеяться, но не смог. — В начале этого года я решил проверить все еще раз. Счета не сходятся, сэр Роберт, — что-то шевельнулось в душе у мужчины. — Уже давно, лет девять. — Девять?! — столько лет — и никто не видел? Роберт стал напряженно думать. — Вас обкрадывают, и знаю, кто... — Боми, я... — Роберт осекся: кто же мог, ведь столько людей, преданных его отцу... — Кто он? Кто этот предатель? — Арман МакОлла, — эти слова ударили его, словно ножом. Арман его друг, товарищ, он не мог, просто не мог... — Я оставлю вам бумаги. На столе лежали листы, но подойти к ним и посмотреть не хотелось. Страх был сильнее, чем правда. Внутри Роберта бушевало много чувств — Арман его лучший друг, а что, если все подтвердится? Что потом делать? Роберт все-таки взял себя в руки и открыл папки. Запестрели цифры, и он подумал: «Жаль что не окончил экономический факультет, а медицинский, как отец». Суммы были большие, последние пять лет только делали, что пропадали деньги, правда, все было так обставлено, что комар носа не подточит. Арман девять лет проворачивал за его спиной свои дела. Отец был главой и решал только важные дела, он сам занимался развитием и руководством разработок, а у Армана были сосредоточены финансы. Были и другие начальники, но теперь стало очевидно, что Арман и его помощник Гилберт Фрак заодно. Теперь понятно, откуда у него большой счет в банке, новый «Роллс-Ройс», особняк за городом. И прикрытием всего этого безобразия была его скромная жена. Это же он пристрастил его к картам, считая это «лучшим лекарствам в семейной жизни», водил его по женщинам, которые, похоже, были и его шлюхами. Уже семь лет, как его жизнь превратилась в камень, скатывающийся со склона в бездну. Он решил его разорить, Арман советовал выносить из дому деньги, а не ценности — понятно зачем! Каков подлец! Роберт приехал домой. Флер была в гостиной и рисовала. Он устало опустился рядом с ней. Их брак давно стал формальным. Каждый жил своей жизнью, он догадывался о ее романе с художником и о том, что, когда его нет в городе, Флер встречается с зелеными юнцами, находя в этом свою прелесть. Роберт не лез в ее душу, как и она в его. Они для публики казались семьей идеальной, но давно не было нежности, хотя они все так же делись рабочими планами, радовались успеху, но в то же время были далеки друг от друга. — Что случилось? — она отложила карандаш. Он приник к ее груди и зарыдал, как ребенок, из-за неудачного брака, предательства друга, тайного желания Армана разорить его. — Ну, полноте. Что с тобой, мне ты можешь сказать все, что угодно. — и он рассказал ей все, не смущаясь слез и боли. Флер утешала его, гладя волосы. — Что мне теперь делать? — спросил он, она по-прежнему гладила его каштановые локоны, ощущая, как сердце оттаивает. Она могла бы его полюбить вновь, но столько ошибок мешали... — Отдай его под суд, пусть закон решает, что делать, не марай руки сам, — проговорила она, нежно смотря в его глаза. Он коснулся ее полуоткрытых губ кончиками пальцев. — Ты мне нужна, — она минуту колебалась, зная, что у них давно ничего нет и вряд ли что будет в будущем вообще. — Ты так нужна мне, Флер. Я знаю: ты меня не любишь, — но пусть это будет секс из сострадания. Ради меня?.. — Пойдем, — нежно прошептала она. Они прошли в его спальню. Ему показалось вечностью последние пьяные ночи в огромной спальне, что занимала весь третий этаж, которые он проводил в одиночестве, лишь иногда — вне дома. Флер посмотрела на него, и Роберт понял: она отдается ему взамен на безопасность. И с новой силой хлестнула горесть: у него не было сына и вряд ли будет, но все же ему нужна была эта ночь в объятьях этой женщины. Все утро он смотрел на Флер, которая безмятежно спала под боком. Он давно не встречал утро с ней. Его глаза вбирали лучшее, что было в этой женщине. Роберт знал: она холодна, как лед, но все же под броней билось горячее сердце. Флер пылко отдалась ему, и эта ночь стала лекарством; он набрался сил и был готов ударить по Арману. Когда супруга проснулась и посмотрела на него, Роберт быстро оделся и сказал, что у него встреча с Томом и Джорджем. Когда он ушел, Флер зарыдала в подушку, но все же была рада, что подлеца посадят. Флер знала его и Сибиллу много лет. МакОлла семь лет тому назад начал убеждать ее отказаться от супружеской близости, обещая, что роды испортят фигуру. А потом она изменила мужу. Тогда для нее это стало откровением. Да, перед свадьбой она действительно провела ночь с Ришаром, но потом почему-то была счастлива с мужем. Что случилось с их браком? Она сама все разрушила, а Роберт даже не шел против течения. Все, очарованные ее красотой, понимали, что Роберт сумеет уберечь хрупкое создание, какой являлась Флер. Но она поверила Арману. Это он поставил ее на этот путь, своих рук он не марал, все так, будто сделала это она сама. Теперь возврата нет! Роберт впал еще в большую апатию. Джордж и Том тоже посоветовали сдать власть, однако Роберт по-прежнему разрывался между дружбой и ненавистью. Столько лет вместе, столько планов... и жестокая правда. Через три дня Армана МакОллу арестовали. *** Смотря из кустов, захотелось подойти и свернуть ей шею. Он ненавидел Бетти за самолюбие и недоступность. Теперь у него был еще больший повод ненавидеть ее: Роберт отец посадил его отца, доведя семью до нищеты. Дэвид присел рядом с ней, она мечтательно склонила голову к нему на плечо. Как же хотелось сделать больно, спустить с небес на землю! Он обнял ее за талию опуская на влажный песок, ее ресницы взметнулись вверх, смотря прямо ему в глаза. Юноша приник к ее губам, гнев с еще большей силой захлестнул его, когда Бетти попыталась отодвинуться, испугавшись зловещей силы, сияющей в его глазах. Он грубо поцеловал ее, это не был нежный поцелуй Патрика, это было что-то совсем другое. Его ладонь заползла к ней под зеленое платьице, поднимая его вверх. — Мы друзья, черт возьми! — крикнула она. — Дэвид... — О, нет, дорогая, я хочу тебя, то, что не досталось Патрику, достанется мне, — он стал рвать ее одежду, толкнув на серый песок. — Пусти меня, я буду ненавидеть... — она отчаянно боролась, схватив парня за плечи, отпихивая нависающее тело подальше. — Мы сделаем это, ты же хочешь! — она услышала, как звякнула пряжка, потом молния. Она не хотела этого. — Пошел вон! — орала она, кусая его в губу, ощущая металлический привкус во рту. — Ах, ты, маленькая дрянь! — он больно схватил ее за запястье, откидывая руку назад. Девушка яростно боролась, но МакОлла был сильнее. Вдруг какая-то неведомая сила стащила его с нее, и Бетти сквозь пальцы увидела Джейка; ее всю колотило от ужаса. — Она сказала же: пошел вон! Между ними завязалась борьба. Дэвид ушел с разбитой губой. Джейк протянул ей руку, поднимая с песка, отвел в замок, а потом стал искать Анну. Дэвид собирал вещи. Анна смотрела в дневник Бетти, она вспомнила разговор с МакОллой-младшим, и по телу побежали мурашки. Тот не стал отпираться, умолять простить его, но все же говорил о своей любви. Больше не было этого чувства, она словно вынырнула из дурмана, очнулась от долгого сна. Анна с ужасом перелистывала страницы дневника Бетти. Какая же она была дура, что отдалась ему, что поверила... — Скажи: это — правда? — спросила она, смотря в его темные глаза. — Да, но я люблю тебя! — воскликнул Дэвид. — Иди к черту! — крикнула Анна и дала ему пощечину. — Ну, что ж, прощай! — он взял чемодан и вышел. Анна лишь могла зарыдать: столько ошибок — и все из-за глупой любви. Неужели она не видела, что он насилует других и запугивает их потом, неужели она не поняла, что он ненавидел ее подругу? Нет, не могла: любовь застила ей глаза, любовь чуть не разрушила все, что у нее было и могло быть. Она больше не будет верить в любовь, потому что ее нет на этом свете, есть глупая страсть. Началась тихая война. Арман МакОлла застрелился в ночь перед чтением приговора, оставив сыновей и жену с грошом в кармане. Еще будет много боли и несчастий. Все сплелось в противоречивый клубок лжи и обмана, который будет давить на них всю жизнь. *** Декабрь 1968. С тех пор, как родители окончательно переехали в Дж-Хаус, прошло достаточно времени. Ему досталась огромная квартира, где он мог делать все, что заблагорассудиться. Гарри не боялся самостоятельной жизни, он учился на хирурга и уже начал работу в госпитале под руководством Джейсона. Артур по состоянию здоровья ушел, а Урсула умерла в начале осени. Ей было шестьдесят восемь. Гарри везло: Энди стала руководить госпиталем, Аврора стала ее помощницей, а он оказался среди достойных учителей. Чтобы как-то себя содержать, Гарри устроился в одну из фирменных аптек «Лейтон и Ко», чему искренне был рад Виктор, но Гарри не намеревался оставаться там навсегда. Госпиталь и колледж отнимали много сил, однако Гарри не собирался попусту растрачивать молодость. Ему нравились эти пьянящие, будоражащие плоть и ум запахи, что летали в воздухе столицы. Он жаждал любви и искал ее, хотя бы на короткий миг, пока рассвет не снимет ночной покров, обнажая город. Дженни больше не могла бывать в Сохо, Гарри же почти в каждые выходные старался съездить туда. Как и все представители его поколения, молодого человека привлекала громкая музыка, запах алкоголя и табака, красивые девушки, готовые на все и, конечно же, свобода. Впервые затянувшись сигаретой, он уже не смог отказаться от ощущения дыма, заполнявшего легкие. Да, во взрослости много прелестей. Гарри поставил на барную стойку пинту пива, смотря на светлую девушку в синем. Он весь вечер наблюдал за ней, думая, подойти или нет, согласится она уйти с ним или нет. Он отпил немного пива, оглядываясь по сторонам; к его девушке подошел темноволосый парень; та стала улыбаться; он покинул ее; и тогда Гарри наконец решился подойти. — Эй, парень, сегодня эта девушка моя, — Гарри остановился, на него смотрело знакомое лицо: смуглая кожа, темные глаза, подбородок с ямочкой, длинные иссиня-черные волосы. — Гарри Лейтон! Какого черта ты здесь делаешь? — Фредди, — они обнялись. — По-моему, она динамо, — они рассмеялись. — Пойдем, выпьем, мы с тобой уже давно не виделись, наверное, со свадьбы Дженни, — Гарри похлопал старого знакомого по плечу. — Что ты тут делаешь? — спросил парс, хитро улыбаясь юноше, зная, что в своих порывах он еще не так испорчен, как он сам. — Отдыхаю от тяжелой жизни, — Гарри комично вздохнул и достал пачку сигарет. — Ты куришь? — Да, единственный из всех, — прошептал Гарри, зажигая сигарету. — Я не с тебя брал пример, как-то все само получилось. Домой Гарри пришел не один. Когда музыкант разбивал свою гитару, красивая блондинка с короткой стрижкой, как у Твигги, поранила плечо осколком инструмента, и, конечно же, Гарри воспользовался своим положением. С Орлой Корн он провел замечательную ночь, решив увидеться с ней еще. Молодость на то и было дана, чтобы ее тратить, пока есть силы. Он знал, что женщины сами порой вешались на шею. Почти каждая студентка в их потоке мечтала с ним переспать. Их привлекала его слегка опасная внешность, эти голубые надменные глаза, выражающие сдержанность и, безусловно, титул. Ни для кого вообще не было секретом, что здесь учился его дед и работал прадед, и это тоже манило женщин. Власть всегда тесно идет со страстью и желанием. Гарри не хотел слыть ловеласом, ветряным и непостоянным, но так хотелось иметь много побед и много опыта, что порой он сам не замечал, как делает боль другим. Гарри редко мучило чувство вины и сожаления, но молодой Лейтон всегда знал, что когда-нибудь в его жизни появиться та единственная, ради которой он изменит в своей жизни все. *** Все же Дженни решила поделиться с мужем своими печалями. Дилан находился на седьмом небе от счастья, он давно мечтал о детях, с завистью смотрел на коллег, которые обзаводились ребенком, и, конечно, беременность Дженни для мужчины стала большой радостью. Только Дженнифер по-прежнему боялась, ведь они не имели собственного жилья, работал только Дилан, а Дженни продолжала мечтать о научной работе. Дети не входили в ее планы. Женщины за последние пятьдесят лет изменились, они перестали мечтать об удачном замужестве, теперь почти все их стремления стали направлены на карьеру и личные удовольствия, и Дженни хотела быть иногда одной из этих женщин. Это немного рабское положение в своей маленькой семье, Дженнифер воспринимала как нечто обыденное и должное. Она понимала, что Дилан решает все, что все будет так, как хочет он, и ее дело только принять это. Он не бил ее, не поднимал руку, любил, но где-то в глубине души жило мерзкое чувство, которое медленно, как жемчужина в ракушке, росло, поднимая голову, в редкие минуты напоминая: все зря. Она боялась в одно из утр проснуться и понять: в ее сердце нет любви, как нет и ненависти, и однажды мимо нее уже прошла судьба. Она наполнялась любовью и нежностью, когда малыш начал толкаться, когда это крошечное существо выказывало свои чувства. Только ради него она прогоняла это скверное ощущение бездумности. Нет, только ради этой крохи она просто обязана быть с мужем, ведь тот так любит ее, и она будет настоящей дурочкой, если уйдет от него. Она станет первой, кто подарит Лейтонам четвертое поколение, первой, кто вообще построил хоть как-то свою жизнь. Дженнифер чувствовала: именно ее поколение что-то изменит в их семье и именно оно будет так же счастливо и несчастливо, как их деды. Полли Энн появилась на свет ранним апрельским утром. Дилан не смог отпроситься с работы и, приехав вечером после долгого трудового дня в больницу, примчался к Дженни. Он искренне был рад, что родилась девочка. Они оба были на седьмом небе от счастья. ГЛАВА 47 Большинство взрослых считают, будто чувства подростков несерьезны и все эти душераздирающие страсти — ярость, ненависть, смятение, ужас, безнадежность, отвергнутая любовь — лишь игра гормонов, тренировочный забег перед Настоящим, из этого вырастают. Это неверно. В тринадцать лет все серьезно, у всего острые края, о них можно порезаться. Некоторые наркотики способны вызвать подобный накал чувств, но возраст притупляет грани, приглушает краски и портит все рассудительностью, рациональностью и страхом. Джоанн Харрис. «Джентльмены и игроки» Май 1969. Бетти быстро бежала по улице, ей надо было успеть в книжный. Она быстро дернула на себя дверь, кто-то в то же время дернул дверь от себя. Они столкнулись, из открытой сумки Бетти содержимое просыпалось на тротуар. Незнакомец помогал собирать ей вещи. Бетти помогла сложить в стопку его книги, проглядывая корешки: Хемингуэй, Гарсиа Маркес, Сартр. Она подняла глаза, и их взгляды встретились. Они поднялись молча, Бетти позволяла изучать себя. — Фредди, — прошептала она. Как так получилось, что она сразу его не узнала? Ведь они не виделись всего два года... А он изменился, стал взрослее и мужественней. — Бетти? Неужели это ты? Боже, как повзрослела! — он протянул ей ее сумку. Это не она! Это не может быть она! Ведь перед ним девушка, красивая и очаровательная. — Да, это я, — она снова улыбнулась. — Пойдем в кафе, я сглажу свою вину, — Бетти посмотрела на него, понимая, что она нравится юноше. Или все, потому что они давно знакомы. Она не могла понять. — Хорошо, — он отвел ее кафе итальянской кухни на Хэрфорд-стрит. — Что ты будешь? — спросил он, она все больше его очаровала, она не знает о своей красоте. — Чай и большое пирожное, — Бетти потупила взгляд. — Как у тебя дела? — ему хотелось знать о ней все, владеть ее телом, умом, душой, будущим. — Все по-прежнему, — Бетти не хотела говорить о семье, не хотела жаловаться — это было не свойственно ей. — Я думал, все изменилось, — Фредди, затаив дыхание, ждал продолжения разговора. — И что изменилось? — интересно, что он думает по этому поводу. — Ты... я... время, — с сомнением ответил он, Бетти засмеялась. — Да, я знаю, а как дела у тебя? — чего она спрашивает, итак сама знает. Живет отдельно от родителей, дышит свободно, любит каждую ночь других и совсем не думает о ней, потому что она слишком мала для него. — Через месяц оканчиваю Инглиский колледж, — Фредди ощутил беспокойство, он боялся, ведь Бетти — дочь Флер, и все возможно. Они долго говорили, вспоминая то короткое лето, рассказывая друг другу о тех годах, что не виделись. — Я хочу тебя увидеть еще и узнать поближе. — Завтра ведь воскресенье. Тогда... у Монумента Нельсона на Трафальгарской площади, в час, — она назначила ему свидание. С ума сошла, наверное. — Я буду ждать! — Бетти улыбнулась немного грустно, понимая, что его нужно подбодрить. — Я приду, — он поцеловал ее пальцы на прощание. Похоже, это была любовь с первого вздоха, с первого взгляда, с первого слова, с первой секунды. На всю ли это жизнь или на короткий миг? Любовь завладела им неожиданно, он чувствовал себя мальчишкой. Вечером он пришел домой и спрятал исписанные ею листы в любимую книжку Дж. Оруэлла «1984», потом заперся и витал где-то далеко. Роджер подметил его растерянное состояние и намекнул остальным, что, похоже, их друг влюбился. Он знал, где она живет, знал ее телефон, но каждый раз преодолевал искушение подойти ближе к Гарден-Дейлиас или набрать номер, прекрасно понимая, что родители не одобрят встречи дочери с мужчиной старше ее почти на десять лет. Как могло такое случиться, что смешная девчонка в детских платьицах завладела его сознанием настолько, что ее невозможно было выкинуть из головы. Он боялся близко подойти к ней, поцеловать, потому что ему захочется большего, но хочет ли она этого, да и ее юность. Его могу привлечь за совращение малолетних. После майского концерта Фредди встретил Бетти с букетом ее любимых георгинов и отвел ее на их место, где признался в любви, целуя тонкие пальчики. Девушка вспыхнула, как яркое солнце, ее глаза загадочно засияли, он приник к ее губам. Бетти задрожала, это был не Патрик, это был не Дэвид... — Я тоже люблю тебя, — ответила она, для нее это все было особенным, чем-то волшебным, словно эту фразу произносила только одна Бетти — и никто другой до нее. *** Лето 1969. Антонио, Брайан и Фредди получили дипломы, но для последнего не это было главным. Все стали замечать, что с началом лета молодой человек подолгу стал где-то пропадать. Его влюбленность была уже очевидна, он напевал что-то романтическое постоянно, повторял русские словечки, играл порой до бесконечности на рояле и перестал ходить по клубам. Первым, кто увидел невинное создание Фредди, был Джо. Он шел по Сэнт-Джеймс-Парк, когда увидел на траве друга, чья голова лежала на чьих-то ножках, обладательница коих кормила его клубникой, привезенной из Аллен-Холла. До этого они ходили в Королевские Садовые Залы на выставку просто весело провести время. Бетти взяла им с собой перекусить, ей нравилось баловать Фредди, а ему — заваливать ее скромными подарками. Фредди, когда девочка наклонялась, крутил ее длинные сережки с зелеными камешками, он выбирал их под ее глаза цвета весенней травы после дождя. Джо замер, девушка, бесспорно, была красива, но очень юна; они с Фредди после каждой ягодки, опущенной ему в рот, целовались и смеялись. — Привет, Фредди, — он не ожидал, что здесь можно увидеть кого-то из знакомых. Он прикрыл Бетти, словно она была обнаженной, не разрешая Джо смотреть. — Привет, — Бетти выглянула из-за Фредди. — Я Бетти Лейтон, — она протянула ему руку, Джо просто пожал ладошку. — Джо Диксон. Мы с Фредди вместе живем и дружим. Ну, не буду рушить вашу идиллию. Фредди, ребята из группы искали тебя. — У нас концерт через неделю, так что пусть не волнуются. Иди, давай, — Бетти опустила глаза. — Что? — Я хочу на твой концерт, — ответила она. — Сохо не для маленьких девочек, — резко сказал он. — А я не маленькая! — Малышка, ну хватит, это же невозможно! — вспылил он. — Давай я сама буду решать, что возможно, а что нет?! Мои родители через шесть дней уезжают, я должна ехать с ними и сестрой, но останусь здесь. — Это как же?.. — неужели ради него она готова пойти на обман? — Прикинусь больной. Я хочу быть с тобой, а не в Париже, я там была сотни раз! *** В Дж-Хаусе буйно цвели розы. Дженни любила приезжать к родителям, хотя бы рядом с ними она могла оторваться от обыденности. Полли отнимала слишком много времени, и, к сожалению, молодая мама забросила свою литературу, заполнив все свое время кастрюлями и пеленками. Она тяжело переживала это, страх потерять мужа постоянно преследовал ее. Однако Дженнифер мечтала о свободе, все так же мечтала побывать в вечернем Сохо, наслаждаться мелодичной игрой гитары и четкими ударами барабанов. По сути дела, она была ребенком, который рано завел детей. Она ощущала, как вся эта веселая жизнь проходит мимо. Начало лета было богато на события. В воздухе был избыток флюидов любви, они были повсюду, и от этого Дженни не могла сидеть дома. Родители, конечно помогали, как и Диана с Виктором, но Дженни все равно впадала в меланхолию, до сих пор не понимая: почему одним достается столько свободы, а ей настоящая тюрьма, под названием брак? Дилан не хотел ничего слышать насчет того, чтобы она начала писать магистерскую работу, и, уж конечно, не было речи о ее работе на дому. Он считал, что прекрасно справится со всем один, и, безусловно, ее заработная плата станет смехотворной добавкой к семейному бюджету. Он любил ее, без сомнений. Но была ли это такая любовь, как у ее родителей? Отец смирился с тем, что Джулия ни на минуту не бросала галерею, как и фотографию; не упрекал и каждый день пытался завоевать для нее все больше мира. Джордж добивался успеха лишь для нее, а Дилан старался жить так, как мог и как ему позволяла жизненная обстановка. По ночам Дженнифер лежала без сна, все думая и думая обо всем, она не могла отказаться от своей прошлой жизни даже ради дочери и тогда она решила все же начать свои исследования. Жизнь такая короткая, чтобы ее бездарно прожить и ничего не оставить после себя. Хоть один след на зыбком песке жизни должен же остаться? *** Родители на две недели уехали в Париж, забрав с собой Алису. Бетти прикинулась больной. Они с Фредди встречались вот уже два месяца, и она под любым предлогом сбегала из дому, чтобы провести несколько часов с возлюбленным. Как только он узнал, что она одна, решил прийти, правда, Бетти не хотела этого. Фредди затеял весь этот фарс, как только она заявила, что хочет идти на его концерт. Его дружки давно хотели знать, кто та девица, к которой парень постоянно бегает. Ни Брайана, ни Джо, ни Роджера она не помнила в тот день, хотя они дружили, но пели все по разным коллективам, и Фредди не смог познакомить ее с ними, но остальные просто сгорали от нетерпения: кто она? В тех местах, что он любил проводить время, особенно в Сохо, ей, девчонке, было не место. Когда Фредди привел ее в магазин, Бетти знала, что для него будет это дорого, и пыталась выбрать что-то простое, скромное. Но Фредди настоял на коротком платье с индийскими мотивами. Для того, чтобы прибавить ей роста, он выбрал босоножки на очень высоком каблуке. Как поняла Бетти, во всей богемной атмосфере у него были знакомые, может, кто-то из них были его любовницами, кто-то теми, с кем он учился или работал. Фредди сам ярко ее накрасил, сделал прическу. Они спокойно прошли в клуб, где мужчина не отпускал ее от себя. Дружки похотливо разглядывали ее, раздевали глазами, делали намеки, которые она не понимала, а Фредди сжимал кулаки, еле сдерживаясь, чтобы ни на кого не накинуться. Бетти только один раз видела, как он потерял самообладание, шесть дней назад на пикнике. Он наигрывал интересные песенки на рояле со своей группой, а потом пришел к ней в их укромное местечко и задал мучащий вопрос: — Ну и как? — Брось их, они тебе обуза, хочешь петь в группе — ищи других, — Бетти отпила из принесенного бокала с шампанским. — Есть у меня на примете два друга, даже три, но... вряд ли они бросят все ради меня, — неуверенно ответил пас. — Почему бы и нет, ведь у тебя потрясающий голос, ты станешь легендой когда-нибудь, — она коснулась кончиками пальцев его лица. — Легендой?! Этот мир так жесток, малышка, столько людей, готовых раздавить тебя, если откажешься делать то, что они говорят, — он гладил ее коленку. — Не стоит туда даже лезть — растопчут, как червя, или сделают своим рабом. Это так, поверь. — Я тебе не верю, — Дженнифер засмеялась. — Какая же ты смешная... А голос — сказка... Я люблю тебя, — прошептал он ей на ухо. — Я безумец, потому что люблю тебя до потери пульса. Нам пора, — вдруг опомнился мужчина. — Паб скоро закроют. — Я пьяна, — прошептала она Фредди, — очень. Я не могу появиться дома в таком виде. — Я отвезу тебя к себе, обещаю, что не буду приставать, — он помог ей подняться с дивана. Всю дорогу домой они целовались в такси, он знал, что нужно взять себя в руки и наконец оторваться от девушки, пока не случилось самое страшное. От машины до своей кровати он донес ее на руках, Бетти еле-еле держалась в туфлях. Фредди приник к девичьим губам, он знал, как такую ее разбудить. Шампанское ударило им в голову, они захмелели от близости. Фредди мягко девушку толкнул на бархатное красное покрывало, придавив своим тяжелым телом. Его пальцы блуждали по ее ногам, маленькой груди, скрываясь за платьем. Бетти тихо застонала, блаженно закрыв глаза. Она немного испугалась и стала вырываться, но пьянящий шепот заставил покориться. Утром она проснулась явно не в своем доме и не своей постели. Рядом сопел Фредди. Она провела по своему телу ручкой и поняла, что была нагишом. Потом Бетти провела по телу соседа по кровати и вспыхнула, вспомнив подробности сумасшедшего порыва. Интересно, он будет сожалеть? Она поцеловала его в грудь, ожидая реакции; Фредди открыл глаза: — Лиса, неужели мало? Ты итак меня ночью замучила, — он лежал неподвижно. — Фредди? — она прижалась. — Да? — А мы, мы же... — сбивчиво начала Бетти, потом увидела алое пятно на простыне... — Да. Потом она тихо вышла из комнаты, слыша, как на кухне Фредди громко с кем-то разговаривает. Бетти робко вышла за дверь. Это было время жарких споров. Весь прошлый год мир лихорадило, появлялись новые люди, молодежь вбирала в себя новые веяния, отвергая старые принципы. Высказывания одурманенного философа[1] о свободе, против войны, что секс и наркотики лучше какой-то там войны в Азии быстро стали основными принципами молодежи, которая устраивала демонстрации, хипповала, курила и занималась любовью, не стесняясь никого, — и все это происходило на глазах тысячей людей в одной из столиц мира[2]. Но все же они искали справедливости, выходя на улицы, митингуя с камнями в руках, а их жестко подавляли или все же принимали их лозунги во внимание. Страсти одолевали все сильнее. Парни порой придерживались принципа «попользовался — отдай другому»; девушки рано лишались невинности, отдаваясь всем симпатичным парням; изобретение мини-юбки сильно раскрепостило женщин; они рассуждали, почему можно мужчинам, и нельзя им. Сексуальное влечение стало чем-то обыденным, повседневным. Любовь перестала быть драгоценностью. Но Бетти же была другая, Фредди чувствовал это. Бетти не слушала хипповую чушь и осуждала подавление Пражской весны[3], прошлой год называла бунтом, побочным эффектом великой войны[4] и новой холодной войны. Она не была пацифисткой и не религиозной, ей не нравились модные идеи, витающие в воздухе, дурь, такая же, что и курят. Она рассказывала ему о светских приемах с отвращением и злостью, называя свой круг обществом индюков и глупых кур. Но все же в чувствах она была свободна и, решившись, выбралась из дома и направилась к Фредди. Она скучала по нему, хотя прошел всего лишь день, пока родителей нет в Лондоне, она предоставлена была сама себе. Бетти подошла к его дому, находя нужное окно, хорошо, что квартира на первом этаже. Свет не горел, его могло и не быть дома, а может, он уже спал. Она боялась увидеть его с другой, боялась, что ошиблась в нем, однако, если решила, надо доводить до конца. Бетти постучала в его окно. Фредди, услышав стук, подумал, что кто-то балуется, но, поскольку сон не шел, все-таки решил подойти. Он поднял вверх раму и увидел девчонку, поверх летнего платья которой был накинут черный плащ с капюшоном; она держала в кулачке завязки, чтобы он не упал с головы; ее глаза дьявольски блеснули, но улыбка была такой же теплой и дружелюбной, как всегда. — Что ты здесь делаешь? — шепотом спросил он. — Я пришла к тебе, — тихо ответила она. — Сумасшедшая. Зачем тебе такой, как я? — Бетти протянула руки, чтобы мужчина помог ей забраться на подоконник. — Я же сказала, что я люблю тебя и хочу быть с тобой, — она спрыгнула на пол. — Тогда закрой окна и задерни шторы, — его руки сомкнулись у нее на талии, губы легко коснулись ее губ, и в нем вспыхнуло пламя. Бетти каждую ночь стала проводить с ним, а в четыре утра возвращалась домой; город к тому времени уже не спал, и ей казалось, что все знают, где она была и что делала. Фредди научил ее испытывать блаженство, научил таким ласкам, о которых она и не могла помыслить, а она изучала его тело, анатомию их оргазма и ощущала себя в эти минуты, лежа в его объятьях и вдыхая аромат табака, самой счастливой. Бетти легко удавалось спрыгивать по веревке со второго этажа своего дома, даже тогда, когда вернулись родители домой. Бетти была счастлива. В ее мирке были покой и любовь. *** Они гуляли по Пиккадилли. Она позволяла ему себя целовать, обнимать за талию, но была какой-то сегодня другой, тихой и спокойной, не спорила, как обычно. Она пребывала в смятении, все чувства сплелись в один клубок, сердце почему-то плакало, однако характер не позволял вслух говорить о переживаниях. Вот только Фредди все видел, все подмечал, что с ней твориться, что тревожит ее. Разум Бетти лихорадочно воспроизводил детали последних трех дней. Мучило ощущение, что она что-то упустила из виду. Наверное, причина в кузине Виктории Дю Саллье. Она видела ее впервые в жизни, и эта двенадцатилетняя девчонка с оленьими голубыми глазами, копия бабки Эдит, уже доставляла неприятности только своим присутствием. Но поскольку в Аллен-Холл не было хозяина, а Эдит не хотела жить в Спенсер-Хаус, что в дали от Лондона, да и Марк, по ее мнению, мог посягнуть на честь внучки, она и выбрала Гарден-Дейлиас. Уж лучше бы Дж-Хаус, думала Бетти, там и места было больше, да и, кроме Джулии и Джорджа с Мери-Джейн, там никто не жил. Виктория вечно лезла не в свое дело, как и бабка Эдит. И они обе знали о ее романе с Фредди. Бетти судорожно вздохнула: лишь бы это не дошло до ушей отца, она боялась его гнева. Сейчас она была слаба против него. Только через много лет она сможет отстаивать свое право на свою собственную жизнь. На город опускались сумерки, и Фредди провел ее в какой-то закоулок, где прижал ее к стене. В близости было столько горечи, что Бетти показалось, словно любимый прощается с ней, словно боится ее терять, но и она сегодня была другой, будто ощущая, что это их последний день. К несчастью, Виктор именно в этот час вернулся в столицу из Антрима и увидел, проезжая по улицам, целующихся Бетти и Фредди. Он пришел в ужас. Нет, не от того, что они встречались, — оттого, что слишком рано для них все это произошло. Бетти еще слишком юна, да и Фредди не встал крепко на ноги. Это прекрасно, что они любят друг друга, и он рад за них, но Роберт... Его сын явно будет против. Роберт был больше материалистом, для него важно место в обществе и жизни, деньги, состояние — это главные атрибуты. А Фредди... Он не подходил ни по одному из пунктов. От Боми Виктор знал, что молодой парс снимает квартиру, живет непонятными заработками, поет по пабам. Он другой веры, другого склада ума. Ох, если бы Фредди согласился, что бы он, Виктор, дал ему путевку в жизнь... но нет, Фредди, по своей сути, был таким же, как и он, поступал, как он в свое время, и Бетти была такой же; неудивительно, что они встретились без чьей-то помощи. Виктор попросил изменить маршрут и заехать к Боми и Нитте. Когда он пришел, Нитта выразила ему свои соболезнования, но Виктор отмахнулся. Его отцу было девяносто четыре года, а его матери девяносто; Лейтоны всегда отличались долголетием, особенно мужчины, но не женщины, однако Каролина проинтриговав всю жизнь, как ведьма, казалось, была бессмертна. Боми, ничего не мог сделать, потому что Роберт уже все сделал за них. *** Бетти спускалась вниз, зная, что опаздывает на свидание с Фредди. Она шла, как ни в чем ни бывало, когда увидела отца, потягивающего виски, сидя в кресле. — Куда ты собралась? — она прогнулась под его тяжелым взглядом; Виктор встал, подходя и нависая, как коршун. — С девочками в Гайд-парк, — придавая голосу уверенности, ответила она. — Нам надо поговорить, это займет всего десять минут, — он завел ее в свой кабинет, Бетти стала судорожно глотать воздух. — На, читай, — сердце ее упало: почерк Эдит. «Уважаемый мистер Лейтон, Ваша дочь встречается с взрослым мужчиной...» — дальше она не могла читать, буквы поплыли перед глазами. Он все знает, он знает о них с Фредди. Боже мой!.. — Это ложь, — прошипела она. — Нет, милая моя, не ложь. У меня достаточно доказательств. Ты что, думала, я позволю такое в своей семье?! Что ты себе возомнила?! — Бетти встала, тряхнув головой. — А что ты себе возомнил! Я люблю его! Я хочу быть с ним! Если ты что-то сделаешь ему, я перережу себе вены. Тиран! Деспот! — крикнула она. Роберт дал ей пощечину. Она отшатнулась, прижимая ладонь к щеке. — Ах, ты, маленькая дрянь... Ну, ничего, у меня есть на тебя управа. Выбирай: либо его свобода, но ты оставишь его навсегда, либо твоя любовь, и я посажу его за совращение малолетки. У меня хватит связей сделать это. Выбор за тобой, моя прелесть. — Я ненавижу тебя, ненавижу, буду ненавидеть всю жизнь! — крикнула она. — Вот и умница. Глория собрала твои вещи, три недели до школы проведешь у Марка. И найди достойного парня своего возраста или немного старше тебя, — он не успел договорить, как она, хлопнув дверью, убежала к себе рыдать. Все рухнуло в короткий миг. А что Фредди, что он подумает? Отец наверняка будет следить за ними. Она обнимала себя и рыдала. Так она впервые лишилась чего-то главного в своей жизни. Фредди прождал ее три часа, за эти сто восемьдесят минут муки он успел выкурить полпачки сигарет. Он все ждал, ждал, а ее все не было и не было. Потом юноша пришел к себе и впервые в жизни крепко напился, чтобы забыться. Когда все вернулись и обнаружили его мертвецки пьяным, поняли, что что-то стряслось. Брайан догадался, что все это из-за Бетти, он знал, как она дарила ему ночи, себя всю, и Джо сразу понял, что родители девушки все знают. И что без Флер здесь не обошлось. Так оно и было. Именно она подтолкнула мужа к такому решению, хотя могла сказать, чтобы он закрыл на это глаза и продолжал притворяться незнающим. Но она не могла стерпеть этого: ее бывший любовник и ее дочь. Да, она ее соперница! Все новые вещи — свидетельство того, что Фредди не хотел быть с ней, он хотел быть с ее дочерью. Чего он в ней нашел? Хотя она явно преобразилась. Но Бетти никто не считал красавицей, да и причина толпы ее поклонников Флер была не ясна. Флер прошла к мужу, приобняла его и, поцеловав, прошептала, что он сделал все правильно. В этот момент появился Виктор. Было уже поздно, он понял это, как только вошел в дом. — Где Бетти? — его голос был как гром среди ясного неба. — В Спенсер-Хаусе, подальше от этого Бульдасары. Пока они не стали любовниками и не нарушили мои планы, — конечно, Роберта ожесточило предательство Армана и неудачный брак, отсутствие любви и сына, и бунт Бетти разозлил его еще больше, но это не повод рушить ее жизнь! — Ты понимаешь, что наделал? Я хотел их поженить... Да она всю жизнь будет ненавидеть тебя! — Виктор схватил сына за грудки. — Что ж ты творишь?! А ты с ним согласилась! Они же любят друг друга!!! — Она будет благодарна, — Флер кивнула, подтверждая слова мужа. Виктор отпустил Роберта. — На меня не полагайся, я буду ей помогать, даже если это будет противоречить тебе, — и Виктор быстро ушел. Теперь в будущем он всегда будет помогать внучке, даже если против воли Роберта. Он позвонил другу, сказав, что за их детей все решил его сын. Боми первый раз за много лет приехал к сыну, увидел его состояние, он понял, как сильно парень любит ту девушку. Боми обнял его и решил сказать правду, чтобы он не мучился, не думал, что Бетти предала его. *** Антонио просматривал почту, когда увидел письмо без обратного адреса, на конверте было просто написано витиеватым, слегка неразборчивым почерком: «Фредди». Он вошел в комнату друга, отдал ему письмо и вновь попросил больше не пить. Фредди пробурчал, что его достали уже озабоченные девицы, но когда понял, чей это почерк, встрепенулся и раскрыл письмо, вчитываясь в каждую строчку: Милый, любимый Фредди, Прости, что все так получилось. Я много раз думала, где допустила ошибку, но нигде ее не нашла. Наверное, так будет лучше для нас с тобой. Я сижу под арестом далеко от Лондона, зная, что ты страдаешь. Но и мне больно, так больно, что я думала покончить с собой. Но ведь это не выход для нас обоих, и я люблю эту чертову жизнь, я должна жить хотя бы ради тебя. Я выбрала твою свободу и спрятала в глубине сердца свои чувства. Я люблю тебя, и это будет во мне всегда, умоляю: не горюй, я не стою этого, никто на свете не стоит этого. Поверь в себя, ты — талант, не растрать его просто так. Будь счастлив, встречайся, влюбляйся, женись. Только и ты дай мне право на это. Я люблю тебя и прошу: не ищи меня, не ищи со мной встреч ради себя, ради нас, ради наших чувств, — а я буду ждать тебя, неважно, когда мы встретимся: когда мы будем старыми или еще полными сил. Мы обязательно еще встретимся в этом мире, мы будем вместе, просто жди, когда настанет время, наше время. Не пиши мне, не делай мне больно тем, что я могу слышать тебя, но не могу обладать тобой, не могу касаться тебя, дарить тебе себя. Я не говорю «прощай», я говорю «до скорых встреч, моя любовь». Проживи эту жизнь ради меня, доставь мне удовольствие увидеть тебя на сцене по-настоящему. Я люблю тебя. Твоя навеки, Бетти. Ты будешь жить в моем сердце всегда, Фредди. Он сотни раз перечитывал письмо. Она просила свободы, но обещала ждать. Она хотела любить независимо от всех, но не смогла. Она была и останется любовью всей его жизни. Флер, порядочная дрянь, попыталась испортить ему жизнь и почти сломала собственную дочь! Только похотливая самка так поступит! Сколько он знал таких пар: ему далеко за двадцать, а его юной невесте шестнадцать, — но Флер это не остановило. Он отверг ее, а она отобрала у него Бетти, эту солнечную девочку. В ее строках он понял, что ей придется стать стальной, несгибаемой, чтобы сохранить свою самобытность. Фредди положил письмо к ее стихам. «Жизнь такая короткая и такая странная», — подумал он. *** Виктор устало посмотрел в окно машины. Правильно ли он поступил? Правильно ли он сделал, когда жестоко надавил на собственного сына, чтобы была счастлива его дочь? Диана утешала супруга, твердив о правильности его действий. Но иногда он ненавидел себя. Бетти конечно же, обрадуется, когда узнает, что ни Роберт, ни Флер не будут мешать ей. Он хотел, чтобы она была счастлива, и счастлива она могла, похоже, только с Фредди. Виктор вообще смутно помнил, как принял это решение, он даже не понимал, что им двигало в тот момент, когда он зашел в кабинет сына: — Либо ты позволишь им быть вместе, либо я лишу тебя всей твоей праздной жизни, — этот ультиматум напомнил Виктору, его отца, такого же деспотичного и тираничного, но делал он это исключительно ради Бетти, а не заводов, как его отец. Роберту скрепя сердце и подавив гордость пришлось с этим согласится. Флер сразу же заявила — когда-нибудь он бросит ее, или Бетти сама не выдержит всего этого, и уж точно сама кинет этот ловеласа. — Бетти, — Виктор переступил порог ее комнаты в Спенсер-Хаус, — у меня хорошая новость: собирай вещи, поехали в Лондон, я отвезу тебя к Фредди. — Что? — она часто заморгала, не веря своим ушам. — Я все решил: вы будете вместе, — она кинулась к деду. — О деда, о, спасибо, — он обнял ее. Виктор высадил ее у дома Фредди, она с бьющимся сердцем выпрыгнула из машины, быстро заходя в подъезд. Она позвонила в дверь, открыл Брайан. — Он дома? — Брайан на автомате кивнул. — Бетти, что ты здесь делаешь, ты и так разбила ему сердце, — Бетти лишь мило улыбнулась, она прошла в коридор, поняв, что Фредди на кухне. Она тихо подошла к нему, закрывая ладошками ему глаза. — Я всегда с тобой, — прошептала она ему на ухо. — Это просто сон, — Фредди развернулся к ней. — Скажи, что мне приснилось, — она покачала головой. — Мой дед волшебник, только благодаря ему мы будем вместе, — ответила Бетти, положив голову ему на грудь. — Я люблю тебя. Очень. Домой Бетти вернулась в приподнятом настроении, после того, как они полдня занимались любовью и игрой на рояле. Фредди проводил Бетти до дома, теперь им не нужно было прятаться и скрываться, теперь они наконец-то стали свободными от своих тайн. Сейчас Бетти было плевать на Роберта и Флер, ей было все равно, что они думают. Она любила и была любима, а мнение непутевых родителей ее не заботило. Она глубоко дышала, ощущая себя впервые настоящей. *** Осень 1969. Грэг Пэк и его два друга — Джон Цабли и Джеймс Вульф — переехали из Шотландии в Лондон, и новая школа и компания пугали их. Никто из них не знал, что ожидает их, и неизвестность наводила страх. Их отцы дружили с детства, у них был общий бизнес по недвижимости, но Эдинбург показался им тесным через десять лет, и Гэри Цабли предложил переехать в Лондон, где они хорошо устроились. Детей отдали в престижный лицей, родители восхищались, что их дети извлекают звуки из чего угодно, и им нравилось, что дети помышляли о большой карьере. Но для Грэга первый день в школе был отмечен счастливым знамением: он увидел ее и влюбился. Бетти проходила по коридорам музыкальной школы и внезапно услышала игру рояля и пение. Она тихонько зашла в кабинет и встала рядом с пианистом. Тот встал, обнял ее за талию и поцеловал в теплые губы. Все произошло так неожиданно, что она не успела опомниться, как ощутила знакомую волну нежности, что испытывала с Фредди совсем недавно. Ее посетило дежавю, когда она увидела его. Она успела разглядеть незнакомца. У него были черные, коротко стриженые волосы, нос с горбинкой и пухлые губы. Он был чем-то похож на Фредди и в то же время не похож. — Отлично играешь и поешь, — она до сих пор была в его крепких объятьях. — Я не пою. — А зря. — Это я знаю, а ты бунтарка и дикарка, сразу видно: обожаешь рок-музыку, — он все не отпускал ее. Нет, она не любила ее отчасти, но Фредди приучил любить. Бетти была приятна его компания, и этот незнакомец ее просто очаровал, и прямо сейчас она была готова открыть ему сердце. — Я Бетти Лейтон, — прошептала она, еле дыша. — Грэг Пэк, буду учиться в твоем классе. После уроков он увидел, как Бетти кружит высокий черноволосый парень в кожаной куртке, они поцеловались и, смеясь, куда-то пошли. Фредди, узнав о том поцелуе в классе, еле подавил приступ ревности, Бетти лишь мило улыбалась. Он сдержал свой порыв, позволив ей общаться с этим парнем. Он понимал, что Бетти нельзя запрещать, она не потерпит этого и, конечно же, будет задыхаться от чрезмерного внимания. Лучше позволять и наблюдать из далека. Позже он был очень рад, что благодаря этим парням она нашла себя, организовав вместе с ними рок-группу «Контрасты». *** День клонился к концу, солнце лениво опускалось за горизонт, отдавая свое последние тепло. Уже блеклые лучики заскользили по фасадам домов, заглядывая в окна, опаляя пестрые листья, напоминая лишний раз о приходе осени. Ночью безумно хотелось разогреть камин или завернуться в теплый плед и никогда больше оттуда не вылезать. Осенью всегда приходила некоторая апатия, весной же все просыпались, летом же все просто дышали жизнью; город хоть и замирал, но все равно кипел, ибо у них, молодых, больше не было такой размеренной жизни, как у их родителей. Бурные шестидесятые не давали спать спокойно, постоянно нужно было что-то делать, постоянно нужно было чего-то достигать, иначе проиграешь в схватке с жизнью. Выйдя на улицу после долгой смены, Гарри пошел домой. Усталость была вообще не присуща ему, и после долгих рабочих дней он мог отдыхать, не сидя дома на диване. Он все так же бывал в Сохо, наслаждаясь ударными и гитарой, по-прежнему ища жертву на ночь, пока он не хотел любви. Часто в таких местах юноша пересекался с Фредди, но этого парса он больше не замечал с другими девушками, значит, Бетти серьезно и надолго захватила его. Молодость Гарри хотел растратить так, чтобы в зрелые годы не думать ни о чем, не задумываться о своих поступках, не думать о той боли, что он причинил кому-нибудь, и о тех, кто причинил боль ему. С коллегами Гарри старался держаться ровно, не наживать врагов, с однокурсниками — не принижая их достоинств, даже у самых глупых; он был романтиком и думал, что всем и всегда можно угодить. Но, как часто бывает по молодости, мы часто ошибаемся, гоняясь за призрачными идеалами. Жизнь всегда так странна, что просто не знаешь, куда в следующих раз она тебя заведет. Его квартира все так же пустовала. Джордж, смотря на себя, свое романтическое прошлое, мечтал, что его сын также рано вступит во взрослую жизнь и влюбится однажды, в ближайшем будущем, как и он, — один раз и навсегда. Джулия понимала, что Гарри не из тех, кто кидается в чувства, как в омут, с головой. Раз он хирург, то ему больше присуща рассудительность, и перед тем как затеять какую-либо авантюру, сын будет долго думать. Ее старшие дети были больше прагматиками, кроме, наверное, М-Джейн, всегда готовой броситься в огонь. Гарри решил не идти домой, а сразу же направился в Сохо изведывать все темные стороны своего характера и своей страсти. Сегодня кто-то играл, правда, бездарно, но публика, привыкшая к протесту, живущая им уже несколько лет, наслаждалась этой грубой игрой. Гарри выпил пинту темного пива, достал сигареты, чтобы закурить, как к нему подошла белокурая девушка в синей мини-юбке и такого же цвета жакете. Она оперлась локтями на барную стойку, весело разглядывая парней, закачивающих в себя пиво. Она улыбнулась Гарри, наклоняясь к нему, внимательно изучая. — У тебя будет сигаретка? — спросила она, поправляя свои по-мальчишески остриженные белые локоны. — Будет, — Гарри вытащил пачку сигарет, протягивая собеседнице, потом из кармана выудил зажигалку, поджигая сигареты — свою и девушки. — Я тебя никогда здесь не замечал. — Я редко хожу сюда, музыка здесь дрянная, — ответила она, снова улыбаясь, — мне нравиться один пианист из «Козерога», у нас все девчонки торчат от него. — Я его знаю, — Гарри хищно улыбнулся: вот сейчас Фредди, сам того не ведая, станет его козырной картой. — Правда? — она захлопала ресницами. — А... он свободен? — ее голубые серые глаза на мгновенье наполнились счастьем. — Нет, у него есть девушка, — а вот еще одна карта — его Бетти. Просто потрясающе. — Небось, она уродка, — Гарри ухмыльнулся, — он просто душка, я никогда ее не видела рядом с ним. — Она моя сестра, — произнес он, — двоюродная, — потом добавил он, — и просто красавица, все парни сходят по ней с ума. Фредди не бросит ее. Зачем он тебе? Он же просто рокер, который уже к кому-то привязан, а я... свободен. — Дерзости тебе на занимать, — протянула она. — Я хирург, ну, почти, — блондинка рассмеялась. — А я почти актриса, — она протянула ему руку. — Офелия Майлз. — Гарри Лейтон, — он поцеловал ей руку, — хочешь выпить чего-нибудь? — Если воды, — Гарри кивнул бармену, Офелия жадно отпила из стакана. — Ну, что ж, рассказывай о себе. Офелие недавно исполнилось восемнадцать, и она наконец-то смогла исполнить давнюю мечту — сбежать из-под пристального надзора отца, женатого на своей работе, вечно пропадающего на съемках, который не смог признаться дочери, что развелся с ее матерью, начинающей театральной актрисой Эбони Эванс из-за ее одной-единственной измены. Сам он, как продюсер, имел властный характер, как в жизни, так и на работе, мог делать все, что пожелает, поэтому спать с исполнительницами главных ролей он любил. Эбони же, как и любая жена, терпела как могла, пока не изменила сама. Корин, узнав, поспешил отобрать у нее дочку, и поэтому Офелия росла без матери, под колпаком отца-тирана. Поступив в колледж, она решила быть немного самостоятельнее, что тоже не позволял отец. Она с пяти лет по договоренности была обручена с Джерри Уокером, сыном Кеседи, партнера Корина. И Офелия стремилась исполнить волю отца, но, получив немного свободы, поспешила прыгнуть в постель Джерри, чтобы понять, если ли между ними страсть. Лишив ее невинности, Джерри решил избегать ее, чтобы Корин Майлз не имел к нему претензий, да и прельщали парня не разборчивые связи: Офелия же должна была хранить ему верность. И вот на горизонте появился обаятельный, сексуальный Гарри Лейтон, к тому же ее ровесник, в отличие от Джерри, с которым у нее была разница в шесть лет. Гарри был умен и романтичен, и Офелию потянуло к нему, безумно потянуло, так, что она не могла себе приказать не желать его, этот ирландец безумно привлекал. И Офелия решила: будь, что будет, и если ей суждено стать его любовницей, она станет, если он захочет быть ее другом, так и будет. Идти против течения — качество, совсем не свойственное ей, она не могла и не хотела бороться с преградами. ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ Философа — [1] — имеется в виду Маркузе или Фромм. [2] — имеется в виду выступление в Амстердаме, 1967. Подавление Пражской весны — [3] — события студенческих и всевозможных демонстраций 1968, а также события в Праге, выступления в Италии и другие мятежные события этого года. Великая война — [4] — Вторая мировая война. > ГЛАВА 48 Ох, и хороша ты, страсть, называемая любовью. Не ревнуешь — скучно. Ревнуешь — начинается зверский ад. Альбер Коэн, «Любовь властелина» Лето 1970 Гитара вторила роялю, прекрасно обрамляя тонкую игру. Музыка плавно лилась, как весенний ручеек, лишь иногда ее поток усиливался, и гитара объявляла яростную партию. Поставив чашку чая на пол, Бетти уткнулась в свою книгу. Фредди с ребятами репетировал, и, как всегда, он взял ее с собой. Прошел уже год, как началась их история. Иногда Бетти казалось, что она знает этого парня сотню лет. Они все так же являлись ненасытными любовниками, которые по-прежнему сходили с ума друг по другу. Бетти привыкла к его ревности, потому что сама не была охвачена этим чувством, она согласилась с тем, что он провожал ее из лицея до дома, что после каждого свидания доводил до двери Гарден-Дейлиас. В это лето она не поехала в Ирландию, решившись остаться рядом с Фредди, ей было тяжело жить без него даже день, и она очень хотела излечиться от своей зависимости, но не могла. Днем она сходила с ума от того, что не видит любимого, ночью — от того, что не с ним, не в его постели. Бетти посмотрела на Фредди: как же она любит его! Юноша просто заваливал ее милостями, даря вечное ощущение праздника. Флер только и твердила: когда-нибудь он перегорит и бросит ее — но она не верила в это, только в то, что все это будет вечным для них. — Как тебе? — Фредди убрал пальцы с клавиш. — Мне нравится, — ответила Бетти, подходя к нему, он заключил ее в кольцо рук, утыкаясь носом в ямку на шее. Брайан, Джо и Роджер заулыбались, она знала, что порой им это не нравиться и часто старалась найти тысячу причин, чтобы не идти на их репетицию. — Меня ждет М-Джейн, — она отняла его руки от себя. — Хорошо, когда встретимся? Завтра? — он продолжал крепко ее прижимать к себе, она даже не заметила, в какой момент эти руки снова оказались на ее талии. — Я думаю, утром. Я люблю тебя, — она поцеловала его в нос. — Я пойду. Утром Бетти пришла к ним на квартиру. Брайан готовил общий завтрак, Роджер принимал душ, а Джо считал деньги за концерт в гостиной. Фредди был у себя в комнате, Бетти вошла в спальню, он курил на балконе и не слышал, как она сняла с себя голубой сарафан, как, завернувшись в простыню, опустилась на постель, а когда увидел, на его лице появилась хищная улыбка, халат лег на пол, простынь скользнула с тела Бетти к изголовью. Фредди прижал Бетти к постели, вдыхая свежий аромат ее кожи, чувствуя, как его кровь становиться жидким металлом. Она шумно втянула в себя воздух от его интимных поцелуев, от его жаждущих пальцев. Бетти сжала его плечи, притягивая к себе, возбуждение росло в ней, с этим она уже просто не могла справиться. Она обессилено закрыла глаза, потеряв остатки своего разума. Бетти, как всегда, провалилась в бездну чувств, как всегда забыла обо всем рядом с ним. Фредди всегда знал, как довести ее до исступления, так чтобы она умоляла его. Никто бы никогда не назвал эти отношения здоровыми. Фредди должно было исполниться двадцать три, Бетти было пятнадцать, этой любви не должно было быть, но она жила, она дышала. Бетти теперь уже не боялась отца и матери, ее мало уже что беспокоило, только Фредди не знал, как сказать Бетти о своей прошлой связи с ее матерью. Фредди вздохнул: как же он не хотел ехать на этот ужин в Аллен-Холл, зная о присутствии Флер там! Она наверняка до сих пор вожделеет к нему, и уж не упустит случая напомнить о том кошмаре, унизив Бетти и вынудив ее бросить его. Фредди сел, Бетти упала на подушки, он взъерошил волосы. Нужно все сказать сейчас, найти в себе смелость и рассказать, опередив Флер. Юноша отстранился, затаил дыхание, как же чертовски сложно признаться! — Нам надо поговорить, — Бетти открыла глаза. — После этого, возможно, ты меня бросишь, — в ее глазах застыл немой вопрос, — у меня был роман с твоей матерью... — Это не ново, — Бетти тихо, нервно рассмеялась. — Я знаю о художнике и ее других любовниках, это же было не вчера. У него словно камень упал с плеч. Встретив Флер в коридоре Аллен-Холла, Фредди дал ей понять, что Бетти знает обо всем. Флер ответила, что однажды он сам совершит необдуманный шаг и Бетти сразу же бросит его, но парс отмахнулся. Флер больше не предоставляла для них угрозу. Как он мог так ошибиться в Бетти, подумав о ее уходе! Сегодня утром он прочитал в ее глазах глубокую, безграничную любовь к нему. Его ревность вызвала в ней бурю эмоций, которые она не пожелала выплеснуть. Даже когда злится, она прекрасна, божественна! Эта Венера кружит голову всем ее окружающим мужчинам, но она же не виновата в этом… Он ревновал ее, ревновал! Значит, эта богиня навсегда украла его сердце. У них была целая вечность впереди. *** Ноябрь 1970. Театральное историческое платье, полетело на пол, внутри нее просто бушевала буря. Злость все сильнее охватывала ее, как только она начала по-настоящему жить — Джерри вернулся из Торонто. Офелия пнула сумку. На столе лежал букет алых роз. Офелия смыла грим. Изображать возлюбленную Отелло оказалось очень легко, она сама ею сегодня была. Только стоило им выйти на поклон, как появился Джерри, а ведь ее ждал Гарри. Черт бы его побрал! Она не изменяла ему с Гарри Лейтоном, но явно намеревалась это сделать. Только пусть попробует рассказать ей о своих чувствах, она прекрасно осведомлена о его изменах в Канаде, чего он ждал от нее? Покорности? Что она, живя в свободном Лондоне на исходе бунтарских шестидесятых, вступая в эпоху безнравственных семидесятых, будет хранить ему верность? После того, как он, особо не сопротивляясь, переспал с ней и сбежал? Она кинула букет на пол. Он ждал на улице. — Ты прекрасна, дорогая! — он обнял ее, она просто сжалась вся от гнева. Да как он смеет! — Пошли, отужинаем? — Не сегодня, я страшно устала, давай, завтра? — она изобразила на лице милую улыбку, на непроницаемом лице Джерри появилось смущение, его почти черные глаза странно блеснули. Офелия робко дотронулась до его каштановых волос. — Прости, я просто не ждала тебя, я нахожусь в весьма странном состоянии, мы ведь не виделись целый год... — Надо было тебе позвонить, но я хотел сделать сюрприз, — она звонко поцеловала его в губы. — Я довезу тебя, — слава Богу, у нее квартира в Сохо, будет просто сбежать к Гарри. Он довел ее до дверей, там они расстались. Офелия подождала, когда он уедет к себе домой, быстро одевшись, она отправилась в клуб. Сегодня играли «The Simple Things»[1], но ее больше не привлекал тот пианист с сексуальным голосом. Ей нравился Гарри Лейтон. — Где ты была? — она прерывисто обняла его, на несколько секунд задержав в своих объятьях. — Я давно жду тебя. Фредди, — он помахал пианисту, и тот подошел с красивой невысокой девушкой в алой мини-юбке и свободной желтой блузе. — Это Фредди Менори, — о, как Бетти нравилось, как звучит его псевдоним. — Это Бетти, моя кузина, а это Офелия Майлз. Ты сегодня играешь тоже? — он обратился к брюнетке. — Да, Фредди уговорил. Для всех я Бетти Бульдасар, — Фредди рассмеялся. — Мне нравится, как это звучит, будто ты уже моя жена, — он поймал ее руку, унизанную крупными браслетами. — Не раскатывай губы, Менори, — Бетти развернулась на высоких каблучках и отправилась за кулисы. — Было приятно познакомиться, — Фредди поцеловал руку Офелии. Действо было просто волшебным, Бетти спела одну песню, Фредди со своей группой отыграл превосходный концерт. Офелия весь вечер не отходила от Гарри. Они были знакомы год, а он все не решался переступить черту, но сегодня она будто сама хотела этого. Они вошли в его квартиру, но до спальни так и не добрались, Гарри в нетерпении скидывал с себя одежду, раздевая и Офелию, что дрожала в крепких объятьях, таяла, как снег, от одной мысли, что сегодня отомстит Джерри за кутежи в Торонто. Гарри подхватил ее на руки, положив на узкую софу в гостиной. Она вскрикнула, что он делал с ней, что творил! Она вся стала напоминать комок обнаженных нервов, ее тело остро реагировало на его прикосновения, его поцелуи. Офелия падала с ним в бездну, она вдохновенно любила его этой ночью, в ее душе зажигались знакомые огоньки, в ее сердце распространялось пламя, потушить которое Гарри уже не был в силах. С той осени все пошло своим чередом. Джерри снова уехал, а Офелия продолжала наслаждаться обществом Гарри. Теряясь в его объятьях каждую ночь, утром она все больше понимала, как крепко к нему привязана. Она не хотела этого, как и он, в их нынешней жизни этому не было места, сегодня было слишком беспечным, завтра — туманным, никто не загадывал наперед, их поколение привыкло жить одним днем, даже не догадываясь, к какому будущему они идут. Любовники знали: раю когда-нибудь наступит конец, и каждый пойдет своим путем, не оглядываясь назад, не думая об ошибках прошлого, заперев его на замок, как монстра, не позволяя вырваться наружу. А осень все не уходила. Призрак плохих перемен витал в воздухе. Жаль, что тогда они не смогли его почувствовать, его глушил аромат радости, чистоты и мира. Но все меняется, и, как мы уже знаем, затишье — это покой пред бурей, и, может, эта буря будет еще сильнее предыдущей. Начнется шторм, а что уцелеет после него, может быть, ничего? И можно ли будет собрать что-то сломанное? Раньше это получалось, а теперь? *** Весна 1971. Антонио Серж вернулся из Штатов совсем другим человеком: было покончено с простым сексом, он хотел любви. Там он сильно обжегся, когда понял, что им пользуются просто так. Он терпеть не мог, когда обманывали его, он мог обманывать, но не его. Хозяйка дома откровенно пользовалась им и несколько не скрывала это, шантажировала, говорила, что если не будет удовлетворена, все расскажет мужу, а затем в его постель прыгнула ее дочка. Весь этот год он чувствовал себя мерзко, и, получив большие деньги за заказ, Антонио решил возвращаться домой, отказываясь от других заказов. Он не хотел, чтобы им пользовались. Поэтому воздух Лондона стал для него лекарством. Друзья уже не жили на прежней квартире, он потерял с ними связь. Он снова занялся рисованием натурщиц, но больше не спал с каждой, решив вести образ аскета. Повторение прошлого опыта пугало, Антонио не хотел чувствовать себя грязью. Он испытывал постоянную апатию и постоянное беспокойство. Но в один день его жизнь перевернулась. В первый раз он увидел ее на улице, она ждала подругу на одной из узеньких улочек Кенсингтона. Он сразу ее приметил, ее тоненькую фигурку, развевающиеся огненно-рыжие волосы, как грива у льва. Она смотрела на часы, а он так и не решился к ней подойти. Через три дня он снова увидел ее, она шла в их любимый когда-то книжный магазин. В третий раз он заговорил с ней, когда нашел ее одну на скамейке на Трафальгальской площади. Девушка что-то записывала, видно было, как она захвачена творческим экстазом, как она подбирает каждое слово, смакуя фразы, перебирая в уме свои мысли. Антонио присел рядом со стаканчиком кофе в руке. — Хотите, вас нарисую? — спросил он, зная ,что это когда-то безотказно действовало, когда-то этой фразой он мог любую затащить к себе в постель. — Зачем? — он впервые увидел ее болотные глаза, оттеняемые персиковой кожей. Он видел глаза подружки Фредди, но эти были совсем другими — страстными, колкими. — На память о молодости, — она заливисто засмеялась, этот смех заполнял ему душу. — Я и так слишком молода, чтобы не думать по этому поводу, — она снова потупила взгляд, но захлопнула тетрадь. — И сколько же вам лет? Мне вот двадцать пять, — ответил он. — Семнадцать, — она смущено спрятала глаза, ее щеки покрылись легким румянцем. — О, и прям юны! — воскликнул он, скрывая беспокойство. — Вы не назвали себя? — Мери-Джейн Лейтон, можно М-Джей, — вот черт, кузина Бетти! Просто невозможно. Она врет. — Антонио Серж. Вот и познакомились, — она протянула ему ладошку, он пожал ее. Жизнь так замысловато переплетала их судьбы, связывая, опутывая паутиной тайны и загадок. Они стали встречаться, для Антонио это не стало простым развлечением. М-Джей была не так юна, как в свое время Бетти у Фредди, будущим летом она заканчивала лицей и поступала на журналистский факультет. Он бы рисовал, а она бы писала, у каждого творческая свобода, думал он. Она познакомила бы его со своими родителями, и они бы полностью одобрили ее выбор. Ему нравилось ее обнимать, целовать, но он не склонял ее к большему, оберегая от своих же собственных желаний. Он боялся себя, того, как может поступить. Когда он открыл ей душу, когда поведал, каким он был до поездки в Америку и что он пережил там, М-Джейн обняла его, гладя по голове, для нее все это не имело значения, для нее все это было пылью. Его душа успокаивалась рядом с ней, он обретал покой. Антонио взял из банка небольшую сумму, купив красивый изумруд в форме капельки, подходящий к ее горящим глазам. — Боже, как красиво! — воскликнул она. Антонио повернул ее к себе спиной, надевая кулон, его пальцы заскользили по ее полуобнаженной спине, он прижался к ее позвоночнику губами. — Я люблю тебя, — прошептал он ей на ухо. Она развернулась, в ее глазах стояли слезы. Почему она плачет? Что он сделал не так? Что он натворил? Может, не этого она хотела? Антонио судорожно вздохнул. Ее руки обвили его шею, голова приникла к его широкой груди. Она зарыдала у него на груди, от счастья, конечно же, и теснее прижалась. — Я люблю тебя, люблю тебя, — вторила она, находя его чувственный рот, отвечая на отчаянные поцелуи. М-Джейн не хотела скучной любви, как у Дженни, она хотела праздника, взрыва, и с этим испанцем наконец познала это счастье. Когда призналась, будто прорвало платину, открыло все шлюзы, он не понимал, почему так долго сдерживал себя, почему скрывался от самого себя, почему боялся того, что должно было произойти в его жизни. Впустив Мери-Джейн в свою жизнь, он впустил в сердце любовь, то чуждое, то отвергнутое им и обретенное сейчас, с ней, с его Мери-Джейн, безграничное счастье. *** Они вместе шли к нему домой, но когда она попросила себя нарисовать, он стал сопротивляться. Она молча разделась, хотя было видно, что испытывает некое смущение, и он решил, что и для нее сексуальная революция не прошла даром. Мери-Джейн театрально села, изображая из себя нимфу. Он рисовал ее, пытаясь не видеть, как прекрасно юное тело, как прекрасна она сама. Потом она медленно подошла, прикрытая лишь своей улыбкой, и поцеловала его. Кровь стала кипятком, он не смог сдержать себя. Антонио положил ее на узкую койку, все в этот миг было исполнено страсти и пылкости. — Ты знаешь, кем я был до этого? — вдруг спросил он, обводя языком ее ключицу. — Да, мне все равно, — она робко погладила его плечи. — Мне на все плевать, нет у меня тормозов, я сошла с ума от любви к тебе. — Знаешь, сколько у меня было женщин? — он намотал ее длинные огненно-рыжие волосы на запястье. — Мне все равно, потому что я люблю тебя, — она приникла к его губам, сплетая его язык со своим. — Я тоже люблю тебя, — ей было невероятно с ним легко в эти мгновенья, но когда все прекратилось, она увидела, как сожаление промелькнуло на его лице. Почему он ведет себя так, спрашивала она себя, неужели получил все, что хотел, и даже не позвонит? — Что-то не так? — она никак не могла понять перемены. — Почему ты мне не сказала? — он закурил, выпуская клубы дыма. — Что не сказала? — она до сих пор ничего не понимала. — Что ты девушка, — с некой болью ответил он. — Ах, это. Ты что, думал, я потаскушка? Да я бы никогда не легла с теми из моей школы, а хорошие давно закончили и ушли, — она прижалась к нему. — Я подонок, — горячо прошептал он. — Тогда самый милый. Хочешь, познакомлю со своими подругами? — Отчего же, хочу, — он обнял ее, продолжая затягиваться. — Тогда завтра, в нашем кафе на Хэрфорд-стрит, в два, — она встала и стала одеваться, и когда захлопнула дверь, Антонио охватил внезапный приступ радости. *** Весна 1972. — Боже, какой сексуальный! — Мери подняла голову, смотря, как девчонки борются за внимание высокого темноволосого мужчины, чтобы его обслужить. Он подошел к брюнетке Гэттси, но смотрел почти не отрываясь на нее. Мери отвернулась от него, не могла она выдерживать испытывающий взгляд. — Боже мой! — Мери скривила губы в усмешке. Мужчина ушел, но вернулся через неделю. Она была удивленна. Фредди зашел в «Biba», где чувствовал себя опять юнцом. Неделю назад, на своем концерте, он увидел ее и захотел узнать, кто она. Девушка стояла рядом с Брайаном и всем улыбалась, но в жестах и выражении лица Брайана он не разглядел собственническое выражение, значит, они с ним просто знакомые. Ее звали Мери Оттом, ей было двадцать два, она нигде не училась, простая англичанка, как многие, не отличающаяся красотой, на фоне Бетти она просто меркла, но все же что-то его влекло к ней. Хотя ничего особенного он в ней не находил: типичная блондинка, с которыми он спал когда-то постоянно, простые, можно сказать, блеклые светло-ореховые глаза, скромно одета, почти не накрашена, в ней скользила небрежность, но не было той таинственности, что он нашел в Бетти. Она была простой продавщицей, а ее родители рабочими, она не была так умна, как Бетти, и не было у нее талантов, но после недавних событий его потянуло к ней. После встречи с Дэвидом МакОллой в нем все перевернулось. Накануне Бетти умоляла его не идти на этот деловой разговор, она не находила никаких аргументов, но почти что не рыдала у него в ногах, прося послушать ее хоть чуть-чуть. Они все же пошли. Им нужен был продюсер, ведь они не молодели, на пятки наступали молодые исполнители, голодные до славы, и скоро им не останется места в этом странном мире жестких правил. Фредди пришел в кабинет Дэвида МакОллы, после того, как он поговорил со всеми, он захотел поговорить с ним одним. Когда Брайан, Роджер и Джо ушли, Дэвид сел на край стола, на его лице блуждала странная улыбка. — Я хочу от вас полного подчинения, я буду решать все, у вас, конечно же, будет менеджер, который будет вести ваши дела, но последние слово всегда будет за мной, — Фредди еле скрывал приступ гнев. — У твоей девушки есть своя группа, почему бы мне не помочь ей? — Фредди вздрогнул, МакОлла не мог этого знать, никак не мог. — Я помогу ей, но она будет моей, такова плата, — Дэвид победно улыбнулся. — Она моя девушка, а не ваша подстилка, — возразил Фредди, сдерживая себя. — Она почти стала моей подстилкой много лет назад, — Дэвид ухмыльнулся. — О, вижу, она не сказала вам ничего. Не сказала, как корчилась подо мной от страсти, как почти отдалась мне, и если бы не ее дружок, то я бы взял ее, — Фредди тяжело сглотнул, — и ни о какой любви к тебе не было и речи! — Вы лжете! — прохрипел Фредди. — Нет, — Дэвид покачал головой, — зачем мне это? Мы дружили когда-то, пока все не рухнуло в одно лето, были почти любовниками, — от этого искреннего тона Фредди впал в апатию. Это все не могло быть правдой. — Я даю неделю все обдумать, — Фредди кивнул и ушел, эти слова обрушились на него, словно ледяная лавина. Вечером он сказал Бетти, что слишком занят, она разочарованна ответила, что у нее будет экзамен, хотя никого экзамена не было. Так они не виделись и не звонили друг другу неделю. Фредди пригласил Мэри на свидание, но она не пришла, потом объяснила тем, что ей показалось, что он интересуется не ей, а прекрасной брюнеткой Гэттси, но он объяснил ей, что ему нравится. И она согласилась увидеться. Они долго гуляли, а потом он предложил пойти к нему, чтобы послушать игру на рояле. Мери сняла туфли, тихо прошлепав в его комнату. Фредди стянул с ее тонкой шеи пестрый оранжевый шарф, целуя бьющеюся голубую жилку. Его горячие губы скользнули к груди, плотное алое платье упало на пол. Мери скинула его куртку, потом сняла через голову футболку, Фредди толкнул ее на кровать, покрывая поцелуями. Брюки отлетели в сторону, его охватило лишь одно желание поскорей овладеть ею. Мери знала, что надо делать, и они быстро слились в животном, бешеном ритме страсти. *** Открыв своим ключом дверь, Бетти прошла в квартиру ребят. Она не виделась с Фредди уже неделю и за это время ужасно соскучилась. Бетти поставила сумку на тумбочку, не заметив чужие туфли в коридоре. Брайан, увидев Бетти, ткнул локтем Роджера в ребро. Джо затаил дыхание, когда Бетти дернула на себя ручку, они услышали, как что-то разбилось. Это Бетти, увидев Фредди с другой, несколько секунд находилась в оцепенении, затем швырнула бумажный пакет, что принесла с собой, он пролетел через всю спальню и сбил со столика миниатюрную вазу. Мери скатилась с Фредди, глаза Бетти и Фредди встретились: — Ненавижу тебя, — крикнула она, собираясь бежать. — Роджер, останови ее! — крикнул Фредди, друзья недоумевали: почему он сделал ошибку, а они должны помогать исправлять ее? Но все же будет лучше, если Бетти немного остынет, и они обо всем поговорят спокойно. Роджер схватил Бетти за талию, та стала отбиваться, Джо открыл ванную комнату, где они ее и заперли. — Ненавижу вас всех! — кричала она, стуча в дверь. — Ненавижу тебя, Менори! Ты слышишь?! Ненавижу тебя! Будь ты проклят, чертов ублюдок! — внутри нее сжималось сердце, она задыхалась от боли. Град слез бежал по ее лицу, она слабо стучала по двери, опустившись на пол, Бетти разрыдалась. Как он мог так ее предать, как он мог после той восхитительной ночи сказать, что не хочет ее видеть, а потом изменить с этой мышью? Она ничего не понимала. Дверь вдруг распахнулась. Брайан помог ей подняться на ноги, вывел в коридор. Фредди уже успел одеться, Мери скромно стояла в стороне. Бетти стряхнула с себя руки Брайана и вытерла слезы. «Только не унижайся, не показывай ему, как слаба», — пронеслось у нее в голове. Фредди сделал к ней шаг, но Бетти отступила назад. — Не подходи ко мне! — прошипела она. — Не смей приближаться! — Нам надо поговорить, — он протянул ей руку, но Бетти оставалась неподвижна. — Нет, не надо ни о чем говорить! Я все видела! Все видела! — кричала она. — Черт, ненавижу тебя! Не трогай меня, — Бетти метнулась к входной двери. — Значит, вот как ты меня любишь, — произнесла она. — Бетти, выслушай меня... — А что тут объяснять — и так все ясно. Ты просто воспользовался мной, вот и все. Просто воспользовался моей слабостью! Ты никогда не любил меня, а лишь пользовался. Что, доволен? — Послушай меня... — Нет, говорить — буду я! Вот и оставайся с ней! Я ненавижу тебя! Ты думаешь, что все знаешь обо мне, но ты ничего не знаешь! Я хлебнула жизни, боли, всего. Если бы не ты, может, мне бы лучше жилось все эти годы. Я ненавижу тебя, — она залепила ему пощечину, быстро накинула кожаную куртку и схватила сумку и перчатку, но одну все-таки забыла. Фредди понял: если он ее сейчас не удержит, то никогда она больше не захочет видеть его. Но Бетти оказалась быстрей и выскочила на лестничную площадку. — Бетти! — Прощай, Фредди! — Бетти побежала по лестнице, стуча каблуками. — Бетти... Все, что осталось ему, — это ее перчатка, воспоминание о последней ночи, и его сомнения. А Мери ликовала: не нужно было прилагать усилия, она увела за три недели красивого парня, который еще, к тому же, был превосходным любовником. Жизнь удалась. Договорившись с Анной, Фредди все же выманил Бетти из дома. Встретиться с ним она не захочет, но с подругой согласится увидеться. Он пришел пораньше в их любимое кафе на Хэрфорд-стрит, думая о том, что скажет. За неделю страсти улеглись, и Бетти наверняка посмотрела на все через другую призму, попытавшись найти причину его измены. Он хотел вернуть ее, ведь ее сердце до сих пор билось ради этой любви, когда она ушла в тот день, ему показалось, что он вновь умер переживая кошмар трехлетней давности. Бетти все же пришла, но увидев его, собралась уходить. Он остановил ее на глазах изумленной публике, падая перед ней на колени, целуя ее руки, которые она с отвращением убирала за спину. — Не бросай меня! Я умоляю тебя, Бетти, — в ее глазах он прочитал отвращение, будто бы она снова увидела его в постели с другой. — Я прошу тебя… — Нет! — отрезала она, — нет! Оставь меня! Не мучь! — Я дурак, я поверил этому придурку МакОлле, поверив, что ты почти переспала с ним, — Бетти вздрогнула, наклонилась к нему, смотря ему прямо в глаза. — Я идиот... Если даже так, это не имеет никого отношения к нам... Бетти. — Он чуть не изнасиловал меня, и если ты так легко всем веришь, то нам с тобой не по пути, — она замерла, чтобы сказать последние слова. — Все кончено, Фредди... — Я жил для тебя семь лет, что я буду делать без тебя? — Бетти отвернулась. — Жаль, что оставшиеся годы тебе придется жить без меня! — процедила сквозь зубы она. — Это была ошибка... — Откуда я знаю, что это было в первый раз? — Бетти еле сдерживала слезы. — Откуда я знаю, что это было не всегда? — Верь мне! — он снова целовал ее руки. — Я не могу, Фредди, прости, но все и вправду кончено, — она вышла из круга его рук и ушла. Она только что унизила его на глазах публики, она только что прекратила отношения, ее гордость была задета. Ее чувства разбиты вдребезги. Когда захлопнулась дверь кафе, Фредди понял, что лишился самого главного в жизни. Если бы можно было, то он отказался бы от всего, лишь бы быть рядом с ней, но ничего теперь не вернуть. Жизнь снова развела их по разные стороны. Теперь он точно знал, что ему никто не нужен, только она, потому что она — смысл его одинокой жизни, она придает яркость его будням. Все кончено, но он будет жить надеждой увидеть ее и ждать, что жизнь даст шанс вновь встретиться. Бетти, как и Фредди, жила воспоминаниями, ее мир рухнул, рухнул в тот день, потому что ее предали. Она жила как в тумане все эти дни, находясь все время в своих мыслях и воспоминаниях. Она не могла ненавидеть его, она продолжала его любить, зная, что без него не сможет жить. Он открыл ей глаза, заставил подняться ввысь. Бетти многое для себя решила, многое поняла. Теперь она знала, как будет жить дальше, знала, что ей теперь делать. Ее предали, всадил нож в спину тот человек, от которого она не ожидала этого. Наступил новый день без Фредди, и она знала, что ждет ее завтра. Знала, что ей дальше делать. Просто научиться жить без него, но это так сложно... Она стерла слезы и улыбнулась новому дню. Все будет хорошо, главное — верить! *** На столе лежала огромная охапка белых георгин, бережно завернутая в отрез изумрудного бархата. Флер посмотрела на цветы, заметив рядом два письма. Одно из них было от Фредди, где он умолял вернуться Бетти. Флер улыбнулась: все случилось так, как она предсказывала. Он изменил ей, и она бросила его, и гордость не позволяла ей его простить. Бетти, видно, не могла мириться с таким положением вещей, но больше всего Флер поразило второе письмо, которое принадлежало самой Бетти. Оно было крайне сдержанное и официальное. Бетти возвращала цветы и еще раз напоминала Фредди о его ошибке и о расставании. Но больше всего Флер тешило то, что Бетти нашла замену изменнику. Она стала встречаться со своим одноклассником и музыкантом из ее группы Грэгом Пэком. Все получилось спонтанно, Бетти никогда не нуждалась в чем-либо утешении или жалости, но почему-то Грэгу открылась. Она многое ему не рассказала, просто боялась снимать покрова, боялась, что ее тайны станут мишенью для чужих насмешек. Доверившись Грэгу, она осознала, что все эти годы он любил ее. Вначале ею двигала месть, но она и не заметила, как в сердце затлели нежные огоньки, готовые перерасти в любовь. С Грэгом ей всегда было легко, она не боялась боли с ним, потому в ее сердце не было места для новой любви. Пусть это будет просто привязанность, благодарность, но такого сильного потрясения ей не пережить. В ее жизни снова появилась любовь, и, зная положение Грэга, Роберт попытается разрушить и это чувство. А Фредди? Он живет в ее сердце, в его глубинах, в частичке ее души, она будет помнить его всегда... Но у всего есть конец, у всего есть предел. Фредди же сошелся с Мери. Все были только рады за них. Фредди больше не хандрил, не напивался. А что же Бетти? Она навсегда осталась в его сердце, она сказала ему жить, он жил ради себя самого. Он любил и был любимым, как и она сама, у него пропало желание искать ее. Их пути разошлись, но жизнь так причудливо переплетает дороги, сводя их в самый непонятный путь. В этой канве не видишь все сразу, одна случайность в прошлом — это одна ошибка, а может быть, и нет... в будущем. Фредди уже не надеялся на новую встречу с Бетти — зачем думать о том, что могло быть, когда жизнь сейчас, сию минуту, в этот миг? *** Осень 1972. В восемнадцать лет Анна вышла замуж, что просто раздражало ее родителей. Молодожены начали встречаться еще тогда, когда она ходила в лицей, юной девушке льстили ухаживания взрослого мужчины, и даже порой ее это забавляло. Ральф Дройзон был старше ее вдвое, но разве это могло остановить самоуверенную девчонку? Он был музыкальным магнатом, что приводило ее в восторг (ее друзья пели, и она хотела помочь им пробиться). Только потом Анна поняла, что он играет по-черному, что он такой же подонок, как и многие, готовый сделать все ради своей выгоды, но что она могла видеть тогда? Маленькая тщеславная девчонка, вылетевшая только что из классной комнаты, была ослеплена мечтой и готова делать все непростительные поступки, лишь бы добиться своего. Все отговаривали ее от этого скоропостижного брака, но и слышать ничего не хотела. Всегда делала, что хотела и как хотела, и ничто ее не останавливало. Это была больше сделка, чем брак. Ей нужны были деньги и его фамилия, а ему — молодая жена. Но, как он ни пытался ее завоевать, сердце Анны оставалось неприступным. Конечно же, она не любила его и никогда в жизни не убила бы в себе чувство отвращения к нему как к мужчине, он ей был противен, она его ненавидела. Но это он сделал ее такой холодной и равнодушной, жестокой и непробиваемой. Анна мечтала вырваться из-под опеки родителей, учиться не хотела, а замужество — лучший способ сказать родимому дому «до свиданья» и наконец стать взрослой. Хотя Анна вряд ли тогда понимала смысл этого слова и что значит быть постоянной. Только прекрасная с ним близость — все остальное ее не интересовало. Она ему отдала себя, а он в благодарность водил на светские вечера, и у нее завязалось множество отношений, а потом она пала и впервые завела себе любовника, потом стала курить. У нее стало столько этих любовников, что она не смогла бы их по пальцам пересчитать. Ее подруги в это время жили со своими возлюбленными, а она прыгала из одной постели в другую. Взрослым казалось, что ее жизнь идет под откос, но она, молодая женщина, хотела тогда наслаждаться жизнью, получать удовольствие, поэтому она приобретала все, что хотела. Если жить, то в полную силу, если любить, то навеки. Но жизнь завязала еще один замысловатый узел. Анна увидела Фредди Бульдасара, уже Фредди Менори. «Простые вещи» работала на студии, где работал ее муж, а их группа записывалась по ночам или утрам, хотя время для них было крайне неудобным, и контракт был грабительский, но все же лучше «Trident», чем ничего. Так Анна узнала, что у Фредди есть девушка, что он доволен жизнью. Они ни разу не заговорила с ним, а он с ней, боясь услышать хоть что-то о Бетти. Так они играли в молчанку, иногда встречаясь взглядами, но потом он перестал ее видеть. Анна стала обитателем богемы, про нее много ходило слухов и сплетен, много было домыслов, но никто не знал, какая она настоящая, какая она на самом деле. Как же странно все сплелось... *** Дженни давно не испытывала боли, осталось только безразличие к их браку. Она застряла в рутине и обыденности отношений. Джулия бы приказала терпеть, отец бы это подтвердил. Только Элеонора находила лекарство от рутины в отношениях с другими мужчинами, а вернее, с Берти Ракелем. Как же она устала сидеть дома с Полли, пока Дилан на работе! После того как Бетти рассталась с Фредди, поймав мужа на месте преступления, Дженнифер поняла, как она глупа, она пыталась уйти в мир материнства, в котором бы наслаждалась только своими ощущениями, но внешний мир постоянно вторгался в ее жизнь. Она не могла, как ее вспыльчивые сестры, бить посуду, кричать, бросать громкие слова, а потом, хлопнув дверью, уйти, сделав так, чтобы ее мужчина ползал у нее в ногах, умоляя о прощении, и отвергать его, заставляя мучиться. Как-то она пришла к нему на работу и увидела его помощницу перед мужем на коленях. Она тихо вышла и, дойдя до дома, стала собирать вещи. Гарри с радостью примет ее у себя, если, конечно, с ним не живет какая-нибудь очередная девица. Она не понимала, почему он так поступил. Не понимала, почему он стал таким слабым. Она всегда знала, что мужчины легки на соблазн, но никогда не думала, что это знание не будет уменьшать ее боль. Ей все равно было больно. Дженнифер сжала кулаки, обессилено опустилась на кровать, недолго подумав, она все же решила уходить. Такое не может остаться безнаказанным. Дилан пришел, когда она ставила чемоданы у входа. Мужчина оперся о дверной косяк, смотря на свою жену. — Я ухожу от тебя! — выпалила она, делая шаг назад. — Что?! Что ты сказала?! — он мгновенно вспылил. — Ты с ума сошла! Я не отпущу тебя с моей дочерью! — Я ухожу от тебя! Пусть тебя ублажает твоя секретарша, — в сердцах сказала Дженнифер. — Я не буду терпеть это! — О чем ты? — как же ее выводило из себя его самолюбие, его мысли, что ради ребенка и ради брака она будет терпеть. Она не такая, она тоже хочет быть ветром, хочет, чтобы Дилан, как Антонио, уважал ее свободу. Ведь Антонио не хотел подавлять М-Джейн, он соглашался с тем, что иногда она должна жить для себя, — почему же Дилан не хочет это признать и понять? — Все, мне надоело. Ты думал, что я ничего не вижу?! Но я все вижу, поэтому ухожу. И еще: завтра я выхожу на работу. Меня воспитывали не для того, чтобы стать твоим обслуживающим персоналом, — Дженни взяла на руки Полли. Дженни не хотела думать о будущем, не сейчас... потом. Они не их деды, которые думали о завтра всегда, они молодые Лейтоны, которые думают только о сегодня, потому что для них все здесь и сейчас, только один миг... *** Весна 1973. В постели вдвоем крайне уютно и чертовски приятно. Рядом с ним спала белокурая девушка, она, подложившая ладошки под голову, сейчас была похожа на ребенка. Гарри опустил ноги на пол, ночные огни бросали свет покрывало. Гарри подошел к балкону, открывая дверь, впуская в комнату весеннего воздуха. Он закурил. Спать с Офелией приятно, но каждый раз после того, как она уходит, он испытывает ужасное чувство. Он не может так поступать, ведь когда-нибудь Офелия выйдет замуж за своего Джерри, и тогда придет конец их отношениям. Ему скоро должно исполнится двадцать три, он уже практикующийся врач, хоть ему и мало доверяют, но сейчас в его жизни почти не остается места для любви. Когда же Офелия уезжает, то в его постели оказываются другие женщины, он никогда и не думал о постоянстве, ему нет места в его серой жизни. Офелия свернулась калачиком, Гарри снова затянулся. Семья много значила для него, но он ощущал кожей, как они все медленно отдаляются друг от друга. Они все давно жили своими жизнями, мало заботясь о других, лишь раза четыре в месяц приезжая в Аллен-Холл. Уже трое выпорхнули из родительского дома, и совсем скоро на свободе окажется еще одна птичка. У них четверых были свои мечты, свои переживания, их не интересовали деньги, положение в обществе, они искали чего-то иного. Они жаждали любви и веселья. Кто-то смеялся над их грезами, называя их пустышками, но они предпочитали летать высоко, только так в этом мире они могли стать счастливыми. Через неделю Офелия уехала, и Гарри завел очередную интрижку. Он не хотел хранить верность Офелии. Ему нравилось спать с ней, нравилось, что она раскрепощена, она с легкостью могла бы стать его женой, но он этого не хотел. Сердце не замирало в ее присутствии, оно не пело рядом с ней. Однажды Гарри увидел Дженни в компании других мужчин, он подошел к ней, она улыбнулась ему. Гарри как-то с ненавистью посмотрел на Фредди Менори. После того, что произошло между ним и Бетти он стал по-другому смотреть на их отношения, да и вообще на женщин. Сам он предпочитал отношения без обязательств, его новая пассия сразу заявила, что когда-нибудь они расстанутся, чтобы это не было для него неожиданностью потом. Дженни веселилась, а он гадал, был ли у нее роман с кем-нибудь из этой компании. Гарри смотрел пристально на Фредди, ему хотелось убить его после того, что он сделал с Бетти. Первым ушел Джо, а потом Роджер. Дженни ушла с Брайаном, и они с Фредди остались вдвоем. Гарри не отводил испепеляющий взгляд. Когда он шел домой, то много думал. Все как-то витиевато переплелось, все было так сложно. Сам он, живя уже пять лет свободно от родителей, вначале искал любви и понимания, а потом стал склоняться к простому сексу без всяких обязательств. А любовь... а любовь витает где-то рядом и найдет его когда-нибудь. Каждый из них получил свой урок любви, и почти каждый урок любви оставил вкус горечи. Оказывается, сладость бывает только в мечтах, и любовь не награждает их, а наказывает, преподав самый жесткий урок в их жизни — страдание от осознания собственных чувств. *** — Мы переезжаем! — Антонио переступив порог их скромной квартиры, скинул с себя пальто. — Прощай, каморка! — Что? — М-Джейн уронила на пол ложку, которой пробовала рагу. — К черту, М-Джейн, мы больше не живем здесь! — он подхватил ее на руки, кружа по небольшой кухне. — Что произошло, Антонио, мы задолжали за квартиру? — Мери-Джейн, запротестовав, ударила супруга по плечу кулачком. — Что значит, «не заплатили»? Да, я могу купить нам целый дом! Ты что, ничего не слышала?! Все только и гудят об Антонио Серже! Всю мою последнюю коллекцию купили! «Римлянок» купили, кроме пяти картин, которые я оставлю себе! — Мери-Джейн нахмурилась, Антонио поцеловал ее, притягивая к себе. — Ничего не понимаю... — она захлопала ресницами. — Как так? От помощи своего отца и моей матери ты отказался, а как тогда? — Просто повезло, вот и все. Твоя мать поступила хитро, но зато я не беден, — М-Джейн вдохнула запах красок на его коже. Он вывел ее из кухни, таща в скромную гостиную, где подвел к окну. За окном жил вечерний город. — Видишь тот дом? Это наш дом! Я купил квартиру! Поехали смотреть! — М-Джейн повернулась, на ее лице было написано изумление. — Это же бешеные деньги, Антонио! — упрекнула его Мери-Джейн. — Ты с ума сошел! — Теперь все будет по-другому! Это ты принесла мне удачу. Я так люблю тебя, что порой боюсь очнуться от этого сна, — Антонио достал из кармана брюк маленькую коробочку. Она сглотнула. Мери-Джейн всегда знала, что этот день когда-нибудь наступит, что когда-нибудь он сам этого захочет. Он открыл коробочку, на красном бархате лежали... ключи. Она не разочаровалась, зная, что пока все у них просто замечательно, и спешка была им ни к чему. — Нас ждет такси... Квартира оказалась огромной, но совершенно не обставленной. Посреди пустой гостиной стоял накрытый стол. Антонио посадил ее на подушки, разливая вино. м-Джейн отпила немного, не находя в себе сил задать вопрос: в чем соль на самом деле? к чему этот ужин в пустой квартире? к чему все это ведет? Она вздохнула, думая о том, что Антонио изменился за это время, — и это совсем ее не пугало. — Знаешь, я много думал об этом, — она замерла. — Мне уже будет двадцать семь, и я хочу все, как у всех. Я понял, что созрел для семьи и для детей, — она хотела было возвратить, но мужчина не дал и слова сказать. — Я знаю, ты молода и, конечно же, ты просто не ждешь этого, но я старше, и мне ты нужна, — он вздохнул, притягивая ее к себе. — Я говорю тебе это, чтобы ты знала: у меня самые серьезные намерения относительно тебя, я очень люблю тебя и не хочу терять. — Я тоже. Тоже... *** Июль 1973. Ах, Брайтон! Здесь было так легко, это был последний их день здесь. Грэг уходил с ночевкой к родственникам по матери, он не мог ее взять с собой к строгим пуританам, но Бетти не печалилась. Пока он собирался, она паковала вещи. Они стояли на балконе, смотря на море, блики солнца играли на глади воды. Грэг сказал ей «до утра», шепнул на ушко, что жаль, что в эту ночь они не будут вместе; она засмеялась, и он ушел. Она стояла на балконе, очарованная морем, опутанная тайной, но на соседнем балконе был он. «The Simple Things» гастролировали и остановились там всего на один день. Это была судьба. Фредди увидел ее, этот смех он бы узнал из тысячи. — Бетти, — позвал ее и увидел ее горящие глаза. Она находилась в каком-то оцепенении, он улыбнулся, и она поняла: это не было видением, это был он. — Да, — она изменилась, повзрослела, подросток превратился в прекрасную женщину. Бетти все еще не понимала, что происходит, теперь, когда она была счастлива с Грэгом, появился он. Она ждала его, видит Бог, ждала, не отдавала себя Грэгу и, когда он появился, она принадлежала Грэгу. Она помнила, как две недели назад ее сердце перевернулось, когда она увидела его на обложке альбома с его друзьями. А еще она не удержалась и купила их альбом и до дыр заслушивала его, как и до этого с замиранием сердца ждала по радио их песни, выпущенной под другим именем, она знала, что это он, потому что его голос был для нее всем когда-то. — Это судьба... — Судьба что? — зачем он мучает ее. — Что мы встретись снова, чтобы понять... — Понять что? — это звучало как эхо. — Либо мы оставим все как есть, либо бросим все и начнем вместе, — она ничего не ответила, потом ушла в комнату. Бетти долго ходила по комнате. Если она сейчас придет к нему то, это будет измена, с другой стороны, она поймет, не совершила ли ошибку тогда, много лет назад. Она скинула комбинацию, накинула на голое тело халат и пошла к нему. Он ждал ее в соседнем номере. Фредди открыл дверь и жадно впился в ее губы, Бетти задохнулась от поцелуя. Ее рука потянулась к поясу на халате. Он встал, раздевшись, позволив ей решать: уйти или остаться. Она закрыла глаза, качаясь, словно на волнах. Все это, казалось, было до боли знакомым, словно происходило всегда. Ей казалось, это длилось и длилось целую вечность. Все плыло перед глазами. Ему хотелось, чтобы она забеременела от него, лишь из-за этого бы осталась с ним, но нельзя утверждать, что это будет его ребенок. Она сама еще девочка, поэтому он сделал все, чтобы этого не произошло. После того, как все закончилось, она почувствовала какую-то пустоту, которая пронзала все внутри. Бетти прильнула к нему, целуя его в шею, она хотела вновь почувствовать это чувство, насытиться им надолго, ибо она еще не знала, с кем уйдет утром. С мокрыми от слез щеками, она прижалась к нему. — Прошу тебя! — это была мольба. — Сожалеешь? — Нет, просто будь со мною рядом, прошлого нет. Фредди положил ее на себя, нежно гладя ее шелковую кожу, целуя страстно в губы, наслаждаясь, пробуя на вкус. Она хотела как можно быстрее слиться с ним, упасть в него. Боже, как же за этот год она истосковалась по нему, как же ее тело жаждало его, мечтало о прикосновениях опытных пальцев, развратного языка! Он в последний раз содрогнулся в конвульсиях страсти и рухнул рядом с ней. — Будь со мной! — начал он. — Нам будет хорошо вместе. И это все? Все, что он может ей предложить, — отказаться от любви Грэга ради него, человека, которого она даже не знает. Опять сомнения в нем. Прошел год, в ее жизни столько всего произошло, столько всего нового. Перед глазами снова встала та сцена, когда она поймала его с другой; ее сердце сжалось. — У нас будет съемная квартирка, я буду записываться. Мы будем жить вместе, нам будет хорошо, — он обнял ее. — А я? — Будешь создавать уют. — Нет, я тоже пою, ты что, забыл, у меня контракт, у меня группа. — Я согласен и на это. «Но он не любит тебя, просто хочет тебя. Вот и все. А Грэг любит тебя. Нет, не было тогда ошибки, правильно, что бросила его. Он предаст тебя когда-нибудь еще раз». — Оставайся, Бетти... — Хорошо, — она не смогла отказать ему, что-то удерживало. Фредди, счастливый, заснул. Бетти выскользнула из его объятий, надела халат и пошла к себе. Она приняла горячую ванну, словно смывая позор. Собрав их с Грэгом чемоданы до конца, она принялась ждать. Он пришел рано утром, и Бетти забылась рядом с ним. Фредди проснулся в одиночестве, наверное, Бетти пошла собирать чемоданы. Он вышел на балкон и увидел ее с другим, что-то перевернулось внутри него. Она смеялась, они очень нескромно вели себя. Этот Грэг Пэк держал ее за талию, позволяя некоторые вольности. Дрянь! Провела ночь с ним, говорила, что останется, а сама, не смущаясь неверности, целовалась с человеком, которого она типа любит. Лицемерка! Она села в машину, и на мгновение их взгляды встретились. «Не уходи!» — говорили его глаза. «Нет, я должна, так будет лучше для нас всех» — отвечали ее. «Пожалуйста, останься» — умолял он. «Нет, так будет лучше, я не хочу терять голову от страсти», — она и вправду так считала. Фредди спустился вниз к администратору. — Есть что-нибудь для меня? — Да, вот, от мисс, она не назвалась, — Фредди развернул бумагу. Фредди, Я выбрала жизнь, которая у меня была, потому что я в ней уверена. Мне мало одной постели, мне нужна еще любовь. Любовь, которую в состояние мне дать он, и которую не дашь мне ты. Я ничего не забыла, и мне больно от одной лишь мысли, что ты предашь меня вновь. Никто об этом не узнает, потому что ты тоже не свободен. Б. Лейтон Он потерял ее по своей глупости во второй раз. Наверное, больше они никогда не увидятся. Впереди у них великолепная жизнь, где такой любви не место, но может быть, все же все еще будет у них? А для Бетти эта ночь стала ее второй ложью. Иногда стоит потерять что-то один раз, прежде приобрести нечто новое. Нечто чудесное... ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ «The Simple Things» — [1] — «Простые вещи». > ГЛАВА 49 За дело! Пока остыть решимость не успела. У. Шекспир, «Макбет» Сентябрь 1973. Все разъехались после вечеринки у Бетти далеко за полночь, но Анна уехала не одна, а с трофеем. Анна и Джеймс приехали к ней домой. Они много лет дружили, и сейчас, охмеленная вином и им, Анна сгорала от нетерпения. Джеймс в нерешительности подошел к ней, и девушка решила, что пора принимать инициативу на себя, и запустила пальчики в его темные шелковистые волосы. Почувствовала, как ее дыхание обожгло его щеки, и тут же он сам, не владея собой, кинул Анну на кровать... Утром они проснулись в объятиях друг друга. На улице было пасмурно, что типично для Лондона, в открытое окно задувал холодный ветер, но было так тепло вдвоем! Он знал о ее похождениях, о браке, а Анна знала, что у Джеймса была школьная любовь, Лоры Хемфол, которая бросила его при первой возможности, кроме того, от этого союза его отговаривали все. Сексуальная революция не прошла даром, и Лора особо не отличалась моралью, отдаваясь чуть ли не каждому. Они до сих пор лежали в постели и смотрели друг другу в глаза. Вот она, тихая, блаженная гавань! Когда все спокойно и сердце бьется чаще при каждой мысли, что счастье с тобой. И только Бог услышит твою молитву, когда ты в тиши просишь у него тот заветный кусочек счастья. И сейчас оно с тобой, и ты пытаешься не упустить его и удержать в своих руках. Они оба молчали. Вдруг зазвонил телефон, и Анна отошла от дум. — Привет, — это была Бетти, — приезжай к нам. — Хорошо, буду через час. — Ты не видела Джеймса? Я звонила, но сказали, он не ночевал дома. — Он со мной, — она услышала удивленный возглас. — Ну, тогда до встречи. У Бетти их ждали сама хозяйка, Джон, Грэг и Джош, они все сидели на белых диванах, бурно что-то обсуждая, слышался звонкий смех Бетти, она прекрасно уживалась в мужской компании. Эта женщина умела покорять сильный пол и подчинять своей воли, но при этом все они оставались сами собой. Когда Анна и Джеймс вошли, все сразу же стали серьезными. — Ну, мы пришли, — начала Анна. — Я тут голову сломал, ища менеджера для Контрастов. Анна, мы решили, что это будешь ты, — предложение Джоша ошарашило. — У тебя очень много связей. — Теперь Контрасты под моим каблуком! — все рассмеялись. *** Выйдя на улицу, Гарри вдохнул полную грудь вечернего воздуха. На асфальте были лужи, и дул прохладный воздух, ласкающий кожу. Он шел в «Глобус», чтобы забрать оттуда Офелию. Офелия, кутавшаяся в белое пальто, сегодня была хороша, как всегда, поклонники завалили ее цветами, и часто она оставляла их в театре, зная, что Гарри это не нравится. Гарри подошел к ней, обнимая и целуя в щеку. От любимой пахло цветами, а от него, похоже, смертью, но на то он и простой штатный врач, а она представительница богемы. После тихого ужина они пришли в его квартиру, где откупорили бутылку розового вина. Офелия рассказывала о спектакле, о завистливых коллегах и своей семье. Он тоже много рассказывал про работу. А потом они занялись любовью, тихо, не спеша. Они не обещали друг другу ничего. Он знал, что у нее есть жених, который сейчас в Торонто, и что они с детства обручены, но она не любит его. Гарри нравилось в ней то, что она держала слово, данное отцу, но в то же время была свободна во взглядах. Ей нравился Гарри, с ним было легко, он был очень страстным, открытым. Офелия легко бы смогла стать его женой, она прекрасно бы сыграла и эту роль в жизни, как на сцене. Его семья одобрила бы, отец даже сказал бы, что сын молодец, что невеста умная, добрая, исполнительная, согласна рожать детей — что может быть лучше? Только вот ее отец будет против него, зачем, мол, его милашке какой-то доктор. Только этот товарищ забыл, что он лорд Лейтон, и он из семьи промышленников, и он абсолютно не беден. — Джерри скоро приедет, — тяжело вздохнув сказала она. — Отец почти назначил дату свадьбы. — Ну, что ж, это должно было когда-нибудь закончиться, — он посмотрел в ее теплые ореховые глаза. — И ты не будешь умолять бросить его? — Гарри уловил в голосе ревность. — Ты все равно не бросишь, — сказал он. — Так сколько у нас осталось дней? — Две недели, — она мило чмокнула его в щеку. — Ты можешь меня попросить остаться... — Да, но это ничего не меняет. — Ты прав, это должно было закончиться, — Гарри прикрыл глаза. — Так давай проведем это время вместе, — он поцеловал ее в губы, и они снова тихо и не спеша занялись любовью. Через две недели они прощались у него на квартире. Они долго прощались, он знал, что не сможет без нее, но обещания надо исполнять. — Ты будешь помнить меня? — она лежала в его объятьях, слушая биение его сердца. — Да, буду, — «может быть», — добавил он про себя. Он, Гарри Лейтон, он еще найдет свою единственную любовь, как говорит Бетти: «Всему свое место, всему свое время». *** Бетти была в бутике «Dior», она перемерила множество платьев и костюмов для предстоящего вечера на студии, и хотя сама идея выводила ее из себя, Джош сразу же сказал, что это показ товара и что вдруг богатые инвесторы клюнут. Она остановилась на сапфировом платье в пол с декольте на спине. Чего-то не хватало! — Вы великолепны! — произнес кто-то за ее спиной. Она обернулась, перед ней стоял молодой человек с черными волосами, темными глазами, смуглой кожей и ямочкой на подбородке. Он улыбнулся, хотя эта улыбка излучала власть. — Бетти Лейтон. — Медиамагнат. Крис Эмберг. Очень приятно, — они еще долго бродили по магазинам, а потом пошли в «Rainbow». Бетти была очарована им и заворожена. Крис Эмберг на короткое мгновенье привлек ее, но что-то в ее душе шевельнулось, она испугалась той силы. Она не знала, что в этот вечер Крис Эмберг и Лион Берк обсуждали новых звездочек. Крис загадочно смотрел на Бетти, и его друг намекнул, что из нее получится хорошая любовница, которая будет выполнять все грязные фантазии за свою карьеру. Крис решил, что это вполне подходящая идея, осталось только избавиться от ее парня, Грэга Пэка, но, как оказалось позже, в этом желании он был не един. — А как же Грэг? — спросила шепотом Анна у Бетти. — Я все еще люблю его. Ничего не изменилось. Но все же что изменилось в их отношениях, что-то треснуло в них самих. Она знала: Грег злиться на нее за то, что она очаровала Криса, да и всех остальных. Этой ночью он почувствовал пресыщение, и именно сейчас ему показалось ее мало. Бетти красивая женщина, но сегодня, смотря на официанток, он не думал о ней, да и она не думала о нем, а, скорее всего, о Крисе Эмберге. Потихоньку он начинал привыкать к этой семейной идиллии. Может, старший брат прав, и они поторопились с семейной жизнью? Он купил кольцо и готов был жениться, но это были лишь детские мечты. Бетти об этом даже не мечтала. Тогда чего она хотела? Нужно было время, чтобы понять и осознать. Что произошло с ним, почему она перестала его интересовать, волновать как раньше? *** Офелия позвонила Гарри после того, как они расстались. Она попросила его приехать, чтобы перед свадьбой они смогли попрощаться окончательно, чтобы ее не мучили сомнения. — Нас больше нет? — прошептала она, словно заколдованная. — Но мы можем быть любовниками... — Нет, Офелия, это неправильно, совсем неправильно... — он заглянул в ее глаза. — Я не могу спать с чужой женой, это не в моих правилах... — Чертово твое благородство, — со злостью пролепетала она. — Даже если этой женой буду я? — она подняла голову, задержав дыхание, ожидая ответа. — Да, Офелия. Прости меня, — он зарылся губами в ее волосы. — Я знаю, ты считаешь меня продажной... — Тише, не говори ничего, — он взял ее лицо и большими пальцами стал стирать слезы, а потом поцеловал. Вновь эти нежные губы, соленая кожа с запахом роз. Гарри стал покрывать ее лицо поцелуями, губы скользнули по шее. Снова были его губы, его нежные объятья, и она растворилась, забыла о боли, лишь ощущала его губы на своей коже. Офелия жила в его объятьях, возможно, они больше не увидятся, и пускай это будет их последняя ночь. Она уже не плакала. Гарри чувствовал, как бьется ее сердце, вдыхал аромат ее тела, ее волос, опять изучал губами изгибы. Сегодня она не дрожала, как в последнюю ночь, а, наоборот, отдавались с новой силой, отдавалась вся без остатка. Это была их ночь, принадлежащая только им. Они крали этот сладкий момент у судьбы, потому что большего она им не дала. Да, это запретное счастье, да, они расстанутся. Неужели она — его судьба? Но почему тогда жизнь так жестока? Почему она дает и тут же забирает? Он целовал ее, разжигал в ее груди пламя. Он вновь победил, он вновь ее победил. — Я люблю тебя! — прошептала она — Мне очень жаль, — ответил он. Они лежали на диване среди подушек, Офелия сверху, закрывая его обнаженное тело своим. Его пальцы скользили по ее спине и бедрам, ее волосы рассыпались вуалью по его груди. — Что с нами будет? — с испугом спросила она. — Мы никогда больше не увидимся. — Но Лондон так тесен! — Знаю, но так будет лучше для нас. Он ушел, ушел из ее жизни навсегда... *** Январь 1974. Сегодня было новоселье у Грэга в квартире, и Бетти остановила выбор на красном коротком концертом платье. Она будет вызывающей, смелой и кокетливой, но готовой к обороне. Она шла, как на войну. В сердце играла злоба, и месть овладела ею. Когда она пришла, вечеринка была в разгаре. Шампанское лилось рекой, дурманящее голову и сводящее с ума. Начались танцы, и Бетти уделяла внимание всем знакомым и незнакомым мужчинам, кроме Грэга. Сейчас она была легкомысленна, игрива и сумасбродна. Грэга все это выводило из себя. Джон и Джеймс были в курсе его душевных переживаний. Полночь. Всем было весело, и все радовались. Здесь жизнь била ключом, и молодые люди отрывались. Грэг ревновал, хотя уже все умерло. Любовь ушла. Она не с ним. Он сломал все цветы, вырвал ее из сердца. Как она могла? Если бы не она, то все было бы хорошо, они были бы счастливы, но судьба не хотела этого, и они стали одинокими. Но жизнь не кончилась, и он собирался с мыслями и думал, что ей сказать. Он посмотрел на небо, завтра начнется новая жизнь уже без нее, он сможет вздохнуть свободно, но боль, она останется, первая любовь не забывается. Разве можно забыть первый поцелуй и первую ночь? Он кинул взгляд на Бетти. Она его боль, она его беда, и как он мог впустить ее в свою жизнь? Гости начались расходиться, и Бетти собралась тоже уходить, она уже надевала плащ, как Грэг схватил ее за руку. — А тебя прошу остаться! — в его голосе скользило презрение и ненависть. Бетти поняла: сейчас все и закончиться. Он смерил ее тяжелым взглядом и, пройдя в зал, выпил залпом бокал виски. Ну вот и все, пара слов — и конец их любви, осталось избавиться от бремени. Она проследовала за ним в спальню, он встал напротив окна, а Бетти села на кровать.  — Так больше не может продолжаться! — начал он. — Я согласна, моя встреча с тобой — моя первая ошибка. — Ты сожалеешь? — он поглядел с испугом. — Да, сожалею. О том, что из-за тебя не видела ничего вокруг. — Но почему? — Ты заставил меня поверить в любовь, в страсть, но этого ничего не было. Ты не любил меня, всех остальных, только не меня! Скажи, сколько их было? — он молчал. Бетти встала и подошла. — Думаешь, мне не больно? — продолжала она. — Именно ты так захотел, чтобы мы расстались, а я лишь соглашаюсь действительностью. А что мне остается? — Что у тебя с ним? — Бетти помотала головой, словно не поняла, о чем ее спрашивает. — С Крисом? Что у тебя с ним? — он встряхнул ее за плечи. — Ничего, — он сжал ее плечи и отбросил руки в сторону. — Лжешь, ты все время лжешь, дрянь, — волна гнева захлестнула его. Еще минута и он бы ударил ее, но сдержал себя. — Я тоже много чего поняла, поэтому и держала тебя на расстоянии. Я знала о твоей измене. Ты знал, почему я рассталась с Фредди, знал причину, знал, как я любила его и как страдала. Я ненавижу тебя, ненавижу, ты сломал всю мою жизнь, ты уничтожил все хорошее во мне! — вопила Бетти. — Скажи мне, почему все так плохо? — тихо спросил Грэг. — Мы встретились слишком рано, — прошептала она. — Ты согласишься на мою дружбу и партнерство или все потеряешь! — Я соглашусь только ради нее, но у нас с тобой больше ничего нет. — Я ухожу! — она остановилась в дверном проеме, и он, сшибая мебель, ринулся к ней; Бетти охватил страх: он ее сейчас изобьет. Он настиг ее на лестничной площадке, его сильные руки обвили ее талию, и горячие губы впились в нее. Мужчина бросил ее на кровать, огонь в камине кидал золотые блики на их тела, но в спальне было холодно, и страсть их грела. Он целовал ее, как в последний раз. Сейчас она принадлежала ему, она была его и больше ничей. Он докажет ей, что она всегда будет его женщиной. Бетти выдохнула его имя, все-таки одна тайна у нее осталась, но ему незачем знать об этом. Как холодна была эта ночь! Они упивались страстью, своими телами, но любили ли они? Грэг понял, еще ничего не умерло, а Бетти осознала, что чувство к Крису было наваждением, шагом к отчаянию. Они молчали. В их сердцах всколыхнулось море чувств. Бетти лежала у него на груди, она слушала, как стучит его сердце, как он дышит. Она подняла голову, чтобы посмотреть в его глаза, но он их закрыл. Грэг не хотел показывать ей свои чувства. Он попытался посмотреть в ее глаза, но она спрятала эти глаза цвета весенней травы, с отблеском тайны. Она не хотела, чтобы он знал ее мысли, потому что уже ничего нельзя было вернуть назад. Молчание убивало. Бетти встала и нарушила тишину, он смотрел, как она одевается, размазывает тушь по мокрым щекам. Ему было все равно, что будет завтра, главное — утопить горе в бокале вина, забыться и уснуть, чтобы не чувствовать боль, не думать ни о чем. Сердце разбито, его уже не склеить... *** Она вернулась из Штатов окрыленная, Берти, друг Элеоноры, помог издать статью, какую она хотела, и Нелли получила место критика в британском журнале. Она, переступив порог своего дома, просто не могла поверить, что за две недели ее жизнь круто изменилась. Все завертелось, жизнь потекла быстро-быстро, как стремительная река. Мери-Джейн зашвырнула сумку в дальний угол и тихо прошла в кабинет-студию Антонио. Он, свершившись, спал на диване, на мольберте стояла почти завершенная картина — красивая девушка в испанском платье, смотрящая на розу. М-Джейн совсем не ревновала его к натурщицам, она знала, что он, в отличие от Ришара Полански, не нуждается в плотском познании. Она подошла к нему, проводя рукой по темным волосам. Мери-Джейн не стала мешать и вышла. Ее не было дома три недели, в первый раз она ездила в ноябре на семь дней, в этот раз почти сразу же после Рождества — в Нью-Йорк. Антонио не был против, ведь он и сам часто уезжал на континент. Она легла спать, позже почувствовала, как небритая щека Антонио прижимается к ее спине. М-Джейн щекой прижалась к нему, она любила его больше, чем собственную жизнь. Она уже не могла представить существование без него, как она могла совсем недавно отказаться от него ради работы, перестать дышать им, мечтать с ним, искать его поддержки? Он нужен ей, нужен постоянно, как дыхание, как мир в ее душе. Она была вся в его власти, раньше она никогда не позволяла мужчинам верховодить ей. Никогда мужчинам она не показывала свои слабости, а сейчас позволила Антонио взять часть забот на себя и не заметила, как дала ему в руки все ключи от своей жизни. Какая же она дура! Неужели не знала, что Сед Уоррен не будет просто так с ней разговаривать? Она поехала на его шикарную виллу с девочками, кокаином и выпивкой, решив, что сможет отвертеться от него, при этом взять интервью. Она чуть не упала, чуть не стала одной из тех, кого люто презирала. М-Джейн ради своих целей она не могла переступить через себя и перечеркнуть все хорошее в ее жизни одной ночью. Она была другая, не такая, как все. Интервью она не взяла, Карла на нее наорала, но М-Джейн никогда не хотела быть понукаемой. Ее острой язычок мог принести ей много бед, но сегодня она поняла: она не будет играть по общим правилам, и только так сможет остаться с Антонио. — Что с тобой? — вдруг услышала она над ухом и ощутила его ладонь на своей груди. — Я просто устала, — прошептала она, отворачиваясь. — Я люблю тебя, — ответил Антонио, отстраняясь. — Что бы ни случилось, я буду с тобой, — она сделала вид, что спит. Мери-Джейн не хотела смотреть ему в глаза, боясь, что он поймет, как она стояла у края пропасти, почти упавшая в нее. Он не должен был догадаться, насколько беспокойно у нее на душе. Проснувшись утром, Мери-Джейн испытала чувство вины, которое не отпускало очень долго. Она не хотела, чтобы это встало между ними, — и это пугало Мери-Джейн. Она, как и Бетти, боялась одиночества. *** Весна 1974. Фредди увидел Бетти с миллионером Крисом Эбергом, и его охватила жгучая ревность. Он радовался искренне ее успехам, находя в ее стихах что-то для себя, но ревновал ее к новой жизни. С Мери они просто хорошо жили, но когда он узнал о разрыве бывшей с Грэгом, его охватил внезапный порыв найти ее, хотя... чего искать? Он знал, где она жила, но когда два месяца назад увидел ее с этим ловеласом, то это желание пропало само собой. Пусть живет как знает, зачем он ей нужен, ей, такой божественной и прекрасной? Нет, его судьба Мери. Сама же Мери после обручения ждала, когда лучше пойдут дела жениха, и они поженятся. Она видела в нем перспективного музыканта, с ним она будет как за каменной стеной, но почему-то парс не спешил окольцевать себя. Его родители были против нее, но Фредди просил не отчаиваться. Она ревновала его к Дженни Морган, хотя знала, что та замужем. Она была не такой уж глупой и понимала, что Фредди привязан к кому-то, кто-то был в его прошлом, кого он не может забыть до сих пор, и порой она находила ответ на свой вопрос: он любил ту девушку, кольцо которой до сих пор носил. Жить с ним было тяжело. Она терпела из последних сил его ночную игру на рояле, его вспыльчивость, которую не всегда получалось умерить. Но он был перспективным музыкантом, а это означало деньги, большие деньги, и большие расходы, и то, что, став его женой, она будет жить, как на вулкане, не будет бедной и не будет ни в чем нуждаться, а если родит ему ребенка, он будет ее боготворить. И такой должна стать Мери Оттом. Помимо них обручился Джо с Вероникой Габо, как и он сам, из простой семьи, настоящая красавица с шелковистой кожей, рыжими кудряшками и янтарными глазами. Они познакомились в пабе после выступления, и у них вспыхнул роман. Вероника работала секретаршей, но Фредди, да и всем остальным, она нравилась. Брайан и Роджер все так же слыли героями-любовниками. Фредди же не изменял Мери, не спал с фанатками, свято храня верность. Только один раз он позволил себе потерять голову, тогда, в Брайтоне, с его мечтой. Они много гастролировали и собрались порвать договор со студией после выхода второго альбома, пока их не обобрали до нитки. Так они познакомились с Джимом Бисоном и Аликом Болидом. Первый подошел к ним после концерта и спросил, не хотели бы они поработать с EMI. Почему он заметил их? Ему было слегка за тридцать, и он работал простым менеджером, но все же у него было состояние, которое хотелось вложить. Вдохновленный примером Джоша Хартли, он решил во что бы то ни стало перетянуть группу на свою сторону. Он видел в них талант и видел в них деньги, он знал, во что можно превратить эту группу и при этом сохранить их «Я». Джим нашел адвоката, молодого и пробивного, и тогда, когда они согласились, он взялся за это дело, очень трудное дело, которое растянется на месяца. *** В приемной, как всегда, многолюдно, как всегда, толпились больные, врачи, практиканты, посетители. Гарри, налив себе кофе, посмотрел на часы на руке. Было ранее утро. Энди прошла мимо с плеядой новичков, раздавая им обязанности, когда он приметил молодую особу, что стояла в стороне, выписывала назначения и явно никого не замечала. Это была смуглая блондинка, невысокая, хрупкая. Он не видел ее никогда до этого здесь, интересно, из какого она отделения? — Дара, — обратился он к старшей медсестре. — Кто эта блондинка? — Это доктор Паркинсон, из педиатрии, неделю уже работает здесь. У тебя же правило не заводить романов на работе, — подтрунивала Дара. — Больно надо, — он часто ее видел, но не решался заговорить. Они встретились случайно в кладовой. Она брала какие-то лекарства, он тоже. Никого не было там, только они. Гарри решил первым заговорить: — Как работается? — Неплохо, — она улыбнулась ему, и он растаял, у нее были необычайно красивые голубые глаза, которые на солнце переливались всеми оттенками голубого. — Хочешь выпить капучино вместе после работы? — предложил Гарри. — Мы даже не познакомились, доктор Лейтон, — она засмеялась, читая его бейджик. — Холли Паркинсон. — Гарри Лейтон, — она удивлено подняла бровь: — Я согласна, дождись меня только, — и педиатр вышла из кладовой. Юный Лейтон не мог дождаться вечера, а когда он пришел наконец, то волнение его захлестнуло. И когда такое было с ним в последний раз? Она появилась, и они пошли в ближайший паб. Там за пинтой пива они разговорились, и впервые он ощущал легкость. — Почему ты решила стать врачом? — она тяжело вздохнула: — Я так ощущаю себя свободной. Мой отец мечтал, чтобы я возглавила его юридическую фирму. Но я не готова была прожить чужую жизнь, — он видел, как не приятно ей говорить об этом, но она продолжала: — Не готова была прожить жизнь моего брата-близнеца, что умер сразу после рождения. Мать не любила меня, предпочитая, чтобы умерла я, а не он. Когда мне стало восемнадцать, я собрала манатки и ушла, — она замолчала. — А ты, почему ты стал врачом? — А я не мечтал быть промышленником, как мой дядя или дед, но я восхищаюсь ими, — Гарри улыбнулся, — у нас это семейное. Мой другой дед тоже врач — доктор Фокс. Сколько тебе лет? — Это неприличный вопрос, — она заливисто засмеялась. — Мне двадцать три. А тебе? — В июне будет как тебе, — потом они, рассказывая друг другу смешные истории, дошли до ее съемной квартиры. Они распрощались, и Гарри пошел к себе окрыленный. Они почти все свободное время проводили вместе и между ними возникла теплая дружба. *** Лето 1974. Она никак не ожидала, что Антонио сделает ей предложение. Его друзья откровенно его не понимали, считая, что молодые люди совсем мало знают друг друга, да и непонятная это будет семья — он в вечных разъездах, а она когда-нибудь ему изменит, в мире рока такое постоянно случается. Но именно неуемная энергия Мери-Джейн и привлекала его. Помолвку они решили праздновать в модном клубе «Grouchoʼs Club», куда пригласили много гостей. Мери-Джейн просто светилась от счастья, но каждый раз, как она глазами наталкивалась на Бетти со своим миллиардером-извращенцем или на Фредди со своей жадной мышью, с ее лица сползала улыбка. Что они делают? Что они творят? Бетти весь вечер старалась не замечать Фредди и его Мери, она вообще старалась держаться подальше от мужчин, особенно от Криса. В последние недели их отношения стали ее тяготить, она больше не могла морально справляться с той грязью, что поселилась в ее жизни благодаря ему. Она с трудом терпела его пошлые фантазии, властный тон, желание подчинить ее, в такие минуты она страдала, чувствуя, что ее сердце обнажено, понимая, что она все так же, до отчаяния, любит Фредди, и ни один другой мужчина не смог стереть его из ее памяти. Бетти стояла в стороне ото всех, она еле сдерживала свои эмоции. Два года! Два долгих года без него. Без него она лишь пробовала жить, лишь думала, что живет. Она отвернулась от всех, рядом с ней стояла Мери в безвкусном зеленом платье. Бетти потеребила платок в волосах, тот самый платок, что много лет назад ей подарил Фредди. Она ощутила на талии знакомые руки, прижимающие ее к крепкому телу. Бетти тяжело вздохнула, его губы прикоснулись к бившийся жилке на шее. Она искала его губы, искала его пальцы, в полумраке она видела его лицо, слышала, как он дышит, как бьется его сердце. — Фредди, — прошептала она, — он прижал ее к стене, приподнимая вверх узкую юбку. — Я скучаю по тебе. — Я тоже, — прошептала она. — Ох, Бетти, было время, я за эти слова был что угодно отдать, — он отпустил ее, — а сейчас я растерян. В то лето их роман начался с новой силой, Бетти стали приходить анонимки с угрозами, и только это заставляло не бросать Криса, а Фредди из-за квартирного вопроса не порывал с Мери. Их отношения изначально завязались на лжи, они встречались в дешевых гостиницах, проводя помногу часов в постели, они не могли позволить себе открытые отношения, боясь, что однажды все вскроется. В то лето они оба были счастливы, они вновь открывали для себя друг друга, познавая заново души и тела, наслаждаясь каждой минутой, проведенной вместе. Конечно, Крис понимал откуда бралась такая холодность в Бетти, почему она так неотзывчива в постели и без особого желания исполняет прихоти. Мери тоже подозревала о романе, догадываясь, с кем парс спит, она старалась удержать его. Когда она поняла, что, возможно, беременна от Фредди, то просто парила от счастья. Из женской консультации она вышла окрыленная и тем же вечером сказала об этом Фредди, тот помрачнел, сказал пару радостных слов, а вечером на следующий день пропал. — Нам надо поговорить, — Бетти сидела к нему спиной, он провел ладонью по ее позвоночнику, притягивая в свои объятья. — Мери беременна, — Бетти вырвалась из его объятий, заходя за стол, создавая между ним и собой барьер. — Ненавижу тебя! Одевайся и иди домой, — выдавила она из себя. — Бетти, я думал... — Что, думал, что я соглашусь быть твоей подстилкой?! Может, я тоже однажды захочу выйти замуж, родить ребенка? Ты думал об этом хоть раз?! Мне уже не четырнадцать! — она топнула ногой, надевая белое платье. — Все, иди к ней, ребенок не виноват, что его мать не знает, как предохраняться, а его отец умудряется спать с двумя! — Бетти, — он подошел к ней, обнимая за плечи, ее сотрясали рыдания, она злилась на саму себя, злилась на то, что впустила его снова в свою жизнь, за то, что показывает ему, как слаба на самом деле. — Я люблю тебя, я не знаю, что делать... — Жить своей жизнь, без меня, — она стерла слезы, — так даже будет лучше... Все наши шансы... наши мечты распались. Мери все же потеряла ребенка, но Фредди остался с ней. Бетти рассталась с Крисом. Она уехала на гастроли, он погрузился в работу, они снова разошли, как в море корабли. *** Весна 1975. Припарковав машину, Холли заворожено смотрела на Дж-Хаус, это был простой домик, каких было много в сельской Англии, весь он был окружен зеленью и цветами, шелестели дубы и барбарисы. Гарри оставил машину в тени деревьев, помог Холли из нее выбраться. На улице за столиком сидела темноволосая дама в зеленом, она смотрела какие-то снимки, по всей видимости, Холли съежилась, понимая, что это его мать, хозяйка Дж-Хауса. Она боялась, что ее платье будет слишком простым, но в то же время слишком вызывающим, боялась, что скажет что-то лишнее, и его родители будет от нее не в восторге. — О Гарри, — дама поднялась и подошла к ним, — давно тебя не видела. — Это Холли Паркинсон, Холли, это моя мама, — Холли набрала побольше воздуха в легкие. — Здравствуйте, миссис Лейтон, — она решила себя вести вежливо. — О, просто Джулия. Наверное, я эту заразу подцепила от Бетти. Бабушку Гарри всегда зовут леди Диана или леди Ди, — они уселись за стол, Джулия убрала свои папки. — Гарри, сходи за чаем, а то Келли где-то бродит, — Холли вздрогнула, это было специально, чтобы они остались вдвоем. — У вас все серьезно? Просто Гарри впервые знакомит нас с девушкой. — Да, мы любим друг друга, — она боялась таких вопросов и расспросов. — Вы понимаете, что, если что, вы будущая леди Холстон, мы с Джорджем абсолютно либеральны в этом плане, наши дети вполне свободны, — Джулия говорила так искренне, что Холли невольно осознала, что его мать ее точно приняла. Вечером, когда они с Гарри прогуливались по саду, Холли стала спрашивать, что о ней думают его родители, он только сказал, что в следующие выходные они ждут их опять у себя. С Холли ему было хорошо, она умела создавать уют, за тот год, что они прожили вместе, Гарри хорошо ее узнал. Она была очень умна и мила, в ней была та искорка, что и у его взбалмошной сестры. Этой весной сыграли две свадьбы. Анна выходила замуж за Джеймса Вульфа, а М-Джейн за Антонио, это были скромные торжества, обе невесты не захотели пышности и помпезности. Анна заметила, что каждая весна приносит что-то новое в их жизнь. Вот и эта весна стала необычной почти для них всех, она дала новое дыхание их жизни, новое прочтение и открыла новую страницу. Эту весну назвали бы весной свадеб и помолвок. Это была счастливая весна для всех... Но, если говорить о Бетти, то она уже полгода была одна. ГЛАВА 50 Не дай себе умереть, не испытав этого чуда — спать с тем, кого любишь. Г. Г. Маркес, «Вспоминая моих несчастных шлюшек» Сентябрь—декабрь 1975. Сегодня была прекрасная погода, осенние лучи солнца рассыпались по асфальту, задорно играли с пестрыми листьями и отражались в цветных витринах. Легкий ветер ласкал лицо и развевал волосы. Бетти подняла глаза на чистое сентябрьское небо, и широко улыбнулась, и набрала полную грудь свежего воздуха, в котором витало предвкушение сезона дождей и туманов. Фредди ждал ее, порой он начинал думать, что она вовсе не придет, и вот появилась она. Если бы не запись на новой студии, то он бы никогда не увидел ее и не пригласил бы на дружеский ужин. С тех пор как они расстались в очередной раз и она успела помочь им в записи альбома, когда болел Брайан, многое изменилось. — Привет! — Привет, — выдавил парс, с трудом сдерживая восхищение. — Почему ты так смотришь? — Не могу привыкнуть к тому, что после всего, что между нами было, ты теперь мой друг. — Мы с тобой давно уже не пара. Те наши с тобой встречи в мотелях — нельзя назвать отношениями. Просто секс, — она горько улыбнулась. — Почему ты не простила меня, ведь все могло бы быть по-другому? Ты же бросила Криса, Мэри потеряла ребенка. Почему ты просто ушла тогда? Почему не вернулась? — Могла, но мне было очень больно. Сейчас я бы смогла сделать то, что не сделала. Я не вернулась, потому что ты меня не позвал, а я слишком горда, чтобы за кем-то бегать, — она замолчала, потом добавила: — У тебя все будет хорошо. — Ты утешаешь меня, — с болью ответил он, ему не нужно было ее утешение, ему нужна была она сама, эта озорная девчонка. — Возможно. — Ты даже в последний раз толком не смотрела на меня, на свадьбе М-Джейн мы даже не поговорили. — Фредди, у нас ничего не получается... — Мы еще встретимся? — Конечно, приезжай в гости. — Приеду. Когда? — он сжал нежно ее пальцы. — Позвони, ладно? — она достала блокнот из сумочки, вырывая листок и записывая свой номер телефона. Это был волшебный сентябрь для них обоих. Каждый день он заходил за ней, и они вместе обедали, если была хорошая погода, то он провожал ее до дома, часто приходил в гости. Все заметили в нем перемену, рядом с ней он расцветал, рядом с ней он жил, забывая обо всех земных проблемах. С ней можно было поговорить и даже поспорить, она тоже творческая личность и, как и он, обожает природу. С ней было так легко и так хорошо! Бетти скрывала свои чувства от него, сейчас она заново узнавала Фредди, как и он узнавал ее. Прошло столько лет, столько прожитых лет, но она не сожалела, что все эти годы жила без него. Ее ошибки были ее ошибками, хотя навряд ли их можно было назвать таковыми. Он любила, она жила и, как и все, ошибалась, из этого и складывается жизнь. В начале октября у Анны с Джеймсом родился сын — Джек. Бетти пришла с Фредди. Глядя на них можно было подумать, что между молодыми людьми что-то есть, что-то, что больше дружбы, — и это замечали их общие друзья, и им постоянно приходилось оправдываться. Бетти с каждым днем все больше влюблялась в него. Она боялась потерять его дружбу, боялась, что он снова исчезнет из ее жизни, поэтому старалась быть с ним мягкой, дружелюбной, придерживала порой свой гнев и свои амбиции. Но в то же время ей было тяжело находиться постоянно рядом, не дотрагиваясь нечаянно до его руки. Иногда она так голодно смотрела на него, что он это замечал. Уже многие думали, что у них роман, что они тайно встречаются, лишь пресса не хотела ничего слышать об этом, как будто их дружбы вовсе не существовало. Все бы так и текло, если не произошло, то, что их сблизило, то, что заставило кинуться друг другу в объятья. *** Дебора поставила перед Антонио чашку, налив в нее кофе, она подвинула к нему булочки с заварным кремом. Он посмотрел на свою пожилую домработницу, которую нанял для легкой жизни М-Джейн. После того, как они поженились, оба стали бывать в частых разъездах. Он чаще стал ездить в Париж или в Нью-Йорк, следя за ходом выставок в двух городах. Она бегала за рок-звездами по разным аренам. Дома они мало времени проводили вместе. Он чувствовал, что за последние месяцы она отдалилась, в их близости появилась отчужденность, и иногда он ощущал, как что-то сильно тяготит ее. — Сеньор Антонио, — М-Джейн остановилась на лестнице, ей так нравилось, как Дебора обращалась к нему. — Мисс Мери-Джейн совсем ничего не ест... я думаю... — она осеклась. — Я тоже боюсь думать об этом, я поговорю с ней, эта богема доведет ее до смерти, — он посмотрел на часы. — У меня самолет скоро, через три дня я вернусь и обязательно поговорю, — он не стал прощаться с женой, просто отодвинул чашку, накинул пиджак и ушел. Он боялся, что вся эта суматошная жизни затянула ее, и она успела вкусить все прелести высшего общества, попробовав впервые кокаин или еще что-нибудь в этом роде. Он не хотел ее терять. Антонио вернулся, ощущая беспокойство, Дебора встретила его с глазами полными слез, сообщая, что его жена попала в больницу. Он, ничего не говоря, примчался в госпиталь к Гарри. Неужели жизнь все-таки довела ее до больничной койки, что с ней стряслось? Он, как ураган, вошел к ней палату, ее огненно-рыжие волосы, оттенявшие бледную кожу, разметались по подушке. Она спала. Кто-то положил ему сухую ладонь на плечо, это была Энди, она попросила выйти в коридор. — Все хорошо, — начала она. — Она просто переутомилась, в ее положении это нормально. — Она что, ждет ребенка? — отчаяние сошло с ее лица, наполнив темные глаза светом. Энди кивнула, похлопала его по руке и ушла. Он пытался окружить ее заботой, но Мери-Джейн не выносила скуку, она не могла и просто не хотела сидеть на месте, энергия кипела в ней. Она не могла расстаться со своей работой, не могла стерпеть жертву мужа. Он нанял себе импресарио, который координировал бы все его выставки, сам же намеревался остаться дома рядом с женой. Мери-Джейн этого не понимала: ребенок, по ее мнению, мало что должен будет изменить в их насыщенной жизни. Антонио все сильнее чувствовал, как они медленно становятся чужими, он делал все, чтобы избежать этого, Антонио боялся ее потерять. Он не хотел, как Фредди скучать по одной женщине, мечтать о ней и жить с другой, собираясь ее вести под венец уже в конце этого года. С ним никогда этого не случится, потому что его любви и мудрости хватит на двоих. *** Фредди дома ждала Мэри. Он сразу же заключил ее в свои объятья, сминая своим ртом ее губы. Мэри от такого напора застонала, он нетерпеливо срывал с нее одежду, она дрожащими руками раздевала его. Страстно целуя Фредди в губы, она увлекла его на постель, накрывая его могучее тело своим. — Фредди! — вскрикнула она. — Как давно ты не был таким, — чем больше он упивался этим телом, тем больше он думал о другой женщине. Он открыл глаза, сильнее сжимая талию Мэри. Он увидел эти чудные зеленые глаза, темные волосы, это, столь любимое ранее тело, которым он обладал когда-то, гладил нежную белую кожу, вспоминал каждый сантиметр. — Ты божественна, — шептал он. — Я люблю тебя, — прошептала она. Фредди очнулся, это был не ее голос: милый и нежный. С его глаз словно упала пелена. Эта была Мери, Мери, а не Бетти. Как он посмел смешать ее с грязью, заменить Бетти Мери. Неужели он сказал, что любит ее? Он снова закрыл глаза. «Бетти», — подумал он. Почему он думает о ней? Почему его волнует эта девчонка с каждым днем все больше и больше? Ее смех, ее взгляд, эта нехорошая, порой лукавая улыбка сводили его с ума. Он сравнивал их с Мери. Последняя постоянно требует денег, ей интересна только материальная сторона жизни, а Бетти хотела от жизни немного. Любовь. Когда это с ним случилось? Он любит ее, любит ее, это она любовь всей его жизни, он сам их связал. Еще в тот день, когда привел ее в магазин и подвел к зеркалу с повязками на глазах. Он просто пошутил, а получилось, что связал на всю жизнь. Он покрутил серебряное колечко на пальце. Мери выводило из себя присутствие на его руке, и он знал об этом, но Мери молчала. Любовь, вот что с ним случилось. Он не смог уснуть до утра, лишь под утро задремал. *** Фредди брел домой, хотя знал, что его там не ждут. Мэри, да и вряд ли кому-либо другому понравилось бы, когда твой возлюбленный проводит с тобой ночь, а потом пропадает на три дня. Наверное, она нашла его пропахшую имбирем и ванилью, с темным пятном от ее слез рубашку и, может быть, в порыве гнева, давным-давно написанное Бетти признание в любви или ее стихи на листочках из блокнотика. Она уже все знает о том, что ночью он был мыслями с другой, а не с ней. Он любил Мери, но чувство ушло. Фредди сел в кресло, закурив. Появилась Мери, бросая яростные взгляды, кинув к его ногам рубашку. — Это он так работает! — ее ноздри нервно шевелись. — Я знаю, что ты был у этой шлюхи с Мелбори-роуд. У этой дряни, что писала тебе вот это, — она швырнула ему то самое письмо, он быстро его пробежал, на конверте стояла дата: «21 августа 1971 года», — то письмо, что он не мог найти несколько лет. — Ты ведь сознательно спрятала его? — Эта дрянь вешается к тебе на шею! — Мы были тогда вместе! — воскликнул он. — И что? — с сарказмом повторила она. — Она шлюха, и все об этом знают! — Молчи, — он был готов ударить девушку. — Я не позволю тебе говорить о ней в таком тоне! — Она твоя шлюха. Ты двуличен, спишь со мной, а потом идешь к ней! — Она не моя подстилка, я слишком ее уважаю, чтобы просто так спать с ней! — Ах, вот как! — Мэри сверлила его глазами. — Да, так! — Ты спал с ней. Не отпирайся, я все знаю. Я вижу это по твоим глазам. — Да, спал, — ей назло. — Если тебе будет легче от этого. — Подонок, когда это было?! — Какое значение это имеет сейчас? — И все-таки? — Мэри села в кресло. — Два года тому назад, в Брайтоне, прошлым летом и много лет тому назад. — Что? — она встала, метнувшись к окну. — Да, я изменил тебе с этой искренней девочкой. — Негодяй, — она уперлась лбом в холодное стекло. — Я хотел остаться с ней. Если бы она осталась, я бы просто ушел от тебя ради нее. — Что? Ты?! Ты?! — он увидел в ее голубо-серых глазах боль. — Ты... предал меня, — она запустила пальцы в свои светлые волосы и медленно сползла по стене. — Но я остался, решив, что ты моя судьба. Я ошибся. Ты ждала ребенка, и только это меня удержало. — Какое благородство. Сколько ты меня так обманывал? — Много раз, — он сел в кресло, потерев подборок. — А я любила тебя. — Я тоже, я люблю ее, — вот он и признался ей во всем. — Я любил ее до того, как встретил тебя. — А прошлая ночь? — Эта ночь была ошибкой. — И это твое «я люблю тебя, только тебя одну, жить без тебя не могу»? — Я думал о ней в ту ночь. Я думал, ты — это она. Прости. — Простить? — Да, простить. Мы должны расстаться. Мне все надоело: наши постоянные скандалы, вечные упреки, выяснения отношений. Я устал, — он встал собирать чемодан. Он уже уходил, когда Мери кинулась к нему. — Фредди... — Давай останемся хотя бы друзьями. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Живи пока здесь, я буду платить аренду. — Фредди, прости, — на ее глаза набежали слезы. — Я не знаю, что нашло на меня. Я люблю тебя. — Здесь слезами не поможешь. Ты сама знаешь, что наши чувства давно перегорели, еще прошлым летом. Не вини ее, она помогла нам расстаться по-хорошему, пока не поздно. — Ты уходишь? — Да. — Но куда? — Я не знаю, — и он ушел в ночь. Бетти вышивала в зале, смотря телевизор, когда кто-то позвонил в дверь. Она откинула канву в сторону, запахнула шелковый пеньюар и пошла в прихожую. Интересно, кто это может быть? — Ты?! — это был Фредди, после сегодняшнего утра у него еще хватает наглости появляться у нее на глазах! — Да, я, — он нагло улыбнулся, ставя сумку на пол. Фредди загреб ее в свои объятья, целуя в губы. Он распахнул ее пеньюар, запуская руку в волосы, а второй пытаясь снять комбинацию. Дверь оставалась открытой, холодный ночной ветер дул в дом, но Бетти было в его горячих объятьях уютно и тепло. Она пробовала на вкус его губы, ощущая всем телом его возбуждение. Бетти обмякла в его объятьях, он ногой захлопнул дверь, неся драгоценную ношу на диван. Нежный шелк пополз по ее ногам вверх, и из ее груди вырвался слабый стон. Она любила его, и поэтому не могла сопротивляться. Ее тело мучительно ныло. Она хотела вновь ощутить его силу, его мужское превосходство. Тут поняла: она чувствует жизнь, каждая клеточка ее тела наполняется любовью. Она была прежде всего женщиной, как жаль, что она забыла это, за последний год ее сердце высохло без любви. Что это такое? Бетти была как в тумане. Это ее ладони уже раздевали его, это ее губы целовали его грудь, это она отвечала на его поцелуи. Он был удивлен ее разбуженной чувствительности, такую палитру чувств он встретил впервые в жизни. Ее обуревало море чувств сразу, Бетти билась, словно в истерике, закрыв глаза, обволакиваемая негой, радостью и нежностью его губ. Ощущение, будто они растворились друг в друге, долго не покидало их. Он откинул прядь волос с ее мокрого лба, смотря в затуманенные глаза. — Я ушел от Мэри. Мы расстались, — и тут ее охватила ужасная боль. Он просто утешился ею, он не любил ее. Она села на край дивана. — А я тут причем? — Боже, какая она дура! Поверила, как какая-нибудь деревенская простушка. Она подобрала одежду. — Бетти, — он хотел ее удержать. — Это была ошибка, не знаю что на меня нашло, — она поднялась к себе, когда у него от обиды впервые в жизни побежали слезы по щекам. Она его просто использовала, отдалась, словно первому встречному. Две недели прошли в затянутом молчании. Она старалась быть вежливой и гостеприимной. Фредди понимал, что ей нужно время, но это не может же продолжаться вечно! Бетти его избегала, неужели она не испытывает к нему ничего? Он каждый вечер слушал, как она ходит по своей спальне, как по утрам нервно собирается, чтобы выскользнуть из дому незамеченной. Даже в студии она старалась держаться либо своих ребят, либо его. Он заметил, что у Бетти были прекрасные отношения с каждым из них. С Брайаном у них с самого начала сложились теплые, дружеские отношения, они понимали друг друга с полуслова. Роджер постоянно подшучивал над ней и пытался заигрывать, но Бетти сама поощряла это, кроме того, он всегда был искренен. Джо, который был молчалив, после общения с Бетти изменился. Она уделяла вниманием всем, кроме него. Фредди никак не мог решиться на первый шаг. Но однажды он все же начал действовать. — Пошли домой, — начал Фредди. — Я хочу провести этот вечер с тобой. Только ты и я. — А как же Мери? — Я сказал с тобой, а про нее забудь. Мы же расстались, — он помог ей одеться, и они вышли на улицу. Уже стемнело и стало холодно, но Бетти было тепло рядом с ним. Как хорошо было чувствовать, как его ладонь в кожаных перчатках лежит на талии. Он курил, а она вдыхала этот едкий дым, смешанный с осенней свежестью. Только он и она. Они ни о чем не говорили, лишь шли, обнявшись. И это был ее маленький рай, ее мечта, счастье. Ей больше ничего не надо было, лишь только чувствовать его тепло, быть рядом с ним. Тусклые лучи от фонарей ложились золотыми отблесками на тротуары. Земля сияла. Город начал жить жизнью, к которой они так близки, но сегодня этот богемный мир их не привлекал. Они были так далеко от этого. Сегодня они принадлежали другому миру, миру таинственному и неразгаданному. В их сердцах рождалось море чувств. Неужели они созданы друг для друга? Как легко дышать любовью! Как легко... Фредди стал целовать ее лицо, а потом он прильнул к ее губам. Они долго стояли посреди улицы, она прижалась к нему плотней, чтобы этот миг никогда не заканчивался. — Я должен тебе сказать что-то важное. Не вижу смысла держать в себе. Ты для меня многое значишь, и я не хочу тебя отпускать. Потому что я люблю тебя, Бетти, и всегда любил. Мери была лишь способом забыть тебя, способом не чувствовать боль. Ты не была тогда моим утешением, я любил тебя, просто... твое поведение меня выводило из себя. Прошу, не молчи, скажи хоть что-нибудь, твое молчание убивает! — по ее лицу бежали слезы счастья. — Что же я плачу? — Бетти вытерла слезы. — Я так ждала, что ты бросишь к моим ногам все, и ты сделал это. С самого начала я могла бы тебя увести у нее, но я не стала. Я думала, что ты просто утешился мною, напридумывала глупостей. Я слишком любила тебя и не хотела рушить твою жизнь. Я всегда любила тебя, всегда, — она, рыдая, прижалась к его груди. — Не плачь, малышка. Теперь я всегда буду с тобой и никогда не отпущу. Это знак, что мы вновь встретились и полюбили друг друга, — они шли по улицам и молчали. Фредди первый нарушил тишину. — Я не хочу торопиться, если ты не готова к серьезным отношениям, я готов ждать. — Пойдем домой. Это была ночь, которая принадлежала им. С того дня между ними многое изменилось. Две недели они просто наслаждались своим счастьем, об их мгновенно вспыхнувшем романе мало кто знал, да и не хотелось делиться этим ни с кем. Они засыпали усталые в объятьях друг друга, просыпались на рассвете вместе, они жили друг другом. С Бетти было очень легко, Фредди это понял быстро. Впервые в жизни он почувствовал, что Гарден-Дейлиас стал для него родным домом, словно он прожил там всю жизнь. Бетти умела создавать уют, столовую постоянно наполняли запахи вкусной пищи, спальню — ароматы цветов. Фредди, считавший себя до того абсолютно не хозяйственным человеком, всегда с интересом приходил к ней на кухню и помогал. Все бы так и продолжалась, и все бы думали дальше, что Бетти просто приютила его под своей крышей, если бы они сами себя не выдали. *** Через месяц Холли решила вернуться, она соскучилась по Гарри, хоть и боялась, что он не сможет простить ее уход. Потеря ребенка и ссора из-за того, что они думали о разном: Гарри о ее здоровье, а Холли — о замужестве, — могли разрушить все то, что было между ними. Он открыл ей дверь, впуская. Гарри до сих пор корил себя за то, что говорил ей, за то, что делал в тот вечер. Он просто боялся, что брак все испортит, может, он еще созреет, но не сейчас. Мужчина упал перед ней на колени, прося прощения. Она на самом деле простила его уже давно, но смогла ли она простить свою гордыню? Потом он рассмеялся: какая же абсурдная была вся эта ситуация, какие же они оба дураки. Она тоже невольно засмеялась: та ссора была на пустом месте, а ребенок у них еще будет, как говорят, всему свое время. — Мы что, поссорились? — неожиданно спросил он. — Ты тоже считаешь меня мелочной и алчной, как Курт? — впервые он увидел в этих глазах цвета неба сомнения в себе. — Нет, ну что ты! — он притянул ее рывком к себе, гладил овал лица. — Ты восхитительная женщина, ты обладаешь каким-то волшебством, которое не подвластно никому. Мужчины летят на это, как на свет, и ты это знаешь. Только завистники говорят так, и это те, которые не могут получить свет твоей души, частичку твоего волшебства. Женщины тебе завидуют, потому что не обладают этой магией. — Но ты так не считаешь... — Я веду себя порой, как осел, — оборвал он ее, — потому что стал ревновать тебя ко всему и всем. Прости меня, я осел, — он крепко обнял ее. — Я знаю, — откликнулась Холли. — Я простила тебя. Серьезная ссора — повод к пересмотру себя и прошлого. Я идиотка, ты же переживал за меня, а не потому что боялся себя окольцевать. — Вот и я о том же, — он схватил ее за талию. Это была ночь признания мужчины в любви к женщине. Гарри откинул пряди волос с ее влажного лба, наслаждаясь милым лицом, исказившимся страстью. Она лежала на нем, прикасаясь губами к его груди и плечам. Он умел тлеть, в то время как мужчины наслаждались ощущением, что вознесли женщину на небеса, он лежал умиротворенный и довольный, дожидаясь продолжения. Она посмотрела в его глаза, понимая, что этой ночью они точно уже не заснут. *** Как-то вечером Дженнифер стояла одна на улице и любовалась ночным городом. Дилан уехал в Баден-Баден, в гости сегодня зашел Роджер Томпсон, и они почти допоздна проболтали о литературе. К ней подошел Роджер: — Давай не будем больше говорить ни о чем? — начала она. — Ты любишь его? — Дженни вздрогнула. — Да... Я не знаю... — Но почему ты с ним? — Мне хорошо с ним. — И это все? — Большего мне и не нужно. У меня есть дочь, — Дженнифер не смотрела ему в глаза: и так все было ясно: рана в ее сердце начала заживать, и ворошить страницы прошлого ей вовсе не хотелось. — Но так нельзя, Дженни! — он взял ее за руки, притянув их к себе. — Сейчас это ничего не значит, — Дженни смотрела на небо, на облака, нежившиеся в вечернем солнце, переливающиеся и играющие в золотых лучах. Слишком много боли переполняло ее сердце. На щеке блеснули две слезы, но Дженнифер тут же утерла их. Роджер обнял ее, целуя в теплые губы, чувствуя на них соленый привкус слез. С ее тонких плеч упала легкая накидка, он прижал ее к стене, наслаждаясь податливостью и мягкостью. Дженни ощутила, как ее тело наполнилось легкостью, как она потерялась в нем. Роджер расстегнул ее платье, которое упало синим облаком на пол. После они еще долго занимались любовью, лишь на рассвете мужчина ушел. Теперь она поняла, что за чувство было в ее душе, теперь она осознала, что за беспокойство переполняло ее. Сегодня она была с Роджером другой, сегодня она была свободна от предрассудков. Ее не мучило чувство вины, нет, ее душа наполнялась отрадой, в ее душе наступал покой. Ее тело пело от радости, но она не могла поступить бездумно, она не могла покинуть Дилана, не могла разбить семью лишь только потому, что увлеклась другим. Ради Роджера Томпсона, человека, не знающего покоя, она не могла оставить мужа. Поэтому она решила, что все должно идти своим чередом, в ее жизни не место страстям. *** Весна 1976. — Фредди, обещай, что никто больше не будет знать о нашей помолвке. — Но уже знают, — возразил он. — Они не проболтаются. Все дело в родителях, — она нахмурилась. — Мои родители, может быть, и будут против, но потом согласятся. — Вот именно, все дело в родителях! Может быть, твои не преграда, но мои!.. Особенно мой отец. Ты не англичанин, ты не аристократ, ты не знатен и не богат, ты не протестант. Ты понимаешь меня? — Ты хочешь тайно... — она не дала ему закончить фразу. — Нет, все узнают тогда, когда будет поздно. Я поговорю с дедом, он поможет нам устроить свадьбу в Аллен-Холле, тихую, и скромную, и без изысков. Бетти приехала в Аллен-Холл. Дворецкий сказал, что дед ждет ее в кабинете. Бетти прошлась по картинной галерее, минуя музыкальную комнату. Виктор стоял у окна. — Давно тебя не видел, Бетти, — он обнял ее. — Что-то случилось? — Я выхожу замуж, — ответила она. — О, дорогая, я так рад за тебя. И кто он? — Это Фредди Менори. — Ты сошла с ума, наверное. Хотя если ты любишь его, ты боишься отца, так? — Да, ты знаешь его, он же твой сын, — она с мольбой посмотрела на дедушку. — Ты права. Я помогу, — Виктор сдержал свое обещание помогать внучке. С Робертом по вопросам фирмы они были все так же близки, но в остальном, что не касалось работы... — Буду тебе благодарна, — Бетти присела на диван. — Он ведь мой сын, могу и надавить на него и заставить согласиться на все, — он мог это сделать, но разве об этом он мечтал, когда уезжал из Ирландии, все же это слова, и он вряд ли будет это делать. — В этом ты мастер! — Бетти улыбнулась. — Я знал об этом, — прошептал Виктор. — Фредди приезжал к нам незадолго до Рождества, они с Дианой выбирали кольцо тебе, так что я догадывался, что именно с этой просьбой ты обратишься ко мне. Вы настрадались оба. *** Виктор, Диана и Бетти ехали в церковь Святого Августина, где когда-то Виктор крестил своих детей. Они устраивали тайную свадьбу, какую три месяца назад устраивали Джо с Вероникой, без шума и лишних свидетелей. Небо сегодня было ясным, но все же еще было прохладно. На их свадьбе с Фредди никого не было из семьи жениха, только его милая сестра Кашмира. Остальную часть гостей составляли их друзья. Из-за того, что Флер узнала о них, Виктор попросил поспешить. Бетти и Фредди вышли из церкви, за ними все остальные. Моросил дождик. Когда все гости оказались на улице, паре подали двух голубей, и те взмыли в пасмурное небо. Молодожены ехали в машине позади всех. Бетти посмотрела на мужа. Как она была счастлива сейчас, ее просто переполняли разные чувства. Прежде чем войти в Аллен-Холл, Фредди остановил ее, целуя в губы. Он достал из внутреннего кармана пиджака бархатный мешочек, протягивая его Бетти. — Это тебе, малышка... — Что это? — Достань, — она высыпала на ладонь что-то золотое. Это была цепочка с подвеской в форме двух бук «Б» с вензелями, с крошечными рубинами. Фредди сам надел украшение на свою жену. В зале их встретили аплодисментами. Все веселись до полуночи, танцевали до упаду, пили так, чтобы не напиться. Бетти всегда спустя годы вспоминала этот вечер с теплотой и весельем. Анна видела, как были счастливы все вокруг, кроме врагов, наверное. Ближе к вечеру стало меньше людей в зале и больше на улице смеха и веселья. Аллен-Холл потом опустел. Прошло семь лет, а Фредди не уставал ее любить и восхищаться ею. В ней была не только красивая упаковка, но и столько жизни, ума и рассудительности. Она вот так просто отдалась ему сегодня, без тени сомненья. Она доверяла ему и не боялась его гнева. Бетти с легкостью бросила ему вызов сегодня утром, когда Мери бы потупила взгляд. Он знал свою жену совсем немного, но за эти дни и часы, что он провел с ней, он благодарил небеса. После той разлуки у него были женщины, но ни одна не запала ему в душу, как она, он не смог забыть ее, и это давало силы жить ради их будущего, которого могло и не быть. Но теперь оно есть, жизнь связала их навсегда. *** Фредди уехал на гастроли. Бетти пришла домой, скинула шубу и сапоги и прошла в темную гостиную. Налив себе вина, она как-то попыталась отвлечься от дурных мыслей. Нет, не напиться, просто на мгновение перестать чувствовать грусть. Вдруг она услышала голоса из зала. Бетти прошла в сторону комнаты, приоткрыв дверь, увидела всю свою семью. — К чему собрание? — она стояла в дверном проеме с бокалом в руках. — Пришли к тебе, — начал отец. Он все знает, вот и заявился. Флер странно посмотрела на нее, но в душе Бетти торжествовала: она была уже замужем и ничто не могло это отменить. — Ты выходишь замуж, — победоносно произнес Роберт. Бетти покачала головой и поставила бокал на столик, — за лорда Роуза. — Я этого не сделаю. Потому что я уже замужем! — Флер поняла, что здесь без Виктора не обошлось, он явно помог им тайком обвенчаться. Роберт встал, и Бетти увидела его гнев, хотя ей было все равно. — Я не потерплю в моей семье плебея! — резко ответил он. — Он не такой, он из хорошей семьи. Я люблю его! — крикнула она. — Я замужем за ним, к черту твое благословение! — Ты будешь с тем, с кем я скажу. Твоей руки попросил лорд Роуз. И вас разведу! — Я не выйду замуж лорда Роуза! — Нет, выйдешь, или я разрушу всю твою жизнь. Ты лишишься своих друзей, потеряешь работу, останешься на улице, и с ним я тебя разлучу, выставлю тебя в таком свете, что он никогда к тебе больше не подойдет!!! — Ты ведь не позволишь моему ребенку расти без отца? — он крикнул, что лишит ее дома, не понимая то, что она сказала. — Да к черту твой дом! Я ухожу отсюда! — она открыла шкаф с деньгами. — Вот, возьми, наверное, я стою столько?! — купюры разлетелись по комнате, там было все, что они накопили с Фредди, и даже больше. Бетти за час собрала вещи и ушла жить к Гарри и Холли. Она порвала со своей семьей окончательно. Виктор решил найти им квартиру. Конечно, Бетти солгала про ребенка, но возможно, это было и правдой, главное, что они с Фредди будут вместе. Освободившись от отца с матерью. Она свободно вздохнула. Они заплатили высокую цену за то, чтобы быть вместе. Но иногда игра стоит свеч. ГЛАВА 51 Кто не верит в любовь, кончает тем, что не верит во все остальное. Генри Фредерик Эмиел Лето 1976. Квартира на Стаффорд-Террас была огромной. Виктор и Диана обставили ее по своему вкусу, пока молодожены были на гастролях, и Бетти была очень довольна, что все так вышло. Пока не приехал Фредди, она с рвением принялась обустраивать их новый дом, к ней приходили родственники и друзья, принося что-нибудь с собой. Она уже два месяца не видела своих родителей, но за это время она сделала ошеломляющие для себя открытие: она ждала ребенка и теперь она жила не только для себя, но и для этого маленького существа. Джулия и Джордж, когда узнали об этом, то обняли ее и принесли детскую кроватку Гарри, сам же Гарри, после того как она съехала от него, приходил каждый день. Гарри был влюблен, это Бетти поняла быстро. Холли стала оберегать Бетти, хотя та себя чувствовала потрясающе. Они быстро стали подругами, несмотря на то, что Холли не хотела торопить события и быстро выходить замуж. Энди Йорк благоволила ему, и он был очень талантливым, любовь настигла их неожиданно, завладев их существом настолько сильно, что не могла отпустить. Диана всех острее переживала крах их семьи, то, чего так боялся Виктор, настигло их, и теперь ничего не будет так, как прежде. Фредди вернулся домой в середине июня. Он осмотрел квартиру и поблагодарил мысленно Виктора за все за возможность быть вместе. Бетти была в гостиной и весело разбирала вещи с Ритой, новой служанкой. — О Фредди, — она резко встала, кидаясь в объятья любимого. — Как тебе квартира? — Потрясает, спасибо Виктору за все, — он сжал жену в своих объятьях. — Тем более скоро нас будет трое. — У нас будет ребенок, да? — она кивнула, и он, подхватив на руки, закружил ее по комнате. Дальнейшие месяцы лета протекали мирно и спокойно. Фредди думал, что Бетти послушается и бросит работу, но она не бросила, а, наоборот, еще более рьяно старалась завоевать новые вершины. Конечно, те, кто всегда ее поддерживал, были искренне рады. Отношения с Робертом расклеились, и Бетти осознала, что их вообще ничего не связывает. С того дня она больше его не видела. Но ее ничего не пугало, она продолжала идти вперед с гордо поднятой головой. Тяжело было временами строить из себя сильную женщину, поэтому ей и нужен был человек, который бы всегда приходил на помощь. Лето закончилось, и наступила осень... *** Осень 1976. Благоухали розы, и звенели бокалы, ресторане тихо и уютно и пахло сладко, горел притушенный свет, и играла живая музыка, и, казалось, этот мир только для них двоих. За два с половиной года в их отношениях многое изменилось. Поначалу они стали друзьями, потом любовниками, а потом Гарри понял, что они почти семья. С ней ему было хорошо как ни с кем другим. Холли научила его прощать и терпеть, научила жить для себя и других. После того, как темной ночью к ним пришла Бетти и заявила, что порвала с отцом, он пребывал в шоке. Потом Бетти вышла замуж и никого не позвала на свадьбу! Но через некоторое время Гарри одумался, и Холли, которая недолюбливала Бетти, сразу ее приняла. В тот вечер, когда Бетти уснула, Холли тихо сказала ему, что больше не ревнует. Пришло время что-то менять, и он решился на самый важный шаг в своей жизни. Холли посмотрела на него, он достал бархатную коробочку из кармана пиджака и протянул ей. — Открой — она открыла ее, это было кольцо с большой жемчужиной. — Я знаю тебя много лет и хочу быть с тобой до конца. Я люблю тебя и хочу от тебя детей. Холли, выходи за меня замуж! — О, ты наконец-то созрел для этого, — она легко улыбнулась. — Кончено, я согласна, дорогой, — она потянулась к нему, а он к ней, и их губы встретились в поцелуе. Он протянул ей еще один футляр, на лице Холли появился восторг, она потрогала персидские бриллианты, захлопывая крышку, целуя кончики пальцев Гарри. — Когда ты хочешь свадьбу? — спросил он, когда Холли поглощала десерт. — Не знаю, где-то через год. Я всегда мечтала о шикарной свадьбе, где будет много гостей и море цветов, — он тихо засмеялся, вспоминая, как десять лет тому назад выходила замуж его сестра. Дженни хотела тихую скромную свадьбу, и она ее получила. Бетти вообще тайком вышла замуж. Мери-Джейн тоже стала сторонницей скромности. Когда Гарри сказал матери, что они решили пожениться, то та обняла его, пожелав всего самого лучшего. Джордж решил, что всего расходы лягут на его семью. Гарри выбрал для проведения мероприятия Аллен-Холл, Виктор знал, как использовать все прелести этого дома. — Не могу поверить! — воскликнула Дженни, когда они с Холли пришли вместе в ее палату. У них с Диланом родилась дочка Лили Роуз, Гарри, смотря на сестер, тоже замечтал о семье. Так хотелось пустить корни в тихом местечке, завести собаку, лошадей, нарожать кучу детишек, а потом смотреть, как они растут, и тихо жить. *** После рождения Лили Роуз Дженни опять ощутила себя разбитой и усталой. Хотя Дилан делал все для того, чтобы она чувствовала себя счастливой. Она боялась, что из-за ее страха, как у любовницы, переступить порог их спальни, он пойдет искать себе другую. Дженни не могла пожаловаться Джулии, потому что та со своими мудростью и опытом сбивала с толку, поэтому она обратилась к Бетти. Дженнифер все еще боялась, что кто-нибудь узнает о ее грешной ночи, но она полюбила дочурку с первого взгляда решив хранить тайну в глубинах своего сердца. Она не могла больше прятаться от самой себя, она приняла любовь Дилана, но не забыла Роджера. — Дженни, милая, давай проведем Рождество в Альпах? — Дилан отложил газету в сторону, когда она с утра кормила ребенка и собирала Полли в школу. — Я не знаю, а как же Лили Роуз, ты же собрался в Аспин? — она бросила на него упрекающий взгляд. — Твои родители посмотрят. А лучше мы и Полли оставим в Аллен-Холле, Виктор будет рад, — Полли загорелась при мысли о неделе с дедом. — Не знаю, Бетти скоро должна родить... — Бетти сама справиться, эта взбалмошная девчонка родит в середине месяца. Мы с тобой так давно не были где-то вдвоем. Только ты и я, и больше никого. Ну же, — она положила Лили Роуз в кроватку. — Я соглашусь, — Дженни положила ему на тарелку яичницу. — Давай купим дом с садом, — попросил Дилан. — Посмотрим, милый. *** Зима 1977. О рождение Рэя Бредбери Лейтона Бульдасары Роберт и Флер узнали из газет. Мальчик появился на свет ранним утром шестнадцатого декабря, и уже тогда Бетти показалось, что его глаза выражают ту же тайну, что все видели в ее. Малыш быстро стал центром их семьи. Фредди после записей приходил домой пораньше, чтобы успеть уложить малыша спать. Конечно, они еще нуждались в деньгах, но Фредди старался не забивать молодой маме голову. Ее родственники навещали их чуть ли каждый день. Дженни приходила с новорожденной Лили Роуз. Его сестра влюбилась в племянника, но Фредди со страхом ожидал, что Бетти вернется на сцену, хотя он сам удивлялся, как ей удавалось со всем справляться. Сам Роберт помнил, как после ухода дочери приехал в Гринвич к Боми и Нитте. Хозяин открыл ему дверь, его жена угостила чаем, и Роберт думал, что они воспитанные, но совсем другие, парии. — Моя дочь ушла из дому, — начал было он осторожно. — А мы здесь причем? — возмутился Боми. — Какая связь между вашей дочерью и нами? — Они поженились, Боми, тайно от всех, — Нитта и Боми переглянулись. — Мой отец помог им в этом, — добавил Роберт. Фредди приехал к родителям тогда, когда пресса стала умолкать, он оставил Бетти в машине. Ее положение было уже сильно заметно, и он не хотел, чтобы она волновалась. Отец смерил его тяжелым взглядом, и Фредди понял: разговор предстоит не из легких, мать даже не обняла его. — Значит, ты женился на шлюхе, — это было сказано вместо приветствия. — Я не позволю, отец, ее оскорблять. Я люблю ее, и у нас скоро будет ребенок, — Нитта раскрыла рот от удивления. — Ты хоть уверен, что он твой? — резко спросила мать. — Да, на все сто. — Ты, — прервал его отец, — забыл про свою веру, про нас и венчался с этой потаскушкой! Ты хоть знаешь, с кем она путалась все это время?! — Фредди, — входная дверь открылась, вошла Бетти, — Я замерзла в машине, — пролепетала она, заметив возбужденное состояние у всех, она улыбнулась, но улыбка быстро сползла с ее лица. Она положила ладонь на живот. Боми окинул ее с ног до головы. — Я замерзла, — прошептала она. — Знаешь... не приезжай сюда больше... не позорь меня и мать. Живи, как знаешь. — Ты даже не хочешь увидеть внуков? — спросил Фредди. — Я не нарушил только одно: влюбился в ту, что ты выбрал мне сам, и венчался с ней в церкви. Я женился до своего тридцатипятилетия. Я люблю ее, похоже, ни тебе, ни маме этого не понять... — Уходи и больше не возвращайся! — прошипел Боми. — И не вернусь! — Боми, видя, как сын прыгнул в машину, понял: их отношения больше никогда не будут прежними. *** На ее лице появилась грустная улыбка, она думала о том, как пыталась превратить свой брак в радостное для всех событие, но все медленно возвращалось на круги своя. Дилан не понимал, что в ее душе давно настоящая метель. Она старалась не впадать в депрессию, не думать о том, что их брак неумолимо сползал в пропасть. Дженнифер тайно думала о Роджере, она не могла выкинуть из головы ту единственную ночь, с Диланом чувствую пресность, давно не испытывая восторга. Роджер собирался жениться, и от этого ей было больно. Неужели эта ночь ничего не значила для него? Неужели это все фарс? Дженни нахмурилась, гладя по светлой голове Лили Роуз. Мать Дилана только и щебетала, что девочка похожа на ее супруга, но Дженни знала правду и, смотря на дочь, замечала, как та становиться похожей на Роджера. Когда Бетти и Фредди устраивали вечеринку, Дженни старалась не встретиться с Роджером. Она боялась себя, не хотела сходить с ума от его взгляда, теплых губ, объятий и ласк. Дженнифер надеялась, что она изменит свое отношение к мужу, но она смотрела на ловеласа Роджера, которого не интересовало женское сердце. Вообще, Дженни не любила справлять с блеском и шиком праздники, мотивируя это тем, что возраст женщину не красит. Дженни стояла в стороне, пока Дилан был с друзьями в баре. Она потягивала мартини и наблюдала, когда к ней подошел Роджер; она сделала вид, как будто бы не удивилась его появлению. — А вот и ты, как всегда, испанская роза! — воскликнул он. — Здравствуй, Роджер, как у тебя дела? — она мило улыбнулась. — Все неплохо, женюсь скоро, — он улыбнулся в ответ. — Тебе никогда не будет интересно с одной женщиной. — Только не надо строить из себя жертву, ты сама прыгнула ко мне в постель! Я никогда тебя не склонял, — он замолчал. — Все равно было подло пользоваться моими чувствами к Дилану, — светлые глаза пылали злостью. — Ты единственная женщина, с которой я бы мог быть счастлив всю жизнь, но ты этого сама не хочешь. И вряд ли когда-либо захочешь, — ответил Роджер. — Я пойду. Не хочу, чтобы Дилан видел нас с тобой вместе, — она развернулась и направилась к бару. Сказанное Роджером потрясло ее до глубины души, услышанное откровение повергло в ее шок, она уже не знала, кто она и куда идет, не знала, чего хочет от жизни и что ее ждет дальше. *** Лето 1977. Контрасты снова стали выступать. Грэг и Джульетта наконец-то обвенчались, потом и Джон с Эммой. Весна всегда вносила в их жизни что-то новое и неповторимое, но все же это была последняя их весна в этом городе и последнее лето. Ведь большой успех всегда связан с большим риском. Но прямо сейчас они ни о чем не думали и не жалели. В жарким июне женился на Николь Тюрон Роджер. Хрупкая темноволосая красавица быстро завоевала его внимание, и их охватил костер любви и желания. Он не хотел ее терять, потому что на ее сердце были и другие претенденты, и она с легкостью могла выбрать кого угодно, но почему-то она осталась с ним. Он баловал ее, как ребенка, оберегал от богемы, но она сама знала, что это за жизнь. До этого она была моделью, мелькая периодически на обложках изданий своими янтарными глазами. Так все из их компании стали женатыми. Время безграничного счастья было наполнено и болью, потому что им пришлось попрощаться с самым дорогим, что у них было, — с их городом. Лондонский ветер, лондонский воздух — это то, что будет греть их души там, далеко отсюда. Но прощание получилось слишком тяжелым. Последним светлым событием для них стала свадьба Гарри и Холли. На дворе был август с его теплом и буйством красок, и люди пытались их запечатлеть в своей памяти. Холли была великолепна в тот день, у нее было пышное платье, отделанное брюссельскими кружевами и расшитое стеклярусом, призрачные линии декольте и рукава тоже сшили из кружева, она выглядела строго и в то же время греховно. Холли сияла, и это ничто не могло скрыть. Гарри решил венчаться в церкви в Аллен-Холле, где когда-то крестили Бетти, и там же, в Бальном зале, решил отметить это событие, пригласил где-то около двух сотен гостей. Стол ломился от яств, а гости всех мастей пытались показать свое уважение жениху и невесте. Дарили подарки, Холли купалась в любви Гарри, ее мать, похоже, смирилась с тем, что она вышла замуж за самого Гарри Лейтона. Впервые за полтора года Роберт увидел дочь. Они с Фредди держались за руки, и их влюбленные взгляды наполнили ему себя и Флер в молодости, до того, как их брак стал превращаться в комическое представление. Из подслушанного разговора Бетти и Гарри он узнал, что Бетти едет жить в ФРГ, а именно в Мюнхене, где они успели купить по квартире друг другу. Вот, у них и большие деньги, и они уезжают, чтобы оставить доходы при себе, но Роберт не ощущал угрызений совести: теперь Алиса была его надеждой. Гарри и Холли провожали Бетти и Фредди. Холли сожалела, что они уезжают: как же ей без Бетти! Роберт стоял неподалеку, прекрасно слыша каждое слово: — Жаль, что вы уезжаете, — Гарри обнял Бетти. — Нам очень надо, лучше приезжайте к нам, — предложил Фредди. — Как вам это? — Даже не знаю, — Холли вздохнула. — Ну, что ж, до скорого, — они попрощались, Бетти и Фредди сели в машину и уехали. Днем у них был самолет. *** Глубоко вздохнув, она резко поднялась с подушки. Ей показалось, что она падает в пропасть. Проведя рукой по постели, она ощутила рядом пустоту, простынь еще хранила тепло его тела. Она стала снова задыхаться, беспокойство захлестнуло с новой силой. Откинув покрывало, нащупав в темноте шелковую комбинацию, она спустилась с подиума, где стояла их кровать, направляясь через гостиную в студию Антонио. Она увидела его у открытого окна, нервно курящего, отстраненного и далекого, думающего о чем-то другом, механически исполнив этот пресловутый физический акт. Мери-Джейн положила ладонь на плечо любимого мужчины, он сжал ее руку. Завтра он должен был улететь в Вену на два месяца, конечно, М-Джейн никогда не боялась отпускать его, но сейчас ее охватывало странное чувство. Антонио подхватил ее на руки, неся в спальню, они еще раз не спеша занялись любовью, а утром М-Джейн обнаружила записку на его подушке. М-Джейн нашла новое издательство, где теперь благодаря знанию языков стала брать интервью у приезжих звезд. Сейчас, когда Антонио улетел, она старалась не поддаваться суматохе, присущей ее жизни. Мери-Джейн бывала в Дж-Хаусе у родителей или навещала Дженни и племянниц, не забывая о Гарри и Холли, часто ездила к Хосе и Габриеле, где Диего бегал по изумрудным полям, играя с Катиной. В этот день, когда ее мир перевернулся, она гуляла с Габриелой в ее красивом саду, а Диего резвился с Катиной. К ним подбежала запыхавшаяся Лулу, служанка Сержов, Габриела улыбнулась, ожидая вопроса молоденькой служанки. — Звонили из Вены, — начала она, сбиваясь. — Звонили из Вены... — Ты сказала, чтобы сеньор Антонио позвонил мне вечером? — вставила М-Джей. — Сеньор Антонио попал в аварию, — все же выдавила Лулу. Улыбка сползла с лица Габриелы, Мери-Джейн схватила ее за локоть, не давая ей упасть. — Он в тяжелом состоянии. Этим утром она почувствовала, как екнуло сердце, на короткий миг ей почти не чем было дышать, она жадно хватала воздух, не понимая, почему ею владеет паника. Этим утром «форд» Антонио столкнулся со стремительным «ягуаром». Водитель погиб на месте, сам же Антонио по дороге в госпиталь испытал клиническую смерть, его сердце остановилось лишь на несколько секунд, и в эти мгновения через Ла-Манш Мери-Джейн ощутила, что жизнь покинула ее. Она в тот же день отправилась в Вену, в эти минуты она должна быть с ним, должна держать его за руку, ожидая, когда он вернется в этот мир. Венские врачи не хотели ее обнадеживать: тяжелая черепно-мозговая травма серьезнее, чем перелом ноги или руки, Антонио мог остаться навсегда прикованным к постели. Этого М-Джейн боялась больше всего. Она хотела перевести его в Мюнхен или Лондон, но врачи запретили. — М-Джейн! — она подняла голову от постели Антонио, в дверях стояла Бетти, она подбежала к сестре, обнимая ее за дрожащие плечи. — Надежд почти нет, — бесцветно сказала она. — Бетти, я не могу его потерять... — Все будет хорошо, верь же в это. Хочешь, я заберу к себе Диего? Он очень любит Фредди, им с Рэем должно быть хорошо, — Бетти поцеловала племянника в пухлую щеку. — Да, Бетти, да... Проходили серые дни, но лучше не становилось. Мери-Джейн, как и все, не теряла надежды, она хотела верить в лучшее. Она летала из Вены в Мюнхен, из Мюнхена снова в Вену, а потом в Лондон — и вновь в Вену. Она настаивала, чтобы ее мужа перевезли в Мюнхен, где бы ему стало бы лучше, ему было всего лишь чуть больше тридцати, он должен выстоять, а вместе с ним и она. Однажды Мери-Джейн почти всю ночь просидела у постели Антонио. На нее нахлынули чувства, взяв безжизненную, чуть теплую руку Антонио, она прижала ее к своей щеке, ощутив, как еле заметно его пальцы зашевелились. Ее голубые глаза наполнились слезами, она тихо всхлипнула, услышав слабое: «Не плачь». — О Антонио... — протянула она. — Что со мной? — прохрипел мужчина. — Твоя машина разбилась. Я чуть не умерла за эти два месяца, — прошептала она, чувствуя, как его пальцы слабо ласкают ее скулу. — Как моя выставка? — она вздрогнула: как ему сказать, что они с Джулией решили ее провести в Лондон, и продали почти все работы, кроме нескольких картин? — Мы с мамой продали почти все, — ответила М-Джейн. — Где Диего? — она втянула в себя воздуха. Муж был так привязан к сыну, но она же не знала, что небо дарует им сегодня чудо. — Он у Бетти с Фредди в Мюнхене, — Антонио словно одеревенел. — Прости, но ему там лучше, чем в Вене. Как тебе станет лучше, я отвезу тебя в Мюнхен, а потом домой. Я так люблю тебя... — М-Джейн, я ведь навсегда буду прикован к постели? — лучше бы разбилась она в той машине, чем видеть сейчас его боль. — Я буду молиться за тебя, — ответила она. — Ты не веришь в Бога, — он был католиком, она — протестанткой, но в своей вере М-Джейн была слаба. Он часто ходил на мессы, она же оставалась в стороне, не смотря на бабку-католичку. — Мне нужно верить в хоть что-то, ради тебя я готова отречься от всей своей прошлой жизни. *** Весна 1978. Все же все сложилось прекрасно! Алиса выходила замуж. После ухода Бетти для нее многое изменилось. Она купалась в деньгах, во внимании, она стала самой завидной невестой Англии, в ее мире не было места сестре, хотя зависть порой одолевала ее: у Бетти шикарная квартира в Лондоне, две — в Мюнхене, поговаривали, что они купили домик в Монтре на берегу Женевского озера да плюс деньги, слава, богатства, муж-красавец... Со страниц журналов на нее смотрела потрясающая женщина, и это была Бетти, ее сестра. Но все же она получила то, что хотела. Гарден-Дейлиас достался ей, и она принялась его переустраивать, но Виктор особо не позволял. Алисе порой казалось, что воздух дома наполнен ароматами прежней хозяйки. Она нашла флаконы с имбирем и ванилью, стала втирать их в кожу. Как-то, встретив одноклассника, Бетти она поняла, почему для них ее сестра была объектом восхищения. Она была огнем, а ее холодность пугала других. Но Алиса удачно выходила замуж. Ей нравилось, что отец печется о ней, мать дает советы и то, что за нее все решили. Барон Стэнли был банкиром, вдвое старше Алисы, за его плечами брак, двое сыновей, но, самое главное, он не видел в ней то, что ненавидела Бетти — продажность, таких кукол она презирала, считая их игрушками в чужих руках. На свадьбе Бетти не было, говорили, у них с Фредди гастроли, говорили, что они очень занятые, но Флер знала, что сестры друг друга ненавидят, и их ненависть не угасла с годами, разделенная Ла-Маншем. Хотя их большая семья только внешне была вместе, а на самом деле все по разным углам. Флер и Роберт, просто живущие вместе, Алиса и ее богатенький муж, семья Джорджа и Джулии, где дети не рвали с семьей, Элеонора и Марк, отдельно Виктория и Виктор, издалека наблюдающий за всеми. Алиса хорошо устроила себе жизнь, но почему она жутко завидовала Бетти и ее успехам? Может, на ее месте должна была быть она? Или просто старые комплексы? Хотя в ее жизни есть все, и это только начало, а что там у Бетти — ей нет дела до нее. *** Стоял теплый май. Солнечные лучи рассыпались по молоденькой листве, траве и асфальту. Воздух в то утро был легкий, еще не пропитанный жарой, ветер завывал среди домов. Гарри вошел с охапкой красных и розовых тюльпанов в палату к Холли. Когда через месяц после свадьбы она сказала, что ждет ребенка, то он был готов сдувать с нее пылинки. Правда, последние два месяца она провела в больнице, и их дом превратился в сплошную свалку, Дженни, увидев это, просто пришла в ужас, но все же помогла привести в порядок жилище. Сама она вместе с Диланом переехала в просторный дом, где их дочерям и им обоим было уютно и хорошо. М-Джейн только недавно вернулась из Мюнхена, где почти вернула к прежней жизни Антонио и надеялась, что дома, в родной столице супругу станет намного лучше, и он окончательно встанет на ноги. Он, возбужденный, позвонил Бетти, сказав, что у него родились близнецы, она только и смогла его поздравить и предложила позже приехать к ним в Швейцарию. Потом приехали его родители. Холли радостно посмотрела на мужа, улыбаясь ему. Он робко подошел, она протянула ему руку. — Ты так хотел наследника, — сказала она. — И что? — он сел на край ее постели. — Только их двое, два мальчика, похожих на тебя, — сгорая от нетерпения, он взглянул на детей. — А-то! Мы, Лейтоны, все голубоглазые, рыжие и холодные, — Гарри засмеялся. — У нас тобой могут быть только рыжеволосые дети, потому что я блондинка, и все будут голубоглазые, — она замолчала, смотря на него, Гарри склонился над детьми, внимательно их разглядывая. — Как мы их назовем? — спросил вдруг он. — Я не думала, может, того, с более голубыми глазами, Энтони Эдвард, как тебе? — Мне нравится, — он протянул ей младенца, — а другого, может, Луис Артур? — О, звучит грандиозно, дорогой! — она поцеловала его в губы. — Я очень счастлив... — прошептал Гарри. — Я тоже... — ответила Холли. *** С годами все стало другим. Он уже сбился со счета, вспоминая все эпохи, которые прожил. Он помнил, как его мать ходила в узких длинных шелестящих юбках, но неожиданно пришла война, которая изменила лично для него все. Незаметно женская юбка стала еще короче, страны пережили кризис, но судьба преподнесла еще один урок всем — другую войну. После этого мир изменился, закончились тяжелые сороковые, следом за ними прошли пятидесятые, дающие надежду на лучшие времена, в бурные шестидесятые началось крушение их семьи, которое в новое десятилетие стало еще более глубоким. Разбитое не склеить, Виктор всегда это знал. Так случилось и с его семьей, он оторвался от родителей, построил свой мир, на короткий миг ему показалось, что мир наступил между ними, но после смерти родителей всем стало окончательно ясно, что мира никогда не будет. Все эти годы он молился, чтобы в его семье не произошло трагедии, но беды одна за другой постигали их. Давно не осталось прежних друзей. Артур умер два года назад, его сердце просто остановилось. Джейсон покинул их этой весной, зная, что его дело продолжит его внук. Виктор сожалел, у него не было достойного приемника: Роберт когда-нибудь все окончательно разрушит. Только бы он не дожил до этого дня, он не хотел увидеть крах его дела. Драма стала частью их общей жизни. Бетти ушла из дому, Антонио переживал собственное бездействие, несмотря на вечную борьбу М-Джейн. С лица Дженни почти не сходила печаль, а Гарри пытался обособиться от них всех, доказать — он другой. Флора была прелестной девочкой, но совсем запуганной своим отцом, Алиса же, выйдя замуж, стала той, кем так не хотела быть Диана. Только они с Дианой старались спокойно доживать свои дни. Она по-прежнему занималась Аллен-Холлом. Диана поддерживала его во всем, несмотря на ту боль, которую почувствовала после ухода Бетти. Виктор старался держаться; для того, чтобы напомнить своим детям, кто они, он выкупил с аукционов, куда Руфус поставлял семейные реликвии, все портреты Лейтонов, начиная от их родоначальника. Он хотел, чтобы они помнили, кто они, но с каждым месяцем они все больше отдалялись друг от друга. Диана никогда на людях не показывала своего разочарования. Виктор в редкие минуты сомневался: правильно ли он поступил, когда надавил на Роберта, позволив чувствовать себе — чувство вины и Бетти — быть счастливой? Стоило ли тогда ради желаний внучки рушить то последнее, что осталось у них? Они все равно расстались, но сейчас они были вместе, так стоило ли ему делать то, что не хотел сын? Виктор хотел гордиться Робертом, но не мог. Если бы у него был внук, если бы он мог сам его воспитать... Но его мечты рушились, вся та империя, что он возвел, однажды рухнет, все станет пылью, все станет напрасным. Все еще хотелось верить, что триумф, возникший в их карьере не будет идти по одной дороге с трагедией в личной жизни. ГЛАВА 52 Мы потому и любим закат, что он бывает только один раз в день. Рэй Бредбери, «Вино из одуванчиков» Ноябрь 1979. Диего бежал по траве, устланной мокрыми, сизыми листьями, пуская пестрого змея. Мери-Джейн поглаживала свой круглый живот. Они уже год жили в этом доме, который с такой заботой для них выбрал Гарри, пока она возвращала к жизни Антонио в Мюнхене. Килбурн-Холл находился, словно на острове, в зеленом море лесов, почти со всех сторон окруженный тихой, неглубокой речкой. Здесь, М-Джейн надеялась, Антонио станет намного лучше, но вместо этого она поняла, что муж все больше отдалялся от нее, замыкаясь в себе. Его мучили порой адские боли, в такие минуты он прогонял ее от себя, полагаясь на заботу врача. Она хотела ему помочь, но взамен получала раздраженность. Правда, однажды ей удалось настоять на своем, в ту ночь она осталась рядом с ним. Ей безумно захотелось доказать ему, что они еще способны любить друг друга, как прежде. Она поверила в счастье, но утром он жестоко отпихнул ее от себя. Через два месяца она поняла, что ждет от него ребенка. Ее счастью не было предела, она так хотела поделиться с ним этим, так хотела, чтобы это заставило его перестать жалеть себя и наконец начать бороться за свое существование. Она села в кресло напротив него, радостно сообщая новость. Антонио мрачно посмотрел: — Мои глубочайшие поздравления — тебе и Георгу Хорту, — кровь отхлынула от сердца, она резко встала, в бешенстве роняя на пол дорогой итальянский стеклянный столик, который был гордостью Антонио. Столешница разбилась на мелкие куски, чашки с чаем и тарелки с печеньем ударились о пол. — Да как ты смеешь! — прошипела женщина. — В этом нет ничего постыдного, — начал он. — Вы с Георгом вместе работаете. Ты молодая женщина, которой всего лишь двадцать пять. Не стыдись себя... — Ублюдок, — процедила она сквозь зубы, — я все принесла на твой алтарь, а ты смеешь меня упрекать?! Я ушла с работы, занявшись чертовыми хвалебными политическими статейками, занялась твоими ничтожными картинками, не слыша не единого слова одобрения! На меня все свалилось: дом, наш сын, работа. А ты... ты ничтожен... А знаешь, почему? Ты просто не хочешь стать прежним! — М-Джейн, — он подкатился к ней, пытаясь взять за локоть. Он никогда не видел ее в таком гневе, никогда она не позволяла себе такое говорить, и вот сегодня она выплеснула все свои эмоции наружу. — Не смей меня трогать! Ты не имеешь право ни на меня, ни на Диего! — она выскочила с веранды, чувствуя, что сделает много глупостей, если не уйдет отсюда немедленно. Всю беременность она испытывала свой восторг одна, понимая, что только она несет ответственность за этого малыша. Диего пронеся мимо, она позвала его домой, и они вместе пошли обедать. Сегодня она отпустила всю прислугу, желая побыть в одиночестве. Мери-Джейн ушла к себе, прилегла в постель, не заметив, как сон сморил ее. Ее разбудила резкая боль в животе, она приподнялась на локте, ноги не слушались. М-Джейн пыталась справиться с собой, но ей не хватало сил, ее сотрясали судороги, она отчаянно цеплялась за столбики огромной кровати, пытаясь подавить громкие стоны, рвущиеся из горла. Антонио отбросил альбом, он редко рисовал в последнее время. Он так хотел отдалиться от жены, что не заметил, как она совсем одна осталась в маленьком своем мирке. Он замер, услышав в конце коридора приглушенные стоны. Антонио поехал по коридору, распахивая дверь спальни жены. М-Джейн с влажными, спутанными волосами лежала в скрюченной позе, мужчина заметил большое розоватое пятно на белоснежных простынях. Мери-Джейн силилась, стараясь не показывать, как ей больно. Он набрал номер Энди, от Грин-Хилла до Килбурн-Холла далеко ехать, но он надеялся, что врач быстро появится здесь. Время все шло, а Мери-Джейн не становилось лучше. Когда Энди приехала вместе с Авророй, Антонио уже потерял надежду на помощь. Энди выгнала его из спальни, и через час по всему дому разнеся крик младенца. Спустя время, Аврора вынесла и бережно передала ему шевелящийся сверток. — Это девочка. Рыженькая... — объяснила Аврора. — М-Джейн устала, но все позади. — Адора Мария, — прошептал мужчина, целуя ребенка в пушистый затылок. Он заплакал, испытывая облегчение. Он должен преодолеть себя, должен научиться заново жить ради детей и Мери-Джейн. *** Декабрь 1979. — Роджер! — она кинулась ем на шею, но быстро осеклась и разжала объятья, он отпустил ее, смотря прямо в ее глаза. — Привет... — Дженни, — прошептал он, заглядывая в ее глаза. — Сто лет не видел тебя. Как дела? — Все хорошо, — он оглянулся, они встретились в маленьком бутике, где Дженнифер подбирала себе вечерние платье. — Все просто хорошо. Помоги мне выбрать платье, у Виктора будет праздник... — С радостью, — он подал ей узкое коралловое, — примерь его, будешь просто красавицей. — Красавицей будет Бетти, — возразила женщина, но все равно зашла в примерочную. Когда Роджер откинул шторку, перед ним предстала обворожительная испанская красавица. — Вульгарно? — Нет, — он потянулся к ней, прижимая к стене, опуская штору, чтобы скрыть их от посторонних глаз. — Я хочу тебя, я с ума схожу по тебе много лет. Дженни, — его губы скользнули по ее шее, языком прикасаясь к пульсирующей жилке. Он стянул тонкие лямки платья, обнажая грудь, целуя ее и опаляя жаром. С той страной ночи прошло уже много бессонных ночей, много пустых дней. Дженни обвила его ногами, сдавлено прошептав его имя, жадно приникая к его губам. Она вздрагивала от каждого резкого движения, наслаждалась этими минутами, ощущая себя наконец счастливой. — Будь моей... — Я не могу, — пролепетала она, — у меня есть муж. — И у меня жена, но все можно изменить, я умоляю тебя, — он посмотрел грустно. — Я видел вчера Лили Роуз, — она задрожала. — Я пришел к некоторым выводам: она моя дочь. Только не отрицай этого... — Роджер... — она приникла к нему, — Роджер... я... я... — она заплакала, он крепче прижал ее к себе. — Я не могу уйти от него. — Я не прошу этого делать, просто быть иногда вместе. Ты несчастлива с ним, это написано на твоем лице, — Роджер стер слезы с ее лица. — Просто любить друг друга. — Что мы будем делать дальше? — спросила тихо она. — Я буду ждать, когда ты решишься наконец стать окончательно моей, — он поцеловал ее. — Я люблю тебя. — Ох, Роджер, ты не должен так говорить, ты просто хочешь меня, — она вышла из примерочной, смотря на себя в зеркало, она опять совершила необдуманный поступок. Снова оступилась. Роджер оставил ее, зная, что его время еще не пришло. Он хотел быть с ней, но пока внутри нее живут сомненья, то она никогда не сможет спокойно лежать в его жарких объятьях, наслаждаться его теплом, думая о нем. Теперь Роджер знал о дочери, и теперь он будет еще сильнее стремиться к Дженни Морган, желая навсегда сделать эту женщину своей. *** Весна—осень 1980. Весна в Монтре похожа на сказку. Дому было уже сто лет, Бетти помнила, как Фредди уговаривал ее купить его, не потому что здесь хорошие студии или абсолютный покой, у этого места была какая-то особая магия. Женевское озеро с его вечными загадками и незатихающими романтическими порывами, порождающимися им самим, и это место, где все всегда были счастливы. Наверное, это от магии всей природы. Жизнь там была тихой и размеренной, их не замечала публика, хотя в родном Лондоне давно привыкли к мирно прогуливающимся знаменитостям. Но здесь воистину можно было ощутить себя свободным, словно птичка. То ли это было от волшебства этого места, то ли от голубых гор, опутанных вуалью загадки, то ли от легкого воздуха или же от очарования города. Но именно здесь все становилось простым и понятным. Они бывали там столько раз, но каждый раз был, как первый. Швейцария для островных англичан всегда была притягательна своим духом, потому что она сама была островком рая в бурлящей Европе. Фредди подошел к Бетти, обхватывая ее округлый живот. Она снова ждала ребенка, но в этот раз не могла работать, потому что порой чувствовала себя скверно. Фредди, узнав о беременности, был готов исполнять ее любые прихоти и капризы. С ней было порой трудно, но ему очень хотелось еще одного ребенка. Бетти вздохнула и обернулась, Фредди улыбнулся, и Бетти положила руку к нему на щеку. Когда в феврале она сказала ему об этом, то он ощутил счастье. В Англии наступило время больших перемен, к власти пришла Железная Леди, все ощущали, что все меняется и что можно будет вернуться скоро в Англию насовсем, но все это не заботило Бетти, все ее мысли были сосредоточены на этом ребенке. Она боялась ревности Рэя, но тот отнесся к этому философски. Пока еще никто не знал о ее состоянии. Но все было не так безмятежно, как им представлялось. Это был июль, в Лондоне шли дожди, что так типично для столицы, но на Стаффорд-Террас было уютно и тепло. Бетти как раз зашла домой, когда позвонил Джеймс. Она подняла трубку, услышав его взволнованный голос, Анна была в больнице, она потеряла ребенка. И еще одна страшная новость... Елена Сван умерла от рака, она сгорела за неделю, как листок в костре. Перед глазами у Бетти все поплыло, Елена была ей как мать, она знала о них с Фредди, всегда поддерживала ее, что будет теперь? Бетти чуть не упала, Фредди поддержал ее, в ее положение было опасно волноваться. Анна была белая, как смерть, а Джеймс был очень подавлен, но Анна, как всегда, собрала волю в кулак, чтобы достойно похоронить мать и поддержать отца. Иногда думали, что у нее холодное сердце, но только Джеймс знал о ее истинных помыслах. В день похорон шел опять дождь. Бетти шла под руку с Фредди, рядом с Анной и Джеймсом, когда заметила отца с матерью. Флер окинула взглядом хрупкую фигурку дочери, та опять ждала ребенка. И в кого превратил ее Фредди? В пламенную кобылку, которая рожает чуть ли не каждый год. Она ничего не сказала, просто прошла мимо матери, словно не замечая ее. Бетти молодо выглядела — все то же лицо девочки — только во взгляде можно было найти признаки возраста. Фредди так же тяжело переживал утрату, он любил русскую красавицу Елену Сван за ее доброту, сердечность, и поверить в то, что такой прекрасный человек умер, было трудно. Роберт же впервые увидел внука, зять держал его на руках, такой же темноволосый, такая же смуглая кожа, только глаза выдавали, что он сын Бетти, в этом сомнений не было. После похорон они исчезли, и Роберт не успел даже сказать ей что-нибудь. Только через два месяца он услышал о дочери. Тридцатого сентября родилась Элен Виктория. Почему Бетти и Фредди назвали так дочь? С Рэем Бредбери все понятно: сына Бетти назвала в честь писателя, а вот с именем дочери не все ясно, может, Бетти решила назвать дочь таким именем, потому что Элен — это производное от Елена. В этот раз беременность и роды были для Бетти тяжелыми. С Фредди у них похолодели отношения, но это было временным явлением. *** Антонио отошел от картины. Получалось неплохое творение. С момента появления Адоры на свет, ему многое пришлось понять и изменить. Он начал тренироваться, почти каждый день маленькими шагами передвигаясь по своей комнате, превозмогая боли. Вскоре боли стали отступать, и мужчина смог выходить из комнаты ночью, чтобы увидеть, как спит его жена. Мери-Джейн совсем изменилась, она больше не была той девочкой, с которой его свела судьба много лет назад. В зеленых глазах появилось печальное выражение, она почти всегда молчала, стараясь находиться больше с детьми. Он хотел все вернуть на место. Мери-Джейн же все больше отдалялась, как далекая звезда. Но вскоре все изменилось, и в их семье появилась гармония. Антонио нашел М-Джейн на балконе. Он подошел к ней, она обернулась, смотря в его глаза. Зная, что дети, может быть, еще не спят, он прижал ее к мраморным толстым перилам, сминая ее губы в страстном поцелуе. Они без долгих прелюдий и ласк получили то, что хотели друг от друга, тяжело, прерывисто дыша, унимая биение сердца и дрожь в конечностях. М-Джейн удивлено посмотрела на него, догадываясь, что на теле останутся мелкие синяки от вдавившегося в кожу мрамора. Антонио нежно обнял ее, мягко целуя в локоны. Она любила такие бурные минуты, что были в их жизни всегда. Они могли утолять голод где угодно, это даже подстегивало их еще больше отдавать друг другу все, что можно дать. — Прости меня за все, — проронил он. — Я давно уже все забыла, неужели каждый день ты будешь это делать, напоминая мне о прошлом, — она положила голову к нему на грудь. — Я хочу все забыть, но мне трудно... — Мы должны, иначе не сможем идти дальше, — в ее зеленых глазах зажглись искорки надежды. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я тоже люблю тебя, — тихо ответила она. И это не были опошленные с годами слова, фраза по-прежнему имела тот же смысл, что и много лет тому назад. Все же их чувства не померкли и не угасли, а с каждым годом крепли и разжигались с новой силой, как костер. *** Апрель—август 1981. Ее втолкнули в комнату для наказаний. Как же она ненавидела эту чертову школу! Как же ее бесили эти строгие мисс со своими нравоучениями: это не читай! это не пой! это не слушай! Поэтому, в очередной раз, ее наказали за то, что она исполняла одну из песен своей сестры, она обожала ее, она восхищалась ею, ее талантом, ее характером. Сейчас мисс Аперсон, сказала ей хорошенько подумать над своим поведением, и все случилось из-за того, что она пела песни ее сестры, здесь почему-то считали это развратом, но она разврата упорно не видела. Она снова стала напевать, зная, что все равно позвонят ее отцу и все расскажут ему, просто глупо было это делать. Тот в выходные прочитает ей целую мораль «Какой надо быть...», а ей всего семнадцать, она хочет дышать свободно, любить, но он ничего ей не позволяет. Она не могла, как Бетти, сказать отцу «нет», он всегда находил тысячу доводов, чтобы она согласилась. Вечером, выйдя из комнаты для наказаний, или, как они прозвали ее, каморки Папы Карлы, она пошла в сад гулять. Их школа находилась за Лондоном, пять дней они проводили в этих стенах и выходные дома. Рядом с их школой находились сады, но девочки из их школы, кроме маленькой компании, и не мечтали о том, чтобы завести парня и встречаться с ним. Флора не боясь нового наказания, карабкаясь по раскидистой яблоне, девушка перелезла через забор. Она дошла до садов и увидела охапку тюльпанов, это ее любимые апрельские цветы, они просто лежали на скамейке. Она взяла один, желто-красный, махровый, и прижала его к щеке. — Вам нравится этот сорт, — она обернулась, перед ней стоял молодой мужчина. Он сделал шаг навстречу, и Флора увидела его арабские темные опасные, как ночь, глаза, лицо, выточенное, словно из мрамора, с греческим носом и мягкими английскими скулами, вьющиеся темно-каштановые волосы. Он был выше и намного сильнее, она могла бы испугаться, но не стала. В нем не было ничего отпугивающего или устрашающего, наоборот, он притягивал ее. — Правда, чудесные? Это мой новый сорт. «Флора», — она мягко улыбнулась ему. — Почему ты улыбаешься? — он как-то легко перешел на ты, избегая все формальностей. — Потому, мое имя тоже Флора, — она протянула ему цветок, возвращая. — Флора Спенсер. — Оставь себе, прекрасная Флора. Вы где-то неподалеку живете? — спросил он ее. — Я учусь здесь в школе, — Флора не стала скрывать свой возраст, — через год заканчиваю. Вы не представились. — Ах, да. Ричард Бленд, селекционер, — она засмеялась. — Я это уже успела понять, — он сжал ее руку, — Мне пора, — небо уже потемнело. — Когда я тебя увижу? — Завтра, в это же время, — он поцеловал ее руку, и она убежала, ее отсутствие никто не заметил, и она благодарила небо, что ей повезло. Лежа в постели, она все думала о Ричарде, никак не могла прогнать его из своих мыслей. Ей было семнадцать, но его это не отпугнула разница в десять лет, у них оказалось много общего, те несколько часов, что они проводили вместе в будничные вечера давали ей силы, чтобы прожить скучные выходные. Она знала о нем много. Он был из бедной семьи, и цветы стали его большой любовью. Мать воспитывала сына одна, и сделала все, чтобы он получил хорошее образование. Флора влюбилась в него без оглядки. Месяц пролетел, как одно мгновенье. Почти каждый вечер Флора сбегала по раскидистой яблоне, идя по заросшей осокой траве, выбрав этот путь, чтобы остаться незамеченной. Она была вдохновлена дерзким примером своей сестры, думая, что ей удаться обмануть отца. Ричард влек ее к себе, манил, как пчелку к ароматному летнему цветку. Рядом с ним она расцветала, надеясь, что это счастье будет вечным, таким вечным, что ей не придется узнать, что такое мир без любимого мужчины. Флора хотела быть сильной, и силу эту она искала в Ричарде, ощущая, как все глубже погружается в его слова. Ему тоже было легко с ней, юность компенсировалась умом и красотой. Флора милая девушка, на такой бы он мог жениться, завести с ней семью. Но он ощущал в ней какую-то напряженность, скованность после того, как она приезжала после выходных в школу. Однажды, вернувшись в школу, Флора приготовилась сделать решительный шаг. Ричард ждал ее, когда девушка пришла на их место, где они проводили вечера за беседами и поцелуями. Он сам хотел этого, так же, как и она. Расстелив покрывало под сенью яблонь, он разлил им сидра. Она до этого пила вино дома на праздниках, но никогда не напивалась. Роберт любил называть свою дочь алкоголичкой, но это не могло быть правдой, несмотря на образ жизни Бетти. Ричард посмотрел в ее глаза, заглядывая, словно в море, он уже тонул, предательски дрожали руки. До нее у него было немного женщин, но он знал, что им нравится. Его пальцы скользнули по ее скулам, гладя ее шею, она, как кошка, тянулась к нему, ожидая новой ласки. Ричард оголил ее плечо, его губы были такие мягкие... Флора расстегнули пуговки на его рубашке, задохнулась, опьянела от ласк. Его пальцы путешествовали по ее телу, он обнажал каждый сантиметр ее тела. Ей было хорошо с ним, она прижалась к нему. — Ты меня любишь? — спросил он. — Да, — выдохнула она. Он был нежен с ней, и ей казалось, звезды светили только им. Они оказались в каком-то волшебном мире, где были только вдвоем. Ричард, охваченный огнем, как и Флора, понял, что для них нет пути назад. Теперь они принадлежали друг другу. Кроме М-Джейн и матери, об этом никто не знал, и Флора бережно хранила свою тайну, с ужасом думая о том, что через месяц начнутся каникулы, и они расстанутся до осени. Она не хотела его терять, поэтому отчаянно искала способ, чтобы они смогли видеться. И нашла. Флора упросила отца отпустить ее на лето в Аллен-Холл к деду, где девушка смогла бы на лошади доезжать до Садов и свободно проводить с ним вечера, все так же пылко любя его, отдаваясь крепким объятьям. Все почти получилось у них, пока Алиса, приехавшая погостить к Виктору на неделю, не заметила, как Флора допоздна каталась на лошадях. Она решила проследить за ней, и обнаружила свою сестру обнаженной в объятьях кого-то садовника, и тогда все рассказала Марку, а сама уехала в Швейцарию отравлять жизнь Бетти своим присутствием. Это был теплый июль. Марк действовал мгновенно. Он нашел знакомых и попросил этого Ричарда отправить подальше на стажировку, чтобы за это время выдать дочь замуж за кого-нибудь «хорошего» человека. Он радовался, что в городе не было Бетти, потому что та бы заступилась за Флору, но сейчас Флора была одна, даже дед не смог помочь. Ричард сказал ей о том, что его надолго отправляют на стажировку, что это важно для него, но ради нее он готов остаться. И тут до нее дошло: отец все знал, это его рук дело. Она ничего не сказала любимому, только поцеловала его и уехала. Марк появился неожиданно, и Флора знала: она покорится ему, как всегда. — Я сделаю из него отбивную! — крикнул он. — Это все та дрянь отравляет тебе мозг. Сама переспала с половиной Лондона, потеряла невинность бог знает с кем, и еще учит тебя быть шлюхой. Он завтра уедет, а не уедет, так я сам посажу его! — и она согласилась с ним. Флора написала короткую записку, оставив ее на их месте. Ричард, найдя ее, заплакал впервые во взрослом возрасте: Прости, но я выбираю твое будущее. Мы должны расстаться. Я буду любить тебя всегда, потому что я твой цветок. Часть моей души уйдет вместе с твоей. Флора Она покорилась отцу и, навсегда отдав сердце Ричарду, решила больше никогда не любить, потому что отец душил в ней ту теплоту и ту доброту, которую нашел молодой садовник. Чтобы не разрушить брак родителей, она соврала Элеоноре, сказав, что она больше не любит Ричарда. Иногда стоит чем-то жертвовать ради кого-то, даже собой. *** Весна 1981. Он рос без любви и ласки, прожив восемнадцать лет на этой земле, он наконец-то узнал, кто его родители. Все свое детство Джозеф Алан Питерсон провел в приюте с монахинями, его много раз хотели усыновить, но как каждый раз замечали его упрямый характер и отказывались. Но ему нравилось быть нужным, заботится о других. Младшие мальчишки искали его поддержки, старшие не считали его задирой. Интеллектуал, перечитавший все доступные ему книги. Сестры постоянно спрашивали себя: ну как можно было отказаться от такого ребенка? У него не было богатого детства, хотя все происходящее в его жизни мальчик считал правильным, и то, что он не оказался в вечно раздираемой пороками семье, было хорошим знаком. Он никогда не делал ничего плохого, никого не обижал, но ему не хватало семьи, того, кто бы подбадривал его, направлял. Он рос, и все удивлялись его смышлености. Однажды он услышал, что его родители из богатых, но его тогда это мало заботило. Он остро ощущал порой одиночество, иногда он злился на жизнь за то, что она с ним так обошлась. Потом ему исполнилось восемнадцать, и он решил, что просто обязан стать врачом. Он уходил от сестер-монахинь с легким сердцем, еще не зная, что там сделает открытие для себя, самое большое открытие в своей жизни. На стенде в колледже он увидел портрет Виктора Лейтона и понял, что они схожи внешне. Его часто сравнивали с Гарри Лейтоном, который был блестящим выпускником колледжа. Он пришел снова в приют, пришел искать правду, хоть какой-то ответ на свой непростой вопрос — кто он? Сестра Роберта печально взглянула на него и достала конверт, пожелтевший за годы, он заметил дату — 12 октября 1968, ему тогда было всего лишь пять лет. Джозеф вскрыл конверт. Джозеф, Я пишу тебе из тюрьмы, туда куда засадил меня твой отец. Все эти годы у тебя была семья, но ты ей не был нужен. Твоя мать, бессердечная дрянь, изменяла твоему отцу со всеми: со мной, с художником и другими. Она думала, что отец ее ребенка Ришар Полански, но только недавно я узнал: этот мужчина не может иметь детей. Он бы никогда не признался в этом, но, подвыпив, выложил мне все, и теперь я знаю правду: твой отец Роберт Лейтон. Флер Лейтон поверила глупой сказке, что у тебя порок сердца, она отказалась от тебя и ни разу за все это время не поинтересовалась, что с тобой и где твоя могила. Эта шлюха из высшего света ничего не сказала твоему отцу, просто не посмела, он даже не знал, что она была беременна. Она хотя бы умудрилась дать тебе одно из имен твоего деда — Виктора. Теперь ты знаешь все. Пока мог, я помогал тебе, но сейчас Роберт и его помощник Боми Бульдасар засадили меня за решетку. Все эти годы я старался уберечь тебя и уничтожить твою семью. Когда ты прочитаешь это письмо, я покончу с собой, не хочу, чтобы Роберт смотрел на мои унижения. Но он все равно когда-нибудь упадет. Я обеспечил твою жизнь всем, в банке есть счет на твое имя, ты можешь оплатить учебу, купить квартиру. Помни, что у твоей так называемой семьи нет сердца. Арман МакОлла Джозеф открыл другой тугой конверт, находя там неопровержимые доказательства того, что он Джозеф Алан Лейтон. Он смял листок и, не попрощавшись, вышел на улицу. Джозеф поймал такси. Он решился съездить в Гарден-Дейлиас. Стоя перед домом, он сжал письмо Армана МакОлла, не решаясь посмотреть в глаза всей его семье. Он развернулся и пошел прочь. В своей беде он был не одинок: его сестра тоже не общалась с родителями, но вышла замуж за сына этого Бульдасары, который погубил Армана МакОллу. Джозеф поднял глаза к небу, все было слишком запутанным, все сплелось в непонятные кружева, узор, который он не мог разглядеть. ГЛАВА 53 Жизнь без любви не жизнь, а существование. Без любви жить невозможно, для того и дана душа человеку, чтобы любить. М. Горький Декабрь 1981. Машина остановилась у величественного замка, роскошь которого говорила о хорошем вкусе хозяина. Арман МакОлла щедро его одарил, он смог себе купить новенький «Мерседес», скромную квартиру. Джозеф открыл дверь, его встретила маленькая приветливая служанка. Он отдал прислуге кожаную куртку и перчатки, отметив про себя, что девушка изменилась в лице, краски вмиг поблекли. — Я скажу сэру Виктору, что к нему гости, — запинаясь, сказала она. — Пойдемте со мной, — они прошли через картинную галерею, Джозеф с любопытством разглядывал портреты предков. — Ждите меня здесь, — они остановились перед резной дверью. Он смог войти в комнату и осмотреться через несколько минут, вся библиотека была залита светом. — Меня зовут Джозеф Питерсон, я фармацевт, — начал он. Диана повернулась к нему, эта немолодая женщина была прекрасна, ее лицо было гладким, обрамленным каштановыми упругими локонами, такие прически носили в роскошные джазовые двадцатые, ее зеленые глаза наполнились страхом. Она глубоко вздохнула, на этот вздох обернулся Виктор. И замер. За долгую жизнь он столько всего повидал, но никогда не видел себя в молодости. Этот молодой человек был так похож на его Гарри, на его единственного внука. — Вы? — выдавил он из себя. — Кто вы? — Возьмите это письмо, — Джозеф протянул пожелтевшую страницу. Виктор пробежался по строкам, узнавая почерк Армана МакОллы. Диана испуганно смотрела на мужа, получая из дрожащих пальцев супруга письмо. — Я не могу в это верить, — пролепетала Диана. — Я просто не могу поверить, что Флер так подло могла поступить с сыном. Какая же она мать после этого? — А я еще ратовал за этот брак! — Виктор сжал кулаки. — Ты знаешь, Диана, какая она мать? То, что она сделала с Бетти и Алисой просто невообразимо. Но они его родители. Неужели ты не был у Роберта? — Я не смог, — ответил Джозеф. — Неужели вы просто так верите мне?! — вспылил Джозеф, это хладнокровие выводило его из себя. — Да, — проронил Виктор. — Ты похож на меня и на Гарри. В тебе что-то есть и от Джейсона, твоего другого деда. — Я пришел не для того, чтобы стать частью этой семьи, а чтобы бросить вам обвинения, но я не могу это сделать, — Джозеф опустился перед Дианой на колени, он спрятал свое лицо у нее на коленях. — Мы Лейтоны, — произнесла Диана. — Мы все одна семья. *** Апрель 1982. С тех пор, как Джозеф вошел в эту семью, прошло не так много времени, но он уже сдружился со всеми ними. Флер позорно бежала в Штаты, так и не поговорив с ним, так и не попросив у него прощения за все эти годы одиночества и обмана. Она уехала, но лучше не стало никому. Роберт пил, и в свои восемнадцать по настоянию Джорджа и Виктора Джозеф стал правой рукой деда. Джозеф понимал дядю и деда: все семья имела проценты от дохода на банковских счетах, и никто не хотел, чтобы их пустили по миру. Только восемьдесят процентов принадлежали Виктору и Роберту, а остальное — другим акционерам. Роберт, с которым парень поначалу был настороже, оказался не так и уж плох, а потом у них появились общие интересы на работе. Джозеф молил Бетти помириться с отцом, но та была непреклонна. Именно с Бетти ему было проще всех общаться, иногда он даже жалел, что она его сестра, и он не может приударить за ней, но и Фредди тоже ему нравился. Еще ему нравилась компания Гарри, с ним они много проводили времени, оба врача по призванию. Гарри — главный хирург, он — студент-медик, женщины так и млели, когда они появлялись вместе. Только Гарри был женат и влюблен по уши в Холли, а Джозеф искал чего-то стоящего и примерял на себя каждую девушку, как новый пиджак. Дженни относилась к нему как милому младшему братишке, он знал о том, что за внешнем спокойствием их брака скрывается ее несчастное сердце. Джозеф видел, как влюблено она смотрела на Роджера Томпсона, и уговаривал ее подать на развод, но девушка сомневалась в Роджере и боялась. Флора, его ровесница, подружка, они много чего делали вместе, но она никогда не жаловалась на свои трудности. Только один раз ее прорвало, и она проронила, что за все эти месяцы она не была по-настоящему счастлива, и поведала о своем Ричарде. Но больше всех он мог говорить с М-Джейн, которая никогда не боялась ни правды, ни своих слов, только одного — потерять своего Антонио. Джозеф отмечал, прошлое Сержа его не отпускало, и это разбивало М-Джейн сердце. Ироничная судьба, часто размышлял Джозеф, с виду вся их жизнь красива, но внутри один сплошной обман. Они все страдали и чего-то не получали. Все жили, словно на вулкане. Все также прохладно они смотрели на старшее поколение, а старшие думали, что все они медленно падают вниз. Все менялось, ничто не стояло на месте, и тем более они. Если любишь, готовься страдать, если мечтаешь, готовься падать. *** Лето 1982. На месяц лета Гарри и Холли решили поехать в Монтре, к Бетти. Гарри нравился ее дом, где было хорошо им вдвоем, и Энтони с Луисом скользили, как угорелые, по мраморным полам. Но еще он взял с собой Флору, которая окончила школу. Холли посчитала, что юной девушке необходимо развеяться. После расставания с Ричардом ее спасли от себя самой братья и сестры; отец говорил, что они ничего не знают о настоящей жизни, но зато они куда больше него знали Флору. Если бы не они, то она бы пропала, ее охватила бы депрессия, и даже ее мать-психолог не смогла бы ей помочь. Хотя и у самой Элеоноры были сложности в жизни (ее давний друг Берти умер), и она осталась наедине со своими мыслями и ненавистью к Марку. Флора все это знала, поэтому поступила на исторический факультет назло отцу. Он даже не смог отказать Гарри, которому было еще сложнее, он попал, словно в западню, но поступить, как подонок, не смог. Просматривая газеты, Холли, как обычно, читала Гарри все подряд, даже при Флоре она не могла отказаться от их общей привычки — читать и при этом намазывать друг для друга тосты джемом. — Вчера умерла бродвейская актриса Офелия Майлз, — Гарри замер: когда-то они встречались. Офелия была так молода... Она умерла от малокровия, успев подарить мужу дочь. — Холли, милая, я пройдусь один, — она пожала плечами, не понимая его внезапную смену настроения. Он встал, поцеловав жену в губы и сестру в щеку, вышел на улицу вдохнуть свежего воздуха. Он дошел до дома, где жила семья Офелии, он даже не знал, что им сказать. Сказать, что сожалеет? Что не попытался сложить с ней свою жизнь? Но тогда у него не было бы Холли и близнецов, не было бы того счастья. Почему он сожалеет? Он постучался, открыл дверь, по всей видимости, Джерри, муж покойной. Он как-то оживился, когда увидел Гарри, точно хотел врезать ему. Джерри действительно накинулся на Лейтона, едва тот переступил порог. — Чертов ублюдок, она всю жизнь любила тебя! Она даже ребенка от тебя родила, — вывернувшись, Гарри непонимающе посмотрел на собеседника. — Что вы сказали? — в ту ночь, когда она призналась ему в любви, а он ответил, что ему жаль, она знала, на что шла. Раз он не захотел с ней остаться, женщина решила пойти на авантюру и родить от любимого человека ребенка. Это была его дочь, которая никому была здесь не нужна: ни ее мужу, ни ее отцу. Когда все узнали перед ее смертью об этом, даже горе не смогло их сплотить. Гарри шел до дому, смутно думая о той жизни, что могла быть. Хотя чего тогда Офелия от него хотела? Ему было всего двадцать три, он только начинал работать, только начал добиваться чего-то, поэтому так долго тянул с их с Холли свадьбой, хотя и любил ее до безумия. Ну, почему она ничего ему не сказала? Теперь восьмилетнюю девочку, которая стала изгоем, должны были принять члены его семьи. Как к этому всему отнесется Холли? Как бы там ни было, бросить ребенка он не мог. Холли пришла домой вечером, когда Гарри и Флора готовили на кухне. Последняя дипломатично взяла тарелку с собой, забрала детей и ушла с ними наверх. — Нам надо поговорить, — Гарри посадил Холли на диван в столовой, его колотило: как же тяжело было все это сказать ей, особенно когда не знаешь, что она ответит. — Я ушел сегодня утром... — Ты расстроился из-за той заметки, ты знал эту актрису? — он отвел взгляд, унимая сердцебиение. — Да, знал, — он встал. — Она была моей любовницей. — Что?! Ты изменял мне, — она побледнела, и, поджав губы, отвернулась. — Господи, ты прекрасно знаешь, что до того, как я встретил тебя, я вовсе не был ангелом. С Офелией я расстался задолго до нашей встречи. У нее был жених, а я хотел только одного — затащить ее в постель. Потом мы расстались, и она собралась под венец, — он сглотнул, видя ее смущение. — У меня есть дочь, которая никому в той семье не нужна, и я хочу ее забрать. — Гарри, ты меня обманывал? — ее голос почти срывался. Он взял ее лицо, как чашу, успокаивая и целуя веки. — Нет же, нет. Я... я... люблю тебя, но так будет лучше, Холли, милая, — она прижалась к нему щекой. — Как ее хоть зовут? — он чувствовал, что она улыбается сквозь слезы. — Кэрри Энди, или просто Кэрри, — Холли гладила его спину. — Что ж, стоит попробовать, — пробормотала женщина. *** Осень 1982. М-Джейн и Антонио приехали в столицу. Мери-Джейн была на сносях, и все ее мысли были, конечно же, о предстоящих родах. Антонио любил детей, просто души в них не чаял. Он был хорошим отцом. С первых дней после рождения Диего он брал на себя часть обязанностей нянек и сам нянчился с сыном. Диего поражал его своими сообразительностью и умом. Антонио очень был рад тому, что в третий раз станет отцом. М-Джейн была такая молодая, но никогда не ставила карьеру на первое место. Антонио соскучился по любимой супруге, просто одичал без ее общества. Порой он думал послать к черту весь этот шоу-бизнес и просто жить. Но картины — это все, что он умел делать. Живопись тоже была его жизнью, как и М-Джейн. А если бы та когда-то не заставила его поверить в себя, то не было бы ничего. Живопись их связала, не будь бы он тогда в Штатах, то не встретил бы ее в Лондоне. Он не представлял жизнь без нее, не мог даже подумать о таком. Он облегчено вздохнул, притягивая ее к себе, гладя ее круглый живот, чувствуя, как под его теплой ладонью бьется новая жизнь. Через две недели Мери-Джейн подарила ему красивую дочь, и он бесконечно долго держал на руках темноволосую малышку. Диего являлся его копией, Адора больше же походила на М-Джейн, а третий ребенок — на них обоих. Мери-Джейн улыбнулась ему, муж удивлял ее с каждым днем все больше, за двенадцать лет их совместной жизни она научилась угадывать смены его настроения, иногда — мысли, но больше всего ее поражала глубина его чувств к ней и детям. — Я бы хотел ее назвать Фебой, — он замолчал, а потом прибавил. — Фебой Софией. — Звучит, как Фиби, — добавила Мери-Джейн, — но мне нравится. Люблю эту твою традицию... называть детей испанскими и английскими именами. *** После того, как Гарри вернулся в столицу, у него началась трудная жизнь. Хоть Кэрри и приняли, его дом стал вулканом. Они с Холли купили соседнюю квартиру, расширив свою. На работе он жутко уставал, и дома постоянно были скандалы, Холли тоже работала, да еще успевала приглядывать за детьми. Кэрри даже не пыталась сблизиться с Холли, она все время смотрела на Гарри, который не мог пойти против одной из них, оправдывая девочку тем, что для нее все ново и что она пока не привыкала. Гарри изнывал, они с Холли перестали быть страстными любовниками. Так женщина наказывала его за то, что он позволил рушить их семью, — и все это эгоизм самовлюбленной девчонки, которая сразу дала всем понять, что в прошлой жизни ей не отказывали ни в чем. Для Холли было бы проще избавиться от глупой девчонки, но тогда она потеряла бы Гарри, хотя... она уже его теряла. Виктор говорил, что это временные трудности, но Холли уже начинала в этом сомневаться. — Черт, она добьется, что я соберу вещи и уйду отсюда куда угодно, лишь бы не видеть это все! — кричала она, зная, что Кэрри наверняка подслушивает. — Холли успокойся, это временно! — он старался сохранять хладнокровие. — Что «временно»?! Я устала. «Бетти поможет»! — передразнила его она. — Но я не хочу все перекладывать на нее. — Холли, все наладится... — Знаешь, что? Я пошла, — и она выбежала на улицу. Гарри искал ее весь вечер, и, придя домой, ожидал найти ее там. Без Холли было как-то тоскливо. Кэрри стояла, смотрела на него со стороны. Она прошлепала к отцу, похожая на Офелию и на него, такая же холодная, как все ирландцы. — Будет лучше без нее. Мама была лучше, — Гарри пришел в бешенство, он быстро воспламенялся, так же, как и гас. — Чем лучше?! Я люблю ее, понимаешь?! Это моя семья, и то, что я не женился на твоей матери, это не ее вина. Потому что твоя мать никогда не пыталась пойти против судьбы, — он тряс ее за плечи. — Лейтоны не избалованные, Лейтоны всего добиваются сами, и ты Лейтон, — он отпустил ее, унимая гнев. Тут вошла Холли, промокшая от дождя. Гарри втянул ее в дом, быстро раздевая и наливая ей бренди. — Гарри, прости меня, — прошептала она, прижимаясь к нему. — Нет, это ты меня прости, — он поцеловал ее. Гарри не знал, что повлияло на Кэрри, но почему-то девочка стала другой, может, поняла то, что он хотел ей сказать, может, привыкла, может, видела, как, обнаженные, они с Холли лежали у камина, бесконечно даря друг другу нежность и любовь. Что это могло все значить? *** Весна 1983. Всю ночь и полдня не было вестей. Он почти не спал, выкурил три пачки сигарет и выпил семь стаканов кофе. Волнение захлестывало. Неважно, кто родится, главное, чтобы все было хорошо. Ожидание просто убивало его. Для него это ожидание было не первым. Его чуть не хватил приступ, когда он увидел, как вывозили женщину, закрытой простыней, и шептались: «Хорошо, что еще жив ребенок». А что, если это его Бетти? Нет, это исключено, это просто невозможно. Потом его позвали в палату. Бетти уже лежала на кровати, а рядом, в колыбельке, было два маленьких свертка. Фредди взял ее руку, зажимая в своих больших ладонях и прижимая к губам. — Ты не рад? — спросила она. — Почему «не рад»? — удивился он. — Так это сын? — он приблизился, Бетти погладила ямочку на его подбородке. — Нет, — прошептала она. — Я очень рад, — ответил он ей. — Их двое, — тихо пролепетала она, он улыбнулся, и ей стало хорошо. — Как мы их назовем? — Бетти посмотрела через его плечо на дочерей. — Они разные, совсем не будут похожи друг на друга. — Может, Элизабет, как королеву? — он указал на малышку с темными волосами. — Да, а второе имя? Она же леди? — Ну, может быть, Элизабет Голди Лейтон-Бульдасар? Как тебе? — Я согласна... А вторую? — вторая была русая, даже черты лица другие. — Аллегра Хитер Лейтон-Бульдасар? — О, мне нравится! — Спасибо тебе, малышка. Наверное, это судьба наша с Рэем — жить среди женщин, — смеясь, сказал Фредди. *** Дженни вышла на улицу с покупками, она уже собиралась поймать такси, как перед ней остановился красивый синий «Пежо». Она не смогла сдержать возглас удивления, ее сердце, словно остановилось, мужчина в кабине широко ей улыбался. Он вышел из машины, распахивая перед ней дверь, помогая уложить бумажные пакеты на задние сидение. Она села рядом с ним, чувствуя, как от волнения почти не дышит. Когда он снова улыбнулся ей, она уже была готова ко всему. — Как же твои дела? — произнес он, заводя машину. — Вроде ничего, — ответила она, стараясь не смотреть на него, помня о его обаянии, из-за которого можно пропасть. — Неплохо, — пробормотал он. — Как твой муж? — она вздрогнула, в его присутствии она совсем не хотела говорить о Дилане. — Ничего не меняется. Как Николь? — Роджер положил ладонь на ее обнаженную коленку. — Все так же, — он замолчал, потом добавил. — Для меня ничего не изменилось. Я по-прежнему хочу быть с тобой, — она только сейчас заметила, что они едут вовсе ни к ней домой. Куда?.. — Я думаю о тебе почти каждый миг. Прошло почти четыре года, но я не могу забыть ничего... — Неужели ты так любишь меня? — спросила она. Они остановились перед гостиницей. Он так смотрел, что у женщины захватывало дух, в памяти появлялись прежние образы. Она боялась этих воспоминаний. — Ты знаешь это, — он потянулся к ней, чтобы поцеловать, Дженнифер благодарно ответила. Она упала с ним в пропасть, она хотела быть с ним, а не страдать. Она позволила себе пойти с ним. Впервые в жизни она поняла, что по-настоящему влюблена и впервые она по-настоящему ощущала себя настоящей женщиной. В ту ночь, когда раздувались шторы, как парусник, и огни ночного города освещали их кровать с голубыми простынями, он посмотрел в ее глаза, и ей стало как-то не по себе. — Ты прекрасна, — прошептал он, гладя ее бедро. — Дженни, я... — Что? — она оторвала голову от его груди. — Я хочу тебе кое-что сказать, — она смущено улыбнулась ему. — Я люблю тебя... — женщина замерла, не зная, что и подумать, она и раньше слышала от него эти слова, но после этой восхитительной ночи все изменилось. — Ты бабник и повеса, что женился лишь потому, что все твои друзья были женаты, — в ее темных глазах он увидел гнев. — Я слишком давно тебя знаю, уже лет семнадцать, дорогой. — Ты не можешь мне поверить?! — он привстал. — Да, я не смел никогда любить тебя, я не поверил, что ты оказалась со мной, я думал, что все это ненадолго. Я люблю тебя, еще не поздно начать сначала, — он за руку притянул ее к себе. — Мне уже тридцать шесть. Я слишком стара, чтобы начать сначала, и ты меня младше на целый год, — вздохнув, заключила Дженни. — Значит, ты ничего не чувствуешь ко мне? — Чувствую, — прошептала она, — я люблю тебя, но... — Чтобы быть вместе, необязательно заводить детей, мы взрослые люди, можем усыновить. Тем более у тебя взрослая дочь, и вторая подрастает, и у меня сын и дочь, — Роджер держал ее крепко в объятьях, — но ведь Лили Роуз от меня... — Неужели ты готов начать с чистого листа? — Готов, но пока не смогу подать на развод, — да и Дженни не готова была развестись. — Мне плевать, что люди думают, я просто хочу быть с тобой, а бумажка это не самое главное в жизни. Ты так считаешь? — Считаю. Но Дженни опять испугалась, и поэтому, перед тем как Роджер уехал в Лос-Анджелес, сказала, что не может предавать мужа, обманывать Николь. Он, конечно же, понимал, в чем крылась истинная причина: Дженнифер все еще надеялась, что былое счастье можно склеить, он не мог злиться, он, как всегда, обещал ждать. В душе он коварно улыбался: однажды Дилан сам разрушит все собственными руками, и вот тогда Дженни станет принадлежать ему, тогда-то она будет счастлива! *** Осень 1983. В Лондоне ощущалось дыхание осени, в воздухе витало что-то странное, и если одни были счастливы, то другие — подавлены и удручены. Одни жили тихо, предпочитая милую жизнь, другие страдали от сильных страстей. Старые Лейтоны коротали последние деньки, молодые — строили жизнь, борясь за свое существование. Они давно жили, как волки одиночки, и только великолепная шестерка понимала, как они нуждались друг в друге. Они понимали друг друга с полуслова, поддерживали, когда все были против, и знали, что только вместе они смогут все преодолеть. Дженни ждала возвращение Дилана. Он задерживался, и женщина начала бояться, что он не смог удержать крепость и сдался той богатенькой, избалованной девчонке, что решила поиграть в великого ученого. Еще два месяца назад, когда они с Диланом были на одном из приемом, нахальная девица пыталась к нему подступиться. Дженни все это выводило из себя, Дилан делился с ней всем и даже про эту девицу поведал. Она была ребенком профессора, начальника Дилана, и свою единственную дочку он решил доверить именно ему. Поэтому Дженни восприняла это как слабые попытки завоевания ее мужа. Она не боялась, но в последнее время девица усилила натиск, и Дженни насторожилась. Больше всего она боялась, что супруг соблазниться ею, и та вынудит его уйти. Дженнифер боялась одиночества, даже позвонила той девице и высказала все, что она о ней думает. Та только смеялась: «Это страхи стареющей тетки, а я молода и красива, а мужчины в его возрасте ищут молодых». Дженнифер повесила трубку, так хотелось поехать к ней и отхлестать по щекам! Кто-то хлопнул дверью, Дженни подпрыгнула. Это Дилан. Она сбежала по лестнице к нему: — Чертова стерва! — выругался он. — Что случилось? — спросила она, обнимая его. — Я отказал ей, и... плакала моя работа, — он скинул пальто. — Чертова стерва! — Но... А что, нет других университетов? — с некой тенью сомненья сказала она. — Есть, только наука одна, а ее папаша профессор. Черт меня дернул ехать в Дрезден, — она мягко сжала его ладонь. — Моя жена настоящая леди, я не могу не работать. — Дилан, успокойся, ты ученый, а потом... есть много способов уйти в бизнес, — он заглянул в ее темные глаза. — Может, ты и права. Как ты тут? — Дилан заметил на ее лице шаловливую улыбку. — Я скучала без тебя, — Дженни потянулась к нему. — Я тебя люблю, — но как-то тяжело ей дались эти слова, конечно, она боялась, что ее мужа уведут из семьи, но скорее всего она была с ним лишь из чувства долга, нежели из-за любви. Ее гордость тревожило, что он может ей изменять, ее сердце уже давно принадлежало другому, и быть с ним она боялась больше, чем уход мужа из дома. — Я тоже люблю тебя, я не променяю тебя ни на кого, — но почему она не верит его словам? ГЛАВА 54 Любовь — не кукла, жалкая в руках У времени, стирающего розы На пламенных устах и на щеках, И не страшны ей времени угрозы. У. Шекспир, Сонет 116 Осень 1984. В конце августа они вернулись в Мюнхен. Тогда Фредди и стал склонять Бетти к сольной карьере. Так приходила еще одна осень в Мюнхене. Осень время замираний. Задул другой ветер, ясное небо затянули тучи, и золотой блеск солнца поблек. Дни стали холоднее, а ночи длиннее. Время неумолимо приближало к ледяной зиме, к глубокому сну. Одни согревались любовью, другие чужими чувствами. Но могло ли это спасти от неминуемой гибели? Бетти спустилась на первый этаж. Дома стало тихо с тех пор, как уехали дети, и от этого было немного тоскливо. Все друзья в столице. В Мюнхене они остались вдвоем. Фреддди говорил, что это романтика, что больше никто не будет вмешиваться в их жизнь. — Превосходно выглядишь, — Фредди смотрел на нее сверху вниз и сбежал по ступенькам. — Очаруй его. — Раньше ты был готов придушить меня за такое, — она оправила юбку лазурного платья, надевая на ходу сапфировое колье, чтобы дополнить глубокий вырез. — Раньше не решался вопрос о нашей карьере, — Фредди осмотрел сервировку стола. — До этого ты ревновал меня к сцене, мне этого порой не хватает, — Бетти достала вино из бара. Фредди пошел открывать дверь гостю. Бетти окинула вошедшего быстрым взглядом: около пятидесяти лет, высокий, статный, по внешности типичный немец. — Проходите, мистер... — она замялась. — Ротс, давно хотел с вами познакомиться. — Пойдемте за стол, — предложил Фредди. Весь обед Бетти пыталась уловить энергетику Ротса и ближе к концу трапезы решила, что стоит держаться на расстоянии. Ральф не внушал ей никакого доверия, наверное, после Джоша все кажутся плохими. — Моя дочь будет вашим менеджером. Ей только будет девятнадцать, но она умеет ладить с людьми, — Бетти чуть не подавилась. Ну, да, Анне было тоже девятнадцать. Однако Анна умела не только ладить с людьми, но и жестко на них давить. — Когда мы с ней познакомимся? — спросил Фредди. — Скорее всего, завтра, — Ротс взял папку. — Будем подписывать? — Да, — Бетти была готова от обиды задушить Фредди — так легко согласиться! Но придется признать его мнение, какое бы оно ни было. Этот Ротс явно настроен против нее, только вот почему? Она поставила свою подпись на документе, зная, что нельзя, не читая, ничего подписывать; зная, чем все это может закончиться. *** Все вещи были собраны. Так не хотелось расставаться с домом, но ради любимого мужчины пришлось идти на жертвы. Дети Бетти сейчас у Гарри, своих же она решила оставить у родителей. Антонио категорически заявил, что им всем придется быть в работе. Когда Антонио предложили контракт в Нью-Йорке, он сразу же согласился, но М-Джейн не хотела на полгода уезжать из Лондона, ради него, однако, сделала этот шаг. В ту осень в воздухе Нью-Йорка уже ощущалось дуновение осени, и кружили пожелтевшие листья, но здания по-прежнему были серы, и М-Джейн чувствовала, как ее душу охватывает странное ощущение, и гнала от себя дурные мысли. Организовав безупречно ужин, Мери-Джейн ждала гостей. Она взглянула на себя в последний раз в зеркало, платье баклажанного цвета прекрасно подчеркивало цвет кожи и рыжие волосы. Спина ее была обнажена, в ушах блестели сапфировые серьги, она понимала, что выглядит просто восхитительно. Антонио открыл кому-то дверь, М-Джейн с бьющимся сердцем вышла из спальни. Супруг беседовал с высоким седовласым мужчиной, увидев ее, мужчина улыбнулся, она протянула руку для поцелуя. — Это моя жена, Мери-Джейн Лейтон, ну, а это — Микки Беннет, организатор моего проекта. Ну, что ж, пойдемте к столу? Ужин был скучным. Мери-Джейн почти все время молчала, стараясь не показывать свое настроение. Она не понимала смысл этого мероприятия, не понимала, зачем Антонио нужен такой проект. Она не хотела, чтобы супруг рисовал нью-йоркских девиц, ей не нравилось, что за полгода он должен создать двадцать картин. Она натянуто улыбалась, почти не вникая в их беседу; больше всего ее занимал вопрос о собственной карьере (ради Антонио Мери-Джейн оставила галерею, где занималась поиском талантов). Она снова стояла на перепутье, не зная, что делать. Натта, одна из маминых помощниц, посоветовала ей вести нью-йоркский дневник, где она бы создала свой гид по городу. — Ребекка Хаммонд будет вашим менеджером, она дока в таких проектах, — М-Джейн тихо вздохнула. — Завтра у вас с ней будет ужин, вот и познакомитесь. Миссис Серж, вы просто очаровательны и милы, — ей хотелось рассмеяться, хотелось сказать что-нибудь резкое, как это она делала постоянно, но женщина заставила себя промолчать. — Это пойдет на пользу вашему мужу. — Вы плохо знаете меня, — процедила сквозь зубы она. — Обычно в Лондоне творческий бомонд боится моего острого языка, не щадящего никого, — она ощутила, как Антонио сжал ее коленку, дабы усмирить, но ей уже изрядно надоело это мероприятие. Призрак плохих перемен витал в воздухе. Жаль, что тогда они не смогли его почувствовать, его заглушил аромат радости, чистоты и мира. Но все меняется, и, как мы уже знаем, затишье — это покой пред бурей, и может, эта буря будет еще сильнее предыдущей. Начнется шторм, а что уцелеет после него, может быть, ничего? И можно ли будет собрать что-то сломанное. Раньше это получалось, а теперь? *** Она постоянно поглядывала часы. Совсем скоро она увидит его, кумира, мужчину ее грез. Она поклялась, что добьется его, что сломит свою соперницу. Он будет принадлежать только ей одной. Так она решила, и так будет! Она снова взглянула на часы, снова предалась грезам. Открылась дверь. Перед ней предстала потрясающая пара. Бетти была соблазнительна в темно-синем полупрозрачном платье, через которое вырисовалось черное кружевное белье. Беатрис пригляделась: на ее шее была та самая знаменитая цепочка с подвеской двух букв «B», с которой ее можно было увидеть на всех обложках журналов. Фредди разглядывал это юное, девятнадцатилетнее создание. Блондинка привлекали его всегда. Ее темные глаза загадочно сверкнули, он улыбнулся ей. — Добрый день, — начала Бетти. — И вам того же, — ответил Ральф Ротс. — Это моя дочь, Беатрис Ротс, она будет заниматься всеми делами, — он подтолкнул дочь вперед. — Пойдемте, Бетти, я покажу вам студию и познакомлю с вашим аранжировщиком. — И Бетти вынуждена была уйти, чувствуя, что они в заговоре. — Значит, мисс Ротс, — прошептал Фредди. — Для вас Беатрис, — засмеялась она. — У меня есть шампанское, отметим знакомство? — предложила она. Осень вступила в свои права. Лил, не переставая, дождь, словно на землю падали слезы. Что-то, наверное, в тот сентябрь сломалось в их отношениях. Бетти пыталась удержать мужа в узде, ей не нравилось, что Беатрис весь день сидела в студии с Фредди. Она ей вообще не нравилась, но с этим приходилось мириться. Она ощущала еще свое влияние над ним, но понимала, что оно тает, как весенний снег. *** Ребекка Хаммонд сидела в дорогом бежевом платье, которое позволяло разгуляться мужскому воображению. Тонкая ткань обтягивала плавные изгибы тела, заставляя гадать, есть ли под этим нарядом белье. Ребекка достала пудреницу, подправляя макияж, она специально выбрала испанский ресторан для этого художника. О его победах давно слагали легенды, особенно о его годах, проведенных в Штатах; все женщины мира только и говорили о нем как о герое-любовнике. Сама Ребекка, истинная сердцеедка, давно перестала вести счет разбитым ею сердцам. Антонио Серж заинтересовал ее. Она взглянула на дорогие часы. Немного опаздывали, наверное, из-за его жены. Ребекка убрала с груди светлые локоны, снова посмотрев в зеркало, серые глаза страстно сияли. В тридцать два года она знала, что выглядит потрясающе, все двадцатипятилетние девицы зеленели от зависти, когда узнавали ее возраст. Она замерла, навстречу красивая пара. Его жена весь вечер почти не проронила ни слова, она либо глупа и не знает, что ответить, либо умна и заметила, что ей нравится Антонио. М-Джейн сверлила ее взглядом, и этот взгляд приводил Ребекку в настоящее замешательство. — Давно вы вместе? — Тринадцать лет, — ответила Мери-Джейн и подумала: «А-то она не знает!» — Это потрясающе, — протянула Ребекка. — Ну, а дети есть? — Трое. Сын и две дочери. — Ну, что ж, приступим к работе, — Ребекка подняла бокал. Пока кружили листья, Мери-Джейн старалась не сидеть дома, она ходила по магазинам, отыскивая диковинные вещи. Но она ощущала, как что-то странное вторгается в ее жизнь. Ей не нравилось, что он рисует не дома, а в специальной студии, не нравилось, что не включает ее в творческий процесс. Жизнью Антонио стала управлять Ребекка, что искала натурщиц, подсказывала, как реализовать задуманное, налаживала ему связи, пытаясь при этом диктовать М-Джейн стиль жизни. Из их отношений ушла былая страсть, и все больше, ложась с ней в постель, Антонио делал это на автомате. Ребекка хотела его соблазнить и увести у этой женщины, которая нашла ключи к сердцу этого мужчины, но пока у нее ничего не получалось. Она стала другом, путеводной звездой в сложном мире, понимающая, что сейчас необходима, как воздух, еще чуть-чуть, и он будет ее. И ей было плевать, что Антонио женат и что у него есть дети. Она хотела его, она всегда мечтала заполучить чужого мужчину. Не нужно было его объезжать, как лошадь, другая женщина уже приспособила его для семейной жизни. Пока Антонио крепко держала рядом с собой Мери-Джейн. Но Бекка знала, что ей делать, чтобы получить желаемое. *** Купив билеты до Лондона, Мери-Джейн вздохнула спокойно, наконец она сможет увидеть детей, сесть в кресло на балконе своего дома, наслаждаясь зелеными просторами. Ей уже изрядно надоели серые высотки, она так хотела глотнуть родного воздуха ее самого любимого города. Она убегала на неделю из Нью-Йорка не только от проблем, но и от Ребекки, не могла больше выносить ее диктат и терпеть ее вечное присутствие в своей жизни. Последней каплей стала критика по поводу болотного платья, которое бы изумило публику столицы Великобритании. Ребекка же не сдерживалась в выражениях: ее муж поднимается на еще одну карьерную степень, а она так безвкусно одевается. Но М-Джейн беспокоило не это, а то, как равнодушно повел себя Антонио. Дома она устроила настоящую бурю, всегда импульсивная, М-Джейн, кинула платье рядом с камином, колье за кровать, а у туфлей сломала каблук. Но вместо того, чтобы поддержать ее, Антонио согласился с Ребеккой. Он пытался задобрить жену, но та не сносила предательств. Их бурные ссоры заканчивались ее обидами, а не страстными объяснениями. Ребекка почти нащупала их слабое место. Пока она будет в Лондоне, Бекка окончательно вотрется в его доверии. Мери-Джейн задыхалась и терялась в Нью-Йорке. На три ночи она поверила, что все еще можно вернуть, в эти ночи она была бесконечно счастлива, лежа в теплых объятьях любимого, вдыхая запах его тела. Он сменил туалетную воду, и это открытие поразило М-Джейн. Она всегда с такой любовью выбирала аромат, и он так легко выбросил из своей жизни это сладкое воспоминание. Он изменился за эти полтора месяца. Он не замечал, как она стала плохо есть, когда-то это не оставалось им незамеченным. Она грустила каждый вечер, но он даже не старался узнать причину. Она теряла его. Ее уверенность в прекрасном будущем становилось с каждым днем все более зыбкой. Она падала в пропасть собственной печали, заглушая боль бокалом вина, не заботясь о внешности. Мери-Джейн еще надеялась, она хотела верить в них, в то, что любовь сильней всего, в то, что ее любви хватит на двоих, в то, что она сможет заставить Антонио не думать о Бекке Хаммонд. Пока она думала так, она дышала. *** Беатрис села напротив Фредди, который пригласил ее в кафе, где бы они смогли мило побеседовать. Он смотрел на нее, и она искала в его взгляде хоть намек на влечение. — Не боишься отпускать Бетти одну? — Почему я должен? — удивлено спросил он. — Ну, все знают, кто она. Говорят, у нее с кем-то ро-ман, — протянула Беатрис последнее слово. Она хотела только узнать реакцию, а вдруг он поверит в миф об измене Бетти. Беатрис увидела, как выражение его лица изменилось, в его взгляде появилось странное выражение. — Я надеюсь, что это очередные сплетни, — процедил он. Вот и оно — слабое место — как же раньше она не догадалась, что ревность может привести ее к желаемому результату! — Может быть, — прошептала она с сомнением, тем самым давая пищу для размышления. Он сразу не поверит, но вода точит камень, и со временем Беатрис очернит Бетти в его глазах, а себя — возвысит. Так, воспользовавшись связями, женщина стала распускать слухи про Бетти. Бетти делала вид, что ничего не слышит, она уже привыкла к постоянным сплетням про нее и ее окружение. Внутри Фредди, однако, копилась злоба, он все больше и больше верил Беатрис, как рыбка, клевал на наживку. В тот день они снова пошли в кафе. — Я видела вчера Бетти с каким-то блондином, — пропела она. — Да, — ответил только он. В мыслях он уже раздевал эту девчонку. «Неужели не видит, что я на пределе», — размышлял он. — Тебя это не волнует? — спросила она. — Не всегда, — еще как волнует! Вот он уже касается губами ее тела, заставляя извиваться в своих объятьях. — Это не мое дело, но могу посоветовать детектива, — она расчесала челку. До ее дома они шли молча. Беатрис понимала, что сейчас в нем борются два желания: пойти и устроить жене скандал и нанять детектива и уладить все мирно. Беатрис никогда бы ему это не предложила, если бы не была уверена, что есть способ убрать с дороги Бетти. Они остановились перед подъездом. — Ну, что, до завтра?.. — прошептала она. Она ощутила, как его руки сомкнулись у нее на талии, как он крепко прижимает хрупкий стан к себе. Его лицо было близко к ее, и вот оно... он ее целует. Его шелковистые усы покалывали ее нежные губы. Он не давал ей вдохнуть. Может, так он целует ее? В жизни Беатрис было много мужчин, начиная с пятнадцати лет, она только сексом могла удерживать парней. — Мне надо идти, — проговорил он. — Бетти будет очень сильно волноваться. Не хочу ссориться. *** Плеснув вина в бокалы на тонкой ножке, Антонио посмотрел на Бекку, голубое платье прекрасно подчеркивало холодную красоту. Принесли заказ. Ребекка решила начать наступление: — Вчера твою жену видели в клубе с Георгом Хортом, — Антонио изменился в лице. Он вспомнил, как много лет назад подозревал М-Джейн в измене с высоким широкоплечим брюнетом, предполагая, что Адора его дочь. Прошло время, и ее снова увидели с Георгом. — Они раньше вместе работали, — ответил отвлеченно он. Итак, она нашла его слабое место — ревность. Когда-то он, похоже, ревновал супругу к Георгу, теперь же Ребекка просто обязана сделать так, чтобы он увидел жену с другим мужчиной в интимной обстановке. Сейчас он не поверил, но что-то в нем дрогнуло, сомненья начали захватывать его сознание и бередить старые раны. Ребекка везде имела друзей и знакомых, конечно же, ей было легко распространять слухи. Мери-Джейн ничего не слышала, ее язык давно играл с ней злую шутку, многие за жесткую критику мстили ей. Внутри Антонио назревала буря, он как мог сопротивлялся словам Ребекки. Ребекка снова повела его в кафе, она внимательно следила за Антонио. Сейчас она видела, что он старается спрятать эмоции, что раздевает ее взглядом, пытаясь скрыть возбуждение. — Твоя жена не теряет время зря, развлекается по клубам и ресторанам, вместо того чтобы быть с тобой, — Антонио снова помрачнел. Ее слова начинали действовать. — Тебя это не расстраивает? — тихо задала вопрос Ребекка. — Иногда, — конечно, расстраивает. Но в мыслях он уже раздевал ее... — Все можно проверить и узнать, есть ли факт измены, — она отпила вина. — Это не в моем стиле. Я стараюсь ей доверять. — Но я все же думаю, что лучше знать все сначала, чем потом узнать через много лет, — она улыбнулась. Они ехали до ее дома молча. Ребекка в глубине души улыбалась, в нем борются два желания: трахнуть ее и остаться верным своей жене. Они остановились перед ее подъездом, она сжала его руку, заглядывая в голубые глаза. — Завтра вечеринка, жду тебя, — прошептала она одними лишь губами, опаляя его своим дыханием. Его руки сомкнулись на ее талии, он крепко прижал ее к своему твердому торсу и впился в ее губы, накрашенные алой помадой. Она не могла дышать от его столь страстного напора, неужели таким же неистовым он будет в постели? — Мне пора ехать домой, — тяжело дыша, сказал он. — Да, да, конечно, — она улыбнулась, целуя его в уголок губ. Почти победа! *** Фредди потянулся, Беатрис разливала чай для них. Он долго думал о ее словах, а что, если это и есть правда? Еще его вывел из равновесия тот поцелуй с Беатрис. Он вовсе не хотел ее целовать, вся сложившаяся ситуация была абсурдна. Фредди понимал, почему у них с Бетти не все хорошо: она стала больше думать о семье, а он — о карьере. Года два тому назад он бы никогда не поставил семью на второй план, в принципе, как и Бетти. Она, как послушная собачка, во всем следовала ему. Конечно, раньше его выводил из себя ее характер, но ему нравилось постоянно обуздывать ее, а сейчас он получил то, что хотел, и потерял к ней любой интерес. Впервые он унижал ее, и ему нравилось. А если она ему изменяет, то заслуживает такое отношение к себе. — Беатрис, — позвал он. — Да... — она хотела сказать «дорогой», но осеклась. — Ты же много знаешь, кого в Мюнхене, найди мне детектива, — вот оно, сработало! — Хорошо, вечером скажу. Она давно следила за Бетти, выискивая малейшую оплошность, чтобы выставить ее в дурном свете перед Фредди. И когда нашла, позвала последнего на встречу со своим детективом. Он пришел один, в удрученном состоянии, постоянно приглаживал усы и смотрел в никуда. Фредди встал и ушел. Бетти была на выходных в Лондоне, ему придется ждать, наблюдать за ней. Ее встречи с Джейком Дэвидсоном еще не доказательство, но первый шаг к сомнениям. Все это страшно выматывало. Та, которую он любил, перестала для него быть чем-то важным, но почему ему тогда было больно от осознание того, что она ему изменяет. Фредди выпил залпом виски, как же он ненавидел себя за это, за то, что убил свою любовь. Он пятнадцать лет берег их чувства, но сейчас позволил им разрушиться вмиг. Но его влечет в другую сторону. Его влечет к Беатрис... И это ужасно... Беатрис спустилась вниз, Бетти уже уехала домой. Фредди прошел следом. Она остановилась, прислоняясь к стене спиной. Мужчина оказался рядом. Ну, что ж, Беатрис Ротс, пора играть по-настоящему. Она соблазнительно улыбнулась ему. — Я знаю, что это не мое дело, но ты и твоя жена совсем чужие люди, я вижу это. Так что же тебя держит рядом с ней? — она ощутила его дыхание на щеке. — Она больше не та, она теперь другая. — И что? — она удивлено захлопала ресницами. — Ты — другая, ты — чистая, невинная, искренняя. Я хочу тебя, — боже, как же она ждала этих слов. Беатрис ощутила его руки на своей талии. Его губы скользнули по ее раскрытому рту, а язык устремился внутрь. Ей показалось, что его ладони везде. Фредди даже не раздевал ее, только жарко покрывал лицо и шею поцелуями, затем рванул кофту вниз, обнажая грудь. Она не носила бюстгальтер, что облегчило доступ к ее телу. Беатрис слабо застонала. — Тебе нельзя... нам нельзя. У меня жена, четверо детей. Я не могу ответить тем же, — Фредди отстранился от нее. — Ну почему? — Мне надо все обдумать, — и он ушел в ночь. Фредди шел по ночным улицам Мюнхена, у кого-то играла песня, посвященная Бетти. Девять лет тому назад он написал ее той, которой не нужна была пышная жизнь, которая стремилась к нему. Ради нее он ушел от Мэри, ради нее был готов на все, ради него она была готова пойти против семьи. Он любил ее тогда больше, чем свою жизнь, она нужна была ему, как дыхание. Они были молоды, амбициозны и влюблены друг в друга до безумия. Она мечтала родить ему сына, стать его женой и спутницей. Он делал ее счастливой, дарил всего себя. У них были сложности, но они были счастливы, родился Рэй, и он был самым счастливым, как казалось ему тогда. Те годы закалили их. Внутри него копилась боль, которая прорвалась сейчас. Родились Бэсс и Аллегра, и тогда он отодвинул их отношения на второй план. Любит ли он ее теперь? Скорее всего нет, но они крепко связаны, так крепко, что он не может разорвать все и сразу — и для этого надо время. А как же Беатрис? Любит ли он ее? Он не знал. Однако то, что произошло между ними, не было случайностью, скорее всего это закономерность. И что теперь? Фредди прошел в квартиру. Нигде не горел свет, только в ванной. В полумраке он увидел Бетти, лежащую в воде. Клубы пара поднимались вверх, и ноздри щекотал знакомый аромат имбиря. Ее белое тело влекло его. Он сделал шаг к ванне. Она резко поднялась: — О, ты меня напугал, — она опустилась обратно в воду. — Можно я к тебе? — на ее глазах он заметил остатки туши. Она что, плакала? — Да, конечно, — она отодвинулась, прикрывая глаза. Он быстро разделся, опускаясь в воду. Мужчина смотрел на жену, как в первый раз. Вот она, живая, рядом, желанная. Фредди потянулся к ней, заключая в объятья. — Фредди, — выдохнула она. Он вытащил заглушку, выпуская воду. Ее руки, как всегда, были везде, блуждая по его мокрому телу. Внутри разлилось тепло, в крови зажегся огонь. Это было прекрасно... и ужасно. Ужасно то, что час тому назад он переспал с Беатрис, а теперь занимался любовью с женщиной, к которой он не чувствовал уже ничего. *** Слова Ребекки жгли сознание, он не хотел верить, но каждый раз, смотря, как М-Джейн уходит из дому, эти слова всплывали в голове. Остальное время его мысли занимал поцелуй с Бекки, тот страстный, жгучий поцелуй, говорящий о большем. Одна мысль о сексе с Ребеккой будоражила кровь, от одного ее взгляда он пылал, как юнец, слыша, как желание бешено стучит в висках. Антонио понимал, что его семейные отношения за последние два месяца ухудшились. Когда-то он стремился к обществу Мери-Джейн, мечтал проводить с ней все свое время, вдохновляться ею, упиваться ее красотой. За эти тринадцать лет они многое пережили, она боролась за него, продолжая верить в его талант и силу воли, он только раз усомнился в ней — и то из-за своей бездейственности. Не в чем ее упрекать. Сейчас же он почти в открытую унижал ее, не позволяя быть самой собой; соглашаясь с Беккой, он ущемлял гордость Мери-Джейн. Она всегда спорила с ним и редко спрашивала его мнение, если она хотела поменять работу, то делала это. В Лондоне ее острого языка боялись, но здесь, в Нью-Йорке, эта женщина стала покорной собачонкой, верно следовавшей за своим хозяином. Антонио больше не испытывал к ней прежнего влечения, он хотел ее тогда, когда она движениями, взглядами, запахами намеренно сводила его с ума. Ребекка улыбнулась ему, отрывая его от раздумий. Принесли заказ, и он без интереса приступил к еде. Послышался мелодичный смех, такие знакомые интонации — нежные, кошачьи. Его словно ударила молния. Это была М-Джейн, они сидела с кем-то через кабинку. Он прислушался: Георгом Хортом, ее любовник. — Как твоя работа? — спросил Георг. — Скоро повезу в Лондон. Дженни нашла мне редактора, так что к лету книга появится в печати, — он ничего об этом не знал, не знал, что все это время она писала книгу. — Как назовешь? — «Англичанка в Нью-Йорке», — она засмеялась. — Честно, надо было назвать «Катастрофа англичанки», — она сникла, потом снова продолжила. — Жду не дождусь Рождества. — Конечно, домой, к детям и семье. Ты какая-то грустная. Ты не была такой, даже когда Антонио разбился в Вене. Ты всегда была сильной. — Сильные девочки тоже бывают слабыми. — Ты знаешь, какие чувства я питаю к тебе, — Антонио услышал вздох. — Я давно пылаю по отношению к тебе. — Георг, я всегда по особому относилась к тебе, — голоса сникли. — Ты всегда был моим спасательным кругом в трудную минуту. — Пойдем отсюда, ужин был превосходным, но все хорошее кончается. Когда Антонио понял, что они ушли, ударил кулаком по столу, внутри все разрывалось от осознания, что его прелестная жена ему изменяет: явно они поехали к нему заниматься животным сексом. Он всегда считал, что именно он являлся ее спасительным кругом, и услышанное сегодня повергло его в шок. — Черт, — прохрипел он, — дрянь. Ребекка накрыла его ладонь своей, призывая к спокойствию: — Успокойся, еще ничего не случилось, — в внутри она ликовала. Сработало! Она намерено притащила его сюда, намеренно кормила его до этого слухами, отравляя его мозг, и теперь этот невинный разговор он воспринял, как измену. Она влюбилась в него по уши и теперь хотела брака с ним, хотела иметь семью, только без детей, и сегодня она убрала с дороги Мери-Джейн Лейтон, эту рыжую ведьму. В такси он был мрачным, держа сжатый кулак у рта. В лифт они зашли вместе. Антонио посмотрел на Бекку, тонкое белое платье сводило его с ума. Он кинулся к ней, прижимая к стене, исступленно целуя в раскрытые губы, проглотив легкий стон. Дверь лифта открылась, он втянул Бекку в пентхаус, по дороге скидывая ее меховое пальто. Молния на платье издала характерный звук, и оно упало вниз. Ребекка, схватив его за руку, повела в спальню. Он превратился в бешеного зверя, накинулся на нее, как на добычу. Ребекка заглянула в его глаза, но не увидела сожаления. Они снова занялись любовью. Потом еще раз. — Мне пора, — он встал с постели, когда на часах было три часа ночи. — Нужно домой. — Решил играть слепого? — дразня, спросила она. — Просто мне нужно время, — ответил он, одеваясь. — Все нужно обдумать. До завтра, солнце. — Антонио, я люблю тебя, — прошептала она, уткнувшись лицом в его широкую грудь. — Я знаю, — нашелся он. «Ничего, скажет как-нибудь потом», — подумала женщина. Домой Антонио возвращался в смешанных чувствах. Секс с Беккой был просто великолепным, но как же его любовь к Мери-Джейн? Куда она ушла? Он всегда обещал, что не оставит ее, что всегда будет рядом, но жить больше с ней не мог. Она предала его, а он — ее. Он влюбился в Бекку, и от былой любви ничего не осталось. Они по-прежнему крепко связаны законом и обязательствами, но дети поймут, когда вырастут, что нет ничего хуже, чем брак без любви. Сегодня он не мог все разорвать, но вскоре решит, как быть дальше. Он прошел в спальню. Мери-Джейн сидела у туалетного столика. Он принял душ, смывая остатки запаха Бекки со своей кожи. Антонио подошел к ней, она улыбнулась ему в зеркале, закрывая блокнот. Одно плечо обнажилось, он, не удержавшись, прижался к нему горячими губами. Антонио спустил ее неглиже, разворачивая к себе лицом. «Какой же я все-таки подонок», — подумал я. Он ничего не чувствовал к ней, чувствовал ее насыщение. Мери-Джейн спокойно лежала в его объятьях, испытывая радость. Она думала, что все наладилось, он же думал, что это конец. Все, что он мог сделать для нее — так это подарить ей последний оргазм. Сегодня окончательно растаяла его любовь. — Я люблю тебя, — прошептала М-Джейн, засыпая в его надежных руках. Он не любил ее больше, его влекло к Ребекке Хаммонд. Это была последняя осень в их жизни... ГЛАВА 55 Почему всегда отталкиваю от себя то, что могла бы иметь, и жалею об этом, когда уже поздно? Андре Моруа, «Земля обетованная» Январь–февраль 1985. Бетти сошла с трапа самолета, рядом плелся Фредди, которого Беатрис не хотела отпускать, но дни рождения сына и дочерей были очень важны для него. Виктор устраивал прием в честь шестидесятилетия своего фармацевтического завода, и они с Бетти были обязаны там быть. Новый год и Рождество всегда были их семейными праздниками. Она набрала в легкие морозный воздух Лондона. Она любила этот город, и после праздников решила разорвать все договора с Мюнхеном и уже навсегда остаться в родной столице. Праздники проходили, как во сне, ужасном сне. Неужели никто не замечает, что они стали так далеки? Бетти, надевая свои дорогие платья, несмотря на то, что немного похудела, волновала всех, всех, кроме него. Фредди устраивал шоу-показ их счастливой жизни. Как же она ненавидела его за это! Вечерами хотелось устроить скандал, но каждый раз, вспоминая, что у нее есть дети, женщина сдерживалась, изредка мечтая все выказать мужу прямо в лицо, а потом хлопнуть дверью, забрать детей и уйти. Утром они молча собирались в Мюнхен. Ледяное молчание и в самолете, и по приезду домой убивало Бетти, у которой было скверно на душе: неужели он что-то заподозрил или опять наказывает ее? Бетти села у окна с бокалом виски смотреть на ночной город. Сейчас ее муж пойдет к своей любовнице, а она молча его будет провожать. А что ей оставалось делать? Лондон не вылечил их, нет. Ее мир рушился, осталось только ждать и с честью принять судьбу. Фредди остановился в нескольких шагах от своей жены. Она стала совсем другой: похудела, побледнела, исчез румянец, а под глазами пролегли тени. На ее обнаженные ноги бросали огни ночные заведения, был виден кружевной бюстгальтер, халат открывал взору почти все. Жалкий был вид. — Бетти, — она даже не обернулась, слишком глубоко погрузилась в свои мысли. — Ты пьешь? — Да, пью, тебе-то какое дело! — прошипела она. — Большое, потому что ты моя жена, — в нем вспыхнул гнев: да как она смеет с ним так разговаривать. Бетти истерично засмеялась, и он одним прыжком оказался рядом с ней, рывком поднимая на ноги и заглядывая в глаза. — Жена?! Ты наконец-то вспомнил, кто я, Менори? — она продолжала смеяться. — Дрянь! — он вырвал бокал из ее рук, швыряя на пол. — И ты меня сделал такой, — крикнула Бетти. — Веди себя, как моя жена! — орал мужчина ей в лицо. — Нет! — резко ответила женщина. — Ведьма! — Фредди резко повернул ее к себе спиной. В нем все просто клокотало, хотелось придушить ее за все, что она сделала или не сделала. Он больно сжал ей руки и бок, ударил пару раз для покорности; она взвизгнула, пытаясь освободиться; мужчина навалился на нее всем телом. Внутренности болезненно сжались в один холодный комок, а по щекам побежали жгучие слезы. Фредди отошел от нее, приглаживая усы. Она медленно сползла на пол и разрыдалась так горько, что, казалось, сердце лопнет в груди. Все закончилось. Он ушел в душ, оставив ее одну рыдать. Но она не стала. Бетти села — и как теперь смотреть ему в глаза? Теперь у нее немного времени. Она стала лихорадочно одеваться, хорошо, что чемоданы все еще стоят внизу. Бетти, подхватив чемоданы и натянув на себя шубку, громко хлопнув дверью, ушла, на улице поймала такси: — В аэропорт, — крикнула она, увидев Фредди, высунувшегося в окно. Только, когда хлопнула дверь, он понял, что произошло и что он натворил. Он унизил ее, вмазал в грязь. Но совесть мучила его недолго, он набрал номер Беатрис. — Да, дорогой, — прохрипела любовница. — Приходи в мою квартиру, мне очень плохо. — А как же твоя жена? — Ее нет, она убежала в Лондон, я поступил с ней очень плохо. — Я приду, — ответила она. Бетти ехала в машине и тихо плакала. Как с ней мог так поступить любимый мужчина? Как вообще такое могло произойти с ними? И что теперь делать? «Больше так не может продолжаться. Сейчас я поеду обратно и все ему скажу, все, что о нем думаю, пусть продолжает эти игры, но только без меня. У меня, черт возьми, еще есть гордость!» — Поедем обратно, — приказала она водителю. Бетти тихо поставила чемоданы, поднялась наверх. Фредди не было в его спальне. Бетти заглянула в соседнюю дверь и чуть не упал на месте. Там был он и она, в ее постели. Он обнимал другую, после того, как совершил преступление над ней. Он целовал эту девчонку Беатрис! Она не помнила, как вышла из квартиры, как шла до своей. Всю дорогу пред глазами всплывала эта сцена. Беатрис сидит на нем, на ее мужчине... Внутри что-то оборвалось. Что теперь делать? Что же? Она прошла в свою квартиру, в свою спальню, устало опускаясь на постель. Взгляд упал на прикроватную тумбочку, где лежало кольцо Фредди, то самое, подарок на тридцатипятилетие: винтажное, с гравировкой на французском языке. Что оно здесь делает? И поэтому он ей врал, что оно осталось в Мюнхене в его квартире? Бетти легла, почувствовав под собой какой-то сверток; развернула его. Это оказалась великолепная комбинация, но не ее размера. Выпала карточка, где неровным почерком Фредди было написано: «Моей несравненной. Моей Беатрис. Твой Фредди». Значит, они встречались здесь! Как она позволила себя обмануть? Как позволила с собой так поступить? Как он мог? Как? И зачем ей теперь жизнь? Зачем, если он не хочет быть с ней? И разве можно жизнь без него? Три дня она никуда не выходила, не приближалась к еде, не пила, просто рыдала, просто дышала своим прошлым. Ей никогда прежде не было так больно, как сейчас. Никогда она не испытывала такой жгучей боли, никогда ей до этого дня не хотелось покончить с собой. Через три дня она все-таки решилась встретиться с мужем. Приведя себя кое-как в божеский вид, она отправилась к Фредди. Бетти пришла пораньше. Для храбрости налила себе виски. Как она могла так опуститься, что бокал виски стал ее главным другом? «Все-таки лучше вина», — подумала она и села у дивана с бокалом вина в ожидании. Когда Фредди пришел, то уже стемнело. Фредди не ожидал, что она вернется, что после того дня вообще придет сюда. Он увидел ее у дивана, голова лежала на подлокотнике, она казалась такой отчужденной, отрешенной. — Бетти, — позвал он, она повернула голову. Он ожидал брани, суровых слов, но она просто молча смотрела. Он присел рядом. — Я... — Ничего не говори, — она прижала палец к его губам. До рассвета она принадлежала ему, он уснул с этой мыслью. Бетти не спала, теперь она знала, что ей нужно делать. Она скинула с себя руку Фредди, тихо оделась. Он проснулся, когда почувствовал, что ее рядом нет, прошелся по квартире, но нигде не обнаружил жену. На стеклянном столике лежала записка. Между нами все кончено. Это было наше прощание. Я ухожу от тебя. Бетти Она сделала все, чтобы Фредди почувствовал себя еще больше виноватым пред ней. Бетти бросила его первой. Теперь он свободен во всех смыслах этого слова. Черт возьми, она сама его освободила, сама дала ему возможность делать то, что он хочет. Так он стал жить с Беатрис. Так Бетти осталась одна в Лондоне. *** Лондон не помог ей. Все праздники она старалась привлечь его внимание дорогими роскошными платьями, какие любила носить Ребекка. Она ходила грустная, готовая в любое время сорваться и устроить скандал, но каждый раз, как он ей улыбался, она испытывала нежность, и гнев проходил. Мери-Джейн сердцем чувствовала, в своем одиночестве она не одна. Она, как и Бетти, похудела, у нее пропал аппетит, на всех вечеринках она просто заставляла себя есть, чтобы не обидеть гостей. Почему никто не замечал, как ей плохо? Как она умирала каждый вечер, когда захлопывалась дверь их квартиры, и она оставалась с Антонио, который больше не хотел ее и который перед гостями стремился показать благополучие и любовь, но как только праздник заканчивался, М-Джейн становилась ненужной. Мыслями он находился не с ней. Она знала, что все его поздние приходы домой — измены. Ребекка Хаммонд прикарманила ее мужа, одурманила, бог знает, что она наплела ему про нее. Мери-Джейн хотела быть сильной. В первый торжественный вечер она надела ослепительное платье с серебряным узким лифом и от бедра струящейся, как вода, юбкой. Впервые за полгода Мери-Джейн чувствовала себя великолепной. В тот вечер она была легкой, смеющейся, говорящей колкости, которые никого не обижали. Антонио мог бы гордиться ею. — Перестань себя так вести, — прошипела Ребекка, декольте которой было откровенно вызывающим. — Ты ведешь себя, как девушка из района красных фонарей. — Не смей меня оскорблять! — ответила М-Джейн, ее зеленые глаза пылали гневом. — Ты портишь его карьеру! — продолжала наступать Бекка. — Он бы жил и в Лондоне, без тебя! Не смей меня оскорблять, не смей мне что-либо говорить! — она хотела залепить ей пощечину. — Смотри, как вырядилась! — Ребекка дернула ее юбку. — Тебя это не касается! — Молчи! — Бекка схватила ее за руку, оттаскивая в сторону. — Думаешь, он не знает, какая ты на самом деле?! — Не трогай меня! Я тебе не прислуга! — она вырвала руку. — Ты мне не указ! — А я тебе указ? — М-Джейн вздрогнула от голоса Антонио, голоса, не терпящего возражений. — Бекка говорит дело. — Да пошел ты! — выпалила М-Джейн, приподнимая юбку, и выбежала из зала по направлению к лифту. Дома ее не отпускал гнев, гнев, перешедший в отчаяние. Почему он так поступил с ней? Почему унизил при всех? Почему позволил этой Ребекке так разговаривать с ней? Как он мог? Как? Слезы полились из глаз, она ничего не могла с собой поделать. Боль застилала глаза, боль переполняла ее душу. Размазывая тушь по щекам, она подошла к шкафчику с лекарствами, нашла банку снотворного, высыпала на ладонь гору таблеток. У нее дрожали руки, но пути назад не было, рядом стоял бокал вина, чтобы наверняка. Она не хотела больше жить, не хотела больше терпеть унижение. — М-Джейн, — Антонио подбежал к ней. Таблетки упали на пол. М-Джейн опустилась за ними, путаясь в длинной юбке. — Не надо, милая... — Не подходи ко мне! — крикнула она. Антонио все же обнял ее. — М-Джейн, прости меня, я был слишком резок с тобой, — черт, ей не нужны его извинения, ей вообще не нужно ничего! Она оттолкнула мужчину от себя: не нужна ей его жалость, он что, думал, что скажет ей пару ласковых — и она растает?! — Антонио, — как она посмела сюда прийти! Ребекка, увидев рассыпанные таблетки на полу, пришла в неописуемый восторг. — Я так и знала, что что-то случилось. Ты не закрыл дверь. — Все хорошо, — Антонио потрепал жену по щеке. — Пошли вы все к черту! — М-Джейн поднялась с пола, схватила свой маленький клатч, бросаясь к выходу. Она не хотела больше здесь оставаться. Оказавшись на улице, она поняла, как ей холодно. Ночной воздух колол кожу, платье прилипало к ногам, волосы все спутались. Сейчас она была похоже на путану. Куда идти? Что делать? М-Джейн шла долго, замечая, как серые здания не кончаются. Она подошла к автомату, ища в сумочке несколько монет. Мери-Джейн набрала номер Бетти. — Алло? — это был незнакомый женский голос. Где же сейчас Бетти? И кто эта женщина в квартире Фредди? М-Джейн повесила трубку, потом набрала номер Гарден-Флауверс. — Бетти? — выдохнула она. — М-Джейн, это ты? — Мери-Джейн стирала слезы. — Не молчи, что с тобой? — Почему ты не в Мюнхене? — Я ушла от него две недели назад, — ответила Бетти. — Что с тобой? — Я не знаю. Бетти, я падаю. Сегодня я чуть не наглоталась таблеток, а сейчас стою на холоде в одном платье даже не знаю где, — она зажмурилась, чувствуя, как темнеет в глазах. *** Мери-Джейн открыла глаза от зимнего солнца, проникавшего в спальню. Ее платье лежало на стуле, а сама она находилась в мягкой теплой постели. Где она? Запахнувшись в махровый халат, Мери-Джейн вышла из спальни. Ее встречал приятный аромат поджаренного хлеба и печеных томатов с сыром. На кухне стоял высокий мужчина с темными, почти черными глазами на светлом лице, густыми бровями, темными волосами; сильный, подтянутый, двигающийся, как пантера. Он улыбнулся своей неотразимой улыбкой. Она чуть не упала в обморок от переизбытка чувств. — Джейк? — дрожащим голосом произнесла она. Боже, Джейк Дэвидсон! Они не виделись уже тринадцать лет, столько воды утекло с того ужасного лета, когда они с Бетти и Анной решили не приезжать в Антрим, а Патрик стал врагом Джейка. — Проснулась? Как ты? — она чувствовала себя хорошо, будто была дома, у себя в Лондоне. — Ты хоть что-то помнишь? — Помню, как ушла из дома, потом набрала номер Бетти... я... они... — она осеклась, боясь заплакать. — Ничего не было, ты же знаешь. У меня есть опыт по спасению девушек от насильников, — он обнял ее. — Что с вами? Что с тобой и Бетти? — она зарыдала, плотина прорвалась, все ее чувства вырвались наружу. — Я видел ее в ноябре в Мюнхене, она пребывала в жутком эмоциональном состоянии. Ты, вижу, не от хорошей жизни оказалась на улице в одном платье. Можешь ничего не объяснять... — Мне нужны вещи. Ты поможешь мне вернуться в Лондон?.. — прошептала Мери-Джейн. — Не знала, что у тебя здесь квартира. — Я помогу, — Джейк поцеловал ее в макушку, — ничего, все пройдет... — Ничего не пройдет, — пролепетала она. Через час он принес ей платье из джерси, пальто и сапоги, после чего отвез домой. Антонио там не было, и Мери-Джейн ощутила облегчение. Пахло духами Ребекки, на смятой кровати лежала ее сережка, у М-Джейн не осталось сомнения: он изменил ей. На столе лежала телефонная книга, все же искал ее, но, похоже, недолго. Она быстро покидала вещи в сумку. Больше ничего не держало ее здесь. Она написала записку Антонио и поехала в Лондон. У нее еще остались дети, ради которых она должна жить. Антонио вместе с Ребеккой вернулся в обед. Ребекка заметила беспорядок, часть вещей Мери-Джейн исчезли, значит, она была здесь недавно. После того как Мери-Джейн ушла, ее муж пытался ее дождаться, и Бекка твердила, что она вернется, но когда прошло три часа, они оба поняли — Мери-Джейн нет. Они стали обзванивать больницы, полицейские участки, морги, но никто не видел рыжеволосую женщину в серебряном платье. Ребекка обняла его, и они занялись любовью, она знала, он не хотел причинять ей боль, но она сама виновата. В эту ночь она сама унизила себя в его глазах, в тот миг, когда он увидел ее с таблетками в руках, она подписала приговор их отношениям. На холодильнике под магнитом была записка: Антонио, Сегодня я поняла, что между нами все кончено. Не ищи меня. Мери-Джейн *** Жизнь в последние время катилась вниз по наклонной, хотя внешне все было красиво, просто не к чему было придраться, а просить помощи уже не было сил. Каждый вечер она выпивала и утром с туманной головой шла на работу либо на учебу. Искать любовника она не хотела, как же она ненавидела Ричарда за это, за то, что он отнял у нее способность ветрено влюбляться или просто заниматься сексом. Флора жаждала любви, но больше она не могла любить, и поэтому предпочитала пить. У них у всех были свои трудности. Бетти изменил муж, и та была на грани очередного нервного срыва. Дженни только недавно наладила отношения с супругом, но жутко ревновала его, подозревая в измене. М-Джейн вернулась в столицу Британии без Антонио и по непонятным причинам не уезжала в Нью-Йорк. Гарри устал от скандалов дома, от вечного дележа его внимания, вечного спора, кого он больше всех любит. Джозеф всеми силами пытался показать всем, что он холоден и бесчувственен. И она, Флора, так же, как все, во власти каких-то мелочных пороков, которые совсем не красят человека, но которые не хотят отпускать, пустив уже корни. Хотя в ее жизни появился парень, и он ей нравился, но любить... нет, любить она не могла. Они познакомились в кафе, в котором Флора всегда обедала, в тот день было много народу, и поэтому к ней подсадили молодого мужчину. Флора, как обычно, с кислым лицом ковыряла в своей тарелке и мечтала поскорей прийти домой и выпить. Боже, в кого она превращалась? — Кстати, Хьюго Беккет, — представился он, — банкир. А вы? — Флора Спенсер, студентка истфака, простая секретарша Алика Болида, — она сказала это как-то бесцветно. — О, у великого и ужасного Болида, — она опять рассмеялась. Последующие дни ей казалось, что он ее преследует, ищет с ней встречи. Он был потомственным банкиром из хорошей семьи. Хотя она таких презирала — уж очень было много фальши в таких людях, — и сравнивала его с Ричардом, и понимала, что ничего общего у них не было. Ричард ценил прекрасное, тонко чувствуя все ароматы жизни, видя все краски, окружавшие их. Она часами могла слушать его с придыханием, а потом пылко и страстно заниматься любовью, ощущая, как его любовь вливается в нее. Хьюго много ее смешил, с ним ей было легко, но что-то не отпускало. Как ни старалась, она не могла перебороть себя. Хотя уже понимала, что их отношения зашли достаточно далеко за эти два месяца. Но всегда можно сказать: «Ты мне не подошел, и я не хочу быть с тобой». Марк прыгал от радости, а ей самой вовсе не хотелось подрыгивать от счастья. Ей был всего двадцать один год, только начало, все впереди, без алкоголя и самобичевания, но ей было так же плохо, как в одной из песен Бетти. Каждый день она приходила в пустой дом, ее никто не ждал, лишь одиночество. У нее было все: деньги, слава и богатство. Но разве она посмеет все сказать? Она сохранит любовь. В ее сердце еще живет надежда, ее не убили. И ей кажется, жизнь утекает, и от этого ей плохо! К чему ей вся эта богатая жизнь, когда она опять одна, и ее душа пуста. Отец думает, что счастье может заменить богатством. Никто никогда не узнает о ее любви. А он, а он все знает и поймет, ведь она не может без его любви... *** Бетти стала жить в Лондоне. Через неделю друзья Фредди поняли, что что-то произошло. Первым пришел Джо, и Бетти рассказала ему почти все, кроме того ужасного вечера, ускорившего ее уход. Роджер же причитал, что он не стоит ее мизинца. Он пытался ее утешать, она держалась, стараясь показаться сильной, но потом не выдержала его натиска и расплакалась. Так прошел месяц. Роджер, Джо и Брайан поддерживали ее, как могли, старалась приглашать на званые ужины к себе. Иногда она вместе с ними появлялась на выставках и модных премьерах. Так они скрашивали ее одиночество. Друзья знали, что она ждет его, ждет, когда он позовет ее и заберет с собой. Через месяц случилась трагедия. Бетти проводила выходной с детьми за лепкой пельменей. Их ее научила делать ее крестная мама. Адель кому-то открыла дверь, Бетти вытерла руки об фартук и прошла в гостиную. И остолбенела: это была Беатрис Ротс собственной персоной. — Мне нужно с вами поговорить, — начала она. — Нам не о чем с вами говорить, — процедила сквозь зубы Бетти. — Нет, есть о чем, и вы меня выслушаете, — Беатрис грозно посмотрела на Бетти. — Не смейте мне указывать в собственном доме, — тихо прорычала Бетти в ответ. — Он не только ваш, — дразня, произнесла соперница. — Это не ваше дело, — намекая, что Фредди здесь может ничего не принадлежать, если она захочет. — Пройдемте в кабинет. Если вы насчет альбома, то передайте вашему отцу, что я не собираюсь работать в его студии с его людьми, — Бетти подошла к окну, купаясь в февральском солнце. — Я не об этом хочу с вами поговорить, — Беатрис состроила из себя саму добродетель. — Я знаю о вас, — четко выговорила Бетти, чувствуя спиной удивление Беатрис. — Мисс Ротс, я знаю о вас и моем муже. — Мы любим друг друга, — выпалила та. — Я надеюсь, что так, — с иронией проговорила Бетти. — Вы отдадите его мне! — Вы мне не указ, — ответила Бетти, — и вы здесь никто. Лондон — это моя территория, и моя семья, если надо, сотрет вас, Беатрис, в порошок. — Вы еще пожалеете, Бетти, что его держите при себе. Он бросит вас, я так решила. — Вон из моего дома, — прошипела Бетти, — вон из моего дома! — Вы неправы, и еще получите сполна, мисс Бетти — или как вы там любите себя называть, до скорой встречи, — Беатрис хлопнула дверью. Бетти ощутила боль внизу живота, острую, щемящую, как будто по ней живой кто-то резал. Ноги подкосились, и она рухнула на пол, теряя сознание. Когда Бетти очнулась, перед глазами была белая пелена. Рядом что-то пищало. Что все-таки произошло? Где она? Бетти огляделась. Она в больнице. Все тело мучительно ныло, особенно низ живота. Что случилось? Она попыталась привстать, но что-то крепко ее приковало к кровати. Последнее, что помнила женщина — крик любовницы Фредди и то, как она выгоняла незваную гостью из своего дома. Может, она попыталась ее убить? Да нет же, это что-то другое. — Наконец-то очнулась, — это был мягкий бархатный голос Гарри. — Что случилось? — она облизнула пересохшие губы. — У тебя был выкидыш, — вынес он диагноз. — Что?! Но это невозможно, — возразила Бетти. — У тебя был срок месяц. Она потеряла их ребенка, ребенка, зачатого в жестокости и боли. Она положила руку на живот. Теперь нет этого ребенка, нет ниток, связывающих их. Первым пришел Брайан с букетом ее любимых георгин, от которых веяло весной. Бетти чувствовала, что между ними пробежала искра. Они и раньше понимали друг друга с полуслова, а сейчас между ними возникла нежная дружба. С того дня они стали неразлучны. В их отношениях появилось больше нежности, больше понимания. Он заботился о ней, возвращая к прежней жизни, хотя знал, что в глубине души она ждет Фредди, ждет его возвращения в семью. Но это было невозможно, он это знал, раны были еще свежи. Их мир стал другим, изменился в корне. Но все еще можно вернуть обратно... *** Только в Аллен-Холле он ощущал себя живым. Приезжая сюда почти каждую пятницу, он не хотел возвращаться в шумный Лондон к назойливым девушкам. Многие ему завидовали: ему было двадцать два, и его сверстники не имели того, что было у него. Являясь правой рукой деда, он мог все, кроме одного — управлять советом директоров, в котором силу и вес имел его отец. Кровь бурлила в венах, ему хотелось воевать, бунтовать, но Виктор всегда просил его прислушиваться к своему разуму. Джозеф не отвергал отца, как отвергала его Бетти, но и не искал встреч с Алисой, судьба младшей сестры никого особо не волновала. Их семья сейчас стояла на краю пропасти, и это Джозеф ощущал острее всех. — Надо собрать всех вместе, — Диана подала знак, чтобы принесли чаю с домашним вареньем. — Мы давно не ужинали всей семьей. — Не получиться, — Джозеф опустил глаза, стараясь не смотреть на Диану. — Ба, мы погибаем, как Лейтоны — мы погибаем. — Не говори так, — у нее задрожали губы. — Знаю, — он встал, запустив руки в карманы. — Знаю, но я говорю не о твоих детях, я говорю о нас — шестерке. Я не знаю, выдержим ли мы этот шторм. — Джозеф, ничего страшного не случилось, — Диана подошла к нему, она была ниже его на две головы. — Уже случилось, — он прижал кулак к губам. — Ба, у Дженни грусть не сходит с лица, я знаю, она не любит Дилана, а любит Роджера. Гарри же живет, как на вулкане, и когда-нибудь он не выдержит. Флора до сих пор любит того парня и пытается избавиться от диктата отца. М-Джейн старается показать нам всем, что у нее все хорошо, а ведь она ушла от мужа и даже не хочет сказать ему, что ждет ребенка. И Бетти совсем тихая. Ба, у нее был выкидыш, она никому не сказала этого, — Джозеф замолчал, Диана отступила на шаг от него. Она не хотела признавать этих событий. — Вы выдержите, не зря Виктор так любит вас, — она снова села на диван, скрывая нарастающее беспокойство. — А ты сам? — У меня фобия любви, — еле расслышала Диана. После чаепития Джозеф оседлал лошадь, чтобы прогнать грусть. Жакета скользила по зимним полям, покрытых тонким белоснежным покрывалом. Шел редкий снег, крупные, как огромные белые мухи, снежинки медленно падали на землю, тая на его меховом воротнике. Джозеф стряхнул с соболиной шапки подтаявший снег. Он долго куда-то ехал, наслаждаясь ездой, февральским воздухом и легким солнцем, пробившимся через мохнатые серые облака. Он скакал вдоль леса, совсем не помня, куда ведет дорога. Аллен-Холл имел обширные земли, таким угодьям многие бы позавидовали. Вдали виднелся коричневый дом в типичном викторианском стиле. В нескольких метрах от него, на лужайке, играла с собакой тоненькая девушка. Джозеф спрыгнул с лошади и повел животное за поводья. Огромный сенбернар кинулся к нему, опираясь лапами на грудь, повалив в снег, и принялся облизывать ему лицо. — Элвис, ну-ка, фу, — крикнула девушка, ее пес подбежал к ней, а Джозеф поднялся с земли. — Простите, он не всегда так делает. — Ничего, — отозвался он, запахивая кожаную куртку, подбитую волчьим мехом. Где-то он уже ее видел, это нежное лицо с пухлыми щечками, надменным носиком, каштановые волосы. Ее серые глаза улыбнулись, он запустил в свои рыжие волосы пальцы, поправляя их. — Эсме, — мягко произнесла девушка. — Джозеф, — он снял перчатку, протягивая руку для рукопожатия. — Почему Элвис? — Обожаю рок-н-ролл, — пролепетала она. — Ах, вот оно в чем дело, — протянул Джозеф. — Все ясно. Ну, что ж, мне пора возвращаться домой. — Было приятно познакомиться, — девушка снова улыбнулась. Интересно, сколько ей лет? И кто она такая? Приехав в следующие выходные на эту же лужайку, он не встретил Эсме, хотел подождать. Но чувства недолго верховодили им. Вернувшись в Лондон, он вновь окунулся в мир чувственных наслаждений. *** Март 1985. Бетти проснулась от криков на улице. Она быстро накинула на себя халат, выглянув из окна. Это Глория пыталась не впустить Фредди в дом. Бетти привела себя немного в порядок и посмотрела на свое бледное отражение. Она спустилась вниз, когда появился Фредди, и наткнулась на тяжелый, давящий, жестокий взгляд, и села на диван. Фредди возвышался над ней. У нее был жалкий вид — вид побитой собаки. Бетти еще больше похудела, под глазами пролегли тени, лицо осунулось. Она сидела на диване, теребя складки на халате, даже не смотря на мужа. — Нам надо поговорить, — начал он. Бетти становилось не по себе от его взгляда, от его доминирующей позы. Что-то внутри нее сжалось и сплелось в один клубок. — Хорошо, — ответила она, вздыхая. — Это очень важно. Я хочу развода... — Что ты сказал? — она не верила тому, что услышала, еще пару минут назад, когда спускалась с лестницы, она мечтала, что он заберет ее с собой или останется здесь, моля о прощении. — Я хочу развода, Бетти, — процедил он. — Почему? — не понимая, спрашивала она не его, а больше себя. — Потому что я не люблю тебя больше, я не хочу тебя больше, — она встала с дивана, нетерпеливо расхаживая по гостиной, не зная, то ли нападать, то ли отступать. — А я знала, знала об этой шлюхе, что прыгнула к тебе в постель, — Бетти выбрала нападение. Ведь лучшая тактика — это нападение, при том, как он бесится от ее сопротивления. — Она не шлюха в отличие от тебя, — прокричал он. — Я?! Это ты унизил меня, ты меня изнасиловал, — в ее голосе звучала боль и обида. — То, что ты сделал, — мерзко! — А ты ушла, оставив одну записку, — рыкнул Фредди, его глаза налились гневом. — Я хочу развода! — Убирайся к своей шлюшке и имей ее сколько тебе угодно, — прошипела она. — Не смей о ней так говорить, — крикнул он. — Ты дашь мне развод?! — Нет! — отрезала она. — Если хочешь услышать эти слова, то я ненавижу тебя! Ты слышишь? Я ненавижу тебя и всю нашу жизнь! Я из-за тебя порвала со своей семьей, из-за тебя лишилась дома! Ты исковеркал мне всю мою жизнь, все из-за тебя, ненавижу!!! Я любила тебя, а ты все разрушил, ты... — она задыхалась. — Ты — ублюдок! Настоящий ублюдок! — Я не позволю тебе меня оскорблять! — прошипел он. Она стала подниматься по лестнице, Фредди ринулся за ней, прижимая к стене, грубо сжал в своих объятьях, впиваясь в губы, прокусывая их. — Пусти меня, — Бетти из всех сил оттолкнула его, оказавшись на втором этаже. — Если ты подойдешь ко мне, то я выброшусь с балкона. Я не шучу, я сделаю это. Еще шаг... — Бетти, успокойся... — начал он, испугавшись. — Бетти... — А я не хочу успокаиваться! — орала она. — Ты жалкий ублюдок! Что, я тебе надоела, захотелось свежего мяса?! — Я ухожу, а тебе советую подумать, — Фредди оказался на улице, смотря на балкон. Блефовала ли она? Но его это уже мало волновало. Его ждала Беатрис. Бетти устало спустилась вниз, проходя в кабинет. Там сидел Брайан, который спрятался от Фредди, чтобы тот его не увидел и еще больше не впал в гнев от его присутствия в их доме. — Он меня бросил, — прошептала она, падая в его надежные объятья, где ей было уютно и тепло. — Знаю, я все слышал... Она оторвала лицо от его груди. Несколько минут они просто смотрели друг другу в глаза. Что-то щелкнуло в этот момент, произошла какая-то реакция между ними. Он стирал с ее щек слезы, заглядывая в эти глаза цвета тайны. Брайан колебался несколько минут. Он давно испытывал к ней запретные чувства, но ради Фредди забыл о своей мечте, пытался ничего не чувствовать к ней, но сердцу не прикажешь. И сейчас она, его тайная мечта, в его объятьях. Брайан приник к ее губам, снимая резинку с ее волос. Они упали водопадом на плечи, и он ощутил их тонкий аромат. — Сожалеешь? — прошептал он ей на ухо. — Нет, я хотела этого, — ответила она, не отпуская его. — Но ты женат, и я твоя очередная любовница. — Все будет хорошо, — Брайан гладил ей спину, покрывая легкими, как прикосновения перышка, поцелуями плечи. — Хотелось бы. Я сниму для нас квартиру, — она сама не верила себе. Он же женат, его жена — ее подруга, так что она творит? — Значит, ты хочешь продолжать эту связь? — Да, если ты согласен. — Я — да, — согласился он, не говоря пока о своих чувствах. *** В Лондоне М-Джейн переживала свою трагедию, она не знала, как перебороть себя и взглянуть в глаза Антонио после того вечера. Она была слаба, опустила руки, а сейчас она ощущала себя сильной. По возвращении в Лондон она предпочла заняться свой книгой, домом, детьми и вскоре обнаружила, что беременна. Мери-Джейн так хотела этого ребенка, что предпочла больше не думать о той последней их ночи. Она подала на развод, решив, что, отобрав у него ребенка, отомстит за все. Бетти мстила Фредди тем, что не давала развода, она же тем, что даст свободу быстро, на унизительных для него условиях, не позволив даже увидеть малыша, который будет принадлежать только ей. Она позволит ему видеться с Диего, Адорой и Фебой. Мери-Джейн мечтала увидеть его боль, зная, что однажды он разочаруется в Ребекке. Ребекка же и Антонио сняли шикарные апартаменты, неделю прожив в Лондоне, Антонио все же съездил в свою квартиру. Там он не нашел вещей М-Джейн, она забрала все фотографии, картины сняла со стен, поставив в угол гостиной. Теперь ничего не напоминало о том, что здесь они прожили двенадцать лет. В своей студии он нашел письмо, оставленное женой, и вскрыл конверт дрожащими руками: он боялся читать слезливые признания, боялся ее слов любви. Антонио, У Алика все документы на наш развод, приезжай к нему и подпиши все. Давай решим все без скандалов. Мери-Джейн Каталина Лейтон К Алику он решил поехать не сразу, но, только войдя в его контору, заметил осуждающий взгляд Флоры, конечно, она все знает, и конечно, она на стороне сестры. Флора давно уже не было той девчушкой, какой он ее помнил. Антонио прошел в кабинет Алика, услышав обрывок его разговора по телефону — он говорил о разводе Фредди. Увидев его, Алик закончил разговор, доставая документы на развод, протягивая их ему. Антонио не решался их прочитать. — Сначала прочитай, хотя я расскажу. Твоя жена поступила очень милосердно с тобой, — Алик нависал над столом, словно коршун. — Она оставила тебе квартиру, забрав дом и семьдесят процентов твоих денег. Так же она позволила тебе три раза в месяц видеть детей и забирать их летом на полтора месяца плюс отдает тебе обе машины, твои картины, что ты ей дарил, и, конечно, ты можешь забрать все, что тебе нужно. Но, самое главное, она не хочет видеть тебя, поэтому все твои приезды в Килбурн-Холл только через меня. — Она меня унизила! — Антонио встал и снова сел. — Я не хочу, чтобы обо мне думали как о жмоте. — Твоя жена просто не хочет судиться. Слушай, она дает тебе свободу, что тебе нужно еще? Вот Фредди никто не дает свободы, и Бетти ничем делиться не собирается — ни детьми, ни домами, ни деньгами, — Антонио пролистал бумаги и поставил подписи, видя красивую, с вензелями подпись Мери-Джейн. ГЛАВА 56 Легко, ах как легко поколебать веру человека в самого себя. Воспользоваться этим, сокрушить дух человека — это призвание дьявола. Дж. Б. Шоу, «Кандида» Апрель 1985. Холодный ветер ворвался в комнату, как всегда, лил дождь, не прекращая. Дженни встала с постели, подходя к окну. Завернувшись в плед, она забралась на подоконник, чтобы встретить мутный рассвет. Что-то творилось в их жизнях странное, они пытались быть вместе, но каждого из них одолевали сомненья, у каждого был груз проблем, и каждый не знал, как их решить. Они с Диланом давно перестали понимать друг друга. Он много работал, считая, что ее работа не так уж и важна, и это ее просто убивало. Они больше не делились самым сокровенным и больше не мечтали быть вместе. Ей было уже тридцать восемь. Слишком много, чтобы начинать сначала и чтобы все потерять. Когда-то, в той жизни, она любила его, обожала его, боготворила, считала себя серой мышью, а его — Богом. А теперь, когда она стала такой успешной и такой восхитительной, он ей, по сути, был уже не нужен. Все женщины в Лондоне завидовали ей, а в душе у нее была лишь темнота. Они даже по-человечески не могли заняться любовью. Ей приходилось его соблазнять, а когда она получала отказ, то старалась уснуть, часто думая: не пора бы ей изменить ему. Даже Бетти из забитой девочки превратилась снова в ту, прежнюю Бетти, и почему бы ей так же не измениться? Но Дилан не заметил ее новой прически, нового образа, ему было проще жить своей работой, в своем тесном мире, где ей не было места. Роджер сам приехал, неужели понял, как ей плохо? Как он догадался? Роджер обнял ее, гладя смуглую кожу, его пальцы скользили по ее позвоночнику, другая рука перебирала шелк каштановых волос. У нее был какой-то неуловимый аромат, что вскружил ему голову. Она потянулась к нему. Его руки легли к ней на талию, она ощутила силу его желания и задрожала. Ее трясло только от одной мысли, что она может изменить Дилану опять. Бесконечно долго они целовались, Роджер скинул ее кардиган на пол, покрывая поцелуями лицо и шею. Где-то в глубине ее разума билась мысль, что так нельзя поступать. Дженни охватило смутное ощущение, что они были здесь не одни. Роджер еще крепче прижал ее к себе, проглатывая тихий стон. Она запустила под его рубашку ладони, как неожиданно... — Ах, ты, дрянь! — они с Роджером отскочили друг от друга. — Вот она, твоя любовь! — Это ты во всем виноват! — успела крикнуть она, прежде чем получила оплеуху; Роджер оттолкнул от нее взбешенного Дилана. — Вини меня! Ты не могла подождать всего немного! Знаешь, я ухожу, давно было пора это сделать! — Да, и пошел вон! — Дилан выскочил за дверь. Дженни опустилась на холодный пол. — Боже мой, Боже мой!.. — рыдала она. Роджер обнял ее, что-то шепча на ухо. Да, они с Бетти и М-Джейн в одинаковом положении, просто в ужасном положении, хуже уже просто не могло быть. Она сама потянулась к губам Роджера, и его язык скользнул по ее плотно сжатым устам. Дженни стянула с него рубашку, забылась в его объятьях, растворилась, как пена. — Я люблю тебя, — прошептала она. Услышав его «Я тебя тоже люблю», она заплакала от счастья. *** Лето 1985. У них у всех началась черная полоса, и уже давно. Гарри же последние три года жил, как на вулкане. Он все больше и больше задерживался на работе, чтобы как можно позже прийти домой. В клинике все было великолепно — Энди назначила его заведующим хирургического отделения — но дома он ощущал себя чужим. Гарри мечтал летом съездить семьей куда-нибудь к теплым берегам, но потом передумал: зачем портить отпуск вечными склоками? Гарри радовали сыновья, с ними он чувствовал себя настоящим, живым, даже его собственная жена не хотела понимать его. Он стал постоянным судьей в их с Кэрри спорах. Внешне они были все такой же идеальной семьей. Холли и Кэрри делили его внимание и любовь, при этом почти ненавидя друг друга. Он уже жалел, что поступил благородно и взял девочку в семью, словно навлек вместе с ней беды. Гарри замер на пороге своего кабинета, где у них была и библиотека, слыша очередную ругань. — Я не прислуга! — вопила Кэрри. — И вы не имеете права мне указывать! — Да, ты не прислуга, но это мой дом, — быстро отпарировала Холли. — Я не буду такой же деревенщиной, я дочь актрисы! — Холли схватила ее за плечи. — Черт возьми, все леди Холстон добиваются всего сами! — Кэрри откинула в сторону руки Холли. — Вы лжете! — последовала пощечина, Кэрри приложила ладонь к щеке и зарыдала. Гарри ожидал, что жена подойдет к девочке и утешит ее, но Холли не стала этого делать. — Будь моя воля, тебя бы здесь не было! — И вы не идеал отца! — Гарри закашлял, чтобы они обратили на его присутствие. — Гарри... — ошарашено прошептала Холли. — О, Боже, ты все слышал... — И видел! — в его надменных, холодных глазах пылала злость, он был готов сорваться на них обеих. — И в этот раз судить я не буду! Кэрри, я еще три года тому назад тебе объяснил, что значит быть Лейтоном, а ты, Холли, только и думаешь, как бы удобно было тебе! — Это, значит, я виновата?! — Холли убрала с лица пряди волос. — Ну, да, куда проще обвинить меня! Вам всем так проще. Как же это удобно! — Знаете, что?! Вы меня обе достали! Вы только и делаете, что пьете мою кровь, присосались, как пиявки, — мужчина ринулся в спальню, кидая свои вещи в сумки, забрал кое-какие документы и собрался уйти. — Ты куда, папа? — спросила Кэрри. — Подальше от вас всех! — он хлопнул дверью. Первая мысль, что пришла ему в голову, — это отправиться к родителям, но потом он решил, что ночной визит будет крайне неуместен. Поэтому он приехал к Бетти. Как показалось ему, она только что пришла откуда-то. Всю ночь он пил, а она старалась его понять. Все запуталось дальше некуда, чтобы не искушать себя, Гарри приехал к деду в Аллен-Холл, здоровье которого стало его беспокоить, сказывался возраст. Странно все сложилось. Черная полоса затянулась... *** Был дождливый августовский день. На душе было просто скверно, три дня и три ночи она провела без сна. В ее душе никак не мог наступить покой. Она постоянно гадала, кто она для Брайана и кто он для нее. Что он все-таки решил? Но какое ни было бы его решение, она постарается понять его и, может быть, принять это решение, как ни было бы больно. Дождь барабанил по стеклам. Серое небо давило. Так тяжело было в этот день идти в их любовное гнездышко. Бетти спустилась вниз, на ходу застегивая жемчужный браслет. Зря она надела этот серебристо-белый костюм в такую погоду. Бетти с улыбкой посмотрела на себя, этот юбочный костюм они вместе с Брайаном выбирали. Женщина сменила белые туфли на черные, накинула бежевое пальто. Кто-то вошел в дом, с лица Бетти сползла улыбка. Это был Ральф Ротс собственной персоной. Он снял шляпу, вешая пальто на вешалку. От такой наглости у Бетти захватил дух. Ротс вошел в гостиную, стал осматривать ее дом, как покупатель. — Ничего, что вы в моем доме? — холодно спросила Бетти. — Он все равно скоро будет принадлежать Фредди и моей дочери, — процедил он. — Вы же согласились на все условия Фредди. — Пока это мой дом! — ей безумно захотелось расцарапать Ральфу лицо. — А вот это надо будет переделать, — он указал на гостиную, их с Фредди гордость, антикварную мебель времен эпохи Регентства. — Зачем вы пришли сюда? — Посмотреть на то, что получу, — Бетти сложила руки на груди в выжидательной позе. — Это мой дом! — Ах, да, богатые и знаменитые Лейтоны, которые на все смотрят свысока. — Я не позволю вам оскорблять меня в собственном доме! — вспылила Бетти, ее глаза яростно сияли, в них пылал огонь борьбы и дух противоборства. — Я не делаю этого, это вы меня гоните! — Идите вон! — кричала она. — Уходите! — О, нет, я не закончил! — Бетти ощутила, как ее пронзила острая, обездвиживающая боль в низу живота. — А кто вы? — пробасил Джордж. — Бетти, что с тобой, дорогая? — он ринулся к ней, с испугом смотря на нее. — Дядя, я ничего не чувствую, я ничего не чувствую, — лепетала она. На белой юбке расплылось алое пятно, ее руки были похожи на лед. — Я ничего не чувствую, что со мной? — Уходите, если я захочу, то наша семья воров и прожигателей жизни сотрет вас и вашу дочь в порошок! — Джордж подхватил племянницу на руки. Он бережно завернул ее в темную ткань, неся в свою машину. Он понял, что произошло, а с Ротсом он еще разберется. Он еще отомстит ему за племянницу! Бетти была в полуобморочном состоянии, ее лихорадило, а простынь уже успела промокнуть от крови. Кто отец этого ребенка, может, Фредди, а может, кто-то другой, с кем она ощутила себя хоть немного счастливой. Гарри сидел на скамейке перед больницей, после тяжелой ночной смены, хотелось в затяг покурить, и хоть немного расслабиться. Ему было уже тридцать пять, его жена была одним из специалистов в педиатрии — о чем еще можно мечтать? К нему направилась смуглая светловолосая голубоглазая красавица Холли. Они давно жили врознь. — Гарри, нам надо поговорить, — произнесла Холли. — Да, докурю, и поговорим, — его рыжие волосы сияли в дневном солнце. — Не сейчас. Я приду вечером, — он встал, смотря на дорожку, к ним приближался отец с девушкой на руках. — Папа, что случилось? — Холли зажала ладонью рот. — Бетти? — Гарри, скорее, у нее кровотечение, — Гарри крикнул медработников с носилками. — Быстрее, в хирургию, — скомандовал сын. Три дня она цеплялась за жизнь, как и люди, любившие ее. Когда Бетти открыла глаза, комнату наполнял аромат роз и душистых трав. Бетти попыталась приподняться, тело все болело и во рту было сухо. Бетти поняла, что с ней произошло. Она лежала, смотря в потолок. Вот и решение всех ее мучений. Этот выкидыш разрубил все узлы, а что теперь делать с Брайаном? Что с их отношениями будет теперь? Она долго думала, пока не поняла, что ей придется решиться на самый отчаянный шаг. По щекам бежали слезы, как же она сейчас ненавидела Фредди, за то, что он превратил ее жизнь в ад. Это он толкнул ее в объятья своего лучшего друга, это он унизил ее и унижает до сих пор. Но она любит его все еще, любит и ненавидит. Ей тридцать лет, она еще так молода и еще может подарить миру ребенка... могла, раньше могла. От осознания этого ей стало еще больнее, еще труднее. Новость била по ней, била так сильно, что, казалось ей, жизнь не нужна больше. Когда пришел Брайан, ей стало еще хуже. Все тело было разбито, а в голове прокручивалась одна и та же мысль. Брайан сел, беря ее холодную руку и поднося к губам. — Я все решил. Не смотря на эту потерю, я скажу Кристи, что хочу быть с тобой, потому что я... — Нет, — она оборвала его, чтобы не слышать этих слов. — Я не могу, так больше не может продолжаться. — Поэтому мы должны открыться! — Нет, — прервала она его. — Нет же, все останется как есть, все, кроме нас, я не хочу продолжать нашу связь, но я хочу, чтобы ты остался моим другом. — Значит, ты ждешь его... — прошептал он. — Нет, просто все не должно быть так. Прости. *** Когда Энди подала ей маленький сверток, она устало его приняла. Мери-Джейн взглянула на личико ребенка, ощущая, как ее переполняют чувства, и поцеловала сухой лобик мальчика, отмечая, как малыш похож на Антонио. Она вздохнула, сдержав слезы. Через месяц он женится и забудет о ней навсегда, все эти месяцы она пряталась от него, скрывая все методами свое положение. Мери-Джейн откинулась на подушки, закрывая глаза, думая, как назвать своего сына. Она хотела одновременно сохранить традицию, начатую их отцом, но и показать, что этот ребенок — истинное дитя Лейтонов. Фабрицио, подумала она, в честь некогда лучшего фармацевта «Лейтон и Ко», имя Федора Лебедева, или Фредерика Свана на испанский лад. Фабрицио Джейсон, в честь ее деда и их друга. Перед отъездом в Нью-Йорк Антонио захотел увидеть детей. Он не стал звонить Алику, чтобы тот договорился о встрече, он просто приехал в Килбурн-Холл. Дебора не хотела его впускать в дом, напоминая о запрете М-Джейн, но Антонио мягко отодвинул домоправительницу в сторону и, минуя гостиную и свою бывшую студию, дошел до конца коридора, услышав, как Мери-Джейн пела на русском колыбельную. Он смотрел на бывшую супругу из-за угла, ее рыжие длинные волосы светились в дневном солнце, голубой бархат скрывал фигуру, склонившуюся над чем-то. Антонио пригляделся, М-Джейн сидела на полу, положив голову на перила колыбельной. Там был младенец. — Фаби, Фаби, — вздохнула она. — Ничего, мы справимся со всем. Ты, я, твой брат и сестры. Мы одна семья, одно целое. Жаль, что твой отец предал нас, бездушно оставил нас, но так даже лучше. Ты теперь моя вселенная, мое дыханье, и мне не нужно ничего, только Лондон и мои дети. Только ради вас я хочу дышать, — она замолчала, Антонио сжал кулаки: что все это значило, черт возьми? — Ты не хочешь мне объяснить все это?! — она обернулась, на ее лице читался испуг, М-Джейн встала, загораживая собой сына. — А, Мери-Джейн? Ты же скажешь мне, — он схватил ее за руку, вытаскивая в коридор, прижимая к стене. — Как ты могла?! Как ты могла лишить меня сына?! Что ты за мать такая?! Подсунула мне бумаги, а сама родила, не сказав мне ничего! — он отпустил ее, страх прошел, Мери-Джейн подняла на него глаза, полные гнева. — Это не твой ребенок, мало ли чего я говорила! Откуда тебе знать, с кем я его нагуляла в Нью-Йорке? Тебе же это пела Ребекка. Это? Что я переспала с половиной города? — она тяжело сглотнула. — Не смей! — он схватил ее за горло. — Не смей это говорить! — М-Джейн упала на пол, он перешагнул через нее, проходя в детскую, беря на руки малыша. — Делай, что хочешь, но Фабрицио не принадлежит тебе! — крикнула она. — Чертов ублюдок, ненавижу тебя! — Антонио положил ребенка в кровать, подходя к бывшей жене. — Ты еще пожалеешь об этом, я уничтожу тебя, — он прошептал он, сжимая ее подбородок. — Я отберу детей! — он отбросил ее в сторону. — Ты не посмеешь! — она догнала его и схватили за локоть. — Ты не посмеешь! — Мы еще посмотрим, дорогая. Ты ужасно заплатишь за свою ложь! — Мери-Джейн истерично засмеялась: — Видишь, сам сказал, что я не изменяла тебе, — она развернулась, собираясь уйти. *** Осень 1985. Фредди, Я поздравляю тебя с днем рождения и желаю всего самого лучшего. Я прислала тебе бумаги нашего развода. Я согласна на все. Мы увидимся на дне рождения Элен, а потом закончится наш брак. Я решила, что должна тебя отпустить. Не могу больше быть тебе обузой, не могу больше быть обманутой женой. Я думаю, ты будешь счастлив. Мы совершили ошибку, когда стали мужем и женой, мы сделали столько глупых ошибок, что теперь причиняем еще больше вреда друг другу. Я не должна была кидаться в омут наших чувств тогда много лет тому назад, не должна была позволять тебе уходить от Мэри. Я позволила себе влюбиться, и это стало привычкой, но сейчас я свободна от этих чувств. Я поняла это, жаль, что поздно. Я любила тебя, просто любила, пока не оказалась заложницей наших чувств, но больше нет прежней меня. Бетти P. S. Я буду вспоминать о нас с теплотой. Тогда я была наивной девочкой, до безумия влюбленной во взрослого мужчину. Но девочка выросла, а наши чувства — нет. Всего хорошего. До скорой встречи Он перечитывал это письмо сотни раз, видя в строчках: боль, разочарование в себе и в них самих, одиночество и потерю чего-то самого главного в жизни. Она так сильно завладела его душой, что даже сейчас не отпускала, даже находясь на расстоянии. Беатрис потянулась, а он так и не смог заснуть. Эти строчки не выходили из головы. Что же это происходит с ним? Он так легко был готов отказаться от нее, а сейчас в его душе были одни сомнения. Фредди растянулся на постели с блаженной улыбкой, вспоминая милое личико Бетти, ее шаловливые глазки, ее нежные руки, ее бархатные поцелуи, ее ласки. В памяти появился ее образ, их занятия любовью, их вечера, наполненные страстью и негой. Все-таки сомнения брали вверх над ним. И чем больше думал о Бетти, тем больше он понимал, что Беатрис почти ничего не значит для него. Беатрис чувствовала, что теряет позиции, Мэри искала поддержки у Бетти, чтобы выжить Беатрис из жизни Фредди. Теперь ей придется на него давить: жестоко и безжалостно... Фредди прислал Алику разорванные документы, которые получил от Бетти, с запиской, что никого развода не будет. Осталось разорвать все отношения с Беатрис. Фредди отправил все подарки, которые вернула ему Бетти, в Гарден-Флауверс. Он положил в карман отремонтированную цепочку Бетти с подвеской. Он знал, что Беатрис мечтает ее заполучить. Как-то раз видел, как она примеряла разорванную цепочку, но она так и оставалась лежать в одной из шкатулок, и он даже не собирался ее надевать на свою подругу. Фредди сел в кресло перед Беатрис, та пила кофе и читала газету. Он пару ночей не спал с ней, и она наказывала его молчанием, но Фредди было уже все равно, так как он решил, что будет вымаливать прощение у Бетти. Хотя это будет сложно: последние пару месяцев она потерялась из виду. Он приложит все усилия, чтобы ее вернуть обратно, она нужна ему, он не сможет жить без нее, без ее глаз, улыбок... — Нам надо поговорить, — начал он, сохраняя спокойствие. Беатрис плакала и кричала, проклинала его и унижала, но он был непреклонен. *** Тяжело вздохнув, он снова отошел от окна, складывая в чемодан последние вещи. Тяжелые, свинцовые брюссельские тучи давили на город, дождь шел непрекращающимся потоком, барабаня по стеклам. Джозеф отпил воды, захлопывая чемодан. Гнев клокотал в нем. Брюссель не дала ему того, что он хотел. Он так надеялся на эти переговоры... Виктор уже не управлял компанией, он ушел в тень, и власть Роберта стала очевидной. Джозеф стремился доказать всем, что традиции хороши, но они должны идти в ногу со временем, именно это всегда твердил Виктор, именно из-за отсутствия ясного понятия о меняющимся времени разорились их ирландские родственники. Роберт, как всегда, добился своего таким дешевым способом. Он ведь знал, что всегда все нужно держать под контролем, особенно свою похоть, она-то его и подвела. Раньше он никогда не позволял женщине так близко подбираться к нему. По прибытии в столицу Джозефа ждала служебная машина, он не хотел ехать домой глушить вином неудачу. В Аллен-Холле Джозеф появился в совсем мрачном настроение, он давил в себе чувство ненависти к отцу. Прислуга услужливо ему улыбнулась, Джозеф понимал: ведь они все гадают, кому перейдет это владение. Джозеф поздоровался с Дианой, возившейся в Зимнем саду, Виктора же он нашел в библиотеке, дед увлечено смотрел какие-то книги. Джозеф кашлянул, Виктор поднял не него глаза, и встал из кресла, видя замешательство внука, и распахнул для него свои объятья, железный контроль Джозефа рухнул. Виктор всегда был ему больше, чем дед, он стал для него человеком, подарившем надежду. Виктор обнял его. — Что с тобой? — прошептал он. — Я провалил дело, — ответил Джозеф, разнимая объятья деда. — Все пошло прахом. Неужели он не понимает, как это важно для нас?! — Джозеф ударил кулаком об стол. — Он же Лейтон, он же не должен все разрушать... — Джозеф, успокойся, — Виктор положил ладонь на его плечо. — Когда меня не станет, то все почти перейдет в твои руки. — Ты же знаешь, у него сорок процентов акций, как и у тебя, остальное у этого чертова совета! — Джозеф сжал кулак, прижимая его к губам. — Сорок будет у тебя, — произнес спокойно Виктор. — Остальное в твоих руках. Ты должен вернуть былую славу «Лейтон и Ко». — Да, должен, но что я могу? — Джозеф пожал плечами. — Во мне видят юнца, не понимающего ровным счетом ничего. Если бы я перетянул на свою сторону Гарри, то мне было бы легче, ведь ему уже тридцать пять, возраст играет в его пользу, — Джозеф кинул взгляд на графин с водой. — Джозеф, мы оба знаем, что мой век подходит к концу, и я отдам тебе все мои акции, — Джозеф сжал морщинистую руку Виктора. — Ты слишком сильно веришь в нас, — ответил он. — Я знаю, что все у вас будет хорошо. *** Пахло яблоками и осенней свежестью. На бледно-зеленой траве лежали опавшие после вчерашнего дождя и ветра алые яблоки. Небо с утра прояснилось, оно было такое чистое, такое голубое, а солнце слегка припекало, как летом. Легкий дурман наводил на воспоминания. Радость ощущалась во всем — в дуновении ветра, в колыхании вызревших трав, пении птиц и сиянии октябрьского солнца. Бетти вышла в сад, купаясь в солнечных потоках, она села под сенью яблонь, думая о своем. Как только Алик сказал, что Фредди не собирается подписывать бумаги, в ее душе загорелся светлячок надежды, и сердце как-то радостно затрепетало, стало так сладко, так хорошо... Но совсем скоро она очнулась. Что-то за этим всем кроется, только что? Она так и не смогла после разрыва с Брайаном прийти в себя, все-таки что-то она к нему испытывала. Все эти месяцы Бетти боролась с собой, чтобы забыть свое прошлое, даже приезд в Аллен-Холл ее не исцелил, эти мысли гнались за ней, были с ней постоянно. Сердце вновь затрепетало, как у ребенка от предвкушения чуда, она обернулось, и сердце замерло... Перед ней стоял Фредди. Бетти смотрела на него, объятая от одного его взгляда огнем. Ее сердце, ее душа, ее тело горели, горели в пламени страсти, любви, нежности. — Нам надо поговорить, — начал он, ее сердце просило броситься в его объятья. — Нам не о чем с тобой говорить, — отрезала ее гордость. Бежать — приказали страх и боль — беги, пока можешь, спрячься, пока он не причинил тебе еще большей боли. Бетти бросилась в сторону полей, мужчина — за ней. Она бежала от него, от своей любви. Бетти перемахнула через старый, полуразрушенный низкий забор, теряя при этом балетки. Перед ней предстало поле, трава еще не успела обсохнуть от дождя. Влажные травы и сырая земля заморозили ноги. Надо добежать до реки, но недавний выкидыш не позволил ей сохранять прежний темп. Бетти споткнулась о какую-то корягу и растянулась на земле, чувствуя, что потянула лодыжку. Он уже прижимал ее к себе, с ней творилось нечто невообразимое, по щекам бежали жгучие слезы то ли от обиды, то ли от боли... Он уже прижимал ее к себе, шепча что-то. Пальцами Фредди осушал ее слезы, все сильнее прижимая и убаюкивая, как ребенка. Понемногу Бетти стала сдаваться, но что-то внутри продолжало сопротивляться ему. Какая-то часть ее души была против его объятий, против этого жаркого, возбуждающего шепота. Она лежала, прижатая тяжелым телом Фредди, ощущая его дыхание у себя на щеке. Все было, как в самых смелых ее фантазиях, все было похоже на сон. Ей не верилось, что это произошло. Бетти гладила его голову, слушая биение сердца. Над головой было чистое, бездонное голубое небо, пролетали косяки птиц. Бетти смотрела на небо, прося у Бога помощи. Теперь ей казалось, что он получил от нее все, что хотел, и теперь уйдет, по щекам снова побежали слезы, стекая по вискам в каштановые волосы. — Эй, малышка, не плачь, — Фредди склонился над ней, заглядывая в эти глаза цвета тайны. — Я с тобой, я рядом. Я знаю, что я не заслуживаю твоего прощения. Я вообще тебя не заслуживаю, я не стою тебя. Но все же я люблю тебя, дорогая. Ты простишь меня? — Да, видит Бог, я не хотела этого. Если ты еще раз поступишь так со мной, то я покончу с собой. Я клянусь, что сделаю это. Но для начала я убью тебя, или вся твоя жизнь превратится в ад, — Бетти приникла к нему. — А как же Беатрис? — ей необходимо было понять, почему он здесь? Может, она его бросила, а ему просто некуда идти, и лучше она, Бетти, чем быть одному? — Я бросил ее, — он прильнул к ее губам. — Я люблю тебя, малышка. А ты, ты любишь меня? — вопрос повис в воздухе. — Пока все сложно, мне нужно время. *** Бетти давно вышла из больницы, он обещал прийти домой в тот же день, когда ее привез Джордж, но он не пришел. Холли уже отчаялась, думая, что он никогда не вернется. Она пыталась с ним поговорить в клинике, но мужчина вечно находил отговорки, и она расценила это как нежелание с ней общаться. Она тосковала без него, каждую ночь мечтала о его ласках, с улыбкой вспоминая их совместные завтраки. Он общался с мальчиками, но по-прежнему не замечал их с Кэрри — так он их наказывал. Холли слонялась вечерами по их огромной квартире, думая, что в выходные поедет в Аллен-Холл, но каждый раз, подбирая слова для него, передумывала, откладывая поездку до следующих выходных. Его родители старались не вмешиваться в их отношения, вообще никто не вмешивался, у всех и так было много проблем, чтобы решать чужие. Когда он хлопнул дверью, они с Кэрри смотрели на друг друга испепеляющим взглядом. Она убежала и заперлась у себя, а Холли, потрясенная его поступком, как мешок, осела на пол и долго сидела, тупо смотря в одну точку. Через два дня Кэрри нашла ее рыдающей в кабинете, девочка села рядом с ней, обнимая за плечи. Холли вздрогнула, ожидая очередной пакости от нее. — Мам, не плачь, он вернется, — она впервые назвала ее мамой. Холли подняла голову, делая вид, что не заметила этого. — Прости меня за все годы унижения. Я должна вести себя, как взрослеющий человек, а не трехлетний ребенок, — Холли улыбнулась. — Это Флора тебя этому научила или Бетти? — Я сама это поняла, — Холли стерла слезы. — Я горжусь тобой, надеюсь, это мир, — она протянула ей руку, та ее пожала. С того дня в их доме был действительно настоящий мир, не рисованный, только в этой картине не хватало Гарри, но они верили, что он вернется когда-нибудь. Холли писала в кабинете отчеты, Кэрри готовила ужин, мальчики помогали ей, когда позвонили в дверь. Кэрри, зная, что Холли занята, побежала открывать и увидела кого-то с прикрытым корзинкой с цветами и яблоками лицом. Гарри поставил ношу на порог, Кэрри быстро обтерла руки об фартук. — Кэрри, кто пришел? — услышал Гарри голос Холли. — Мам, это папа приехал, — он вошел в дом, увидев Холли. После ужина они оказались в объятьях друг друга. Именно тот факт, что Бетти и Фредди помирились, заставил его посмотреть на все другими глазами, и поэтому он вернулся домой. Холли плакала от счастья, когда он обнимал ее. Его пальцы нетерпеливо скользили на ее коже, и она впадала в агонию, лихорадочно шептала все нескромные слова, что ей приходили в голову, и еще больше возбуждала его. Только слившись с ней душой и телом, он окончательно признал свою неправоту, выбрасывая белый флаг. Гарри проглотил ее стон, чтобы никто не мог слышать их, ее ногти впились ему в плечи до боли, но это привело его в неописуемый восторг. В комнате пахло яблоками и розами, любовью и желанием. Гарри гладил спину Холли, его больше не преследовал кошмар той ночи, что он провел с Бетти, он не думал об этом. Холодный воздух хлынул в комнату. Звезды мерцали, как драгоценные камни на кубовом гладком покрове. Они были, как будто дети, играющие сами с собой в свои игры, то падая, то скрываясь за дымчатыми полупрозрачными облаками. Полная луна освещала улицу ярче, чем ночные фонари. Она притягивала к себе и манила, каким-то неповторимым волшебством. Падали листья, тихо шелестя и опускаясь на землю. У них было все, и звезды были благосклонны к ним сегодня... *** В тот день, когда он должен был венчаться с этой дрянью, она не хотела и думать об этом, она так пыталась не думать об этом, что собрала вещи и уехала на три дня в Брайтон отвлечься от дурных мыслей. Все газеты пестрели фотографиями и репортажами со свадьбы ее бывшего мужа. Как же она ненавидела его в эти минуты! Сияющие лицо Ребекки напоминало ей о том, что ее свадьба одиннадцать лет тому назад была всего лишь скромным мероприятием, где она, облаченная в нежно-лиловое узкое платье с длинным шлейфом, счастливая, шла к алтарю. Теперь Антонио навсегда потерян для нее, она сама, своими же руками отдала его этой нью-йоркской штучке. Что она наделала?! Мери-Джейн старалась жить без него, она дописала вторую книгу, неделю назад они пышно отмечали ее издание, она отдала себя галерее, детям, но чувство собственного бездействия не уходило. Жизнь без него была невыносимой, но и жизнь с ним стала бы невозможной. Одни сожаления, ни одного решения, одна боль, ни одного нового чувства. Все слишком запутано, слишком сложно. Конечно, хорошо, что он перестал претендовать на Фабрицио, но его фамилию ей пришлось дать. Чувства поглотили ее, поэтому она глушила их в работе. Назад пути не было, гордость не позволяла простить бывшего мужа, как это сделала Бетти, хотя это и далось той слишком тяжело. Нет, овца, согрешившая один раз, согрешит еще. В Нью-Йорке Антонио ощущал себя полноценным человеком, после свадьбы в его жизни мало что изменилось. Он все так же занимался живописью, изучая полюбившийся ему город. Казалось, он забыл о Лондоне, его людных улицах, о том неповторимом чувстве радости, летавшем в воздухе. Его давно не волновала судьба М-Джейн, даже новость о примирении Фредди с Бетти не вызвала в нем ничего. Безусловно, его Беатрис была эгоистичной дурочкой, но она больше подходила Фредди, любившему контроль, чем его стервозная жена, которая не слушала его. Но неожиданно его вера в собственные чувства к Ребекке чуть не пошатнулись, когда на книжной полке магазина он нашел новую книгу М-Джейн. Книга захватила его, нет, его привлекли не простые описания ресторанов, кафе, музеев и прочих особенностей Лондона, — автор с точностью выводил закон любви. Антонио купил книгу и не смог оторваться от нее. — Антонио, — цокая каблучками, Ребекка прошла в спальню, она скинула свои туфли, потом элегантный жакет цвета нефрита. Он отложил книгу. — Что это? — Роман Мери-Джейн, — он не хотел лгать, чтобы потом не оправдываться. — Ясно, — спокойно ответила она. — Ну и как? — стараясь придать своему голосу веселости, поинтересовалась Ребекка. — Честно... местами слишком слезливая, не верю, что в Англии это читают, — он обнял ее. — Я люблю тебя, — прошептала она, словно стирая у него из головы всю ту любовную белиберду, что понаписала его бывшая жена. — Я тебя тоже. *** Ноябрь 1985. В доме Беккитов было шумно, много гостей, пышное торжество, только Флора ощущала себя здесь лишней, разглядывавшая себя в огромном зеркале. Дебора кружила вокруг нее, а ей ужасно хотелось остаться одной, так хотелось забиться в темный угол и сидеть там! Какая она была красивая, и как жаль, что она достанется Хьюго. Платье с корсетом и пышной легкой юбкой, белая фата, спадавшая на плечи, бриллианты в волосах, ушах, колье с крупными камнями, браслет и кольца. Она, как всегда, была в туфлях на высоком каблуке. Хьюго решил обвешать ее фамильными драгоценностями, чтобы его положение, его богатство бросалось в глаза, чтобы эта молодая, красивая женщина была показателем его достатка. Но она была несчастна, и вряд ли это все сделало бы ее довольной, и на ее лице заиграла бы улыбка. Марк вошел к ним, чтобы вместе с ней прийти к алтарю, но она тихо попросила всех выйти. Появился Джозеф, он обнял ее, понимая, как никогда. — Если ты этого не хочешь, то мы вызовем такси и уедем отсюда, — произнес он, она лишь утерла легкие слезы. — Нет, нет, так надо. Я не могу больше любить, — прошептала она. Джозеф вышел. За ней пришел Марк, и они все поехали в церковь. Когда Флора заходила в церковь, Дженни видела грусть в ее глазах, а на лице Хьюго сияла улыбка. Флора стояла перед алтарем, и все было как в ужасном сне, ей все время казалось, если она сейчас очнется, то этот сон закончится, и она будет рядом с ним. Ждала его каждую минуту, каждую секунду, ей казалось: вот именно сейчас распахнутся двери, и вбежит Ричард, и заберет ее с собой, и увезет далеко-далеко... От каждого скрипа и шороха она вздрагивала и открывала глаза, каждая клеточка ее тела хотела вновь ощутить его губы на своих губах. Флора не слышала, как священник спросил ее, она была слишком глубоко в своих мыслях. Она даже не слышала вопроса о том, есть ли причина, мешающая браку. Оказалась в реальности лишь тогда, когда ее спросили во второй раз, и она ответила: — Согласна, — и на ее лице блеснули слезы, когда Хьюго приблизился, чтобы ее поцеловать. Она не могла дать другой ответ, и был ли у нее выбор? Они выходили из церкви, и Флора посмотрела на солнечное небо, словно моля у Бога чего-то. Флора страдала: где сейчас Ричард? И что он подумает о ней, когда узнает, что она стала женой другого человека. Флора стояла у окна в легкой комбинации. На руке было кольцо Хьюго, а на другой — его простое колечко с цветком, ни к чему их не обязывающее, но почему-то она не снимала его эти пять лет. Она прижимала его к губам и тихо плакала, спрашивая себя, за что ей досталась такая судьба. Она знала, что сейчас будет, и вовсе не боялась, и была полна решимости. ГЛАВА 57 Два мира властвуют от века, Два равноправных бытия: Один объемлет человека, Другой — душа и мысль моя, И как в росинке чуть заметной, Весь солнца лик ты узнаешь, Так слитно в глубине заветной Все мироздание ты найдешь. Ф. И. Тютчев Январь 1986. Всю дорогу они были погружены в молчание. Фредди пытался ее утешить, но все это было бесполезно. Каждый раз, как он брал ее руку в свои ладони, Бетти просто вырывала свою руку. Она не слушала его, вся была в своих мыслях. Когда он говорил, что все образумится, то она понимала, что все не так хорошо. На семейное Рождество, когда они в последний раз собирались вместе, Виктор прощался со всеми. Он много рассказывал о себе, много, что он не рассказывал в течение жизни, мечтал, что все у них будет хорошо, что они будут вместе, но они этого сами не хотели. Виктор мирил их, то плакал, то радовался. Аллен-Холл встречал их холодным молчанием. На пороге ее ждал Джордж с Гарри, они обнялись, молчаливо проходя в замок, погрузившийся в траур. Виктор еще не умер, но его конец был очень близок. Сжимая его руку, у постели супруга рыдала Диана. Виктор тихо умер, никто и не видел, как он перестал дышать. Когда его нашли утром, то тело уже успело остыть. Прошли похороны. Аллен-Холл стал каким-то серым без своего хозяина, теперь замок ждал нового господина. На похоронах было много людей, которые знали хоть недолго Виктора Лейтона. Священник долго произносил речь, стирая слезы. Он был всем для жителей деревень, которым он помогал безвозмездно, отцом для своих рабочих, другом, радостным человеком. Прощаться было тяжело, как и отпускать его на небеса, но так суждено. Вечером Лейтоны собрались за столом. Место хозяина было свободно, как-то было холодно от этого. Гарри понял это и встал. — Я знаю, это кощунство, но нам нужен новый глава семьи. Папа, теперь — это ты, — Джордж тяжело сглотнул. Теперь он был старшим в этой семье. Через две недели приехал душеприказчик Виктора — мистер Беннет, его адвокат. Лейтоны собрались в мраморной гостиной, чтобы услышать, как Виктор решил распорядиться своим имуществом. Флора чувствовала гнетущую атмосферу. После того, как Джордж стал главой семьи, Руфус устроил скандал, потому что теперь он был самым старшим. Но дети и внуки Виктора отстояли право Джорджа. Никто не хотел больше соревноваться со второй семьей. Мистер Беннет поправил очки, смотря на них всех. Это было небольшое наставление. Виктор делил все свои деньги между детьми и внуками, акции отдавал Роберту, каждому уделил внимание. Руфус ерзал, он надеялся, что главная жемчужина в сокровищнице достанется ему, и тогда он сможет перебраться в Лондон и стать еще богаче. Но Аллен-Холл достался в итоге Бетти. Ей стало легко, и она не поверила, что это правда, и снова заплакала. Ей необходимо стать сильной, нужно привести себя в чувства. *** Весна—лето 1986. Замужество, как оказалось, скучное дело, хотя Флора это предполагала. По настоянию Хьюго она оставила контору Алика, даже диплом получила досрочно — хотела заняться наукой. Но он не позволил ей. Днем она была предоставлена сама себе, Дебора не позволяла особо скучать, постоянно взваливая на нее дела по хозяйству. Все были рады ее браку, кроме нее самой. Поэтому, когда Дебора попросила заняться ее оформлением сада, она восприняла это с радостью. В Лондоне она нашла контору «Сад Флоры», ее привлекло название и виды услуг. Она вошла, сказав секретарше, что у нее назначена встреча с дизайнером, ей сказали проходить. Флора вошла и чуть не упала в обморок, у нее подкашивались ноги, и он помог ей сесть в кресло. Это был он. Он все так же был великолепен, нет, он даже стал лучше. Она заглянула в его темные, арабские глаза и чуть не сошла с ума, ее сердце громко забилось, напоминая о ее любви к нему. Она чуть слышно вздохнула, невольно касаясь тонкого кольца с цветком. Хьюго жутко выводило из себя, что она носит его, не снимая, она же твердила, как оно дорого ей. Великолепное кольцо Хьюго для нее мало что значило. — Здравствуй, Флора, — проговорил он, его бархатный голос заставил ее трепетать еще сильней. Он ожидал увидеть кого угодно, но только не ту, что почти забыл. — Здравствуй, Ричард, — он заметил обручальное кольцо у нее на руке и застыл. Хотя... чего он ожидал? Ей уже двадцать два, она молода и хороша собой, и, конечно же, нашелся тот, за кого она вышла замуж. Он стал искать взглядом свое кольцо, но Флора прятала в складках теплого жакета вторую руку. — Как ты? — Неплохо, я замужем. Свекровь заставила заниматься садом... — она замолчала. — Я не ожидала тебя увидеть здесь. — Я тоже не думал увидеть тебя. И что она хочет? — он улыбался ей. Как же чертовски сложно сохранять равнодушие, делать вид, будто пять лет назад между ними ничего не было, не было тех упоительных ночей в садах, слов любви и счастья. — Что-то в стиле регулярных садов, копируя Блейхем или Аллен-Холл. — Скука смертная, — пробормотал он. — Ну что, исполним. Аллен-Холл очень красив, не то слово, лет семь тому назад я помогал там в садах, — Флора опустила взгляд, какая жалось, что она жила в Спенсер-Хаус и не видела его тогда. — Я завтра приеду — посмотрю, потом позвоню, когда будет готов проект. Ты завтра дома? — Нет, я поеду к сестре, — она встала, собираясь уходить, находиться с ним рядом было невыносимо для нее. — Ты часто вспоминал обо мне? — он ждал этот вопрос и одновременно боялся его. — Да, первое время — каждый день, — ответил он, Флора открыла дверь, потом обернулась. — Я тоже. По ее щекам побежали слезы: прошло столько лет, а он все так же волновал ее, прошло столько одиноких дней, а она все так же, смотря в его глаза, тонула. Что же это могло быть? Она так хотела обнять его, прижаться к его широкой груди и растворяться, теряться в его крепких, настоящих объятьях. Теряться, заглушить разум и прыгнуть в пропасть, зная, что тебя подхватит блаженный горячий поток и сметет все, что будет стоять на его пути. И тогда брак, деньги, положение будет ничем по сравнению с тем, что у них может быть. Но нужна ли она ему? Он позвонил через четыре дня, и Флора быстро собралась, иногда ей казалось, что Дебора что-то подозревает, но она каждый день говорила себе, то это плод ее фантазии. Флора вбежала в офис, и стала ждать, когда он освободиться. Он с кем-то громко разговаривал и до нее стали доноситься обрывки разговора. — Когда ты мне сделаешь предложение? — дама не говорила, а визжала. — Я давно тебе говорил, что не хочу жениться, — его голос звучал спокойно. — Я никогда не женюсь! — Тогда ты ни на ком не женишься, ты хоть раз любил? — Флора затаила дыхание. — Любил, это было давно, и это было прекрасно, — она облегчено вздохнула. — Хизер, я не женюсь на тебе. — Больно надо! — она вышла с шумом, посмотрела Флору: — Вы тоже хотите, чтобы вас просто использовали и бросили? — и с вихрем эта брюнетка выбежала на улицу. Флора посмотрела на Ричарда, он ей улыбнулся, и завел к себе в кабинет. — Прости за этот скандал, — он выглядел каким-то подавленным, ей показалось забавным, что он оправдывается перед ней. — Ничего страшного, — он повесил ее пальто на спинку стула. — Так готово? — Да, — он долго ей объяснял, что он хочет, и она, молча, как всегда слушала его. — Не хочешь завтра со мной поужинать, в знак старой дружбы? — она вздернула бровь, кивнула ему. — Приедешь сюда к восьми? — она снова кивнула, гадая, что это будет свидание или просто ужин. Собиралась она у Дженни, чтобы Дебора не могла видеть, как она тщательно наряжаться. Она выбрала атласное серо-голубое платье с глубоким декольте, и поняла, что хочет провести с ним ночь, тем более что Хьюго на полтора месяца уехал в Женеву. Ричард был потрясен, когда ее увидел. Днем перед ним представала обычная девушка, но сегодня он увидел нимфу, которую он страстно хотел с того самого мгновения, как она переступила порог его офиса. Все эти дни он не мог выбросить ее из головы. С тех пор она сильно изменилась, юная женщина стала роковой соблазнительницей, только она сама этого еще не знает. — Чем ты занимался все эти годы? — спросила она, снова утопая в его глазах. — Много ездил, стажировался, и вот я здесь, — он тихо засмеялся. — «Спасибо» тому благодетелю, здесь я уже полгода. — Этот благодетель мой отец, — она потупила взгляд. — Я расскажу тебе одну историю. Мой отец никогда не был властолюбивым, но большие деньги портят, и он изменился. У меня есть кузина, и у нее такой же отец, и он тоже хотел разлучить ее с любимым человеком, а потом они все-таки поженились, и она порвала со своей семьей. Но я так не могу сделать, потому что я слабая, — последнюю фразу она произнесла, как приговор. — Ты скучаешь по свободе? — в его интонации явно присутствовала ирония. — Мне Хьюго мало что позволяет... — Ага, вот я и узнал его имя, — она накрыла его ладонь своей. — Ты любишь его? — Нет, — проронила она. — Нет, не люблю. Я даже не знаю, зачем вышла за него замуж. Мне было плохо первое время, школа не радовала, колледж тоже, работа... все казалось скучным, пресным, а потом, чтобы ничего этого не видеть, я начала выпивать. О, мне было всего девятнадцать, а я уже катилась вниз! Хьюго спас меня от самой себя, но я все так же несчастна, как и до этого. Прости, — он стиснул ее ладонь. — Хочешь чаю? Выпьем у меня, нам есть о чем поговорить, — он заплатил, помогая девушке встать. У него была большая квартира, в ней она ощущала его всего. Они прошли вместе в гостиную, Флора не позволила ему пойти поставить чайник, а вместо этого обняла его, приникая к его губам. Он пылко отвечал, запуская пальцы в ее волосы. Ей хотелось кричать от счастья: он был с ней в ее объятьях, он покрывал поцелуями ее волосы, лицо, шею, а она приглушенно стонала, тихо сходя с ума. Ричард скинул ее платье, опуская ее перед камином. Они были как под сенью их дуба, только над ними были листья лиан. Мужчина уже раздел ее и стал раздеваться сам. Как же ей было хорошо рядом с ним. Только он мог заполнить пустоту ее души, только он помог ей парить от счастья. — Ричард, — выдохнула она. — Как я ждала тебя... я умирала без тебя... — Я тоже... — Скажи, что ты сожалеешь, — попросил он, — и моя совесть будет чиста. — Я сожалею, что так бездарно прожила эти пять лет, — он повернул ее к себе. — Я сожалею, что все эти годы я глупо жила. Я люблю тебя, я люблю тебя... — Знаешь, чем я жил все эти годы? Я мечтал вот так быть с тобой, мечтал быть только с тобой, потому что за эти пять лет я не смог забыть тебя, потому что я люблю тебя до сих пор. Ни одна женщина не могла заполучить мое сердце, потому что я отдал его тебе пять лет тому назад, — он стирал ее слезы, струящиеся по щекам. Месяц она была счастлива, месяц она, лежа в его объятьях, впервые не хотела приложиться в бутылке. Они не думали о завтра, зная, что его не может быть. Но реальность заявила о себе быстрее, чем они успели опомниться. Через три дня приезжал Хьюго, и она поняла, что ждет ребенка от Ричарда. Она была рада, но совсем не знала, что делать. Он был безмерно рад, а ее муж пришел в настоящее бешенство, заперев ее в доме, откуда ее вызволили Гарри и Ричард. — Ричард... — выдохнула она, дверь за ними захлопнулась, она почувствовала, как его слезы падают к ней на спину. — Я больше не отпущу тебя, я больше не смогу прожить без тебя... *** «Сколько можно? — спрашивал он себя в очередной раз. — Сколько можно терпеть отцовский диктат?» Он не имел прав на его жизнь, потому что его не было в его жизни восемнадцать лет. И он считает, что может лезть теперь? Он не может решать, жениться ему или нет! Роберт Лейтон не имеет никаких прав на его жизнь. Джозеф стукнул кулаком по столу, пишущие принадлежности подпрыгнули, ручки скатились на стол. Черт бы его побери! Он не позволит этому человеку управлять собой. Роберт и так чуть не продал собственную дочь, сейчас же он делал из него выгодную для себя инвестицию. Джозеф немного отпустил галстук; секретарша, мимо которой он пронесся, перестала пить чай, набирая номер подруги и сообщая, что к ним мчится взбешенный сэр Джозеф. С тех пор, как появился младший Лейтон, почти каждый день летели перья и сверкали искры. Говорят, покойный сэр Виктор в молодости был таким же горячим и дерзким. Джозеф распахнул дверь, и Роберт сделал вид, что это его нисколько не беспокоит. — Ты, жалкий ублюдок, думаешь, что можешь за меня все решать?! — Роберт поднял на сына глаза: — Выйди вон и успокойся. — Ты уже разрушил жизнь своих дочерей, так оставь меня в покое! Что ты о себе возомнил?! — Джозеф встретился взглядом с отцом. — Кто ты вообще такой?! — Я твой отец, — Джозеф громко рассмеялся. — Только на бумажке и генетически, не ты меня воспитал, не ты меня всему научил. Мой отец Виктор, нравится или нет, но тебе придется считаться со мной, — Роберт встал, обходя свой стол. — Ничего у тебя не выйдет. — Не переживай, скоро я вышибу отсюда всех твоих дружков, поверь, мне хватит сил! — Джозеф толкнул дверь, снова, как вихрь, пролетая по холлу. Он дошел до лифта. Сегодня ему нужно побыть одному, а значит уехать с Тюдор-стрит. В Аллен-Холл. К Диане. С тех пор, как умер Виктор, ничего не изменилось. Джордж пытался всех собрать, но ему не хватало сил, потому что он слишком мягко действовал на всех, ему стоило большего труда позвать всех на ужин в Дж-Хаус, к Диане же на ужины ездили больше из уважения к пожилой женщине. Роберт чаще всего игнорировал такие мероприятия, все молчали, зная, что чаще всего он не приходит из-за Бетти. Они не переносили общество друг друга, не пытаясь за десять лет найти в себе силы на примирение. Джозеф понимал Бетти лучше других. Его отношения с отцом изначально сложились, как рабочие; все свои тревоги, все свои заботы он мог доверить только деду, тот всегда его понимал. Если бы не такие гнилые людишки, как Роберт, Флер и Марк, то мрак, поселившийся в их душах, никогда бы не завладел ими так крепко. *** Осень 1986. В ноябре у Флоры и Ричарда родилась девочка. Флора назвала малышку Северина Эли Спенсер Бленд. Осень на редкость была тихой. Марк так и не смог принять развод дочери с таким обеспеченным человеком и ее скоропостижную свадьбу. Но, обретя любовь Ричарда, Флора выпорхнула из золотой клетки, она не боялась летать, ее сердце билось ради любви, билось ради него. Марк ненавидел Ричарда еще с тех времен, когда Ричард и Флора встречались в садах Кента. Достаток Ричарда был не так уж и велик, ему было уже за тридцать, конечно, в этом Марк не видел ничего хорошего. Только Элеонора испытывала радость: ее дочь наконец-то доплыла до тихой гавани, где теперь качается в лодке на волнах любви. После того, как Флора рассталась с Ричардом, внутри нее все оборвалось, ей не нужна была новая жизнь, но когда она вновь увидела любимого, то былые чувства в ней воскресли. Марку, не любившему никогда, было не понять ее по-настоящему. Когда-то он испытывал нежные чувства к ее матери, но это была не любовь. Элеонора всегда ему была удобна, ее хорошая семья, связи привлекали Марка. Она никогда публично не выказывала чувства, никто не знал, какая буря скрывается за маской отчужденности. Да и сама Элеонора, кроме благодарности, ничего больше не испытывала. Ее любовь принадлежала Берти, но Берти не хотел обязательств, не хотел навсегда быть привязанным хотя бы к одной женщине. От этого Элеонора страдала. — Как ты могла это допустить? — бушевал Марк. — Что ее ждет с ним? — Она любит его, жаль, что пять лет тому назад ты не заметил этого, — ответила Нэлли. — Она терялась без него, пыталась забыть, вырвать из сердца, поэтому-то и выскочила за этого Хьюго, — Элеонора замолчала. — Вся в тебя! Такая же идеалистка! — крикнул Марк. — Я никогда не любила тебя, — произнесла она. — Теперь я это знаю. — Ты не можешь так говорить! — он рывком поднял ее из кресла. — Могу. Я люблю только Берти, и если бы у меня хватило сил, то я бы ушла от тебя много лет назад, — она закрыла глаза: — Я наделала много ошибок, но хотя бы Флора пусть сделает меньше. *** Апрель 1987. В ту весну Полли уже исполнилось восемнадцать; окончив школу, юная девушка мечтала поступить на искусствоведа и поселиться подальше от родителей. Она давно знала, что мать два года встречается с Роджером Томпсоном, а отец меняет любовниц почти каждый месяц, но ее саму мало волновали семейные проблемы. Сама она была охвачена новыми чувствами. Когда ей было тринадцать, она зареклась, что больше никогда не будет любить, чтобы потом не страдать, но, посмотрев на Флору, которая была старше на пять лет, она решила больше не бегать от себя самой. Полли отрезала свои длинные косы и сделала стрижку, как у принцессы Дианы. Полли смотрела на себя в зеркало и каждый раз понимала, что она наконец-то превратилась в женщину из девочки-подростка. Больше всех она общалась с Кэрри. Ее маленькой подружке было тринадцать лет. Они вместе учились, Полли любила искусство, Кэрри, как и отец, медицину. Они были очень разные, но все же дружили. Часто вместе гуляли по Лондону и брали с собой Лили Роуз. Кэрри с тех пор, как Гарри хлопнул дверью и ушел, сильно изменилась. Она поняла, что больше нельзя быть такой эгоисткой. Полли стремилась к свободе, и это поддерживал Роджер. Ему она могла доверить все, он понимал ее, придавал сил, направляя ее стремления. Роджер действительно заменил ей Дилана, отец никогда не знал, чем она живет, каков ее внутренний мир, что ее терзает и занимает все ее мысли — Роджер же предугадывал желания. Она всегда хотела, чтобы у нее было начало антикварной коллекции. Роджер подарил ей просто так антикварные сережки в форме солнца с рубинами. Полли считала это дорогим подарком, но Роджер умел убеждать. Подружки не понимали перемен в ней, мамин любовник ни в чем ей не отказывал, и Полли ощущала чужую зависть. Почему мама раньше не встретила его и не поняла, что с Диланом у нее ничего путного не получиться? Ведь Роджер любит ее, и это самое главное, а что думают другие — не важно. *** Май 1987. В Лондон пришли первые безоблачные дни. Улицы, переполненные ароматами весенних цветов, ароматными булочками, кофе и любовью, как всегда, поглощали тепло, наполняли сердце сладким ощущением радости. Май по обыкновению дарил легкость. Гарри стоял на балконе, смотря на весенние пробки: все стремились за город, только его семья не хотела перебраться в тихую местность. Все его домочадцы любили Лондон, для них было бы мучительно расстаться с ним и сменить фон мегаполиса на зеленые поля. Конечно, когда-нибудь отца не станет, и он станет хозяином Дж-Хауса, но у отца, как у и всех мужчин их семьи, было крепкое здоровье. Гарри курил. Холли накрывала стол. Они прожили вместе уже много лет, он мечтал о еще одном ребенке, а она постоянно твердила, что ее на всех не хватит. Энтони и Луису было уже по девять лет, Кэрри — тринадцать. Но Холли была непреклонна. Супруги многое пережили. По утрам стало шумно, особенно когда домочатцы собирались в школу. Бэсс с Али, так звали Аллегру, днем бывали у Флоры, та умела занять детей. Гарри всегда нравился тот факт, что у них была большая семья. У его деда трое потомков, у них же — семеро, а правнуков у Виктора — пока одиннадцать. Гарри потушил сигарету, заходя в дом. Холли устало проводила всех к двери, смотря на часы: скоро должен был приехать Ричард, чтобы забрать девочек. Гарри поцеловал жену, уже морально готовясь к сложному дню. Их карьера была на взлете. Энди скоро должна была уйти со своего поста, и все в клинике были в предвкушении того, кто займет ее место. Завистники мечтали, что вместе с ней и падет чета Лейтон. (Ни для кого не было секретом, что Энди крестница и племянница покойного Виктора, двоюродная тетя Гарри, а Гарри — его внук.) Другие только и мечтали, что кто-нибудь из них двоих станет новой главой. Сам Гарри совсем не думал обо всем этом, а Холли настолько была увлечена своей семьей, что в свои тридцать семь была готова бросить все, чтобы остаться дома и стать простой женщиной.  — Как ты думаешь, в моем возрасте поздно стать матерью? — спросила женщина, у Гарри как-то радостно затрепетало сердце, а что, если его ожидания подтвердились: — Да нет. А ты что, беременна? — она надула губы, конечно, он знает все тайны ее организма. — Пока нет, но ты же готов стать папочкой, — она заливисто засмеялась. — Готов. Я всегда был за кучу детишек в нашем доме, — ответил мужчина. — Ах, Холли, я буду тогда самым счастливым человеком. — Это взаимно. Ладно, тебе пора, — она завязала ему галстук. — Ты не со мной? — С тобой. Сейчас они качались на волнах, как во время штиля, беззаботно порхали, как бабочки, не задумываясь, что после белой полосы всегда наступает черная. *** Бетти вышла из душа, надевая белый пеньюар на одной застежке. Фредди сидел на краю постели и пил мартини. Женщина села сзади, обнимая его за плечи и целуя в шею; не почувствовав никакой реакции, отстранилась от него: — Что с тобой происходит? — робко спросила она. — Иногда мне кажется, что из меня все высосали. Я ощущаю такую опустошенность... Да и возраст давит еще сильней, — Фредди вздохнул. — Сорок еще не приговор, — Бетти приблизилась к нему. — Да, но я не молодею, через лет пять ты будешь искать себе кого-нибудь помоложе, — он поставил свой бокал на пол. Бетти снова его обняла. — Но я ведь тоже не молодею. Мне уже тридцать два, и через лет пять я никому не буду нужна. Ты волновал меня, и когда тебе было двадцать два, и тридцать, и сорок, потому что ты это — мое все. Я люблю тебя, — он обернулся к ней, смотря прямо в глаза. Чувства взяли вверх над ним. Он приник к ее губам в сладком поцелуе. Ее пальцы оказались на его голове. — Я скучала по тебе, — прошептала она, отвечая на его поцелуй со всей страстью, на какую она была только способна. — Люби меня, Бетти, люби меня, — произнес он, задыхаясь. Стена рухнула, все, что он возвел, рухнуло в этот самый миг. Фредди провел рукой по ее оголенному животу, кружевным белым трусикам, он расстегнул халат, мешавший наслаждаться телом любимой. Он откинул его в сторону, прикасаясь к Бетти, как в первый раз. Фредди вдохнул аромат ее тела, такой знакомый, такой волшебный. Бетти проснулась среди ночи. Фредди курил на краю постели. Она впервые увидела его слезы, она прижалась к его спине щекой. — Миленький мой, что с тобой? — спросила она его. — Ты сожалеешь о том, что произошло между нами? — Я люблю тебя, не покидай меня никогда, — она повернула его лицо к себе. — Я умру без тебя, только не покидай меня, умоляю... — Я всегда с тобой, — Бетти стирала его мужские слезы пальцами, осушая их поцелуями. Она любила его, так любила, что готова была принять его ношу, оберегать его. — Слышишь, я с тобой, мой дорогой. — Ты обещаешь, что всегда будешь со мной? — она прижала его голову к обнаженной груди. — Да, я буду с тобой, что бы ни случилось. Для меня нет мира без тебя, я не хочу жить без тебя, потому что ты — все для меня, ты — все, что у меня есть, все остальное — просто пыль, — она жадно прильнула к его губам, толкая на простыни, он потянулся к ней... *** Лето 1987. Полли с радостью съехала от родителей. В отличие от своей матери, она всегда считала себя красавицей. У нее такая же демоническая красота, как у ее бабушки Джулии. Джулия даже в свои годы выглядела очень молодо, и Полли хотела быть такой же. Хотя главный секрет красоты — это любовь. У самой Полли кружилась голова от счастья. С Диланом не все так просто, как хотелось. Он в последние годы стал много заботиться о ее личной жизни, но, учитывая тот факт, что ее родители на грани развода, ее мало это беспокоило. Ее кумиром была Бетти, та умела дать отпор всем, хотя и Флорой она тоже восторгалась. Полли хотела любви, она искала ее, не заметив, что сама нашла. В антикварной лавке, где когда-то она любила находить те или иные утерянные семейные ценности, теперь уже работала; ее хозяин, тридцатитрехлетний искусствовед, красиво за ней ухаживал: дарил по утрам цветы, делал комплименты, ей, в отличие от других, взбалмошность сходила с рук часто. Но Айк Руммерс никогда не намекал, что хочет с ней переспать. Ее подруги считали, что ей совсем не нужен этот старикан, ведь есть столько молодых и шикарных мужчин, но Полли не интересовали зеленые юнцы, которые ничего не понимали в женщинах. Впереди таких шло их Эго, а потом уже они сами. — Полли, что вы делаете сегодня вечером? — спросил как-то Айк. Девушка посмотрела на него, окинув оценивающим взглядом. Она всмотрелась в его зелено-желтые глаза, он пригладил каштановые волосы, поправляя очки. — Хотела съездить к тете, — небрежно ответила она. — Жаль, у меня пропадают билеты в паб, — начал, было, он. — В паб?! Мне тетя достанет любой, — смеясь, произнесла она. — Ваша тетя знает, наверное, все пабы? — весело сказал он. — Да, так она поет иногда в них, когда проходят презентации, и когда нет гастролей. Сейчас эпоха стадионного рока, — с видом всезнайки добавила Полли. — Ах, это новое поколение совсем не знает, что с пабов все начиналось, — он сложил руки на груди. — Айк, я родилась в далеком шестьдесят девятом, так что поверьте, я все это знаю не понаслышке, — она скорчила гримасу зануды. — Вы просто не провели лучшие свои годы в семидесятые, — она поправила свои темно-русые локоны. — Ничего хорошего в них не вижу. Секс, драгс и рок-н-ролл, — выпалила она. — А вы знаток! — Я же сказала, что моя тетя рок-звезда, и ее муж тоже, — она подошла к мужчине, спор набирал повороты. Айк схватил ее за плечи, закрывая ей рот поцелуем, она рассмеялась и толкнула его в грудь. — Что вы делаете?! — но в ее голосе не было гнева. — Я в вас влюблен, Полли, давайте встречаться? — предложил он, она собиралась было возразить, но Руммерс опередил ее: — Знаю, знаю... мой возраст, не так ли? — она молча кивнула. — Но может, стоит пробовать, а? — Может быть, — с придыханием ответила она. — Тогда вы во сколько меня заберете? — Да хоть сейчас, закроемся и пойдем. — Только без рук! — она снова ударила его по груди. — А-то я расскажу все Роджеру, а он пострашнее моего отца. — Ладно, — буркнул Айк, пряча руки в карманы, ощущая, как она сама тянется к нему, как борется сама с собой. *** Темную гладь Женевского озера зачаровывала, по воде пробежала легкая гладь, ветер будто ласкал воду. Мери-Джейн радовалась в глубине души, что послушалась Бетти, поехав в Монтре залечивать новые душевные раны. Все это время она пыталась научиться дышать без него, но так и не смогла. Говорили, что Антонио и Ребекка пытались завести своих детей, что он переживает, ведь у них ничего не получилось; почти всегда с обложек журналов на нее смотрели их влюбленные взгляды. Сходив пару раз на свидания, М-Джейн каждый раз чувствовала себя предательницей. У нее никогда не было другой любви, она не могла знать, какого это — спать с другими мужчинами; в ее жизни никого, кроме Антонио, никогда не было. Мери-Джейн ухватилась за перила, бросая взгляд на дом Бетти, выделявшийся среди прочих, и тяжко вздохнула: Монтре не лечил ее, становилось все тяжелее влачить свое существование без любви. — М-Джейн, — она устало подняла голову, это не могло быть правдой, она не могла видеть перед собой Антонио. — Как ты здесь оказалась? — Я... Бетти отправила сюда... — промямлила она. — А ты... — Мы с Беккой здесь... она лечится, — он кашлянул. — Я читал твою последнюю книгу о Мадриде и о Вене. Неужели Вена оставила в твоей жизни столь глубокий след? — Я... прости меня, но надо идти домой, — она отцепила пальцы от перил, ощущая, как теряет равновесие. Она сделала несколько робких шагов, но ноги, как это стало иногда с ней случаться, отказывались слушаться ее. — М-Джейн, что с тобой? — только не сейчас, она боролась с собой, но вместо этого безвольно повисла у него в руках. — Мери-Джейн? — он похлопал ее по щекам, она не открывала глаза. В клинике он просидел несколько часов, позабыв о жене и ее изысканном ужине с друзьями. Антонио никак не мог понять, что произошло. Мери-Джейн была такой бледной, такой худенькой, он думал, что переломит ее, пока нес к машине. Ее глаза лихорадочно сияли, рыжие волосы потускнели, превратились в солому. Почему она перестала следить за собой? Врач нашел его в холле, когда он выпивал третью чашку крепкого кофе. — У нее в запущенной форме анемия, — начал он. — Она всегда была такой худой? — Нет, — Антонио потер лоб: не мог же он послужить причиной всего этого! — Я не знаю, как она рожала последнего ребенка. — Месье Серж, это длиться уже несколько лет, три-два года, и если мы ничего не будем делать, то она угаснет слишком быстро, — доктор замолчал, ожидая реакции. — Она умирает, но ее можно задержать здесь. — Как это не смогла увидеть ее семья? — этот вопрос Антонио скорее задал себе, нежели врачу. — Делайте, что считаете нужным. Два года тому назад он не предал некоторым деталям значения. Еще до отъезда в Нью-Йорк Мери-Джейн оправдывала свои головокружения неудобной обувью, тесными платьями, сложными запахами, усталостью. В Нью-Йорке он почти не уделял ей внимания, только однажды она вцепилась в него, словно ей не хватало воздуха, попросив вывести ее на балкон. При занятиях любовью он чувствовал на себе ее холодные руки, объясняя это ее холодностью и безразличием. Какой же он дурак! Он все разрушил. Еще до поездки в Америку М-Джейн болела, но она не хотела признавать этого. Рождение Фабрицио только усугубило ситуацию, она угасала, в ней никогда не мерка радость жизни, вера в жизнь, и если после Вены она и верила в чудо, то после их развода растеряла остатки оптимизма. — Антонио, — белая рука слабо шевельнулась, — что со мной? — Ты в больнице, — произнес он, отпуская ее ладонь. — У тебя нашли анемию, ты знала об этом? — она покачала головой. — Как ты можешь не обращать на это внимание?! — он повысил голос, но тут же осекся. — Как ты вообще можешь так бездумно жить, когда у тебя на руках четверо детей?! — Зачем мне все это, когда меня не любят, — пролепетала она. — У тебя есть семья! — взревел Антонио, — после того, как мы развелись, жизнь продолжалась! Но нет, ты упорно отказываешься признать, что я не люблю тебя больше. Эти слова резанули по сердцу женщины. — Значит, ты ничего не понял, — произнесла она, — плохо ты читал мои книги. Мой мир треснул, когда ты бросил меня ради той швабры... — Вернее, ты меня бросила, — поправил он ее, Мери-Джейн неловко приподнялась. — Нет, я сказала все правильно. Я умирала каждый день, зная, что ты с ней, зная, что я теряю тебя. Ты убил меня в тот день, а я решила убить тебя, отобрав сына. Ты женился на ней, думая, что я смогу жить дальше. Но я не могу. Я не научилась любить других, потому что у меня не было других, — она судорожно вздохнула, — я умерла. — Ты ошибаешься, — он оказался рядом с ней, схватив за плечи, она покачала головой, закрыв глаза. — Я любил тебя, — она сглотнула, он поцеловал ее в шею, в нос ударил знакомый аромат духов, некогда сводивший его с ума. Губы скользнули вверх по шее, впиваясь в рот. — Вот именно такой я тебя помню, острой на язык, — он продолжал ее целовать, лишая возможности дышать. Мери-Джейн скрепила пальцы на его затылке, притягивая его крепко-крепко к себе. — Я люблю тебя, — прошептала она. — М-Джейн... — он оторвался от нее. — Я уже простила, — прошептала она. — Будь со мной... — Да, — услышала она, — моя дорогая, я очень люблю тебя, я все потерял вместе с тобой, все. *** Сентябрь 1987. Свет заливал комнату, он бил в глаза, нарушая спокойный сон. Женщина приподнялась на локте, но Антонио тут же притянул ее обратно. Он нуждался в ней, она должна была вновь заполнить его пустоту, наполнить его бренную жизнь смыслом. Он вдохнул аромат ее тела, их страсти, осознавая в сотый раз, каким же он был дураком на самом деле. Два месяца он находился рядом с ней, только рядом с ним она зацвела, словно ей нужен был этот глоток жизни. Все эти годы он обманывал себя, думая, что не любит Мери-Джейн, что она не нужна ему, но стоило ему вдохнуть ее, он пропал, как и всегда. Что же она творила с ним? Почему он капитулировал? И теперь ему придется всю жизнь просить у нее прощение за то, что как последний идиот пошел на поводу у Ребекки. Мери-Джейн прижалась к нему, целуя в грудь. В тот день она не смогла поверить своему счастью, не смогла осознать, что ей дало небо. Судьба сама вернула ей его, стоило сказать, что с ней он потерял вдохновение. Антонио бросил все ради нее. Он вновь стал рисовать, конечно же, ее, снова стал писать обнаженную натуру, у него открылось другое дыханье. Мери-Джейн вернула ему прежнюю жизни, ту, что он разрушил, ту, что он оставил так легко, в один миг. Два месяца ей казалось, вот скоро она проснется и все окажется сладким сном, все это будет всего лишь ее фантазией. Но дни проходили, а он был рядом. Она прищурила глаза, солнце продолжало слепить. Антонио отвел ее волосы со спины, лаская тонкую линию позвоночника. М-Джейн подняла на него глаза, он улыбнулся, приложив палец к ее губам: — После моей свободы мы поженимся. — Я не хочу торжеств, — ответила она. — Все будет так, как ты захочешь, — Антонио аккуратно положил ее на подушку, вставая с постели. — Теперь ты не оставишь меня? — ее волосы упали на лицо. — Если я сделаю это, убей меня. ГЛАВА 58 Это век бредовых иллюзий. Возможно, когда-нибудь настанет просветление, и мы признаем, что это был период глобального помешательства, и постараемся сделать выводы. Но судя по тому, что происходит сейчас, исцеления нам не дождаться. Себастьян Фолкс, «Там, где билось мое сердце» Осень 1987. Утро было таким теплым в постели с Ричардом... Флора встала с постели, подходя к рабочему столу. Она дочитывала очередную книгу, а потом решилась написать первый лист своей работы. Ричард ничего ей не запрещал, наоборот, поощрял все ее увлечения. За прошедший год, что они прожили вместе, изменились взаимоотношения в ее семье. Марк всем видом показывал, как не одобряет то, что она аннулировала прошлый брак и вышла замуж за нищего селекционера. Однако Марк ошибался: Ричард совсем не являлся таковым. Его кантора процветала, он подумывал купить домик с садом и заняться выведением новых сортов. Флора же хотела написать научную работу и поехать в Италию, когда Северина немного подрастет. Флора, оглядываясь назад, не думала, что жила неправильно до того, как встретила Ричарда. Она видела, как крошилась их семья. После смерти Виктора все стало серым. Элеонора практически не жила с Марком в Спенсер-Хаусе и обитала чаще в их старой квартире. Как оказалось, она дважды ошиблась в своей жизни. Флора отложила в сторону ручку. Жестко, подумала она, жестоко с ними обошлась жизнь. Она всегда давала им все, и они брали от нее все, только не все было нужно им. Жизнь дразнила их, давая и тут же забирая. Она посмотрела на Ричарда, тяжело вздохнув, не бывает случайностей, не бывает неожиданностей, одно вытекает из другого. Они не имеют право жить только сегодня, потому что есть завтра, может, счастливое, а может, холодное. Только они могут держать в руках свою судьбу и нести ее, как вечный огонь, не вверяя никому. *** Зима 1988. Новый год начался, как всегда, скучно, подумал Джозеф. Он закрыл ящик стола, поворачиваясь к окну. Уже наступили сумерки, ночь укрыла этот порочный, но такой родной город, накинула покрывало, рассыпала звезды, и синий шатер светил для всех в эту ночь. За окном играл ветер, на душе было скверно. Джозеф плеснул себе бурбона в бокал, задумываясь над своей жизнью, которую он медленно пускал под откос. Он давно не был тем, кем пришел в эту семью. Из-за вечно пьющего отца ему пришлось взять на себя почти все управление «Лейтон и Ко», если бы не Гарри, то он давно бы наложил на себя руки. Остальные акционеры вечно пытались его шантажировать и, голосуя, отправляли в небытие новые разработки, которые продвигал Гарри. Все давно поняли, что два брата, по своей молодости, не могут вдвоем управиться, Робертом всегда было можно управлять, так был заведено еще во времена властвования Армана МакОллы, и поэтому совсем молодой Джозеф ощущал, что скоро компания развалится на кусочки. Хотя у их семьи и был основной пакет акций, им все равно приходилось соглашаться с мнением других. — Ну, что ты нюни распустил! — кричал Роберт. — Если мы свернем пару проектов, то ничего не случиться. Так и знал, что не стоит этому Гарри продавать акции, он слишком много хочет. — Он мой брат, начнем с этого, отец, — процедил Джозеф, — А потом, если мы не будем развиваться, то просто обанкротимся. — Все и так хорошо! — рявкнул Роберт. Джозеф заметил, как совет директоров, сидящий в аудиенц-зале, смотрит на них в открытую дверь. — Сейчас не время профсоюзов, и мы должны развиваться, как просит Тэтчер, — сухо и громко произнес он. — Я, конечно, понимаю, твои директора привыкли не рисковать, а потом там давно сидят не врачи. И еще мы с Гарри продаем часть акций, чтобы кто-то еще отрезвлял эту шайку, — он собрался уйти, как его задержал Роберт. — Ну-ка вернись! — Зачем?! Все и так решено! — он хлопнул дверью, поступая, как мальчишка, но по-другому он уже не мог поступить. Пусть Роберт побесится, ничего, пусть поймет, что так жить больше нельзя. Он встретил Гарри, который опаздывал на совет. — Что случилось? — спросил он. — Все без нас решено, братец, — зло прошептал Джозеф. — Мы будем продавать часть акций, я выкуплю ее у Вандервильса, он порядком мне надоел, поэтому он продаст, я знаю, как на него нажать, — Гарри смущено посмотрел на брата. — И как же? Ты и так отказался жениться на его дочери, это его взбесило! — он вспомнил ту историю, когда Роберт стал навязывать ему эту Ребекку, но Джозеф сказал, что не позволит торговать собой, как это пытались сделать с Бетти, и потом его устраивала жизнь плейбоя. — Я же не товар, я знаю о его махинациях на его трасте, так что продаст, если не хочет сесть и надолго! — Гарри заметил жесткую ухмылку и сам ухмыльнулся. — И кому продашь? — Холли, она умеет всех строить, даже тебя! — Даже не смей, она же ждет ребенка, ты же знаешь, что ей нельзя... — его оборвал Джозеф: — Ну, и ханжа же ты, Гарри. Все просто: пока она будет дома, а поскольку ты ее муж, мы с тобой станем в равных долях, — до Гарри медленно доходил смысл его затеи. — А потом мы и ее включим. Вас не просят каждый день быть в этом чертовом офисе. — Здравствуйте, дядя, — услышал Джозеф, он обернулся. Перед ними стоял разъяренный Роберт. — Что ты творишь?! — Я не позволю тебе все рушить, — крикнул Джозеф. — И я не позволю тебе разрушить нашу семью до конца. — Ты, зеленый юнец, не смей мне указывать! — Роберт был готов схватить его за грудки. Жаль, что он не воспитывал его, и жаль, что не внушил что надо. — Знаешь, что, папа, не указывай мне и Гарри, как нам жить! — они с Гарри вошли в здание, потом засмеялись. В тот день они добились своего. *** Весна 1988. Март для великолепной шестерки выдался непростым. Холли родила мальчика, которого назвали Кристофером Бренданом. Гарри был счастлив, особенно после того, как они с Джозефом одержали победу. Все шло неплохо, они постепенно изживали неугодных им акционеров, привлекая новых партнеров и спонсоров. Полли переехала к Айку Руммерсу, с которым почти год встречалась, и когда он предложил ей жить вместе в его квартире над лавкой, она согласилась. Она просто парила. В их квартире царил обычный бардак, по утрам, лежа вместе в постели, они курили, а потом она готовила ему завтрак, после они шли работать в лавку, а вечером им принадлежали все пабы и рестораны. Такой богемный образ жизни не казался Полли аморальным, последний год она вообще делала то, что хотела. Она училась и работала, и, самое главное, присущее ее возрасту чувство вечного кайфа от жизни ее не покидало никогда. Молодость — время ошибок, и она, не задумываясь, их делала, она не сожалела, что закурила, не думала, что все это приведет ее к бездне, ее мало это беспокоило. Главное, что они наслаждались друг другом, и, вечером гуляя по пабам, слушая музыку и выпивая, они чувствовали себя настоящими людьми своего времени. Флора поняла, что снова беременна. Это было как раз не вовремя, потому что скоро ей надо было сдавать книгу в редакцию, но Ричард уверил ее, что они справятся. У него было качество, которое она больше любила, — это умение ее убеждать и при этом особо не настаивать. Он купил им домик, куда они ездили на выходные (Ричард разводил там цветы), она, выходя на веранду, садилась, писала свою книгу дальше. Воздух в сельской Англии всегда был чист и свеж, а ароматы цветов, привезенных в Лондон, наполняли ароматами их квартиру все неделю. Дженни и М-Джейн наслаждались новой жизнью, откинув в стороны все сомнения и страхи. Все больше и больше впадал в апатию Джозеф. Хорошо, в одном было кому его поддерживать. Время, казалось, шло медленно с того дня, как их жизнь круто повернулась, будто бы прошла целая вечность. Эти два года мало что принесли им, словно судьба над ними насмехалась. Вверх — вниз, темная полоса — светлая полоса. Время полного триумфа прошло, настало время трагедий, которые поджидали их везде. На фоне спокойствия, как скрытая болезнь, происходила настоящая человеческая драма. Уже ничто не могло их вернуть в то беззаботное время. Они взрослели и переступали порог жизни, когда бывает страшно оттого, что не знаешь, что будет завтра. Как и у старого поколение Лейтонов, у них грубела душа, она вся была покрыта шрамами. *** Осень 1988—весна 1989. У Флоры в октябре родилась еще одна дочь, которую назвали Даниэла; Дженни радовалась за сестру, сама мечтая сделать счастливым Роджера. Позже, перед самым Рождеством, Дженнифер родила недоношенную девочку. Роджер не мог скрывать своего беспокойства, на три недели он забросил все дела в студии, позабыв о предстоящей презентации. Он винил себя в произошедшем, ведь именно он настоял на этом, именно он запретил ей сделать аборт. Дженни оправилась быстро, но девочка, которую нарекли Патрицией Кэтрин, лежала за стеклом. Она была такой крошечной, отчего сердце Дженни сжималось до размера грецкого ореха. Но прошло время, и она смогла брать малышку на руки, радуясь каждому новому мгновению. Ее опасения растворились, перестали ее терзать, и тогда она смогла обрести покой. Когда-то развод в их семье был трагедией, но сейчас он стал благом для них, освобождением от прошлых оков ханжества и невежества. Восьмидесятые шли к своему логическому завершению, и наши герои уже с теплотой вспоминали хаотичные семидесятые. Под натиском времени изменилось все. *** Голова шла кругом от бесконечных совещаний, они с Гарри и вправду выжимали все из своих партнеров, и им было уже трудно устоять перед молодой тройкой Лейтонов. Эта троица быстро навела порядок, правда, из-за этого они нажили себе много врагов. Гарри с Холли разрывались между компанией и клиникой, а Джозеф постепенно забирал у пьющего отца власть. Усталость долго копилась в нем, и поэтому он собрал вещи и решил съездить на Ибицу. Для его сестры это было волшебное место, и он хотел это проверить на себе. В свои двадцать шесть он оставался тем же плейбоем, что и в начале пути. Он все так же соблазнял девушек, ведя список побед, он мог жениться на любой из них, но что-то не екало при виде их. Джозеф уже начинал сомневаться, может ли он вообще любить. В его семье быть с черствым сердцем — норма. Его прадед никогда не знал слова «любовь», его родители — словосочетания «супружеское счастье». Хотя он знал, что они, ирландцы, были с горячим сердцем и пламенной душой, но уже много лет они живут здесь, в Англии, и их сердца загрубели. Ибица и вправду была волшебной. Насыщенный воздух, море, пляж делали свое дело, и он ощущал себя счастливым. Хозяйка его гостиницы, Анабель Фюок, добродушная женщина, на несколько лет старше Дженни, она сразу ему понравилась. Для него Анабель выбирала лучшее меню, советовала, чем заняться вечерами, и познакомила со своей дочерью — Бланкой. Бланка совсем отличалась от тех городских сексуально озабоченных дамочек, что вились вокруг Джозефа постоянно. Она казалась ему чистой и наивной, ей всего-навсего было девятнадцать, училась она в Барселоне на микробиолога. В это лето она решила бросить учебу и друзей и уехала к матери помогать. Анабель посчитала, что им бы неплохо было сдружиться. Джозеф же видел первое время в ней друга, он не хотел курортного романа, сейчас ему был необходим душевный покой. Бланка нравилась ему как человек. Она была юна, красива, настоящая испанская сеньорита. Только он ощущал, как по-особенному она смотрела него. По утрам они вместе шли на пляж, а потом — обедать, а после — нырять с аквалангом или кататься на катере, вечерами проводя время на танцах, вдыхая ароматы цветов, чувствуя кожей жар друг друга. Месяц на Ибице прошел для него без потрясений. Рядом была Бланка, любящий друг, оберегающий его. Хотя он уже начинал скучать по шуму Лондона и по своей работе, по семье и всей этой разгульной жизнью. Ночами он гулял по пляжу, в один из таких вечеров он увидел Бланку, сидящую у кромки моря. Она смотрела вдаль, кидая камешки в воду, Джозеф беззвучно подошел к ней, присаживаясь рядом. Она обернулась, смотря на него совсем по-другому. Его словно обдало горячей волной. Сам того не ведая, он потянулся к ней, целуя в губы. Джозеф знал, как сделать эту ситуацию волнующей и возбуждающей. Песок был влажный и прохладный, но они оба пылали, желание стучало в висках, тело просило удовлетворения. Он подхватил ее на руки. В его номере, оказавшись на кровати, он позабыл все свои запреты. Джозеф, никогда не интересующийся насчет свободы своих любовниц, спросил у нее: — Твое сердце свободно? — Да, мы расстались с Педро, ненавижу изменщиков. Ну, давай же, опровергни слухи о холодности англичан, — она потянулась к нему. — Я холодный ирландец с каменным сердцем. Утром она проснулась, и его не было рядом, она вышла из его номера, как заметила Анабель. Бланка съежилась. — Он уехал. Сегодня утром. Звонок из Лондона. — Мистер Питерсон разве не обещал тебе вернуться сюда? — спросила она. — Нет, и он не мистер Питерсон. Он Джозеф Лейтон, и он специально скрыл свое имя, я узнала это сегодня. Скажи мне, что ты не спала с ним, скажи, что между вами ничего не было... — Анабель завела ее в номер, чтобы никто их не слышал. — Я умоляю тебя. — Я спала с ним, мама. Это было прекрасно. Я влюбилась, и если надо, найду его в Лондоне, — заявила она. — Дура, — она залепила пощечину дочери. — Ты дура. Этот богач никогда не женится на такой, как ты. И я не допущу этого! — Что?! Да, он богат, мама, и он лучше Педро! — глаза у Бланки пылали гневом. — Идиотка! Он твой родственник! — Анабель побледнела от злости. — Лжешь! — Это правда. Его отец и мой — двоюродные братья. Я его сестра, он твой троюродный дядя. — Это не родство! Ты врешь! — Бланка была близка к истерике. — Твой дед Кевин сын Марии Трейндж, Мария — сестра Виктора Лейтона, Джозеф — его внук. Мне очень жаль дорогая, да, я — внебрачная дочь Трейнджа. У Надин был роман с ним. — Я люблю его... — прошептала Бланка сквозь слезы. — Они не разрешат вам быть вместе, — Анабель вышла из спальни, в то время как Бланка решила ночью тайно сбежать в Лондон на поиски Джозефа Лейтона. *** Лето 1989. Лондон ей сразу понравился, шумный город, полный красивых мужчин и полный неожиданностей. Мать подумала, что она уехала в Барселону. За три месяца она истосковалась по нему. В Лондоне у него было много родственников, но ей были они все не нужны, ей нужен был он сам. В одном из разговоров она узнала адрес лондонского дома Лейтонов и решила поехать туда. Дом оказался шикарным, когда она вошла в него, ей сразу сказали, что Джозеф здесь не живет, и, записав адрес его квартиры, поехала его ждать там. Она боялась, что он придет не один, и так и случилось, но вместо женщины с ним был молодой мужчина, лет тридцати пяти на вид. Внешне они были очень похожи, но у второго был виден внутренний опыт в глазах, Джозеф же на его фоне казался мальчишкой. — Что ты здесь делаешь? — спросил Джозеф, ошарашенный ее приездом. — Я приехала к тебе, — просто ответила она. — Заходи, кстати, это мой двоюродный брат Гарри, Гарри, это Бланка, — он впустил ее в квартиру. — Ставь вещи, будь как дома. Я надеюсь, что завтра мы задушим этих ублюдков, что не дают нам развиваться, — она поняла, что это он адресовал Гарри. — Ага, мечтай, — Гарри лучезарно улыбнулся. — Тебе налить виски? — Как ты можешь пить эту дрянь? — спросил Джозеф. — Ты же знаешь, что я пью только бурбон. А тебе что налить? — обернувшись к Бланке, спросил молодой мужчина. — Сока, если есть, — робко сказала она. — Гарри, налей даме сока и отчаливай к жене, — шутя сказал он. — Вот ты как всегда, вообще-то, послезавтра приезжает Бетти, и я с радостью спихну ей всю их шайку-братию, — Гарри ухмыльнулся. — Давай, иди, увидимся завтра или послезавтра у Бетти, — когда дверь за Гарри захлопнулась, то Джозеф посмотрел на Бланку. — Я уехал, потому что были дела на фирме, срочные дела. — Я знаю, — проронила девушка. — Я люблю тебя, — вдруг призналась она. — О, Бланка, дорогая, я же сказал, мне не свойственна любовь вообще, — Джозеф сел напротив нее. — Это мой брат готов любить, мои сестры, но я — нет. — Ты отвергаешь меня... — прошептала девушка. — Нет, но я не могу тебе предложить ничего, кроме постели, — ответил он. — Там, в Барселоне, у тебя жизнь, но здесь ты будешь чужой. — Я хочу быть с тобой, — сейчас она была похожа на обиженного ребенка, он дотянулся до ее лица, проводя пальцами по подбородку. — Оставайся у меня, но у меня странная семья, и будь готова ко всему, — он скинул пиджак и пошел куда-то. Она стала рассматривать его квартиру, повсюду были семейные фотографии. В Испании не очень хорошо воспринимали его сестру, и Бланка это знала очень хорошо. Он пришел уже облаченный в халат. Ночью она лежала рядом с ним, он не показал, что желает ее так же сильно, как она его. И тогда она сама прильнула к нему, исступленно шепча по-испански слова любви, до него частично доходил смысл ее слов. Бланка ласково, как кошка, прижалась к его крепкому телу, запуская пальцы в копну рыжих волос. Позже в его теплых объятьях она нашла покой. Да, они родственники, но самые дальние. Когда-то ее прабабушка и его дед были братом и сестрой, ее дед и его отец — двоюродными братьями, ее мать и он троюродными кузенами, а Полли и она четвероюродными сестрами, уже не родство, это она знала. Да, он приходился ей троюродным дядей, но она любила его, остальное неважно. Когда-нибудь он узнает это, но не сегодня. — Ты станешь моей женой? — вдруг спросил он, когда его руки нежно скользили по ее спине. — Да, — выдохнула она, блаженно закрывая глаза. — Тогда завтра я повезу тебя в одно прекрасное место, там как раз будут все наши, — она провела пальцем по опущенным векам. — А твоей матери я понравлюсь? — Джозеф вздрогнул, открыв глаза. — У меня нет матери, а у моей сестры отца, — он заметил ее удивление. — Мы в ссоре, я с матерью, она с отцом. Мать с того дня, как я переступил порог дома Лейтонов, исчезла. Все очень сложно у нас. Через неделю он все же решился приехать на Викторию-роуд, навестить Джастина Трейнджа. Его жена Дафна тепло его встретила, Джастин уже давно не работал на государство, зато его дело продолжил его младший сын. Дочка Вивьен жила с мужем и детьми в Кенте, другой сын в Нью-Йорке, вторая дочь перебралась в Брайтон, где содержала маленькую гостиницу. Джозеф редко бывал у Трейнджов, с тех пор как умерла Мария, а потом и Вильям, каждый пошел своей дорогой. Джозеф посмотрел на часы, Джастин спустился в гостиную, пожимая ему руку. — Я не хочу напоминать вам о войне, — начал Джозеф, — но мне придется. Вы помните Египет? — Я много что помню, там погиб мой брат, — Джастин сжал губы, видно, эта тема не очень-то была ему приятна. — Вы помните Надин Абьер? — Джастин вздрогнул. — Ее дочь Анабель утверждает, что Кевин ее отец. — Этого никто не знает, — прохрипел Джастин, — ни я, ни Кевин. Она спала с нами, да и может с другими. Когда погиб Кевин, перед моим отлетом она сказала, что ждет ребенка, не зная, кто его отец. Джозеф, я не знаю, так ли это, я не думал, что спустя столько лет меня настигнет эта история, я предпочел забыть об этом. — Я вас понимаю. Я хочу жениться на дочке Анабель. Просто, — Джозеф сбился, подбирая слова, — просто вы с моим отцом двоюродные братья, значит, я с Анабель троюродные кузены, Бланка — моя племянница. — Джозеф, правду никто не узнает, да и это не родство, — Джастин утешил его. — Когда Лейтонов что-либо останавливало? *** Осень 1989. Они были счастливы, наконец-то наступил покой. Фредди впервые за тринадцать лет испытывал те же чувства, что и тогда, в первые месяцы их брака. Из жизнь поднималась, словно из пепла, как феникс. Анна, Джим и Джош мечтали, чтобы ребята начали запись и устроили гастрольный тур, долгожданные гастроли. Они возвращались к прежней жизни, но уже совсем другими. И это вовсе не возраст изменил их, за эти четыре года много что с ними произошло. Кто-то развелся, кто-то обрел себя и свою любовь, все же эти десять лет были очень разнообразными для них. Бланке не нравилась Бетти, она ощущала, что именно она находиться в некоем замкнутом круге, между ней и Гарри явно что-то стояло, что они оба бережно скрывали. Джозеф и Бланка поженились, несмотря на протесты матери последней и ее нежный возраст. Учебу ей не позволил бросить Джозеф, и поэтому ей пришлось перевестись в Лондон. Она удивлялась мужу и его работоспособности, весь его день проходил на нервах, но по ночам он был нежен, как никогда. В силу своего возраста она не мечтала о детях, хотя у всех его кузенов они уже были. Даже его племянница вышла замуж за своего антикварщика Айка Руммерса. Для начала надо просто жить, твердила она себе всегда. Полли же и Айк жили, как настоящая богема, даже Бетти на ее фоне казалась приземленной. Вся творческая среда Лондона знала их, приходила к ним, ощущался аромат табака и спиртного, попивали вино и беседовали обо всем, творческие люди находили общие темы. Никто не вмешивался в их отношения, и это казалось неправильным, но Дилан почти не общался с бывшей женой, а Роджер сам был таким... немного демоном. Бланке это не нравилось, не нравился Роджер и Дженни, она видела, что это он превратил ее в такую женщину, какой она была сейчас. Публичность нисколько ей не мешала жить, и Бланка замечала в ней такую же ведьмовскую силу, что была присуща всем женщинам этой семьи. Только Бланке не нравилось то, что эта великолепная шестерка, как звали их, слишком много времени проводили вместе, но потом она начала привыкать к тому, что они все неразрывно связаны. *** Март—ноябрь 1990. Утро выдалось на редкость промозглым. В октябре резко задули холодные ветра, и постоянно шли дожди, Лондон не радовал своих жителей хорошей погодой, но многие были уже привычны к этому и все равно продолжали его любить. Восьмидесятые подходили к логическому концу, и, похоже, наступали спокойные, но авангардные девяностые, уже многие ощущали, как менялось у молодежи отношение к жизни. Стадионный рок медленно отмирал, и теперь в моду входил грандж — депрессивный и тяжелый. В фильмах стало больше насилия и эротики, и искренность появлялась лишь иногда, радуя тем, что она еще осталась в циничном мире. Времена менялись, нравы тоже. Полли проснулась от резкой боли в животе, Айк сопел рядом, повсюду лежали бутылки, а пепельница была полна окурков. Вчера они, как всегда, приглашали гостей, вместе пили и курили, обсуждали все, что могли, только она не стала пить, утром ей надо было нести работы в университет. Даже теплое одеяло ее не спасло от холода и боли. Она завертелась в кровати, а потом быстро соскочила, побежав в ванную комнату. Ее стошнило. Вроде бы она не пила вчера, хотя может быть, это реакция на моллюсков. Она тихо собралась, оставляя Айку краткую записку. День прошел весь на нервах, а к вечеру она почувствовала настоящую усталость. Айк закрыл лавку поздно, и ночью у нее уже не было сил на любовь. Проснулась она опять с той же болезненностью, это повторялось почти каждое утро всю неделю. Потом она поняла, что скорее всего беременна. Айк хоть и старался сдерживать себя, но иногда, в пылу страсти... Как же ей сказать все ему. Как быть? Ночи пришла неожиданно, в октябре было уже холодно спать поодиночке и поэтому они всегда засыпали в объятьях друг друга. Сегодня Айк ощутил ее отстраненность и тревожность, как обычно, она не отдавалась ему вся и без остатка. Он посмотрел в ее глаза, и ей захотелось провалиться сквозь землю. Полли знала, что он не хотел пока заводить детей. — Милая, в чем дело? — спросил он потом. — Ни в чем, — проронила она. — Я же вижу, что что-то случилось, — она поднялась на локте, смотря в его глаза. — Я думаю, что беременна, — он изменился в лице. — Черт, я так и думала, ты просто боишься что-то менять! — Полли, не заводись, если это так, то мы просто-напросто перестанем так жить, и коль это случилось, да будет так, — ей все равно хотелось расцарапать ему лицо, но вместо этого она прильнула к нему. — И потом нам давно пора менять все. — И когда же ты пришел к этому? — ее ладонь мягко скользнула по его груди. — Совсем недавно. Роджер сказал, чтобы мы прекращали все это, — Полли засмеялась. Ее отец не имел такое влияние на нее и сестру, сколько имел Роджер, хоть многие считали его чужим, он стал частью их семьи. Год прошел без волнений и потрясений, и это был первый тихий год за последнее время. Что будет потом — время покажет... *** Смотря через призму лет на жизнь своей семьи, Роберт стал понимать, сколько ошибок он и остальные совершил. Он когда-то осуждал своих ирландских родственников и сам не заметил, как они превратились в таких же, насквозь лживых и циничных. Они — дети Виктора — стали жалкими, не смогли сохранить мир в своей семье, не сдержали обещание, данное Виктору на его смертном одре. Флер давно не жила с ним, и что творилось с его женой, он тоже не знал, она время от времени слала им краткие письма, сообщая, что все с ней хорошо и денег на жизнь ей не надо, но в последнее время Роберт ощущал себя виноватым перед ней. Это ведь он довел ее до такой жизни, это он не увидел вовремя закравшуюся в ее сердце болезнь недоверия, и это он позволил Арману сломать их брак. Все могло бы сложиться по-другому, но он не смог все удержать в руках, все рассыпалось. Теперь, смотря на ее записи, оставленные в спешке и которые он нашел вчера, он все понял. Если бы он только знал, знал, до чего ее довел Арман, знал, что он сделал с ней. Ну, почему, почему он этого не увидел, не увидел то, что с ней творится на самом деле. Все эти годы он предпочитал считать, что в их семье все хорошо, но лишь иногда он понимал, что все плохо. С Флер ничего не сложилось. Дочери совсем далеки от него. Бетти даже здороваться не хочет, не то что общаться. Зря тогда он нажал на нее, и зря он пытался ее заставить сделать то, что женщина не хотела. Его надеждой могла бы стать Алиса, но Алиса оказалась порядочной дрянью, она хотела очень многого, но, как оказалось, не все могла получить. Джозеф, его единственный сын, тоже прохладно к нему относился, и это понятно, в то время как он должен был поощрять сына, он загонял его в рамки. И отношения стали не складываться не только с детьми и женой, но и с остальными членами семьи: братом, сестрой, племянниками. С Джорджем они давно не ладили. Иногда Роберту приходилось бывать в Дж-Хаусе, но там Джулия смотрела на него косо. Элеонора из-за болезни Марка вернулась в их большой дом, но даже это не смогло примерить враждующие стороны. Вся жизнь стала сплошными сожалениями, она прошла мимо него, он всегда выбирал не те дороги, не те пути, ведь можно было все сделать по-другому, но в жизни нет сожалений, и не может быть сомнений, остаются только несбыточные мечты, наши воздушные замки, которые никогда не станут настоящими. Все в наших руках... ГЛАВА 59 ... иногда жизнь, или судьба, назови как хочешь, приоткрывает перед тобой дверь, позволяя пройти. Иногда, наоборот, запирает, и нужно искать ключ, взламывать замок или вообще на фиг дверь вышибить. Иногда ты даже двери не видишь и вынужден делать её сам. Но если ждать лишь открытых дверей... Гейл Форман, «Только один год» Март 1992. Скинув пальто, Флора включила автоответчик, прослушав сообщение от Элеоноры. Марк попал в больницу. Он умирал. Она примчалась в клинику, увидев всех, она взяла его холодную руку, в голове пронеслось все детство. Она прошептала, что любит его, и он закрыл глаза. Марк умер без мучений. Флора не могла плакать, отец для нее давно был чужим, она не могла простить ему то, что он навязал ей ту жизнь, которая чуть было не столкнула ее в пропасть. Она любила отца и тайно его ненавидела. Похороны прошли тихо, и все переживали утрату молча, внутри себя. Элеонора дважды стала вдовой. Флора ощущала поддержку Ричарда, он, как всегда, во всем ее поддерживал. Кутаясь в меховое пальто, она удивлялась тому, сколько пришло людей на похороны. Многих она знала, многих она не знала. Люди подходили к ним с Нэлл, выражая свои соболезнования. — Ты любила его по-настоящему? — спросила Флора мать. — Когда-то да, но теперь уже нет. Все стерлось с годами. Я изменяла ему, он мне, похоже, единственным, кого я любила, был Берти Ракель, — Флора была шокирована признанием матери, конечно, она знала о существовании этого мужчины и о том, что он умер недавно; похоже, Элеонора его не забыла и продолжала любить, даже после его смерти. На следующий день все узнали, что Спенсер-Хаус решили продать; Элеонора расставалась с прошлым, переезжая окончательно в их с Марком старую квартиру. Так было просто жить... закрыв глаза, пролистав старые страницы прошлого. *** Бланка пришла домой, ее уже ждал Джозеф, и она догадалась, что он все знал. Она прогнулась под его взглядом, казалось, что он ударил ее, но он просто смотрел, потягивая виски. Как же она ненавидела его эту холодность, эту ирландскую учтивость, бездушные взгляды, по которым приходиться догадываться, о чем он думает! — Зачем ты это сделала? — низкий голос прогремел в тиши. Он уже не был тем юнцом, которого она увидела на Ибице, Джозеф повзрослел и возмужал. Он был независим, жизнь его закалила и ожесточила, из пылкого любовника он перешел в разряд деспотичных мужей. — Я не хочу ребенка в этой семье, — ответила она. — Я не хочу, чтобы мой ребенок рос в этом разврате. — Моего ребенка, — поправил мужчина. — Моего, Бланка, а ты убила его, ты убила моего ребенка! — Только и твердишь о своей семье! — крикнула Бланка. — Только и думаешь о себе, а как же я?! — Черт бы тебя побрал! Я хотел не много, я хотел семьи, а ты не хочешь меня понять. Черт! — он встал с кресла, и Бланка поняла, что он готов к самому решительному шагу в своей жизни. — Сколько ты хочешь, чтобы убраться из моей жизни? — Да пошел к черту! Тогда он подал на развод. Его семья восприняла это как самое страшное событие, но Джозеф был настроен на результат, тем более что уже полгода у него была любовница. От хорошей жизни любовниц не заводят, он давно ощущал тяжелую обстановку в семье, и, встретив Эсме Блейк, он без памяти в нее влюбился. Они встретились на одном из праздников в Аллен-Холле, Джозеф скучал весь вечер, Бланка находилась в компании старлеток, выслушивая свежие сплетни. Бетти же, заметив его грусть, подошла с красивой девушкой. Где-то он ее видел, подумал Джозеф, смотря в серые глаза; он вспомнил заснеженную лужайку, огромного пса, а потом переход на Тюдор-стрит и летящий шелковый шарф. — Это Эсме Блейк, — начала Бетти, — она живет по соседству, ну, а это мой брат Джозеф, — Эсме улыбнулась. Точно она. — Похоже, мы знакомы, — произнесла Блейк. Мужчине показалось, что он уже слышал этот хрипловатый голос, может, в ночных эфирах на радио. — Тогда я оставлю вас, — Бетти загадочно подмигнула ему, что бы это значило черт возьми? Она что — ему, женатому мужчине, предлагает эту невинную девочку? Бетти давно знала двадцатитрехлетнюю Эсме, простую брюнетку, она работала на радио и обладала ничем не привлекающей мужчин внешностью, но красивыми стальными глазами, и почему-то привлекла Джозефа, хотя ему нравились до этого девушки с небесной внешностью. Джозефу нравилось, что она была из обеспеченной семьи, но никак не афишировала этого; ее брат содержал магазинчик с пряностями, его отец жил загородом и пас овец, мать у нее умерла давно; это повлияло на Эсме, и она превратилась в милую девочку. Они долго встречались — два месяца, — пока он не понял: его сопротивление собственным желанием влияет на его жизнь. Эсме была такой сладкой, такой запретной, и вкусить ее значило начать все заново. В эту ночь, когда они гуляли по Лондону, а потом пошли в «Савой», он изменился. Она так невинно смотрела на него, так нежно касалась, распаляя естество. Джозеф забылся в ее объятьях, ее мягкое тело, такое пленительно, призывало к бесконечным наслаждениям. Эсме ничего не боялась, она так давно ждала этого! Тогда, когда они говорили у ее дома, он привлек ее, но она не увлеклась им, это произошло позже, когда она познакомилась с Бетти. Его сестра постоянно рассказывала о его жене, Бетти недолюбливала Бланку и хотела видеть более достойную женщину рядом с братом. Выходит, Бетти сама благословила ее на роман с Джозефом, Эсме же не заметила, как влюбилась в образ этого мужчины, и, узнав его, еще больше полюбила. В эту восхитительную ночь Эсме удивила его, она никого не любила до него, он же с рыком заявлял — так будет всегда. Они встречались еще два месяца, он ощущал острую необходимость в ней, но одна фраза Бланки почти все не разрушила. Бланка была беременна, но Эсме ничего не ответила, она знала, как нужна Джозефу, и не отпускала его. Через два месяца она и сама поняла, что носит его ребенка, она так хотела этого, желая каждую ночь этого счастья. Теперь Бланка сама отдала его ей, сделав аборт, она подарила ей всего Джозефа. И сегодня, когда Эсме с испуганным лицом, сообщила ему, что ждет от него ребенка, он просто расцвел и немедленно поехал к ее отцу просить руки дочери. Джозеф получил согласие и одобрение. Он искренне любил ее эту милую девочку, не понимая, зачем женился на Бланке, кому сделал хорошо? Или она просто не выдержала всей обстановки Англии, нового порядка, а может, она считала их семью пороком, но разве она сама не совершила грех? Он вовремя понял, в отличие от своего отца, что он натворил и как выйти из всей этой ситуации. *** Апрель—май 1992. Под нажимом матери Бланка захотела много, и Джозеф был просто не намерен ей это дать, не хотел делиться всем с ней, тем, что он заработал честным путем. Он не ожидал, что борьба примет такой характер, Джозеф думал, что мог бы дать ей отступные, и она вместе со своей мамашей уехала бы обратно, но ей зачем-то потребовались его собственность и часть акций. А потом... время не ждало — Эсме уже была на четвертом месяце беременности. Самого Джозефа это мало волновало, он привык к слухам о себе и привык к тому, как относятся все к их семье. Но еще Бланка решила вынести сор из избы, и теперь пресса мыла им кости, обсасывая подробности их семейных жизней. К ним и до этого прохладно относились, а теперь почти презирали. Зачем она вынесла это все на всеобщее обозрение? Чтобы насолить ему, конечно. Сегодня, на очередном заседании суда, он много думал. Почему он повторяет судьбу родителей? Но в тоже время у него хватило ума все исправить. Его адвокат посмотрел на него, записывая на листке новую сумму отступных, Джозеф молча кивнул, смотря на Бланку. Как он мог этой дряни, похожей на ангела, позволить так нагадить в своей жизни. У его брата и сестер давно были уже дети, но не у него. После того, как Банка убила их ребенка, он хотел уйти в запой, но лишь его выработанное с годами самообладание не позволило это сделать. Для него это было шоком, он ожидал, что с рождением ребенка у них все наладится, но, как оказалось, даже осознание не смогло им помочь, и теперь они сидят на разных скамьях, готовые кинуться друг на друга. Он ненавидел ее, она ненавидела его, и каждый винил другого. Адвокат озвучил сумму для Бланки, и мать стала ей что-то нашептывать, и она сказала, что хочет больше. Черт! Ну, сколько еще ей надо будет выпить его крови, чтобы она от него отстала и дала ему жить спокойно с Эсме, тем более что через полгода у них будет ребенок. Он назначил еще большую сумму, она что — решила его разорить таким образом? Однако ведь ее никто не просил приезжать сюда, никто не просил ее соглашаться стать его женой. Он даже ее не любил, когда они женились, — чего она тогда хочет от него? Бланка согласилась. Через месяц будут подписаны все документы и он будет свободен, это уже радовало. Он давно подумывал продать свою квартирку и купить нечто побольше, но сейчас было не до этого, он и так потерял много денег. *** Лето 1992. Больница вызывала в нем противоречивые чувства, хоть и он сам был врачом. Он сидел в кабинете Гарри, ожидая, когда позвонят и сообщат о Эсме. Мало кто знал, почему он стал врачом, он столько лет хранил в своем сердце тайну и данное им обещание, многое из памяти уже поистерлось, но только не та ночь, после которой он определил свое место в жизни. Сейчас многое казалось смешным, но тогда он жил чувствами, а не головой. Ему было всего-навсего шестнадцать, совсем молодой, когда он понял, что любит Фиону Харт. Он знал ее много лет — она жила в соседнем приюте для девочек. Эта курносая задорная девочка со смешными вишневыми глазами, с густой гривой темно-рыжих волос привлекла его, но была просто другом. Это было бунтарское время, и он был влюблен, только Фиона не отвечала взаимностью. Как-то она пришла к нему, они сидели во внутреннем дворике одни, и она призналась ему: — Я жду ребенка. Джозеф, помоги, — ей было только шестнадцать, и это поразило его, и это стало его прозрением, в тот день он повзрослел. Он не знал, как ей помочь, и через три дня ему сказали, что она упала с лестницы. Конечно, это не была случайность, и, оказавшись рядом с другом, он только и смог сжать ее руку. — Скажи, кто тот подонок, что сделал с тобой это? — спросил он, она ничего не ответила, лишь только разжала его пальцы. Для него это была трагедия, в ту же ночь он поклялся, что станет врачом и что не будет любить. Однако мужчина влюбился без памяти в Эсме, и сейчас ему было страшно, у нее были преждевременные роды; как врач, он знал, чем все это может закончиться. Например, Фредди и Беатрис тяжело переживали произошедшие, но они не расстались. Джозеф боялся ее потерять, Эсме была необходима ему, как воздух. — Джозеф, — Гарри вошел в кабинет. — Что-то случилось? — спросил он, резко обернувшись к нему. — Пока нет, успокойся, я сам бывал в такой же ситуации и пережил, — Гарри плеснул в бокал вина для брата. — Я с ума сойду, — прошептал Джозеф, кто-то позвонил, Гарри снял трубку. — Ну, что там? — Я тебя поздравлю: в нашей семье еще один наследник, — Гарри обнял его, а потом подтолкнул его к выходу. Джозефа переполняли разные чувства и эмоции, от счастья ему хотелось кричать. Только Эсме его беспокоила, она была бледная и натянуто улыбалась, но, неверное, это было больше от усталости, нежели чем от разочарования. — У тебя сын, — прошептала она. — Я знаю, — тихо ответил он. — Как мы его назовем? — он сжал ее руку, и Эсме не разжала кисть. — Чарльз Блейк, — предложил Джозеф. Эсме по-детски посмотрела на все — и почему она боялась его? Джозеф любит ее, и, самое главное, он был готов носить ее на руках, исполнять все ее капризы, дать все то, что она заслуживала. Она безмятежно уснула, просыпаясь с легким рассветом, все комната была залита светом и завалена цветами, ее любимыми белыми хризантемами. Все, что она хотела, она получила, она завоевала неприступного Джозефа; ведь все знали, что он не способен на любовь, но только ей он говорил: «Я тебя люблю» — и это было волшебно, это было настоящим. *** Сентябрь—декабрь 1992. Ли Харрингтон был местной грозой, преподаватели любили его за ум и остроту слова, девушки сходили с ума, потому что в этом полу-англичанине-полу-японце было какое-то своеобразное очарование. Еще у него была девушка, Стефания Аперсон, или Стиви, они оба были представителями высшего класса: он — лордовский сынок, она — дочь барона — и они выводили ее из себя. Оба. Кэрри не могла слушать голос этой Стиви, у нее просто не укладывалось в голове, как такая дура могла нравиться такому умному парню, хотя и сам Ли не очень-то нравился ей. Она увидела его впервые, когда стояла со стопкой книг у аудитории, болтая с Тиной Жоспен. Он засмеялся, и ей захотелось выцарапать ему глаза. — Ах, эта милая невоспитанная девушка! — воскликнул он, Кэрри подняла на него свои голубые глаза, в них за холодной ирландской сдержанностью можно было прочесть злость. — Для вас леди Холстон, — четко произнесла она, не отрывая глаз от его полных губ и ниспадающих на лоб темных шелковых волос. — Как учтиво, леди Холстон. Не врите, никакая вы не леди, — Кэрри снова подавила в себе порыв ударить его. — Мисс Лейтон, — ее окликнул профессор Берни, все обернулись. — У вас отличная работа, ваш отец, наверное, просто гордиться вами, а ваш прадед просто бы восхищался, а ваш прапрадед, профессор Грандж, наверное, плакал бы от радости. Вы умница. Кстати, мистер Харрингтон, советую вам поучиться у мисс Лейтон, хоть и она с первого курса, — внутри у Кэрри все ликовало от счастья и от того, что теперь многие знали, кто она. Кэрри понравилось то, что к ней стали приглядываться, тем более что во многом она преуспевала, и большинству стало казаться, что она вытесняет со своего Олимпа Ли. Кэрри, до этого скромная девушка, привлекла к себе многих парней, они хотели ее общения, но она не желала большего. Именно ее неприступность держала их всех рядом с ней. — Что ты делаешь? — спросил Ли. Он сел рядом с ней, заглядывая в ее книги и стопки исписанных листов, у нее был причудливый почерк. — Может, я помогу? — Я сама, — ответила Кэрри. — Слушай, я сама справлюсь, тем более что медицина — у нас это семейное. — Не нужно боятся помощи. — Я лазила в учебники отца с пятнадцати лет, так что я много что знаю, — он вздохнул, беря ее ладонь в руки. — Ты всегда такая? — она не понимала, что точно он имеет в виду, то ли ее женскую неприступность, то ли самостоятельность. — Всегда, до одиннадцати лет я была эгоисткой, считая, что должна разрушить брак отца и мачехи, думая, что кроме моей покойной матери он никого не любил по-настоящему. Но когда он ушел из семьи, я поняла, что не права, — начала она, не понимая, какой черт ее дернул рассказать о своей семье. — Мне было необходимо доказать отцу, что я такая же, как и все. Ее вдруг охватила злоба, потому что она не понимала, почему он так поступает с ней: то заигрывает, то делает вид, что она пустое место. Неужели все так и будет продолжаться, и все так же он будет играть на ее чувствах, или его это просто забавляет? Кэрри многое просто не понимала, она видела, как родители общаются на каком-то тайном языке, и каждое слово и движение что-то значит. Но все действия Ли для нее стали непостижимой загадкой. Больше всего ее вывело из равновесия то, что он собрался жениться на этой глупой девчонке, у которой на уме только деньги и она сама. Ночью она не могла уснуть, так как все время думала, что ей хотел сказать Ли, она ворочалась во сне и заканчивала за него фразу. Утром она кое-как собралась в университет, на лекциях почти спала, только иногда ее отвлекали от мыслей. В библиотеке было так тепло и уютно, что ее сразу же сморило, она почувствовала, как кто-то аккуратно берет ее за талию, щекой Кэрри коснулась мягкой ткани и, положив ладошку на чью-то грудь, стала спать дальше. Она не знала, сколько проспала и сколько потеряла времени, отведенного на прочтение книг. — Выспалась? — это был мягкий голос Ли, Кэрри подняла глаза, от его взгляда ей стало немного не по себе. — А я уже все прочитал, так что давай расскажу. — Ли, — прошептала она, уткнувшись носом в его свитер. — Не надо, я потом сама, если будет время. — Почему ты меня вечно отталкиваешь? — спросил он. — Какие же мужчины идиоты, — она приподнялась, Ли смотрел на нее заворожено. Ее бледно-рыжие волосы немного спутались, в глазах туман, она как сказочная фея, только сейчас он заметил у нее нелепой формы уши, как у эльфов, но это еще больше придавало ей очарования. — Почему «идиоты»? — вдруг вырвавшись из своих мыслей, проговорил он. — Потому что это истина в последней инстанции, — она опустила глаза, не понимая, куда делась ненависть с ее стороны и почему она откровенно с ним флиртует? — Вот он какой, женский ум, — заключил он, она ощутила, как его пальцы медленно поглаживают ее поясницу. — Кэрри... — Ли... — одновременно сказали они. — А если я порву с ней? Я не хочу этого брака, его только хотят наши отцы и сама Стиви, может, мне нравится другая леди, которую они считают не достойной меня, — она погладила его скулу. Его родители были богаты, но и ее не бедны, если подумать. Ее семья имела гораздо больше, чем он мог подумать. — И чем же она не достойна? — в ее голосе скользило притворство. — Ее считают ненастоящей леди, — переходя на шепот, ответил он. — Это почему же? Ее род насчитывается от времен королевы Анны, и пускай сослали, но это древний ирландский род, и она из старшей ветки, и уж точно носит титул леди. Ты не знаешь, как ее зовут? — что она не несет, она одернула себя, но уже было поздно. — Знаю, это ты! — и вдруг его губы накрыли ее рот, Кэрри задохнулась, это был совсем не поцелуй Рэя, это был поцелуй взрослого мужчины. — А еще она чертовски упряма и сводит меня с ума. — Ли, мы не должны, а как же Стиви? — это так она говорила из вежливости, но на самом деле ее совсем не беспокоил тот факт, что свершится с этой глупой блондинкой. — Да черт с ней! Давай попробуем, я скоро получу диплом и уйду в интернатуру, а потом я могу надавить на отца, а твой будет согласен? — ему просто хочется завоевать неприступный бастион, подумала Кэрри, но никак не влюбить ее в себя, она не видела намеков на любовь. — Ему все равно, он либерал, как и мой дед, — Ли снова поцеловал ее. — Мне пора домой... — Я провожу тебя, — она встала, ощущая, как дрожат ноги. — Нет, я сама, меня встретит Джозеф, мы поедем с ним в гости. — Съездим на Рождественские каникулы на Итальянские озера? — ну, что, он играет с ней, как кошка с мышкой, ее просто захлестывала обида. — Нет, не поеду. Если только у нас будут раздельные номера, а у меня будет ключ, чтобы прятаться от тебя, — они были уже внизу, в холле, она натягивала на себя пальто и красила губы. — Какая ты неприступная, — они вместе вышли на улицу, Ли заметил молодого мужчину, конечно, они с ним были похожи, но ему казалось странным, что этот двадцатисемилетний мужчина — глава крупной компании. — Тебя долго ждать? — спросил Джозеф. — Бетти убьет, а нам еще ехать. — Я уже иду. Пока, Ли... — О, Ли Харрингтон, — воскликнул Джозеф. — Ну, что ж, пока, — Джозеф посадил племянницу в машину, сел за руль; долго молчал, но потом начал разговор: — Не водись с ним... — Это еще почему? — он сам-то не намного старше ее и еще указывает — да как он смеет! — Пять лет назад я купил у его отца акции для Холли, потому что он нам мешал нормально работать, его дед знал Виктора. Харпер был еще порядочным, но вот его сын Джойс нет, жаль, что Роберт в свое время не обнаружил его замешанность в деле Армана МакОллы, — Кэрри молча, думала: неужели Ли обо все этом знает и просто ей мстит за то, что ее отец и дядя так обошлись с ними. — После этого они начали разоряться, и, насколько я знаю, Джойс хотел его женить на Аперсон, так что подумай об этом. После выходных она приехала в город с тяжелой головой, одна мысль в которой была хуже другой. Это была и месть. Кэрри перестала отвечать на его звонки, избегала Ли в университете, а когда пришли Рождественские каникулы, уехала в гости к деду в Дж-Хаус. Ей нужно было время, чтобы все обдумать и все решить для себя сейчас. Позже ей уже не будет больно, потому что она еще больше привяжется к нему, а он просто наплюет ей в душу. Кэрри всегда подходила ко всему с холодной головой и трезвым умом, во всем важен контроль, именно это позволяет выжить в современном мире. *** Весна—лето 1993. После каникул она старалась держаться отстранено от Ли, сам он совсем не понимал, чем вызвана такая перемена настроения. Что же она хотела от него? Кэрри не отвечала на его звонки, в институте скрывалась от него, она боялась встречи с ним больше всего на свете. Слухи о его разрыве со Стиви быстро разнеслись, но это не было подтверждением его честности и намерений. Несколько месяцев Кэрри изводила себя ненавистными мыслями о нем. Она уже точно знала: он хотел ей отомстить, сделать больно, а потом уж добраться до ее отца и дяди — хотя иногда, холодными ночами, она хотела его теплых объятий, но потом она гнала их от себя, боясь запутаться в паутине лжи. — Кэрри! — он окликнул ее в одном из полутемных коридоров. — Я хочу с тобой поговорить. — А я — нет! — отрезала она. — Черт тебя подери! — он тихо выругался. — В чем дело? — Я думала, ты мне объяснишь, — ее голубые глаза окрашены холодной сдержанностью, но за этим скрывалась ненависть. Его губы мягко скользнули по ее шее, он вдавил ее в какую-то нишу. Все это до боли было греховно, Кэрри хотела воззвать к помощи остатки разума, но с каждым его поцелуем теряла самообладание, и тело предательски стало отвечать на ласки. Она тянулась к его пальцам и ласковым рукам, что-то внутри нее говорило, что он делает это из мести, но второй голос шептал о том, как ей хорошо. — О Боже, — тихо вскрикнула она, чувствуя, как ноги подкашиваются; Ли удержал ее, не позволяя упасть, только по-кошачьи смеялся, доводя ее до потери пульса лишь только одними поцелуями и объятьями. — Посмотри на меня, — прошептал он, она открыла глаза, готовая сказать ему одну правду о себе, но смолчала. Кэрри ощутила его натиск, она вскрикнула, и только тогда его словно ударило по голове. Она была в шоке от того, что произошло, и счастлива от подаренных им ей эмоций, но что же делать ей дальше, она не знала, она терялась в своих мыслях, эмоциях и догадках. «Неужели она не о чем не сожалела?» — в сотый раз спрашивал себя Ли. Он знал, что время уходит, и что он заканчивает учебу, и что больше у них не будет частых встреч, как бы он ни хотел, но Кэрри старательно избегала его, не хотела больше его видеть и не хотела с ним общаться, она точно знала, что ему нужно было от нее, и она не хотела, чтобы ей пользовались. Сильная натура бунтовала при любом проявление насилия в отношению к ней, она не терпела никого насилия, а уж тем более, когда ее хотели к чему-либо привязать, поэтому ее и прозвали Невестой Ветра, как в свое время ее тетю. Кэрри предпочитала быть независимой, и все это видели. Только она сама не замечала, как повторяет ее судьбу, но в то же время она шла своим путем. Так же не сложились из-за лжи и недопонимания отношения с Ли, хотя она любила его, она только спустя время это поняла. Хотя она рада была, что Джозеф избавил ее от мук любви. Как-то вечером она пришла в пустой ресторан, где, кроме нее и еще одного посетителя, не было ни души, заказала рыбу по-ирландски, слушая прекрасную игру на рояле. Кэрри ковырялась в своей тарелке, когда он подошел к ней с бутылкой «Шардене». Мужчина сел рядом с ней, она обратила на него свои голубые глаза. Она, молча, смотрела на него, изучала. Он был намного ее старше, в нем она видела стержень и силу, опыт и знание. Его золотисто-зеленые глаза ярко горели. Они встретились взглядами. Он приблизил к ней свое лицо и поцеловал. Кэрри могла бы его оттолкнуть, но что-то притягивало ее к нему, она запустила пальцы в его пшеничные волосы, другой рукой обводя овал его лица и слегка кривой нос. — Мисс... — Кэрри. — Ретт, — ответил он. — Ретт Хауври. Их отношения развивались стремительно, Кэрри и заметила, как он втянул ее в водоворот чувственности и эмоций. Ретт не перегибал палку и не просил ее стать своей любовницей. С каждым днем она узнавала его все больше, он был добрым и веселым, нежным и галантным, он знал, что нравится женщинам. Ли не искал больше встреч с ней, а она думала, что забыла его, но, как оказалось позже, не смогла его вычеркнуть из своей жизни. ГЛАВА 60 Надо использовать любой, пусть даже самый маленький шанс, чтобы стать счастливым. Джоджо Мойес, «Ночная музыка» Октябрь 1993. Возвращаясь после очередной вечеринки, Бетти вбежала в дом. Давно бы ей было пора заканчивать такие вечеринки, ей было всего тридцать восемь, в свои годы она по-прежнему сияла. В ней было какое-то очарование, шарм, мужчины все так же млели от взгляда ее зеленых глаз, хотели прикоснуться к ее фарфоровой коже, они хотели ее, а она перестала думать о том, как своими действиями будит плотские желания в них. Она прошла в гостиную, налила себе вина. Куда она катится? Пьет после очередного пьяного вечера... — Мам, там Али, — она повернулась, на лестнице стояли Рэй и Грэй. — Что случилось? — она поставила бокал на столик, слегка расплескав вино. Ночь она провела в клинике вместе с детьми, она не смогла их оставить дома, думала, к утру все прояснится, но, как оказалось, все было безнадежно. Она разрыдалась: она плохая мать, плохая жена; все эти годы она только и думала о себе, своей карьере; делала все, чтобы стать яркой и знаменитой, но забыла о своей семье. Ее дочь умирала, а она в это время пила в компании ненавистных ей людей, она заигрывала с ними, флиртовала! Бетти, впервые за много лет, чувствовала себя поверженной. Фредди нашел жену у палаты, она была такая бледная, такая растерянная. Она показалась ему ребенком, маленькой девочкой, которую он помнил. Совсем не накрашенная, а вернее, со стертым макияжем, небрежно одетая, слезы катились градом по ее щекам. Увидев его, она кинулась в его теплые объятья, он гладил ее спину, успокаивая, как он мог. Она все рыдала, у него у самого сердце разрывалось. — Ну что ты плачешь? — он сжал ее лицо. — У нее лейкемия, и это, похоже, безнадежно, наша дочь умирает. Скажи, за что мне все это? Господи, это я виновата, я проглядела! Я так виновата! — она захлебывалась в слезах. — Я так устала терять, деда, родителей, Марка, дочь, я теряла наших детей, я так больше не могу, Фредди! Я так больше не могу! Муж снова обнял ее. — Не вини себя, ты тут не причем, — у него у самого бежали слезы. — Я виновата. Ох, если бы не выставила тебя из дому, если бы я не встречалась с Брайаном, все было бы по-другому. Я так виновата перед тобой, боже мой... — Он сжал ее крепко в объятьях. — Не вини себя. Если кто из нас виноват, так это я, — он мягко гладил ее волосы, ощущая аромат имбиря и ванили, который он успел забыть. Гарри пригласил их в палату, за ними вошли их дети. Аллегра, эта солнечная девочка, лежала на постели, такая бледная, такая уставшая. Ее зеленые глаза лихорадочно сияли на белоснежном лице, каштановые кудри в беспорядке были на подушке. Фредди стиснул руку Бетти, зная, что супругу подведут нервы, и она наверняка упадет в обморок. Аллегра позвала Рэя; он присел у ее постели; Фредди только сейчас заметил, каким стал его сын. Он был совсем взрослым. Мужчиной. За неделю в жизни Бетти все изменилось; на похоронах дочери она помирилась с отцом, она не ожидала этого, но под нажимом чувств простила ему все, как и он ей. Она сама себе удивлялась, сама не понимала, почему уступила ему и почему он пошел ей навстречу: — Мне очень жаль, — прошептал он. Так впервые Роберт познакомился с внуками и понял, как коротка была жизнь, как он много потерял, за эти семнадцать лет они много потеряли и мало что приобрели. Он не видел дочь столько лет, не общался с ее семьей! — Не надо, — отмахнулась она. — Все хорошо, папа. Я простила тебя, я сама вела себя, как дура, все эти годы. Я... я... — Бетти была готова разрыдаться. — Это я должен был примириться с твоим браком, с твоим упрямством. Вы померитесь с ним, он же любит тебя, — Он обнял ее. — Нет, папа, нет. Сейчас все сложно, во мне столько эмоций! Она ждет от него ребенка, а зачем ему плохая жена и мать. Пора мне рвать со сценой. Я решила преподавать, хватит мне плясать, я слишком стара для этого, — Роберт улыбнулся ей, мягко смотря на нее. Его дочь давно выросла, теперь понятно, почему ею так гордился Виктор. Она была благородная, чистая, настоящая, в ней не было фальши. Бетти хоть и делала ошибки, но она признавала их, как и любая женщина проявляла слабости, но, в отличие от Флер, она не пряталась за маской примерной жены и матери. Вот почему мужчины сходили по ней с ума и хотели ее заполучить себе, она была мечтой, лесной фей, коснуться которой — божья благодать, и те, кто не получал этой возможности, хотели растоптать это чувство прекрасного. Роберт смотрел на гроб внучки, переведя взгляд на остальных внуков. Когда похороны закончились, Бетти решила уехать из Аллен-Холла и провести немного времени в Лондоне. Бетти прошла в спальню, Фредди — следом за ней. После похорон женщина все еще ощущала боль внутри себя, раньше она смеялась над другими, когда другие теряли детей и хотели невозможного, например, найти ребенка их сына или что-то в этом роде, — но сейчас ей было не до смеха. На ее лице он видел изможденность. «Я так устала страдать», — сказала она ему. Фредди тоже устал страдать мучиться угрызениями совести, сомневаться в ней, в них. Вся их жизнь была не такой радужной, не той, что он себе нарисовал, когда-то женясь на ней. А кто сказал, что будет легко? *** Декабрь 1993—март 1994. Ветер переменился, за тот год, что она встречалась с Реттом Хауфри, он сохранили платоническую чистоту их отношений. Он заново знакомил ее с Лондоном, заново открывал ей просторы и сердце. С ним было так трепетно и легко, он будил в ней все самое прекрасное, но он не клонил ее к большему, догадываясь, что в ее прошлом было что-то, причинившее боль. Летом они сидели под сенью деревьев, и он до безумия осыпал ее ласками; Кэрри теряла разум с ним. Она не видела его полтора года, и что с ним стало, было уже не так важно. Поговаривали, Ретт женился на богатой наследнице, уехал куда-то, поссорившись с отцом. Кэрри совсем не ожидала увидеть его в клинике ее отца. Она зашла в один из промозглых декабрьских дней к нему в клинику, Холли встретила ее в приемной, что-то весело рассказывая, только сама Кэрри не слышала ее слов. Она проводила ее до кабинета Гарри, Кэрри забрала материалы, нужные для учебы, и поспешно вышла. — Кэрри, что ты тут делаешь? — она медленно обернулась, увидев перед собой Ли; кровь застучала в висках. — Это кабинет моего отца, — мягко ответила она. — Он сейчас в «Лейтон и Ко», а мне срочно нужны его документы. А ты, ты что здесь делаешь? — Работаю терапевтом, — она отвела в сторону глаза. — Мне пора, меня ждет Ретт, — она заметила, как на лице юноши промелькнула искорка ревности. Кэрри, не говоря больше ничего, ушла. Ее опять одолевали глупые сомнения. Ли стал искать с ней встреч, а она стала отвечать на эти предложения. Он просто заново ее узнавал. Когда ей сказали, что он поссорился с отцом, девушка поняла, что тогда не было места гневу и мести. Какая же она была глупая! Но все запуталось еще больше, она не могла отказаться от Ретта, которому подарила себя. В его объятьях она познала себя, он показал ей, какой она может стать, что может дать мужчина женщине, а она — ему. Чувственность тесно переплеталась с виной, терзавшей ее по утрам. Утром она была готова сказать ему «нет», но с приходом темноты все менялось. Ли окончательно спутал ее карты, когда она оказалась в его постели. Все произошло как-то неожиданно, обычный ужин перерос в нежную ночь. Укрытая покровом ночи, опутанная дымкой темноты, в его руках она пережила самое великое потрясение. Его пальцы нежно скользили по ее коже, его губы стали неиссякаемым источником наслаждения. Этот молодой мужчина разъяренно раздел ее, давая понять, что она принадлежит ему и больше никому. Не говоря ни слова, она мгновенно оделась и вылетела из квартиры, весь вечер ей только и оставалось молиться, чтобы Ретт не ощутил запах другого мужчины. Он ничего не заметил, но она продолжала разрываться между ними. Ей придется сделать выбор. На одной из улиц Лондона она прощалась с Реттом, Кэрри сбивчиво объясняла, почему она выбрала Ли. На чашу его весов перевесило признание, что Ли отвез ее в Брайтон, хотя погода не позволяла в полной мере насладиться морем и тишиной. Именно на берегу холодного моря он сказал ей три заветных слова, и она ответила взаимностью. Кэрри расцвела, переехав его тесную квартирку, она испытала настоящую прелесть и радость любви с ним. Но порой любое счастье бывает окрашено в темные тона. Почему она не придала значение черному «БМВ» у их дома, почему она решила, что это ничего не значит? Только возвращаясь глубоким вечером, Кэрри осознала, что все это значит. Кто-то зажал ей рот, она пыталась сопротивляться, но попытки оказались тщетными. Какая-то здоровенная детина втолкнула ее в эту черную машину, открыв глаза, она услышала: — Не пытайтесь кричать, моя дорогая, — Перед ней сидел мужчина, но в темноте она не могла разглядеть его, она подавила в себе приступ страха и ужаса. — Вы знаете, кто я? — она мотнула головой. — Я — Джойс Харрингтон, отец Ли, маркиз Белли-Мор, а вы — шлюха, что мешает ему жить! — Не смейте меня оскорблять! — крикнула девушка. — Из-за вас он ушел из семьи, из вас он стал нищим доктором, — Она слушала эту тираду и хотела расцарапать ему лицо: Ли сделал этот выбор вполне осознанно, и никто не просил его этого делать. — Мы любим друг друга, — Кэрри пыталась придать своему голосу воинственности, но вместо этого слышалась слабость. — Любите столько, сколько хотите, только не портите ему жизнь. Ваш любимый дядюшка итак попил мне много крови. — Вот оно в чем дело, — она в темноте стала наконец-то различать черты его лица. Он-то не был похож на азиата, как Ли. — Но ваши дела нас не касаются. — Только помните, Джозеф Лейтон много хочет, смотрите, как бы они с вашим отцом не продали вас какому-нибудь старикашке, — он засмеялся. — Я хочу, чтобы вы навсегда исчезли из жизни Ли и попросили его вернуться в семью. — А если я этого не сделаю? — Кэрри бросила ему вызов; мужчина заметил, как ее голубые глаза мерцали в темноте, и подумал, что она плачет, но это была злость. — Тогда я расправлюсь с вами и вашей семьей, поверьте, мне легко это сделать. Вашего отца и дядю объявить в махинациях очень просто, — поначалу все ей показалось бредом и простой угрозой, но его взгляд говорил, что он готов на многое. — Отпусти молодую мисс, ее ждут. Кэрри вытащили из машины и она, бледная, как мел, побрела в подъезд. Ли уже был дома, она боялась его расспросов, боялась его взглядов, внутри нее все дрожало от страха. А как же Бетти, как же она справлялась все эти годы с угрозами? Она же смогла как-то противостоять всем, но Кэрри забыла одно: Бетти заплатила за независимость своим покоем. Утром Ли проснулся от ощущения пустоты. Он посмотрел на подушку, там лежало ее письмо, наверное, убежала к Ким, подумал он. Ли, любимый, Я должна это сделать, иначе пострадают не только ты и я, но и моя семья, несмотря на ее могущество. Прости меня и не ищи меня. Я очень люблю тебя, я так люблю, что предпочла исчезнуть из твоей жизни, а ты помирись с отцом, сделай это ради меня, любимый. Твоя навеки Кэрри Он-то и не думал, что когда-нибудь отец вмешается в их жизнь и, конечно же, припугнет Кэрри в первую очередь, и она сделала благородный шаг, не сдержав порывы своей молодости. Отец боялся, что какая-нибудь вертихвостка разобьет ему сердце. Кэрри напугала его: она независима, и ей плевать на высший свет и связи, — а Джойс боялся потерять все и в первую очередь положение в обществе, что могло бы случиться из-за Кэрри. Кто-то позвонил в дверь, Ли со стоном встал с кровати. — Кэрри, это ты? — Нет, я, — перед ним стоял Джойс, Ли сглотнул, смотря холодно на отца. — Надеюсь, эта дрянь ушла? — Значит, это ты! — прошипел он. — Да, я! Я не хочу, чтобы, как твоя мать в свое время бросила тебя, она бросила твоих детей, — Ли вздрогнул. Его мать была милая японка, дочь бывшей гейши. Встретив ее в Стране восходящего солнца, отец Ли сразу же влюбился; он женился на ней, несмотря на запрет родителей; у них родился сын, а потом та женщина тихо, по-английски ушла. — А ты не думал, что из-за тебя она ушла, бросив нас? — Ли смотрел в окно, гадая, какие эмоции выражает лицо отца. — Это же из-за тебя она ушла... — Как ты мне можешь бросать такое! В лицо?! Ты ничего не знаешь! — Ли обернулся. — Знаю... — Тебе было всего девять, ты ничего не понял, — Джойс кипел. — Знаю: это ты и бабушка сломали ее. Ты и она вечно давили на нее, отняли все ее прошлое, заставили принять чужое. Вы хотели, чтобы она очаровывала, как Флер Лейтон, но Флер ее муж прощал все, а ты — нет. Ты вечно ее ревновал, и в один день она просто ушла. Мне она сказала, что любит меня, но так будет лучше для нас всех, — Ли долго хранил эти мгновения в своем сердце, он никому не хотел отдавать эти минуты, которые грели его душу в миг одиночества. — Я люблю Кэрри, а ты хочешь женить меня на богатой дуре, хотя и Кэрри отнюдь не бедна! Ее прадед дружил с твоим отцом, ты знаешь ее родителей, — Ли отвернулся от отца снова, готовый разбить что-нибудь, как часто делал в детстве. Кэрри появилась на пороге квартиры Полли и Айка, молодые люди помирились неделю назад. Четыре месяца назад она выгнала его из своей жизни, она дошла до пропасти, поехав к Софи в Эдинбург, там она укрепилась в мысли, что они вправду любит ее, только Айк запутался в себе и в их отношениях. Она устала без него и сама пришла домой, смотря в его бесконечно нежные глаза. Как же она была глупа, она только и делала, что занималась его карьерой и вечеринками и совсем забыла добавить перца в их брак. Это был февраль, в то время хотелось спрятаться в теплом пледе, остаться перед камином и до бесконечности любить друг друга. Полли без него не жила, не дышала, только он давал ей представление о жизни, теперь она наконец-то постигла, что значит чувствовать жизнь в объятьях мужчины. Молодость — время ошибок, даже зрелые люди совершают их, едва лишь некоторые женщины могли прощать, и она смогла просить его, понять, почему он это делал. Какая-то странная интуиция заставила Ли поехать на Олд-Комптон-Стрит, в Сохо, где жила ее кузина Полли Руммерс. Правда, сначала ему пришлось заехать в госпиталь — надо было все сказать Гарри о них с Кэрри. Гарри сегодня был в клинике, и Ли несказанно порадовался этому. Гарри хорошо к нему относился (сыновья были еще малы, чтобы определиться с профессией, а Кэрри подавала надежды, но Ли напоминал ему себя). Гарри помнил, как этот парень пришел к нему устраиваться на работу, врач отнеся к нему насторожено. «Чего вы хотите, мистер Харрингтон?» — спросил Гарри и получил сбивчивый ответ: «Быть похожим на вас», — лесть понравилась Гарри. Ли вернул Кэрри в их тесную квартирку на Пеги-Стрит, теперь у них была поддержка ее семьи. Любовь — такое важное чувство, любовь, как живительный источник, — неиссякаемое наслаждение и вдохновение. Они обрели себя, как трудно бы это ни было. Ли стиснул Кэрри в объятьях, жадно целуя ее в губы, он желал владеть всей ее душой, ее телом и жизнью. Кэрри прижалась лбом к его плечу, гладя высокие скулы. — Не отпускай меня, — прошептала она в темной ночи, опутанная страстью и нежностью. — Я с тобой, я всегда с тобой, — его шепот опалил ее, слезы счастья скатывались по вискам, оставаясь в волосах. Мир перестал для них существовать, они так много вместе пережили, что все остальное стало пылью. Где же она слышала эти слова? *** Апрель 1994. В Аллен-Холле веяло прохладой, апрель выдался на редкость теплым. Ветер перебирал молодую травку, мягкое солнце грело спину, буйным цветом пылали тюльпаны. Только вчера они все отмечали день рождения хозяйки поместья, ей исполнилось тридцать девять, для женщины это страшный возраст, для мужчины же рассвет женской красоты. Бетти укуталась в накидку, чувствуя в себе трепетное чувство, она уже забыла, что это такое. Три дня назад она узнала, что ждет ребенка, поначалу она испугалась, боясь повтора прошлого, но потом успокоилась и даже решила, что, беременная, обязательно поедет на свои последние гастроли. После двадцати лет на сцене она решила распрощаться с ней навсегда. Он нашел ее в Мраморной гостиной; Бетти сидела в кресле перед камином, огонь освещал ее; Фредди опустился перед ней на колени, как котенок, кладя голову к ней на колени. Она оценила эту ласку. — Что тебя приводит в смятение? — спросил Фредди. — У меня есть две новости, я не знаю, что ты ответишь мне, — она сжалась, вытянув из его ладоней свои руки. — И что же это, какие тайны мне еще придется узнать о тебе? — в его голосе скользило презрение. — Я жду ребенка, — проронила она, он взглянул в ее чистое лицо, как у ребенка, нежно коснулся ее щеки. — Но?.. — Мне страшно, — сказала она, — что наши дети это не примут. Только Грейхем, потому что он приемный. — Наши дети мудрые. Я боюсь за тебя... — Мне не надо зацикливаться на себе, я буду работать и поеду на гастроли, тем более последние в этой жизни, а потом, в декабре, мы начнем новую жизнь. — Все у нас получится, — помолчав, сказала она, и это его успокоило. Ведь случилось же чудо, ведь смогла она со своим диагнозом забеременеть, значит, была на то воля неба, значит, на то была воля Бога. *** В Гарден-Флауверс Джозеф ощутил счастье по-настоящему. Хотя дом был очень маленьким, он порой не понимал, почему Фредди и Бетти со своими деньгами купили его, правда, было все-таки какое-то очарование. Небольшой холл, от которого расходились двери во все комнаты... нет, Гарден-Флауверс не был великолепным Гарден-Дейлиасом, но Джозеф не любил фамильный дом, слишком много неприятных воспоминаний, связанных с ним. За два года много что изменилось в его жизни. Ему почти тридцать, он молод и преуспевает. Отец уже привык к его вспыльчивому характеру, а остальные родственники давно нашли с ним общий язык. Но в его сердце была зияющая рана, он боялся, что его жена бросит его или предаст, как в свое время это сделала его мать. Ему было не понять всю полноту чувств, что испытывал его отец, почему все так сложилось. Эсме же старалась бороться с его темными демонами, но безрезультатно, в конечном итоге, она смирилась с их присутствием в его душе, все, что ей осталось сделать, — это только сгладить углы. Джозеф все же был счастлив, Эсме ждала очередного ребенка, и в этот раз он мечтал о девочке, он верил в их счастье и будущее, которое не будет омрачено. У его любимой сестры Флоры наконец-то родился долгожданный ребенок, они назвали мальчика Районом Филиппом. Все менялось, ничего не стояло на месте. Джозеф надеялся — то, что не смогли сделать их родители, их дети осуществят. Все что им нужно — только стремиться... *** Ночью Диана вышла на балкон, слушая теплое дыхание ночи. Пальцы впились в мрамор, ощущая его холод. Женщина немного поежилась, вглядываясь в ночное небо. Прошло восемь лет, одинокие восемь лет, которые она доживала без него. Уже давно ушли в мир иной сестры, их друзья, из их дружной компании осталась только она. Все свою сознательную жизнь она боялась остаться без Виктора, без его любви и внимания, пережить катастрофу семьи. Но сейчас ей было легко, она наконец-то увидела покой, они все примирились, научились жить в любви и доверии. Диана прошла в свою постель. Она знала: сегодня ночью она увидит его вновь, почувствует его нежное дыханье на щеке, ибо сегодня она спокойна. Она сделала то, что хотел Виктор, — примирила всех. Только ее безграничная вера помогла Лейтонам, осталось лишь вернуть Флер домой, но это дело времени. Диана медленно закрыла глаза, она чувствовала его рядом, так близко, что от счастья сердце переставало стучать. Оно стремилось к Виктору, ее любимому мужу. Эта была трудная жизнь, но все же грандиозная, от самого начала до сегодняшнего дня. Время великих свершений, время великих перемен и великих войн, время Триумфа и Трагедии, время кружевных хитросплетенных узлов, время боли и счастья. Но они прошли по своей дороге, по своей трудной дороге, обретя себя. *** Лето 1994. Просматривая почту, Рэй нашел там письмо для себя, в котором сообщалось, что его зачислили в архитектурный колледж со стажировкой в одной из лондонских контор. Элен заглянула в его письмо, он резко ущипнул ее за нос. Через неделю он останется один в этом доме, а все уедут в Аллен-Холл, хотя хорошо, что он начинает свою жизнь. — Чертовка, — смеясь, сказал он сестре, — что я буду делать здесь без вас? — Жить, водить баб, пить, курить. Ну, что еще делает молодежь? — она улыбнулась ему. — Ну уж нет. Я не буду это все делать, — он положил письмо на стол, видя коробки, — все переезжали, оставляя его одного в этом огромном доме. Такое уже происходило много лет тому назад, когда его дедушка оставлял дом Бетти. — Да, да, Рэй же у нас однолюб, — тихо сказала Элен, уколов при этом его чувства. — Я сочувствую тому бедняге, что свяжется с тобой, — Рэй увидел странное выражение на ее лице. — Что, кто-то уже есть на примете? — сестра надула губы, зная, как Рэй беспокоится о ее чести. — Что, это Джонатан?! Элен была влюблена в его друга детства, Джонатана Харриса, сына обеспеченных родителей, владеющих типографией. Элен привлекло то, каким он стал; чем-то они с Рэем были похожи, но все же были разными. Джонатан был таким же высоким, как Рэй, таким же крепким, спортивным, а от одного взгляда карих глаза из-под копны рыжих волос у нее сердце замирало. Недавно он ответил ей взаимностью, увидев в тринадцатилетней девочке красавицу. Он не целовал ее, не обнимал, но взгляд говорил о большем. — Да, — прошептала Элен. *** Открыв дверь лондонского особняка, Флер заметила, как здесь все изменилось. Она не была здесь долгих тринадцать лет. Она часто встречалась с Алисой в Штатах, но дочь все больше и больше вызывала неприязнь, она стала той богемной дамочкой, которой она представляла себе Бетти. В доме было тихо, Роберт даже замки не поменял, как все это было странно. — Роберт! — позвала она, из кабинета кто-то вышел, но это был вовсе не ее муж, неужели он... продал дом? — А где Роберт? — Он давно здесь не живет, в последние два года он поселился в Кленовой Роще, — неизвестный вышел на свет, и она в нем увидела Фредди, таким, каким запомнила его. Потом она увидела его глаза, этот знакомый взгляд просто пронзил ее. — А ты Рэй? — робко спросила она, зная ответ, зная, что это ее внук. — Да, я Рэй Бульдасар, — просто ответил он. — А вы кто, зачем вам дедушка? — «Дедушка»? Она даже вздрогнула от этого слова, — неужели Бетти померилась с отцом? Это было невероятно, а может, просто Роберт нашел контакт с внуками? — Я твоя родственница, а где твоя мама? — ей необходимо было увидеть Бетти. — Она в Европе, на гастролях вместе с отцом, — Рэй налил гостье вина. — Вы не ответили на мой вопрос: кто вы? — Я Флер Лейтон, знаешь, кто я? — Рэй отвернулся, он был не готов к такому повороту событий. Перед ним стояла его бабушка, выглядящая очень молодо, хотя ей было около шестидесяти лет, было видно, как она страдала, хотя все это могло быть притворством, наверняка у нее закончились деньги, и она приехала за ними. Как же это все мелочно! — Да, — с придыханием ответил он. — Вы жена деда, та женщина, что родила мою маму, и та... — Что чуть не разрушила ее жизнь, ты это хотел сказать? — она присела на диван, оглядывая гостиную, замечая, как все изменилось. — Кому теперь принадлежит этот дом? — Мне, но по документам маме. Дядя Джозеф поменял наш старый на этот, — она изумленно посмотрела на него. Значит, Бетти и с Джозефом наладила отношения, хотя именно из-за Джозефа все и произошло, именно из-за него они поссорились с Робертом, и она уехала. — Мне жаль, — скрывая дрожь в голосе, проговорила она, хотя Рэй заметил это. — О... как я была слепа все эти годы. Я поеду в Кленовую Рощу к Роберту. — Просить прощение у деда? — довольно резко спросил Рэй. — Да, замаливать прошлые грехи. Флер добралась к ночи. Дом все так же был окружен кленами, которые шумели кроной, в доме горел свет, значит, Роберт был там. Она посмотрела на дом, который они когда-то строили вместе, вспомнила, как выбирала проект, такой, чтобы и в доме все было отделано кленом. Она вошла — все та же прислуга, словно время ничего не тронуло. Флер втянула в себя знакомый аромат дерева, повсюду были цветы. Наверное, Роберт все так же пьет и все так же водит дешевых актрис, но ей было необходимо с ним поговорить обо всем. Она столько лет разбиралась в себе, в их жизни, думала, анализировала, искала просчеты. И поняла, что это она сама позволила разрушить их брак, в тот день, когда она лежала в постели и мечтала после бурной ночи пришел Арман МакОлла, он взял ее силой, после этого она не могла больше смотреть в глаза мужа, ей было проще закрыться от него и не показывать свои чувства, легче было поверить Арману, чем своему сердцу. — Где он? — спросила она. — В кабинете, — тихо ответили ей. Она открыла дверь и вошла, увидев мужа и... второй... это был их сын. Как же он был красив, у него было мужественное лицо темно-рыжие волосы и взгляд голубых глаз, обрамленный пышными ресницами и густыми бровями. — Флер, — прошептал Роберт, он поставил бокал на стол. — Что ты здесь делаешь? — Я была в Гарден-Дейлиас и узнала, что ты давно там не живешь. Ты отдал дом Бетти? — спросила она. — Нет, нашему сыну, но он отдал его Бетти. Кстати, Джозеф, это твоя мать, — Джозеф взял ее руку, она видела в его глазах боль и отчаяние. — Вы решили вернуться и сделать всем еще хуже? — спросил Джозеф, она быстро посчитала: сыну этим летом будет тридцать один год, — женат ли он? Флер заметила обручальное кольцо, значит, Джозеф женат, но кто она, есть ли у него дети? — Нет, — прошептала она. — Я так перед всеми виновата. Потом они долго говорили. После Джозеф уехал домой, а Роберт и Флер остались вдвоем. Она плакала в его объятьях, молила прощение и снова рыдала, рассказывая, как докатилась до такой жизни. Он всегда любил ее, и в этот раз лед в его душе оттаял. В эту ночь они любили друг друга, ведь сила прощения — это самая великая сила, что только может быть на свете. Спустя годы, они снова нашли друг друга, это было не сострадание, а любовь, что жила в них всегда, и ничто не смогло убить это чувство. Флер поняла, чего ей не хватало все эти годы: дома, семьи, мужа, детей. Но ей предстояла встреча с Бетти, и самое главное, чтобы дочь нашла в себе силы простить ее. ГЛАВА 61 Как прекрасна юность! Как блистательна она в своих иллюзиях, стремлениях и мечтах. Лонгфеллоу, 1874. Ноябрь—декабрь 1994. У Полли родилась девочка, нареченная Камиллой Розой Руммерс; Айк просто летал от счастья. Он до сих пор не знал, что способствовало ее возвращению в семью. Иногда он догадывался, что Полли ездила в Шотландию к его любовнице. Но что сказала Софи Полли и что говорила Полли Софи, осталось большой тайной — вряд ли она ему признается. Хотя, когда она объявила о своей беременности, он решил больше не думать обо всем этом. Зачем отравлять себе жизнь глупыми мыслями? Теперь он только смотрел на женщин, не примеряя их на себя, как новое платье. Женщины его любили, глядели влюбленными глазами, но больше он не хотел погружаться в мир боли. Айк взял на руки дочку, напевая ей колыбельную. Полли спала на кушетке; муж накрыл ее покрывалом, подкидывая поленьев в камин. За окном бушевал сильный ветер, но в их доме было уютно. Камилла посапывала у него на руках, как же она была похожа на Джулию. Он восхищался своей тещей, в свои сорок семь та выглядела очень молодо, словно время остановилось. В их доме с Роджером стало больше шума, Патриция носилась. Как угорелая. Дженни преобразилась, Дилана и сам Айк мало видел, зато с Роджером у них сложились прекрасные взаимоотношения. Он знал мужчину еще с тех времен, когда заходил в его маленькую лавку за какой-нибудь антикварной мелочью. Жизнь замысловато все сплела: Дженни влюбилась спустя столько лет в Роджера, а он много лет знал этого музыканта. Роджер сразу же поздравил их, чего не сделал родной отец. Он заваливал Стивена и Камиллу подарками, и, когда мужчина приходил в их огромную квартиру, дети не хотели с ним расставаться. Айк положил дочурку в кроватку, поправляя покрывало супруги. Маленькая, такая трогательная и в то же время такая волнующая, ее красота будоражила его воображение с каждым годом все больше, она, как вино, с новым годом становилась крепче и ценнее. Вот такая уж особенность женщин их семьи. За окном продолжал бушевать ветер, но в душе было спокойно. Демоны куда-то исчезли. Скорее всего, их победила светлая, чистая, настоящая любовь. Но счастье настигло не только Полли, но и Бетти и Фредди. Бетти провела в этот мир новую жизнь. Фредди взял на руки теплое тельце, это была девочка, девочка, которую они так ждали. Фредди решил назвать ее Селестой Оннориной. Его старший сын приехал в роддом посмотреть на это маленькое чудо, но Рэй переживал сейчас особые чувства, он хотел погубить в себе любовь, сопротивляющуюся и просящую о пощаде. В его сердце было слишком много эмоций, но и у его избранницы сердце трепетало, как опаленное крылышко бабочки на ветру. *** Ноябрь 1995. За это время в жизни Рэя много что изменилось. Он много работал, хотя он был больше мальчиком на побегушках, нежели помощником. Его начальник Вильям Мелоуз был довольно грубым в общении человеком, но со своими клиентами он был сама вежливость. Он умело их убеждал, приводил к своему решению. Рэй же порой ухмылялся, видя, как можно решить проблему, как можно более изящней выполнить проект. Как-то эту ухмылку увидел мистер Мелоуз, он грозно посмотрел на него: — Что ты смеешься, студент? — спросил он. — Просто, — Он подошел, — здесь более простое решение, — Рэй быстро что-то начертил, показывая клиентам проект первого этажа дома. — А ты смышленый, парень, — мистер Мелоуз потрепал его плечу, когда ушли клиенты. — Так не скажешь, что на втором курсе учишься. Из тебя получится хороший специалист, только не женись рано — все испортишь. Снискав благосклонность, он привел своего друга Джонатана Харриса, эта блестящая двойка, как назвали их, была в фаворе. Вскоре им доверили вести некоторые проекты. Кто бы мог подумать: им нет и двадцати, — и такие преуспевающие. Девушки бегали за ними толпами, только Рэй не хотел отношений на одну ночь, а Джонатан был влюблен в его сестру, поклявшийся, что не обидит ее. Ей было уже пятнадцать лет, и она цвела в ту пору, как цветок розы. Хотя сам Рэй только смеялся по этому поводу, говоря, что когда-нибудь Джонатан забудет это ребячество и будет встречаться со своими ровесницами. После расставания с Лили Роуз он не хотел искать любовь. Расстались они тихо в одних из вечеров, что проводили всегда вместе. После бала прошло всего три месяца, и только потом они поняли, что ни сексуально, ни личностно не подходят друг другу. Они оба мечтали о карьере и строили планы, где не было друг для друга места, а потом Ли-Ро увлеклась другим, и это он заметил сразу же. Рэй, что не терпел предательства, просто предложил то, что они хотели оба, — остаться друзьями; даже спустя годы они не вспоминали об «этом минутном помешательстве». Этот другой был шеф-поваром в «Орсо», его звали Мартин Купер. Они познакомились на выставке современного искусства, и чувства захлестнули их так же быстро, как когда-то было и с Рэем. Он был потрясающем человеком, много знал, много читал и, самое главное, он был старше ее почти на тринадцать лет, но этот жизненный опыт не пугал девушку. Мартин не считал себя супер самцом, но почему-то женщины млели при виде его. Конечно, в нем было что-то магическое, Ли-Ро, например, любила его серо-зеленые глаза и жесткие черты лица, русые кудри и гибкий стан. Они были страстными любовниками, и спустя два месяца она переехала к нему, тем более что Кэрри и Ли недавно поженились и хотели быть только вдвоем. Рэй пожелал ей счастья, а она всей душой хотела, чтобы он встретил свою единственную любовь. Дженни спокойно отнеслась к таким поворотам в жизни дочери; никто не вникал в суть их расставания, а к Мартину все отнеслись тепло, ожидая, что скоро произойдет их обручение, а потом и свадьба. *** — Диего! — она хотела было повиснуть на нем, но наткнулась на тяжелый взгляд. Диего жестом остановил ее. — Карен, какого черта ты мне закатила эту сцену ревности?! — крикнул он. Вчера он сдержал себя, когда весь вечер в клубе она пыталась оттолкнуть от него двух девушек, которых он почти затащил в постель. С Карен Спаркс они дружили уже два года, вместе учились. Карен, безусловно, очаровательная девушка, но он был не намерен переводить их дружбу в разряд любви. — Я ничего не сделала, — поджав губы, ответила она. Она любила его, а он смотрел на всех остальных. Карен делала модные прически, безупречный макияж, одевалась так, что остальные мужчины сворачивали шеи, но Диего было все равно. — Хватит, Карен! Чего ты хочешь от меня? — Диего смотрел на нее, не моргая, отчего Карен сжалась. — Я... ничего, — запинаясь, сказала она. — Что у тебя за мысли? — он указал пальцами на копну темных волос, ее ореховые глаза пугливо опустились. — Я думаю о тебе, ты... — он грубо перебил ее: — Ты мне никто, Карен, — развернулся и ушел. Конечно, им было весело, он помогал ей с учебой, она часто подтрунивала над ним. Он никогда не относился к ней всерьез, воспринимая как «своего парня». Чтобы она ни делала, как бы ни пыталась пробудить интерес к себе, все было тщетно. Как же она мучилась, видя, как он каждую неделю клеит новую девицу, а через несколько дней даже не перезванивает ей! Неделю она не общалась с ним, Карен стирала сообщения на автоответчике, не поднимала трубку, она избегала его. После того как он отверг ее, она решила порвать с ним все связи. Ей надоело унижаться, терпеть его насмешки, его пренебрежение и его ветреность. Карен не хотела видеть его. Еще две недели она провела в Кенте у родителей, пытаясь выкинуть его из головы. Ей это почти удалось, но когда она сходила с поезда, ее встречал Диего. Карен резко дернулась в противоположную сторону: видеть его и не касаться — выше ее сил. Он догнал ее, хватая за локоть, притягивая к себе. — Карен... — Иди к черту! — она попыталась вырваться из его рук. — Карен... — Оставь меня! — ее сумка со стуком упала на пол. — Карен... — Диего прижал ее к себе, целуя в теплые губы. Он сломил ее сопротивление, она обмякла в его объятьях. Только в разлуке он осознал, как ему плохо без нее, без ее нежного смеха, озорных глаз. Он скучал по ней. — Поехали со мной? — Нет, — отрезала она и смогла наконец вылететь из его объятий, подхватив сумку. Она кинулась к выходу. Так легко она ему не дастся! Что он себе возомнил, решил, что поцелует ее, и она упадет к нему в ноги? Пусть мучается! Если захочет добиться ее, то придется приложить ему все усилия для достижения цели. *** Август—октябрь 1996. Наконец-то Грэй переехал на Стаффорд-Террас. Для него одного квартира оказалась просто огромной. Он быстро нашел работу — помощник к одному дизайнеру по мебели — хотя, как Рэй, не искал благосклонность. Лондон... этот город давно был его городом. Он мало вспоминал о той, прошлой жизни в Ирландии. Хотя он помнил отца и как тот отзывался о Бетти. Грейхем хранил фотографию своей настоящей матери, но Бетти заменила ее легко. Там была не жизнь, там его унижали постоянно за то, что он мечтал быть таким, как Виктор. Виктора он в живых не застал, зато любил с жадностью слушать рассказы Рэя. Он быстро прижился в этой семье. Бетти делала все, чтобы он забыл кошмары прошлого. Он смотрел на них всех и пытался найти внешнее сходство, хотя бы одно. У него были холодные голубые глаза, как у Элеоноры, например, или такой же вздернутый нос, как у Гарри, или же такие же рыжие волосы, как у Флоры. А все дружно говорили, что он похож на Виктора, как и Джозеф — на него. Первым, с кем подружился Грей, был Рэй, тот протянул ему руку, и с тех пор они были неразлучны. Ему всегда хотелось иметь брата, и тут он у него появился. Рэй был в этой семье словно заместитель крутого босса. Он заботился о душевном состоянии родителей, о чести сестер, о том, чтобы он не попал в глупую историю. И это все в его молодые годы он делал так, словно прожил долгую, утомительную жизнь. Но все же они были разными: Рэй — однолюбом, а Грейхем — ветреным романтиком. Ему нравились девушки, нравился этот чувственный мир, что открывала ему постель. Рэй ездил с Тэсс на лето на континент, где они в ее машине проехали всю Европу. Грейхем не понимал, чего его брат нашел в Тэсс: это была избалованная девчонка, каких немного, и она совсем его не любила, он чувствовал это. Не было на ее лице тех признаков чувства, что испытывала его мать к отцу. Бетти хоть и умела сдерживать свои эмоции, но при виде Фредди у нее сияли глаза. Подумать только: они уже были женаты двадцать лет, знакомы двадцать шесть и по-прежнему любили друг друга, как в первый день! Вот он — идеал отношений, а то, что у Рэя с Тэсс, — это всего лишь возня мышек, и ничего более, так, просто секс. Хоть брат и говорит, что жить без нее может, однако Грей был уверен: сможет, просто на его пути еще не повстречалась такая девушка. *** Февраль—июль 1998. Совсем молодые Лейтоны делали свои первые, а может, уже вторые шаги. Они были четвертым поколением других Лейтонов, совсем другими и совсем по-другому представляющими себе жизнь. Их было десятеро, десять молодых побегов, что начали расти и пускать корни без чьей-либо-то помощи. Ими гордились, ими восхищались. Новое время порождало новых людей, это уже не были дети Виктора, мечтающие создать новый мир, и не внуки, что пытались доказать, что только вместе они сила; эти дети учились у лучших и пытались понять прошлые ошибки и предотвратить новые. Самая старшая из них, Полли Руммерс; в ту пору ей исполнилось уже двадцать девять, она цвела, с каждым прожитым годом становясь все более восхитительнейшей. В ней чувствовались королевская грация и прирожденная царственность, наверное, это она получила вместе с молоком матери, впитала все самое лучшее, что могло присутствовать в женщинах этой семье. С Айком в последние годы они переживали нежные чувства, необходимость друг в друге. Они научились строить в своем браке и любовь и карьеру. Айк продолжал покупать и продавать антиквариат и все так же часто ездил заграницу или в другие части Англии, Полли же перестала отравлять свою жизнь ревностью. Любовь представлялась ей, как калейдоскоп, играющий разными красками. Ее сестра, Лили Роуз, год назад вышла замуж за Марти Купера и, похоже, была счастлива, особенно тогда, когда объявила всем, что ждет от него ребенка. Уже никто не вспоминал о ее романе с кузеном, и она, кинувшись в омут брака и работы с головой, доказала, что ее мало волнуют сплетни о ней. В Лондоне на каждом шагу только и говорили об этом, похоже, им было завидно: Мартина Купера хотели многие, и только она одна смогла его получить, только она одна владела всем его существом. Как-то к ней пришла Стелла и закатила скандал. Полли не ожидала этого: Стелла действительно являлась красавицей, почему она изменила Мартину? В октябре родилась дочь Мария Анна, названная в честь сестры прадедушки, в честь женщины, что подарила им розовый сад и розовое вино. *** В Париже она была счастлива. Ночные огни, которые манили, бульвары и узкие улочки, запах французских булочек кружил голову. А в Париже зима — теплая, мягкая. По утрам они вставали, вместе завтракали и шли гулять, она была его гидом и переводчиком, а Ли полностью ей доверился. Это был волшебный вечер, сказка. Небо было такое бездонное и такие яркие звезды. Они стояли на мосту. Были в шаге друг от друга, она в нерешительности шагнула к нему, и он прижался к ней, их лица были совсем близко и губы слились в поцелуи. Нежное прикосновение губ, слияние душ! Она держалась за застежки его куртки. Они шли, обнявшись, до отеля. Он закрыл ей глаза и провел в свой номер, в спальню, стал ее раздевать, но она оттолкнула его. Кэрри ушла на балкон. Ночь сняла свои тени, пришло ласковое утро. Комната была залита алым рассветом и солнце пробиралось сквозь легкие шторы. На душе было совсем легко: она любит и не одинока. Теперь начнется новая жизнь, осталось прервать старую и для нее откроется новая глава. Она давно забыла все обиды, и здесь ей казалось: Париж окончательно вылечил ее. Сегодня их встречал Версаль! Таинственный и царственный дворец! Зимнее огненное светило скользило по золотым фонтанам, фасадов. Кэрри вспоминала город, в котором она провела в детстве целый месяц. Юность возвращалась, а голова кружилась от воспоминаний. Он удивлялся, с какой живостью она показывала ему город. Эти дни прошли как в сказке для них обоих. Она любила! Но любил ли он так же сильно, она не знала. Жить этим чувством, этой надеждой так упоительно! Мир изменился вокруг. Париж — город любви и надежд. Эти улочки и эти бульвары! Горящие звезды в глазах, пылающие сердца и сплетение душ! Что такое любовь? Это цветок, и мы должны его беречь, а то он замерзнет, как роза зимой! Они с Ли чуть не смогли ее уберечь, предрассудки чуть не убили ее, и завяли бы все взлелеянные цветы, как умирают они осенью. Вернувшись, молодые люди вновь почувствовали, как все внутри них перевернулось, им нужно было так возрождать свои чувства постоянно. У них рос сын Габриель. В то время как Кэрри обновляла чувства, два юноши продолжали идти по новой дороге, что каждый придумал для себя. Энтони пропадал в университете, постоянно участвуя в проектах, он был душой компании, и более старшие и более младшие студенты тянулись к нему. Для них он в свои двадцать лет были наставником и другом, ему нравился чувственный мир, что окружал его, Энтони никогда не страдал от отсутствия внимания со стороны девушек. С ними он ощущал себя свободным, он мог с ними встречаться, обнимать, целовать, наслаждаться их телом, но любить... нет, он не мог. Как Джозеф в свое время, он предпочитал сохранять холодный ум и равнодушное сердце. Конечно, Джозеф влюбился и в начале года опять стал отцом — у них родился сын Джейсон Стюарт, но для самого Энтони такое время еще не наступило. Он же будущий врач, значит, во всем следует соблюдать хладнокровие. Луис же, напротив, — пылкий романтик, что проводил много времени в компании такого же романтика Рэя и богемного Грея. Эта ветряная натура жаждала приключений и новых открытий, и его сердце, как листок на ветру, трепетало: он влюбился. Она, младше всего на два года, такая же глупая, постоянно появлялась в его мини-фильмах, мелькая на экране, как мимолетное явление. Джессика Зимер — забавная девчонка, и такая же романтичная, как и он сам. Он любил ее незамысловатую красоту, простые светлые волосы, синие, как глубокое море, глаза и нежную улыбку полных губ. Любовь затопила его сердце, и это изменение пошло на пользу. Джордж смеялся, что он похож в этом на него, Энтони же боялся, что, окунувшись в паутине любви, он никогда от туда не выберется. Но любовь — слишком благородное чувство, а юность бывает только раз, и остается ярко расцвести и хранить цветок до последних дней. В жизни Рэя была только работа, после расставания с Тэсс он не искал любви, считая, что его время не пришло. Тем более что ему позволяли вести многие проекты, и он получил свой кабинет в канторе, но не получил билет на счастье. Грейхем, что постоянно его поддерживал, неустанно следовал лозунгу «Свобода во всем!» и, как Энтони, совершал одну победу за другой. Он не был Джонатаном, что просто с ума сходил по Элен. Еще бы: его сестра была красоткой, с томными, вишневыми глазами, густыми каштановыми волосами и молочной кожей. Ее возлюбленный забрал ее с окончанием школы в свою квартиру, так они стали жить вдвоем, а она стала строить планы по открытию свой шоколадной, учитывая, что на ее счету уже скопилась сумма для этого. Бетти восхищалась ими и еще больше гордилась. Все случилось, как они хотели, их дети дружат и знают, что жизнь опасна и трудна, но еще она прекрасна. *** Декабрь 1998. — Мистер Рэй идет, — секретарши с вожделением смотрели на приближающуюся фигуру. — Шеридан, твой начальник, — проговорила самая старшая из них — Рут. Юная, восемнадцатилетняя Шеридан Шепард посмотрела на подходившего к ним человека, высокого, широкоплечего, в дорогом сером костюме и в твидовом пальто с воротником из лисы. Его смуглая кожа прекрасно гармонировала с белой накрахмаленной рубашкой, он носил стрижку в стиле Джима Морисона, только короче, а его зеленые глаза смеялись. Он всем улыбнулся, совсем молодой, подумала Шеридан. Наверное, индус, появилась другая мысль, и фамилия — Бульдасар — совсем не английская. — Правда, красавец? — спросила Рут. — Только он одинок, — Кесси села за свой стол. — Вот мистер Джонатан занят, он уже года четыре влюблен в одну девушку, и ему столько же лет, сколько и мистеру Бульдасару. — Можете не обольщаться на счет мистера Харриса, — заключила Рут, — но мистер Рэй не ищет любви. В прошлом году ему изменила девушка, и с того дня он предпочитает просто работать. Целый день Шеридан не встречалась со своим начальником, он недолго пробыл в офисе, а потом куда-то уехал и под вечер снова появился. Она смотрела на него, не скрывая своего восхищения и своей симпатии. Рэй в этот раз не прошел мимо, а присел на край ее стола, остальные секретарши уже ушли домой, а она осталась, считая, что в первый день обязана задержаться. Он посмотрел на нее и улыбнулся своей обворожительной улыбкой. — Почему вы не ушли? — спросил он. Рэй разглядывал ее, милая, про себя отметил он, девчонка, добавил он. Золотистые волосы россыпью лежали на тоненьких плечах, серебряные глаза озорно сияли, у нее вздернутый носик, пухлые губы, чистый открытый лоб, как у боттичелливской Венеры. — Решила задержаться, мистер Бульдасар, — она опустила глаза. — Идите домой. Как вас зовут? — Какой у него красивый голос: хрипловатый, страстный, до боли напоминающий кого-то. — Шеридан Шепард. — О, вас назвали в честь вина или сорта роз? — он флиртует, подумала она. — В честь цветов. А вас в честь кого назвали? — он мягко засмеялся, удивляясь ее наивности. — В честь писателя, знаете Рэя Бредбери? — Шепард кивнула. — Ну, что ж, до завтра, Шерри. Она не знала, что происходит с ней, похоже, она влюбилась в своего начальника, а проработав две недели, она поняла, что не может жить без него. С ней он обращался ласково и никогда не кричал, только иногда, когда приходил злой с очередного объекта, но она умела его смягчать. Ближе к Рождеству он стал ее приглашать выпить кофе после работы или во время перерыва. Все уже стали шептаться, что они спят, но Шерри знала — они просто друзья, тем более что Рэй не настроен любить. Он был весь соткан из загадок, не позволял проникать глубже в свою жизнь. Говорили, он сын богатых родителей, шептались, что он из нищей семьи, а другие, совсем завистники, что его пропихнул кто-то влиятельный, но она не верила всему этому, для нее он был самым восхитительным и желанным. И запретным плодом. *** Оглядывая окончательный результат на Бромптон-роуд, Элен почувствовала внутренне облегчение; Грей посмотрел на нее, радуясь, что часть их планов удалась. В конце лета она сняла большое помещение на Бромптон-роуд, где затеяла капитальный ремонт, правда, ее денег ей мало на что хватало, и тогда она решила попросить Грея и Луиса стать ее совладельцами. Все стены они обили деревом и вишневым бархатом, стеклянные потолки с витражными вставками и темные мраморные полы остались от прежних хозяев. Грей делал всю мебель сам: круглые столы с ажурной резьбой по краем в стиле ассизе, широкие кресла в стиле шестидесятых, подбитые кожей, тяжелые стеллажи и витрины, что предстояло заполнить кондитерскими изделиями. Мамины подруги: Катрин Мурен и Юля Махер — сшили для всех красивую униформу. Элен даже смогла переманить одного из лучших кондитеров, только боялась — открытие «Ванильных облаков» могло провалиться. Открытие состоялось со всей пышностью и размахом. Гости были в восторге от тройки Лейтонов, и, как оказалось, вскоре «Ванильные облака» стали Меккой всех сладкоежек Лондона. Элен в свои восемнадцать лет смогла осуществить все свои планы и задумки. Джонатан, как и родители, гордился ею. Фредди изначально не препятствовал их отношениям, ему нравился Джонатан, нравилось его честолюбие и то, что он пытался осуществить и поддержать все тщеславные планы его дочери. Дома ее ждал Джонатан, он, как всегда, приготовил для них ужин; она села в кресло перед камином, думая о чем-то своем. У них с Джонатаном был штиль в отношениях, она качалась на мягких волнах жизни, предполагая, что так будет всегда. Он будет ее любить, будет дарить ей незабываемые минуты страсти и любви. Только одно ее беспокоило: слишком легко все это им досталось. Легкая победа обесценивает любовь, слишком трудная заставляет сильно страдать, лишь в моменты боли и сожаления рождаемся мы. Элен в объятьях Джонатана расслабилась, она не была обычной девчонкой, но все же простая. Она не захотела учиться, считая, что ее образование ей это позволяет, меж тем она направила свою неуемную энергию в дело. Элен рискнула и победила. — О чем ты думаешь? — спросила она, выводя колечки на его груди. — Так... о многом, — Он потянулся к сигарете, как и ее отец, он много курил. — Моя мама хочет познакомиться с тобой. — Мы поедем, когда у тебя будет время... Позже приподнявшись на локте, она смотрела в его безмятежное лицо, думая, что она-то точно нашла свое место под солнцем, самое главное, что у нее была любовь. ГЛАВА 62 Раны исцеляются. Боль проходит. Любовь остается. Кристин Ханна, «Соловей» Весна—лето 1999. Его не было в Лондоне уже два месяца, сразу же после Рождества он куда-то уехал. Шеридан пришла на работу и только через три дня поняла, что ее начальника нет на месте. Она беспокоилась: может, слишком ярко прошли праздники, хотя он такой серьезный, что не мог увлечься соблазнами. Рэй вернулся, когда весна уже начала свое шествие по земле, в начале марта все еще дули холодные ветра, но дыхание весны ощущалось. Он приехал в Лондон совсем с другими чувствами в душе, за два месяца он понял: похоже, он влюбился в собственную секретаршу. У него было достаточно времени, чтобы все обдумать и многое осознать. Она была умная девочка с добрым сердцем, абсолютно не знающая, что такое предательство и что такое боль, эта невинность в ней привлекала его. Нравилась ее улыбка, золотистые волосы и серебристые глаза, ее смех. Все эти дни в Аргентине он вспоминал о ней и в одну из ночей понял, что не забыл ее и еще больше увлекся ее красотой. Сколько раз он говорил себе, зарекался не любить, но в этот раз все оказалось по-другому. В столице Великобритании была уже весна, весна, которая всегда меняла все в их жизни; в эту весну спустя тридцать лет Рэй решил повторить путь его родителей. Если уж любить, то на просторных улицах Лондона, если уж радоваться жизни, то вместе с его Лондоном. Он вырос в этом городе, он жил в этом городе почти всю свою жизнь, и этот город отвечал ему взаимностью, постоянно делая подарки судьбы, как и в этот раз — веру в то, что у него в сердце есть любовь. Он пришел в офис, как всегда, оглядывая подчиненных и демонстрируя сияющую улыбку. Шерри, широко раскрыв глаза, глядела на него, а он делал вид, что не замечает чужих взглядов: — Зайди ко мне, — попросил он, девушка резко поднялась, проходя в его кабинет. Мужчина стоял в лучах утреннего солнца и казался ей еще более мужественным и решительным. — У вас какие-то поручения? — несмело спросила она, скрестив пальцы. — Оставь работу, я хочу пригласить тебя на свидание, — он не смотрел на нее, но она читала его мысли и желания, он мечтал о свидании с ней. Что же случилось с ним в Буэнос-Айресе? — Куда? — нетерпеливо уточнила Шерри. — В одно новое место, а потом — в Гайд-парк, — мужчина развернулся. Три месяца они просто узнавали друг о друге, и только тогда Рэй смог открыть ей свое сердце, и она ответила ему взаимностью. Он ощущал, как крылья выросли за спиной, он теперь понимал, что испытывал его отец, когда смотрел на супругу. Родители, да и его окружение, предпочитали не видеть такую метаморфозу в нем. В конце июня он повел ее на выставку Антонио Сержа. Шерри вошла в галерею, не понимая, что здесь делает. Все выглядели презентабельно, это был высший свет, у нее не было сомнений: дамы в красивых платьях, мужчины в смокингах... На фоне них и Рэя она выглядела как крестьянка. Шерри стояла в стороне, когда увидела, как Рэй по-приятельски обнимает самого маэстро, они бросили друг другу пару фраз, рассмеявшись. Потом рыжеволосая дама обняла Рэя, и секретаршу охватила ревность. — Я ухожу! — он удивлено смотрел на нее. — Что случилось? — спросил он. — Ты еще спрашиваешь?! — Рэй протянул к ней руку. — Ты привел меня сюда, чтобы посмеяться надо мной, кто эти люди, почему они тебя знают? — Я знаю их с самого рождения. — Эти тайны сводят меня с ума, — прошептала она, уткнувшись в его плечо. — Мышка, успокойся, — Она уже привыкла к этому обращению к ней, он поцеловал ее, как это делал всегда, и Шерри успокоилась. — Я люблю тебя, ты же это знаешь. — Знаю, — прошептала она. — Давай проведем неделю спокойно, мне же скоро уезжать, — Шеридан оторвала голову, он заметил ее замешательство. — Так и знал, что все так и будет. — Почему ты мне не сказал раньше? — Чтобы ты меня не отговаривала. Я все равно поеду на три месяца в Рио-де-Жанейро, у меня там проект, — девушка снова уткнулась в его грудь. Рэй зажег свет; она робко села на огромную кровать; он ничего не делал, словно лев готовится к прыжку. Шеридан спустила платье вниз, ткань упала на пол розовым озерцом, Рэй вожделенно смотрел на нее. Она кинулась в его объятья, пальцами изучая его мускулы под тонкой сорочкой. Они молчали, только смотря в глаза друг друга. Его глаза цвета весенней травы после дождя, загадочно сияли и манили, она приникла к его губам, кожа под тонкой тканью пылала. Рэй слегка оттолкнул ее, кидая на кровать, он быстро раздевался, бросая одежду в разные места. За окнами сияла луна, они, околдованные ею, любили друг друга в эту минуту. Они находились на одной волне, сердца бились в бешеном ритме, дыхание слилось в одно, словно они стали одним целым. Она бесстыдно отдавала ему всю себя, не боясь показаться распущенной девушкой. Ласки становились все более изощренными, доводя до потери пульса, Шерри потеряла самообладание и, словно в лихорадке, шептала его имя. Все слилось в одном миге, в ее сверкающих глазах он заметил слезы и принялся осушать их поцелуями. Ее чувств было слишком много, и они выплеснулись наружу, мужчина прошептал ей самые нежные слова, и все затихло. Он не стал спрашивать о ее прошлом любовнике, он лишь решил для себя, что тот был не способен ни на что, а она решала молчать о том, что это было любопытство, но не любовь. Когда забрезжил ранний золотистый рассвет, Шерри проснулась, не веря своему счастью. Лучи солнца пробежалось по спине Рэя, прикоснулись к его мужественному лицу, мягко озаряя темные пряди. Утро окончательно сняло покровы праздной ночи, и утром все могло предстать в совершенно ином свете. Прошлая страсть могла превратиться в навязчивое чувство вины. Девушка улыбнулась и, надев на себя одну из его футболок, отправилась в путешествие по комнате. Над изголовьем висела картина Антонио Сержа. Она нашла столик с фотографиями, и у нее упало сердце. Его мать Бетти Лейтон, его отец Фредди Менори, как же она не заметила этого?.. Вся его внешность говорила именно об этом. Его мать... Он так ее любил, она не могла его любить, что только ни говорили о ней. А ее мама, разве она согласится на нечто большее между ними? Да никогда! И она сама, как он ее обманул, теперь понятно, откуда в его-то возрасте столько достижений — наверняка богатая семейка помогла. Хотя сейчас все это не имело значения, главное, что они были вместе. *** Октябрь 1999—май 2000. Отметив свое девятнадцатилетние, Элен проснулась рано утром от жестокой головной боли. Жалко только, что Рэя не было там вместе с ними. Они много пили, танцевали, ей дарили подарки, казалось, «Ванильные облака» сотряслись под их молодым напором. Джонатан спал. Элен поднялась с постели, побрела через коридор на кухню. Поставила чайник, заварив для них чай от головной боли. Она несколько медлила, поджарила тосты с сыром и понесла поднос Джонатану. — Ты счастлива? — неожиданно спросил Джонатан. — Очень. — Он потянулся к подносу с чашками. — Перестань пить таблетки, — она резко поднялась с неким недоумением, смотря на него. — Милый, мне всего ничего, я не могу полагаться только на случай, — парировала Элен. — Ты просто... — Если ты хочешь поругаться, то давай поругаемся. — Она вскочила с постели. — Значит, я перевалочный пункт в твоей жизни? — Она смотрела в окно. — Я люблю тебя, но для всего свое время. — Он стал одеваться. — Ты — избалованная девчонка! — бросил он ей упрек. — Ты еще молод, я молода. Тебе всего двадцать четыре, а мне девятнадцать, давай подождем еще полгода, а там будет видно, — Она слышала, как он замер. — Значит, я безответственен?! Черт, Элен, пора все менять! — А я не хочу, черт возьми, все менять. А что потом будет? Ты бросишь меня, когда я стану тебе не интересна? Как это сделал мой дядя Дилан? Или будешь спать со своими секретаршами? Ну, чего ты молчишь? — простыня соскользнула вниз, Элен, не стесняясь наготы, направилась к юноше. — Ты просто не уверена во мне... — Я люблю тебя! Что тебе еще надо? — Элен охватило отчаяние. — Ничего. Я поеду к маме, — он был уже у двери, когда она в сердцах сказала ему: — Можешь не возвращаться. Весь вечер она бесцельно бродила по квартире, с замиранием сердца прислушивалась к шагам в подъезде. Когда ожидание стало невозможным, она легла спать. Проснулась, когда ощутила, что кто-то над ней склоняется, она не произвольно положила руку на его щеку, но ее грубо оттолкнули. — Нам надо поговорить. Нам нужно расстаться, поскольку наши желания не совпадают. Мы слишком много времени с тобой вместе. — Ну, что ж, утром я уеду обратно в Аллен-Холл или к Грею, а еще через неделю вернется Рэй, а еще лучше сниму квартиру, я хорошо зарабатываю. — Он удивился ее безразличию. Или это наигранность? Утром, быстро собрав вещи, она уехала к Грею на Стаффорд-Террас. Элен, кроме опустошенности, ничего больше не чувствовала, словно почва ушла у нее из-под ног. Она не могла плакать, в мозгу, как яркая вспышка, появлялась только одна мысль: «Никогда не унижайся перед мужчиной» — эта мысль так плотно засела в головах юных леди Холстон, что порой отравляла им жизнь. Но проза жизни такова, никто не знает, как судьба сплетет нити, в какие новые кружева она превратит их жизни. *** Декабрь 2000. Прошел год, еще один год в жизни семьи Лейтон. Второе поколение доживало свой век, но не собиралось уйти в небытие. Джордж, самый старший из них всех, все так же был главой крепкой семьи, ему было уже семьдесят пять, все так же он был частью огромной корпорации, но больше рядом с ним не было Джулии. Его любимая отошла на небо, улетела, словно птичка, оставив его жить на этой земле, их земле, в их городе. На улице была весна, а он, как и Диана в свою время, ощущал пустоту; значит, так суждено, и сколько он проживет, знает только Бог. Все было недолговечным, и его счастью пришел конец; хорошо, что у Роберта и Флер все было хорошо. Роберт в свои семьдесят один много болел, сказывались прошлая жизнь, одинокие ночи с бутылкой бренди в руках, беспорядочные связи и частое одиночество, и еще его подкосила смерти Алисы. Они с Флер узнали об этом накануне Рождества прошлого года, та умерла в дурмане и хмелю. Так и не произошло их примирение, и это выбивало из колеи Флер, иногда она думала, что она плохая мать и что не смогла найти тонкую грань между ней и дочерью. Флер же исполнилось шестьдесят пять, она по-прежнему была красива, но слишком много грусти скопилось в ее взгляде, и только чрезмерная любовь к жизни и семье гасила ее. Одинокая Элеонора, в день своего шестидесятисемилетия, как всегда, по обыкновению, вспоминала свою жизнь. Она не о чем не жалела, ведь судьба дала ей замечательную дочь и троих внуков. Спенсер-Хаус давно продали, и все эти годы со смерти Марка Нелли жила в их старой квартире, здесь когда-то она была безмерно счастлива и здесь решила обрести новый покой. Теперь она занималась фондами Марка; как же загорались ее глаза, когда она появлялась в свете; в ней все так же жила рыжеволосая фея, что порхала среди мужчин, и все так же мужчины мечтали коснуться сердца этой феи, и все так же это сердце было неприступно. Дженнифер Томпсон цвела с каждым годом все больше, наверное, это все благодаря Роджеру. Пятьдесят три — это не такой уж и большой срок, решила для себя Дженни. Патриция росла, превращаясь в настоящую красавицу. С годами ее сердце наполнилось нежностью и пылкой страстью, и именно это дал ей Роджер. Дженни писала книги, проводила новые литературные исследования, Роджер иногда создавал музыку, очень редко участвовал в концертах и большее время проводил со своей семьей — так он нашел равновесие между работой и браком. На Бонд-стрит, как в корабле среди тихого моря, на беззаботных волнах качалась лодка любви Гарри и Холли. Они любили друг друга уже много лет, и счастье всегда было с ними. Гарри иногда делал операции, Холли была ведущим педиатром, и они оба вели дела в «Лейтон и Ко». Дети уже выросли, только тринадцатилетний Кристофер остался пока с ними. Супруги очень походили на Джорджа и Джулию и, подойдя вместе к пятидесятилетнему рубежу вместе, с плотно сплетенными пальцами, поняли, что теперь-то это навсегда и уже никогда это чувство не затихнет. Брак и любовь — это нечто большее, больше чем просто общие дети и собственность, любовь — это самое великое и самое чистое чувство, оно, как птица, пролетает не над каждым, и небо не всегда благословляет, но если же оно отметило тебя, то крепко держи счастье в руках. Страхи давно ее отпустили, они перестали терзать ее душу и наконец она поверила в себя. Жизнь не раз ей доказывала: однажды можно все потерять, но она обрела свое счастье, она нашла в этом мире свой свет. Мери-Джейн и Антонио не гонялись за праздной жизнью. Антонио все реже выезжал за границу, он и так находился в зените славы. Мери-Джейн написала еще несколько книжек о далеких городах. Пройдя по дороге, устланной шипами, они научились, закрыв глаза, любить друг друга. Их чувства выдержали трудности, как оказалось, они сильнее смерти, чужой зависти и боли. Между ними больше не вставало их прошлое, они отпустили его, забыв минутные слабости. Время не изменило и Бетти и Фредди. Новую Бетти больше не интересовала сцена и деньги, она просто отдавала всю себя новому делу, обучая пению юных девчонок и парней, а Фредди вкладывал деньги в новые постановки, и благодаря этому его Бетти сверкала. В Аллен-Холле они обрели настоящую обитель, там летом ощущалась легкость, бегали, как дети, по зеленым полям, сминая ароматные травы, а зимой, укутавшись в плед, садились перед камином. С годами не ушла прежняя страсть, не растворилась нежность, и не угасла буйная фантазия. Эта была их любовь, наверное, самая яркая в этой семье. Гарден-Флауверс наполнялся детскими голосами и радостным смехом. Джозеф в свои тридцать семь превратился в хорошего семьянина. Роберт все больше доверял ему в делах фирмы, а Эсме вела эфиры на радио. Чарльзу исполнилось восемь, а Скарлетт — шесть, год тому назад Эсме родила супругу сына — Максимилиана Брендона, и, конечно же, Джозеф мечтал об еще одном ребенке. Он был счастлив, в тот момент, когда он простил Флер, он словно получил божье благословение, он отпустил все свои страхи, спрятал сомненья и зажил, зажил впервые по-настоящему, уже не оглядываясь назад. Дом они с Эсме начали переделывать, стало им там тесновато, но продавать его или покупать новый Джозеф не хотел. Жить и мечтать, мечтать обо всем и ни о чем, думать о завтра, и заглядывать на многие годы вперед, и терять голову просто от любви — вот что должен хотеть простой человек. Чета Бленд окончательно поселилась за городом. Ричард разводил цветы, придумывая новые сорта и названия, а Флора продолжала писать научные книги. Дети росли, и Флора со вздохом редкого разочарования следила за тем, как ее старшая дочь превращается в женщину (Северина отметила тринадцать лет, она была еще одной яркой звездочкой, загоравшейся на небосклоне). Флора не стала повторять ошибок матери, с Ричардом они понимали друг друга с полуслова, и многие этому завидовали. Третьему поколению, внукам Виктора, была свойственна эта черта не повторять прошлых ошибок, не наступать на грабли их родителей. Сейчас Виктор гордился бы ими, и Флора это знала. Прощать и умолять, дарить надежду и рушить все замки — этому они научились за годы ожесточенной борьбы своего места под солнцем, и все далось им не сразу, не потому что они были рождены богатыми, а потому что им пришлось доказать, что всего этого они достойны. Сердце тридцатилетней женщины порой многим кажется изученной книгой, но сколько там таится тайн и загадок? И кто знает, может, оно трепещет, как крылышки мотылька на ветру, а может, уже зачерствело от вечных страданий. Айк предпочитал все тот же богемный образ, но в этом было свое очарование; они, окруженные дымкой тайны все меньше были доступны взглядам и мыслям других. У них было двое детей: Стивен и Камилла — а недавно Полли сообщила мужу приятную новость: в новом веке у них родится ребенок. Жизнь — это река, и их жизнь — это тихая река. Сестра Полли Лили Роуз Купер занималась антропологией, находясь в частых командировках, да и ее муж постоянно был приглашенным гостем на различных телепередачах, его часто звали заграничные повара. В чем-то они были похожи на Бетти и Фредди, не зря иногда Лили Роуз называли Невестой Ветра. Ее не смущало, что у супруга есть внебрачная дочь, что все шепчутся за ее спиной о его изменах, это не могло заставить его не любить ее, каждую ночь она, лежа в постели вместе с ним, слушала его размеренное дыхание и тихо благодарила Бога за это все. Все быстротечно, ничто не вечно, но все же что-то было вечным, это любовь, хотя, наверное, так думается, потому что ты молод, ведь тебе всего двадцать четыре, у тебя все впереди. В клинике все любили маленькую мисс Кэрри. Она была сердечная, добрая, отзывчивая, и пациенты радовались звуку цокающих по полу каблучков, потому что знали: идет их «маленькая мисс». Ее мужа тоже любили, он так и не помирился с отцом, вернее, не успел: тот умер, отдав все свое имущество молодой жене. Теперь его единственной семьей стала семья Лейтон. Гарри тепло к нему относился, и, похоже, в нем видел сына, хотя у самого было их трое, только Ли отвечал его требованиям. «Неукротимые сердца» вышла на экраны в конце сентября, и все сразу же назвали Луиса перспективным режиссером, а Джессику — открытием года. Джессика оказалась прирожденной актрисой, что заметили многие; порой от ее игры мурашки бежали по телу, особенно в напряженные сцены. В день премьеры на глазах у искушенной публики, прямо со сцены Луис ей сделал предложение. Она вся, сверкая в лавандовом платье от Поля Готье, поднялась к нему и, глядя на зрителей, поцеловав его, приняла предложение. Он подарил ей фамильные бриллианты, которые дарил его дед своей жене, а его отец — его матери. Луису, как и Энтони, было двадцать два, но только второй думал о карьере и совсем не хотел прекращать свои отношения с чувственным миром обольщения и страсти, ему нравилось соблазнять и побеждать, но совсем скоро он найдет свое счастье, а пока есть юность, на то она и дана, чтобы ее прожить. Карен Спаркс и Диего Серж обвенчались в этом году. Он остался у дяди в госпитале, а Карен удалось открыть свою частную практику. Свой медовый месяц они провели в Швейцарии, в Монтре, где она осознала, что ждет ребенка. У Диего не было придела счастью. Адора все же стала переводчиком и теперь путешествовала по всему миру, в Испании познакомилась с Себастьяном Лерра, известным ресторатором Мадрида. Ради нее он переехал в Лондон, продав свое детище и открыв новый испанский ресторан в Лондоне. Все это время Адора думала: их связывает только страсть, но не любовь. Сколько же усилий пришлось приложить Себастьяну, чтобы убедить молодую женщину в обратном. Что будет с ними, одному только небу известно. Юная Феба тоже желала странствовать, она, единственная из всех внуков Каталины Фокс, достала ее старую камеру. Феба отдавала дань Каталине и Джулии, и Флер отдала ей галерею. Шестнадцатого марта Рэй и Шеридан венчались в церкви Аллен-Холла. Он выбрал эту дату со смыслом: именно в этот день венчались его родители. Невесте было всего лишь восемнадцать, а жениху чуть больше двадцати трех, совсем юные, но такие красивые. Шерри была похожа на белого лебедя из балета, всем напоминая Бетти в день ее свадьбы. После пышного венчания они уехали на три месяца в Каракас, где у Рэя был очередной проект, его приглашали для строительства гостинец, в основном потому что он знал много языков. Грейхем, вместе с Элен и Луисом, продолжал вести дела в «Ванильных облаках». Рэй был однолюбом, а Грея еще не посетила любовь, наверное, поэтому он считал себя неспособным на это. Летом на его пороге вновь появилась Хлоя, подруга его детства, все эти месяцы она приводила свою душу в порядок и думала, что у нее еще есть надежда на счастье, только Грейхем уехал на два месяца в Швейцарию, и они снова потерялись в этом мире. Ей пришлось стать стальной леди, после того, как Джонатан ушел. Спустя некоторое время он прислал ей счет, и она вернула ему все деньги за кафе. Потом она узнала о его помолвке, но Элен не отчаивалась, Рэй хотел вмешаться, но она не хотела, чтобы друзья ссорились из-за нее. Мужчины были в ее жизни всегда, она назначала им свидания, вовлекала в круг ожидания, давая повод думать о возможном развитии отношений. О Джонатане она почти не вспоминала, хотя все только и говорили о его предстоящем браке. В день его свадьбы она проверяла счета в кафе, смотря на посетителей и вдыхая аромат свежей выпечки. Она всегда это делала сидя в углу зала так, чтобы видеть все и иногда принимать некоторых гостей самой. — Элен. — Джонатан стоял перед ней в белом фраке. Он тяжело дышал, был заметен признак бессонницы. Люди вокруг засуетились. Джонатан разглядывал ее, ей уже было двадцать, и за это время она стала еще краше. — Ты же сегодня женишься? — с напускным безразличием спросила она. — Что ты здесь делаешь? — Она отложила книги, замечая свое волнение. — Я не хочу быть с ней, — ответил он. — Я хочу быть с тобой. — Поезд уехал, и потом... я не люблю тебя больше. — Элен встала со стула. — Ты злишь меня. Элен, я идиот, ты была девчонкой, а я хотел привязать тебя к себе, — он вздохнул. — Поехали, обвенчаемся прямо сейчас. У нас будет все, я не буду на тебя давить. Я люблю тебя еще, несмотря на то, что прошел целый год. — Нет. Теперь-то она знала, она не может быть милой, ей надо быть сильной, только так она вернет его обратно. Женщина не может быть доступной, женщина прежде всего загадка, и мужчина должен попытаться ее разгадать, так говорила Элизабет, ее младшая сестра, девушка, что еще предстояло расцвести. Молодые Лейтоны едва делали первые шаги в этом мире. Мир открыл им все двери, все, что им надо было сделать это — решить, в какую зайти. По происхождению лорды, по крови ирландцы, по духу англичане. В Английском саду распускались новые розы, какими они будут? И что их ждет? Кто знает, каким станет их английский сад. Зеленое покрывало окрасилась новыми цветами, и эти новые пятна символизировали новый мир и новых людей. Жизнь как бесконечность. Порой с чего мы начинаем, тем и завершаем. Знак бесконечности всегда был в их любви, знак утраты почти всегда, символ счастья... был ли он? Да, безусловно. Но бывает ли счастье без боли? Наверное, нет. Жизнь это и есть рождение и смерть, надежды и ожидания, приобретения и потери, взлеты и падения, сплетения и расставания. Жизнь соткана из противоречий, переплетена и сплетена, и когда посмотришь на ее картины, то увидишь, как она похожа на кружева. ЭПИЛОГ Вера означает — веровать в то, чего не видишь. Награда за веру — возможность видеть то, во что уверовал. Блаженный Августин, «Проповеди» Аллен-Холл. Март 2014 Я отодвинула шторы, смотря на залитую светом лужайку, дети весело носились по свежей траве, их заливистый смех я слышала, несмотря на прочные стекла. Мэтью обнял меня, целуя в макушку. Я кожей чувствовала: на столе лежали мои книги. Когда я решилась на это, то моя семья не прибывала в восторге, никто не хотел, чтобы тайны стали явью. Но работа настолько поглотила меня, что мое очевидное всем состояние творческого восторга вызвало интерес к моей работе. По крупице собирая прошлое, я надеялась, все будут помнить не Бэсс Лейтон, а всю мою семью, ее дела и поступки. Я всего лишь рассказчик, не ждущий всеобщего одобрения. — Как ты думаешь, у этого будет успех? — робко спросила я. — Бэсс, я всегда знал, что у тебя все получится, — Мэтью уткнулся носом в мою шею. — Именно поэтому я обратил на тебя внимание. Я усмехнулась: когда мы познакомились, мне исполнилось девятнадцать, и я, амбициозная девчонка, надеялась, что мой роман о Бэсс Голд и строительстве Аллен-Холла станет хитом. Мэтью охладил мой пыл, после каждой перепалки я чувствовала себя униженной, но это быстро переросло в любовь. Он был старше меня на одиннадцать лет, божествен и женат. Мои родители пытались меня отговорить, но я, наверное, упрямством пошла в Лейтонов. Мэтью развелся ради меня, мы сыграли пышную свадьбу и уже десять лет жили в любви и согласии. Зачем я все это затеяла? К чему все это было? Я хотела раскрыть все тайны, не оставить ни одной тени сомнения, рассказать правду, как бы это тяжело ни было для нас. Не знаю, убедила ли вас, поверили ли вы мне. Ведь все мы лишь красивые крупинки в море, под названием «жизнь». История бережно сохраняет для нас яркие события, но сохранит ли она для нас наши судьбы? Правда это или ложь, решать вам самим, я лишь показала вам одну из правд. Как было на самом деле, мы не узнаем никогда, но мне хочется верить, что именно так все и сложилось. Я всегда думаю, что бы случилось с нами, если бы кузен Каролины не утонул, если бы она не нарушила все запреты, а мой прадед не оставил бы Антрим? Возможно, я никогда не узнаю ответа, но мне нравиться думать: «Все было не зря, на то нашлось сотни причин, чтобы именно так были исписаны мои листы». Счастливы ли мы? Мне трудно сказать. Великие ли мы? Время рассудит. Может быть, оно сотрет нас, оставив лишь легенды. Сильные ли мы? Как я смогла убедиться, да, но кто знает, какие испытания придут к нам. Наша жизнь никогда не будет тихим океаном, а, скорее всего, бурлящим котлом. Мы сами творим свою жизнь, сами находим ответы, и сами ищем свою дорогу. Верна ли она? Я не могу дать ясный ответ. Мы все ошибались, только поэтому мы — другие, и это нас отличает от нашего циничного прошлого — богатых лордов из Антрима. Исполнили ли мы все мечты Виктора? Может быть. Смотря на бескрайние зеленые поля, засеянные травами, невольно улыбаешься. Ветер колышет зелень, лаская при этом лицо, от земли пахнет недавним дождем, а с Темзы идет туман, замок в легкой дымке, словно мираж, — идеальное сочетание. Зима здесь мягкая, а лето жаркое, весна как живительный источник, а осень представляется во всем великолепии. Трудно себе представить жизнь без всего этого, но когда-то, кроме земли, здесь ничего не было. И началась история нашей семьи вовсе не в графстве Антрим, а в Девоншире, где когда-то жила простая семья простого фермера. Но теперь в Лондоне жила семья не простого фермера, а настоящего человека. Здесь все началось, здесь все и продолжится. Ветер колышет травы, а замок сияет в лучах солнца. Один разрушил все, другой получил все. Наши звезды сияли на небосклоне, и Английский сад цветет еще сильней... ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ Я начала писать эту историю, пока училась в школе, и раз пять его точно начинала заново, и раза три переписывала текст, и пару раз забрасывала его, и только спустя шесть лет завершила работу, когда окончила универ. Еще три года история пылилась в компьютере, и все мои попытки опубликовать работу заканчивались тем, что я удаляла ее снова и снова. Но все же нашлась моя потрясающая бета. Просто огромное ей спасибо за то, что она терпела мой корявый текст, огромные главы и их большее количество. Если бы не ты, то вряд ли я бы полностью опубликовала на фикбуке. Камилла... однажды я тебя вдохновила писать, теперь это делаешь ты почти каждый день. Спасибо, что читала редакцию новых глав поздними вечерами. Преданным читателям, что комментировали, добавляли в сборники, ставили лайк — огромная благодарность. Что ж, думаю, теперь я как автор точно не пропаду) в голове еще столько идей)) Всех целую, ваша Анна Савански)))) > Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org