Автор : "loveadubdub"
Название книги: Выученные уроки (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/loveadubdub/vyuchennye-uroki-si

Новинки и продолжение на сайте библиотеки https://www.litmir.me

========== Глава 1. Роуз. Не Роузи ==========

Долбаное письмо и долбаный список книг.

Какого черта они вообще посылают нам письма? Поезд отходит от перрона каждый долбаный год в один и тот же долбаный день! И раз уж нас не отчислили в конце прошлого года, или мы не отпраздновали, наконец, выпускной, то нет никакой причины думать, что мы не вернемся в школу этой долбаной осенью!

Нет, ну серьезно. Неудивительно, что экология в таком дерьме. Магглы думают, что это из-за машин, заводов, прочей херни, но на самом деле это из-за тонн бумаги, которые магические школы Британии изводят на письма. Я должна начать кампанию против этого — против пустого использования бумаги на идиотские письма каждому идиотскому студенту каждый идиотский год. Не знаю пока, как ее назвать. О, подождите. Остановим Тотальную Вырубку Амазонских Лесов И Таежных Елей.

О.Т.В.А.Л.И.Т.Е.

Отвалите на хрен.

Уф. Серьезно, я даже не знаю, почему я так расстроена. Я имею в виду, что я и не хотела быть префектом. Они заносчивые, нудные, ходят повсюду с задранным носом, как будто они короли какие или что-то вроде того. И, конечно, я не хочу всего этого. Так что нет, я не зла из-за того, что мне не придется бегать вокруг с идиотским значком на груди. Я просто думаю, что это совершенно нечестно, потому что я умнее их всех на моей параллели, да во всей школе вместе взятой, и все, что я получила — долбаное письмо и долбаный список книг.

Нет, ну ладно. Префектом назначают не за оценки. Очевидно. Для этого надо быть маленьким миленьким «как-прикажете» и «будет-сделано», таких профессора обожают до мокрых штанов. И очевидно я не такая. И это не моя вина. Учителя ненавидят меня, ведь я умнее их, вот и цепляются по малейшему поводу. У меня постоянно столько проблем — и вовсе не из-за того, что я будто бы такая ужасная. Я просто отказываюсь быть овцой и соглашаться с ними во всем только потому, что они здесь работают. Серьезно, многие из них даже не квалифицированы достаточно, и очень немногие вообще умеют преподавать. Неудивительно, что столько детей проваливают экзамены. Нет, конечно, если послушать их — и под «они» я имею в виду весь преподавательский состав, это потому, что мы, студенты, такие лентяи, не учимся как положено и бла-бла-бла.

Это просто вранье.

Я, например, учусь много. Я всегда удостоверяюсь, что знаю тему урока еще до того, как вошла в класс. Я делаю предварительные записи по предмету и даже иногда записываю во время урока, хотя часто это бессмысленно, потому что есть некоторые учителя, чья идея «преподавания» заключается в диктовке из учебника. Я тщательно проверяю свои тесты и всегда, всегда выполняю домашнее задание.

Но, конечно же, это никого не волнует.

Их волнует только то, что я высказываю свое мнение и говорю, что думаю. Их волнует, что я не верю каждому их слову, словно божественному откровению. Их только на хрен волнует, что я не моя, на хрен, мать.

И нет. Я не расстроена, я точно, абсолютно, на сто процентов, не завидую ни в какой форме. Ну и что с того, что Ал получил этот идиотский значок? Он хороший парень, верно? И не совершенно тупой. Обычно следует правилам и не влезает в проблемы. И он точно, абсолютно, на сто процентов, стал префектом не потому, что его фамилия Поттер.

Нет, сэр. Точно нет.

— Роуз!

Уф. А вот и упомянутая «на хрен» мать зовет.

— Роуз!

Снова «уф». Она думает, я не слышала в первый раз? Что я внезапно оглохла?

— Иду! — ору я в ответ. Знаю, что она хмурится из-за моего тона и обдумывает, накричать на меня за это или нет, но в итоге не кричит. Понимает, что нет смысла тратить силы. Ах, как же я хорошо знаю свою милую мамочку.

— Мы опоздаем!

«Да неужели?» — бормочу я себе под нос и начинаю зашнуровывать кроссовки так медленно, как только могу. Как же я благодарна моде, что эта жуткая эпоха липучек прошла, и теперь мы снова с милыми нормальными шнурками, пусть липучки и быстрее. Они все равно жуткие, и я не понимаю, как они могли быть модными так долго?

Гляжусь в зеркало и пытаюсь пригладить волосы. Тщетно, конечно же. По крайней мере хоть одета нормально, впрочем, мама наверняка найдет, что сказать о моей обуви и о том, как она сочетается с юбкой, а бабушка прокомментирует длину упомянутой юбки. Ну и ладно, обе старухи могут поцеловать мой (довольно плоский, судя по отражению в зеркале) зад!

Я медленно спускаюсь по лестнице, негромко напевая. Я делаю это, естественно, чтобы позлить моего братца, который ждет внизу и расстреливает меня взглядом.

— Как думаешь, ты можешь еще медленнее? — спрашивает он, хмурясь.

— Уверена, что могу, — холодно отвечаю я. — Хочешь, вернусь наверх и проверю?

— Хватит, вы двое, — мама выскакивает из гостиной с моим младшим братом Лэндоном на руках. Ему два, и он может ходить сам, но мама предпочитает носить его, когда она торопится. У Лэндона нет одной туфли, и она пытается ее найти. И она кричала, чтобы я поторопилась?

Кстати, о туфлях: конечно же, она посмотрела на мои.

— Роуз, разве у тебя нет сандалий? Выглядишь, будто сошла с обложки гранжевого журнала.

Гранжевого журнала? Правда? Что это за хрень — «гранжевый журнал»?

— Что это за хрень — «гранжевый журнал»?

На секунду мне кажется, что я думаю вслух, но на самом деле, это Хьюго задает этот очевидный вопрос.

Мама, конечно же, трясет головой и смотрит на него, сузив глаза.

— Следи за языком!

Так предсказуемо.

— Мам, ну серьезно, — я замечаю туфлю Лэндона под книжной полкой. — Что такое гранжевый журнал?

— Ох, да не знаю я! — отвечает она, явно раздраженная. — Помоги найти туфлю брата.

О нет, мэм, не после такого тона.

Оставляю туфлю лежать там, где лежала, и даже не указываю на нее. Вместо этого ухожу на кухню посмотреть на отца. Он согнулся над радио на столике. Квиддич, конечно же. Суббота, в конце концов. Он подпрыгивает, когда я вхожу, подумав, что это мама. Понимает, что это всего лишь я, и, расслабившись, возвращается в прежнюю позицию.

— Какой счет? — спрашиваю я, хватаю яблоко из вазы и запрыгиваю на стол. Моя мама настаивает, что мы должны ставить для красоты настоящие фрукты, а не восковые, как делают нормальные люди, и она жутко бесится, когда кто-то что-то съедает оттуда и портит вид. Так что фрукты просто там лежат, пока не сгниют, а потом мы их выбрасываем. Моя школа тратит пергаменты, а моя мать — фрукты.

Чудесно. Давайте уничтожим планету и отберем еду у голодающих детей Африки.

— Сто двадцать — сорок, Падлмер, — папин голос звучит грустно, и я не перестаю удивляться, почему он вечно разочарован. Пушки никогда, никогда ничего не выигрывали и не выиграют — тогда почему каждый проигрыш для него такой сюрприз?

Я вгрызаюсь в яблоко, и папа замечает:

— Ты знаешь, что это нельзя есть, — лениво произносит он. Я пожимаю плечами, а он слишком поглощен квиддичем, чтобы настаивать.

— Наконец-то! — распахивается дверь, и входит мама, надевая на ногу Лэндона найденную туфлю. Она останавливается, увидев, как папа лихорадочно пытается отключить радио и сделать вид, что он не слушал трансляцию матча вместо того, чтобы искать туфлю малыша.

— Невероятно! — она яростно качает головой, и несколько шпилек из ее прически полетели Лэндону прямо в лицо. — Я обыскала весь этот чертов дом в поисках туфли, а ты тут слушал квиддич?

Ну, я же говорила. Предсказуемая.

— Вот, — она всучивает Лэндона отцу. — И постарайся доставить своего сына в дом своих родителей, не заглядывая по дороге на квиддичное поле.

Папа закатывает глаза (предварительно отвернувшись, конечно же) и несет Лэндона назад в гостиную. Знаю, он предпочел бы быть на матче Пушек вместо того, чтобы ехать к его родителям. Черт, да даже я бы предпочла, а ведь я не болею за эту кошмарную команду.

Мама, наконец замечает меня и сгоняет со столика:

— Я только закончила уборку! И где ты взяла это, из вазы? — она смотрит на мое полусъеденное яблоко.

Я бросаю его в мойку.

— А других яблок у нас даже и нет, — напоминаю я.

Она смотрит на меня так, будто хочет меня шлепнуть, но конечно она этого не делает. Лишь велит мне отправляться в Нору, сама же вытаскивает яблоко из мойки и бросает его в мусорную корзину.

Я делаю, как она сказала. Папа и Хьюго уже ушли, так что я беру горсть Летучего Пороха и бросаю в камин. Огонь становится по-слизерински зеленым, я вхожу в него и без особого энтузиазма говорю:

— Нора!

Вываливаясь в гостиную дома моей бабушки, я пытаюсь стереть золу с лица, надеюсь — удачно, но зеркала поблизости конечно же нет, так что я не могу сказать точно. Бабушка ловит меня почти немедленно и сжимает в медвежьих объятиях так крепко, что секунду я не могу дышать. Наконец, она меня отпускает, и помогает стереть пепел со щек.

— Ох, Роузи, милая, — ласково говорит она, отлично зная, что я ненавижу, когда меня зовут Роузи. Она улыбается такой фальшивой улыбкой, какой умеют сиять только бабушки. — Ты выглядишь просто прелестно. Но ты не думаешь, милая, что юбка коротковата?

— Я не виновата, бабушка, — отвечаю я таким же неестественно невинным голоском, каким был высказан ее комплимент. — Просто они не делают юбки для девочек с длинными ногами.

— Ах, милая! — она качает головой. — Может, я сошью тебе что-то, что тебе понравится?

— Конечно! — радостно отвечаю я и мчусь прочь.

Черта с два.

На кухне хорошо пахнет, когда я прохожу через нее, так что я вспоминаю, почему я не слишком сильно расстраиваюсь, если меня сюда тащат. В конце концов, никто не готовит лучше бабули, и это многое говорит о том, что она готовит. Да, сбор Семьи — это пытка, но еда того стоит.

Я прохожу на задний двор, пытаясь найти хоть кого-то кроме моих родителей или бабушки с дедом, чтобы поговорить. Строго говоря, я ищу одного человека, но натыкаюсь на Хьюго и Лили, которые уже устроились под деревом. Они склонились над книгой и выглядят очень подозрительно.

— Что это вы тут делаете? — спрашиваю я, пытаясь разглядеть, что за книга их так захватила.

Лили тут же захлопывает ее и прижимает к себе:

— Не твое дело! — с ненавистью отвечает она.

— Ох, да остынь, Лили.

— Не говори мне “остынь”! — Лили яростно вскакивает, и я снова задаюсь вопросом, почему она такая стерва. Было время, довольно давно, когда она меня боготворила, думала, что я самая крутая на свете, но сейчас она такая же противная, как Хьюго.

Она мне больше нравилась, когда она мне поклонялась.

— Ой, а что же ты сделаешь? — с притворным ужасом спрашиваю я. — Побежишь к мамочке с папочкой?

Я знаю, что она ненавидит, когда с ней разговаривают, как с маленькой. Это ее страшно бесит. Папа говорил, что тетя Джинни была такой же. Младшей сестрой в семье мальчишек, как Лили, и папа говорил, что не было способа разозлить ее лучше, чем разговаривать с ней, как с младенцем. На ее дочь это тоже отлично действует.

Лили окидывает меня презрительным взглядом, продолжая прижимать к себе эту идиотскую книгу.

— Пошли! — командует она Хьюго, продолжая смотреть на меня. Он быстро поднимается и послушно бредет за ней. Просто ужасно, что они кузены, потому что Лили не найдет другого парня, который будет так безоговорочно ее слушать. И неважно, что она жутко красивая.

Я смотрю, как они уходят в другой конец двора, скрываясь за холмом. Их так приятно доставать, что я даже не чувствую себя виноватой.

Звук открывающейся и закрывающейся двери привлекает мое внимание и — вот и он. Человек, которого я и ищу в первую очередь. Ал идет со своим старшим братом, и они говорят о чем-то своем. Это начинает раздражать, решила я, что все вокруг меня о чем-то болтают, и только я одна-одинешенька. Я вытягиваю ногу, когда они проходят мимо, и Ал тут же об нее спотыкается, хоть и не падает.

— Бля, Роуз! — говорит он, выпрямляясь и нервно оглядываясь по сторонам. Взрослых не видно, так что он в безопасности.

Я широко улыбаюсь:

— Что за выражения, префект?

Джеймс фыркает, а Ал краснеет. Теперь я почувствовала себя лучше. Может он и избежал рыжего проклятья Уизли, но проклятье уизлевского смущения действует. Так только справедливо.

— Перестань, — серьезно говорит Ал. — Я об этом не просил, сама знаешь.

Джеймс снова смеется, и я закатываю глаза.

— Все в порядке, — говорю я с наигранной нежностью. — Ты будешь великолепен, уверена.

— Ага! — влезает Джеймс, окидывая меня понимающим (и раздражающим) взглядом. — Мнится мне, и да не запротестуешь ты. Кто-то завидует, а?

Мне хочется ему врезать. Вообще-то это моя обычная реакция каждый раз, когда я его вижу, так что это не сюрприз.

— Джеймс, не говори всякую хрень вроде “мнится мне”, ты выглядишь еще большим педиком, чем ты есть.

Хорошо, что я успела научиться от него уворачиваться, а то кулак, который летел прямо туда, где была моя голова, мог что-нибудь и повредить.

— Знаешь, если ты действительно уверен в своей ориентации, такие комментарии не должны тебя задевать.

— О, нисколько не задели, — рявкает он в ответ. — Мне просто показалось, что у тебя на плече какая-то жуткая крыса, вот и попытался ее согнать. Прости, не понял сразу, что это твое лицо.

— Джеймс Поттер, я надеюсь, мне только что показалось, что ты назвал свою двоюродную сестру крысой?

Выходит тетя Джинни, всегда появляющаяся тогда, когда Джеймс делает что-то, что не должен. Она даже не удостаивает его взглядом, проходя мимо него со стопкой тарелок. Тетя несет их на стол для пикника, который был уже собран, и начинает расставлять их там. Я ухмыляюсь и, вызывающе приподняв брови, смотрю на Джеймса.

Роуз — один. Джеймс — ноль.

Главное в Джеймсе то, что он отлично знает, что он не гей, и что его ни капли не интересуют парни. Он — как бы получше это назвать? — главный кобель школы, и клянусь, я почти единственная девчонка с моей параллели, с которой он не спал или хотя бы не пытался. Не говоря уже о девчонках старше. И надеюсь, он не попытается добраться до девчонок с курса младше меня, потому что это будет вообще омерзительно. Не то чтобы ему это нужно. Полным-полно тех, кто готовы еще один (и два, и три, и четыре) раз прокатиться на этой карусели. Не понимаю почему, если честно. Он полный и абсолютный ублюдок, и он обращается с ними, как с дерьмом, как только их бросает. Но это ему не мешает, я уверена, потому что его фамилия Поттер, и он наследник чертовски богатого Спасителя Мира.

Ал не такой. На первом курсе он попался на все эти поттеровские штучки, и тогда это ему немного даже нравилось, но сейчас его это раздражает. Конечно, он этого не говорит, потому что боится, что получится, будто он не одобряет своего отца, вся такая фигня. Но его это нервирует, я знаю. Он не любит представляться людям и старается не называть им своей фамилии. Кривится всякий раз, когда ему говорят, как он похож на отца. А то, что люди каждый раз думают, будто они сделали эдакое открытие, и скорее стремятся об этом сообщить, ситуацию не исправляет. Но это правда, что уж тут. Они просто одинаковые, только Ал намного моложе, естественно. И если фотки из девяностых не лгут, Ал в точности такой, каким был дядя Гарри в юности.

Джеймс не похож на Гарри Поттера. Он выше и не такой тощий, каким его отец был в молодости (и как его брат сейчас). У него темно-рыжие волосы, не традиционно уизлевские, но уж точно не черные. Они немного непослушные, но, скорее, просто длинноватые и завиваются у кончиков, а не торчат во все стороны, как у его отца и брата. И — к счастью для него — нормальные карие глаза и отличное зрение.

По характеру они тоже как день и ночь. Ал тихий и вежливый, и отчаянно старается чуть ли не просочиться сквозь обои, куда бы он не пошел. Джеймс же наоборот — громкий и наслаждается спорами. Он обожает быть в центре внимания, и своей болтовней он чаще создает себе проблемы, чем решает их. Мы с Джеймсом похожи (во всяком случае, все так говорят). Наверное, поэтому мы друг друга не выносим.

Ну и потому, что он невозможный ублюдок, конечно же.

— Я даже не знаю, кого из девочек выбрали, — вмешивается Ал, не обращая внимания на нашу с Джеймсом перебранку. Снова возвращается к этой истории с префектами.

Я улыбаюсь, зная ответ и зная, какой от этого будет эффект.

— Меган выбрали, — говорю я прямо. — Она мне писала.

Ал моментально снова весь розовеет. И я могу сказать, он изо всех сил старается оставаться нормального цвета, что еще смешнее.

Джеймс, тут же сложив два и два, широко ухмыляется:

— Повезло тебе, приятель! — с энтузиазмом восклицает он и обнимает брата за плечи. — Даже удастся немного с ней потискаться!

Ал отталкивает его, из розового становясь ярко-красным. Он расстреливает нас обоих взглядом, но я не могу удержаться от смеха, таким было выражение его лица. Джеймс тоже хохочет. Мы обычно ничего не делаем вместе, но иногда бывают такие моменты, как этот — моменты, когда мы издеваемся над другими членами нашей семьи — когда мы отлично ладим.

— Я слышал, префекты много времени проводят вместе, — вкрадчиво продолжает Джеймс, не обращая внимания на замешательство брата. — Можешь отвести ее в Астрономическую Башню. Им правда это нравится.

— И, если тебя это утешит, — поддаю жару я, не желая упустить такую возможность позлить моего кузена (хоть и единственного, которого я могу терпеть), — мне кажется, может быть и ты ей нравишься.

— Если ты слышала, как она стонала «Поттер» во сне, то она, скорее всего, про меня, — фыркает Джеймс. — Но во имя нашего братства, я буду держаться от нее подальше.

Он подмигивает Алу, который хмурится и сердито смотрит на нас.

— Ой, да отвалите, — бросает он. — Оба.

С ним всегда так легко.

Как и следовало ожидать, гордо удаляется. Он терпеть не может, когда его дразнят. Наверное, это потому, что он не любит быть в центре внимания. Он «чувствительный». Ну, так сказала тетя Джинни прошлым летом, когда орала на Фреда и Джеймса, потому что те своими поддразниваниями довели Ала до состояния сердитого помидора.

Он до сих пор не может это забыть.

— Итак, Роузи-Поузи, — напевает Джеймс фальшивым сладеньким голосочком, теперь положив руку на мое плечо. «Роузи-Поузи» — это еще хуже, чем просто «Роузи». — С трудом переживаешь, что тебя обошли?

— Чтобы ты знал, Джейми, мне плевать, — он ненавидит «Джейми» еще больше, чем я — «Роузи».

— Правда?

— Да, — киваю я. Очевидно, это правда. Мне плевать, стопроцентно, совершенно точно плевать.

Джеймс впивается в меня раздражающим догадывающимся взглядом, поэтому я бездумно продолжаю:

— И чтоб ты знал, я даже счастлива! Как будто я хотела столько времени проводить с Фионой Энглтон.

Фиона Энглтон — сокурсница Джеймса, префект Райвенкло, и, скорее всего, новая Староста Девочек. Она противная, любит командовать, из тех, кто думает, что значок префекта делает их даром Господа человечеству. Ее все ненавидят.

Джеймса это не слишком убеждает, хотя я даю ему ясно понять мою точку зрения о значках префекта и прочей фигне:

— Это должно было задеть твое эго, а? — ласково произносит он. — Ну, то, что тебя не выбрали и все такое.

— Прости, но я что-то и на твоей груди значка не замечаю.

— А, — усмехается он, и я сжимаю пальцы, стараясь удержаться от того, чтобы врезать ему. — Разница в том, что мне плевать. А вот ты терпеть не можешь проигрывать.

Он прав, конечно. И это охрененно дико раздражает. Я иногда удивляюсь, как дожила до пятнадцати лет, не убив Джеймса Поттера. Но я ни за что не признаю, что он прав. Не раньше конца света.

— Мне тоже плевать, — лгу я сквозь зубы. — Уверена, я найду миллион лучших способов провести время, чем торчать на собраниях.

И это не совсем правда, конечно же. Не так уж много есть чем заняться помимо учебы, если забыть походы в Хогсмид и все такое. На самом деле в школе жить довольно скучно, и было бы здорово делать что-то еще кроме того, чтобы торчать в общей гостиной каждый вечер.

Но я ни за что, ни за что не признаюсь.

Мой психолог говорит, что я подавляю чувства и эмоции. Говорит, что у меня проблемы с «принятием реальности». Ну… Правда это или нет, не знаю. В конце концов, не у меня же диплом психолога. Но вот что я знаю — если я что-то делаю, у меня всегда, всегда есть хорошая причина. Я даже не считаю это ложью, поскольку у меня всегда есть оправдание, а потому не считается.

Честно, я не сумасшедшая.

Джеймс снова смотрит на меня этим идиотским взглядом; ненавижу этот взгляд — будто он применяет легилименцию и знает, что я думаю. Вот только он совершенно бездарен для легилименции. Даже я не могу этого делать, а ведь я самая умная из всех, кого я знаю (и нет, я не выдумываю, это правда). Но Джеймс есть Джеймс, и он умеет выводить меня из себя, потому что всегда знает, о чем я думаю.

Ненавижу его.

— И в любом случае, — продолжаю я, сделав вид, что не вижу его ухмылки, — они ни за что не дали бы мне значок префекта. Моих родителей дважды вызывали в школу в прошлом году, если помнишь. Твоих родителей никогда не вызывали дважды за один год!

На самом деле дядю Гарри и тетю Джинни вызывали в школу всего один раз. Это было на пятом курсе Джеймса, когда он «случайно» наводнил слизеринскую гостиную мерзкими рыбьими потрохами после проигрыша в квиддичном финале. Джеймс часто попадает в истории, но всегда отделывается взысканием и тому подобным — но не я. Я не такая везучая.

Моих родителей действительно вызывали дважды за прошлый год. В первый раз за то, что я назвала профессора Зелий «тупым надутым имбецилом, которому не дадут, даже если он будет последним мужчиной на земле». Не стоит упоминать, что это был не самый умный мой поступок.

Потом их вызвали месяц спустя, потому что я подралась с Марианной Роббекс и превратила ее волосы в червей. Это было весело тем более потому, что я уже вечность как хотела проклясть Марианну. Но она попала в Мунго, а я попала на взыскание на два месяца. Мои родители были не слишком вдохновлены и в первый раз, а после второго они были просто в ярости. Мама даже опозорила меня, обругав на глазах у всех в гриффиндорской гостиной, прежде чем в прямом смысле выволочь меня в спальню, где я получила от нее по полной программе. Она даже грозилась вышвырнуть меня из школы и отправить домой, если случится еще одно «нарушение», как она это назвала. Наверное, это подействовало, потому что я была так напугана, что до конца года старалась не попадать в истории.

Но все равно. Один разок не может навсегда погубить мою репутацию?

Джеймс закатывает глаза. Просто он завидует, что я натворила больше дел, чем он. Я думаю, он иногда даже специально лезет, куда не надо, но люди все равно обычно предпочитают не замечать, если твой отец Гарри Поттер. Думаю, это единственная часть наследия Поттеров, которая Джеймсу не нравится.

Но… Ладно, короче, я не могу найти другого способа описать, насколько полностью туп Джеймс Поттер.

Из дома раздается визг, и мы с Джеймсом оглядываемся на кухонное окно, проверить, что за суматоха. Легко понять в чем дело. Это один из этих пронзительных визгов, которые свидетельствуют о чем-то ужасно девчачьем и дико смешном. Конечно, мы с Джеймсом видим источник звука, когда открывается задняя дверь, и из нее выходит Виктуар, окруженная нашими с Джеймсом матерями, бабушкой и Лили, которая как-то пробралась в дом, оставшись незамеченной. Виктуар была очень распухшей в районе живота, где-то на восьмом месяце, кажется. Ребенка ожидают в октябре. Смешно, как все вокруг нее носятся и удивляются при виде нее каждый раз, как будто они не знают, что она беременна уже целую вечность. Признаюсь, впрочем, она с каждым разом все больше и больше. Но все равно. Неужели беременность — прямо такое уж огромное достижение? Удивляюсь, что Вик вообще позволила себя в это втянуть, судя по тому, какой невероятно толстой она стала. Мама говорит, есть разница между толстой и беременной… Единственная разница, которую я вижу — это одна огромная часть тела.

Беременная выглядит совершенно несчастной, но остальные вертятся вокруг нее, провожая к столику для пикника, лебезя перед ней еще больше, нежели раньше. Похоже, кроме меня только Джеймс думал, что по поводу беременности необязательно устраивать парад или что-то в этом роде. Мы закатываем глаза, повернувшись друг к другу, и нехотя присоединяемся к компании за столом.

Ну, и конечно же через секунду мы об этом пожалели.

— Джеймс, — тетя Джинни повелительно машет ему рукой, — вы с Роуз сходите и принесите еду. Мы накроем здесь.

Это, конечно же, ужасно глупо. Я одна из пяти человек в округе, кто не имеет права пользоваться магией. Все остальные могут просто призвать тарелки с едой, даже не вставая с места. Но-о, нет, я должна идти в дом и нести назад еду на руках. Джеймс, впрочем, может колдовать, но он об этом явно забыл, потому что идет к дому, бормоча что-то себе под нос и пиная камни по дороге.

— Знаешь, — говорю я, когда мы дошли до двери. — Ты мог призвать свою половину.

Джеймс, тупой как обычно, только понимает это и буравит меня взглядом:

— Ты могла мне это и раньше сказать.

— Могла, — соглашаюсь я, еще и кивая для порядка.

Еда уже разложена по тарелкам и готова к переноске. Ал тут, сидит за столом со своим и моим отцами. Лэндон тоже здесь, играет под столом сам с собой. Он выползает оттуда и бежит ко мне, как только я вхожу. Он меня любит, если я могу так говорить. Я его любимый человек, и он не делает из этого секрета.

Увидев наилучший выход из моего положения, я наклоняюсь и беру малыша на руки. Он вообще-то стал довольно большим и начинает становиться чересчур тяжелым, но придется пойти на эту жертву, потому что никто не заставит меня работать, пока я занимаю ребенка. Лэндон обнимает меня и тянет за волосы, он любит тянуть меня за кудри. Иногда я удивляюсь, как у меня получается так любить одного брата и так презирать другого… но потом я вспоминаю, что Хьюго умеет говорить, и вспоминаю, за что я его ненавижу.

— Воузи.

Лэндон словно читает мои мысли и напоминает мне, что тоже может сказать несколько слов, например, мое имя. Да, он пока не поймет разницу между Р и В, но ему два, поэтому пусть себе. И он единственный, кто может звать меня Роузи (или Воузи), чтобы мне при этом не хотелось выть.

— Эй! Ты собираешься мне помочь или как? — выжидательно глядит на меня Джеймс, махнув рукой в сторону тарелок на столе и плите.

— Я занимаюсь братом, — поспешно отвечаю я, как будто это все решало. — Используй свою чертову палочку.

Джеймс сердито оглядывает меня, но слушает моего совета и отправляет горшок с жарким и тарелку с картошкой в открытую дверь. Он пытается отправить курицу, но добивается только того, что она приподнялась на пару дюймов над столом и упала назад с громким стуком.

Разозленный Джеймс рычит и оглядывается на отца с просьбой о помощи:

— Пап, займись этим!

Окей, это не была просьба о помощи, а, скорее, приказ. Дядя Гарри лишь пристально смотрит на него, прежде чем (к моему ужасу) подчиниться и отправить оставшуюся еду лететь наружу. Все сделано почти моментально, и Джеймс, непонятно почему, выглядит гордым собой, когда засовывает палочку в карман и отряхивает ладони. Ал так глубоко закатывает глаза на это, что удивительно, как они не застряли. У него привычка так делать — его отличительная черта или что-то вроде этого.

Лэндон громко смеется, хотя я не понимаю, что он находит смешного. Может, это магия тупости Джеймса или трюк с исчезающими глазами Ала. Может, он смеется без причины, потому что ему два года. Не знаю. Я не помню себя в два года, так что я не понимаю, что творится в этих маленьких младенческих головках. Хотя, голова у Лэндона довольно большая, но это уже другая история.

— Где Тедди? — спрашивает Джеймс, подтаскивая пустой стул к столу и падая на него так, как будто весь день на нем пахали. Он не слишком понимает, что вся его работа — одно заклинание, которое сотворил его отец. Такой идиот.

— Ушел куда-то с Хьюго, — отвечает Ал. Он все еще зол на нас, скажу вам. Но не собирается об этом говорить, потому что его отец начнет задавать вопросы. Или мой отец. И уж он точно не хочет, чтобы кто из наших матерей начал задавать вопросы. Они начнут с ним нянчиться, а он это ненавидит. Он пытается сделать вид, что он жестче, чем есть, чтобы люди не думали, будто с ним надо обращаться, как с фарфоровой куклой. Но, факт есть факт — Ал чересчур чувствительный. Его чувства легко задеть, и он очень часто слишком не уверен в себе, из-за чего еще труднее жить в тени отца. А чтобы было еще хуже — он живет еще и в тени своего брата, и я бы скорее застрелилась, чем смогла бы жить в тени Джеймса Поттера. Но Ал хорошо справляется.

Он перестанет на нас сердиться к концу обеда, я уверена.

— Почему матч не включен? — спрашивает Джеймс, поворачиваясь к моему отцу.

Они вообще-то довольно близки, и Джеймс лучше общается с моим отцом, чем со своим. Мой отец его крестный, и он промыл мозги Джеймсу, приучив болеть за Пушки, к крайнему неудовольствию тети Джинни. Тетя Джинни играла за Гарпий много лет назад, пока Джеймс не разрушил ее жизнь и карьеру. Конечно она хотела, чтобы дети болели за ее команду, и Лили с Алом это и делают, хотя Алу, скорее всего, просто нравится их униформа, а Лили нравится, что там одни девчонки, а ведь «Девчонки Рулят!», «Ура!». Но Джеймс настолько «анти-гарпист», насколько возможно. Он даже не наслаждается ими с сексистской точки зрения, как Ал. Он их терпеть не может. И по каким-то возмутительным причинам, он болеет за чертовых Пушек, которые никогда не выигрывали и которые настолько ужасны, насколько ужасны могут быть игроки, называющие себя профессионалами.

Ну и конечно же, мой отец его за это любит.

Мне на самом деле просто насрать на профессиональный квиддич, но я лучше посижу внутри и послушаю мальчишечью болтовню о спорте, чем буду сидеть с другими женщинами и ворковать над животом Виктуар. Так что я затыкаюсь и прислушиваюсь к радио, которое мой отец призвал из гостиной и настроил на матч. Счет уже триста восемьдесят —шестьдесят. Пушки как следует получают по заднице, а папа и Джеймс делают грустные лица и грозно шипят каждый раз, когда Падлмер забивает гол.

Так глупо.

Единственной веселой частью этого всего было, когда кто-то из Падлмера отобрал квофл у Маклири и забил гол со своей половины поля. Публика на стадионе ревет, и это можно услышать и по радио. И когда все эти невидимые люди воют и орут, Лэндон хлопает в ладоши и верещит «Дададада!»

Думаю, папа сейчас упадет.

И так как я не хочу, чтобы мой братишка стал жертвой издевательств над детьми, я быстро вынесла его наружу, подальше от сумасшествия субботнего квиддича в Норе. Если бы мои остальные дяди были здесь, вы бы не смогли услышать свои собственные мысли из-за их ора и ругани. Конечно, они все болели за Падлмер, и бесконечно злили бы папу с Джеймсом (и это было бы неплохо) …

— Никогда не болей за Пушек, ладно? — прошу я Лэндона, глядя ему прямо в глаза, когда мы выходим на полуденное солнце.

Он кивает и хихикает, а потом бодает меня головой. Я обожаю этого малыша.

Если бы только остальные члены моей семьи меня так не бесили.

========== Глава 2. Я - Джеймс Поттер ==========

Раз, два, три, четыре…

— Джеймс!

Пять.

Блять.

Мама даже не понимает, как действует на нервы ее голос. Или ее просто это не колышет. Или она кричит так специально, чтобы меня достать. Если это так, то она должна быть собой очень довольна, потому что это отлично работает.

Я слышу, как она несется вверх по ступенькам, и знаю, что она готова взлететь. Она зла. Я понимаю, почему, но я быстро прыгаю в постель и притворяюсь спящим. Вовремя, потому что дверь распахивается секундой позже, и я просто чувствую ее тяжелый взгляд, даже с закрытыми глазами.

— Не притворяйся спящим! — командует она. Да, она определенно сердита. Я издаю притворный храп и тем самым доказываю ее теорию, что я притворяюсь. Поверьте, это не сработало.

— Поднимай свою задницу сейчас же, или я сама тебя подниму!

Моя мама может быть кем угодно, но она точно не из тех, кто дает пустые обещания. Если она грозится, что она сможет поднять мою задницу с кровати, то я даже ни на секунду в этом не сомневаюсь. Или в том, что она это сделает. Так что, желая уберечь себя от неизбежного позора, я немного вожусь, чтобы казалось правдоподобным, и порчу все, зевнув чрезмерно широко — это маму окончательно взбесило. Она грубо сдергивает с меня одеяло (слава богу, я в штанах) и дает мне подзатыльник.

— Эй! — крикнул я, садясь и потирая голову. Я знал, что так и будет, но не подготовился. — Блин, мам, ну дай человеку поспать, а?

Ее глаза сверкали, и выглядело так, что она собрала всю свою волю, чтобы не придушить меня. Не то, чтобы я чувствовал себя в безопасности, уж точно. То, что она меня не душит сейчас, еще не значит, что она не сделает этого через пару минут. Она хочет убедиться, что я выслушаю ее ясно и четко, и она заставит меня это сделать. А я ведь не смогу, если я буду мертв, верно?

— Какого черта она здесь делала? — сердито спросила она.

Моей главной защитой всегда было и всегда будет игра в дурака. Я в этом довольно хорош, потому что многие думают, что я и есть дурак. Мое замечание, несомненно, дает оценку их предположению.

— А? — спросил я, прикидываясь непонимающим. — Ты о ком?

Мама в ярости. Я знаю, что я, может быть, делаю только хуже, но большая часть моего мозга говорит: “Тяни время! Тяни!”

— Я даже не знаю имени этой девки! — кричит она.

Я пытался, правда пытался не смеяться над тем, что моя мама сказала “девка”, как… Какая мать вообще говорит слово “девка”? Наверное, я усмехнулся против своей воли, потому что мама посмотрела на меня так, что ясно дала понять: она убьет меня, как только узнает имя.

— Не провоцируй меня! — приказала она. — Кто эта девица, и почему она вышла из моего дома в…. — она быстро взглянула на часы, — в четыре часа утра?

Прикидывайся дураком, Поттер. Я велел себе продолжать и настаивать на своем.

— Мам, я не понимаю, о чем ты говоришь…

— Джеймс Поттер, клянусь господом, я настолько близка к тому, чтобы потерять терпение, и ты точно не хочешь видеть, что тогда произойдет, поэтому я предлагаю тебе объяснить мне, почему ты считаешь нормальным водить девушек в этот дом посреди ночи?!

— Честно, мам, — сказал я как можно спокойнее. — Я не знаю, о чем ты говоришь. Я не водил сюда девушек…

— Тогда может ты объяснишь мне, почему, когда я спустилась вниз за стаканом воды, я увидела молоденькую блондинку, входящую в камин?

Моя мама постоянно хочет пить. Можно было подумать, что в таком случае она выработает привычку ставить стакан с водой возле кровати на ночь. Но нет… Она вышла в самое неподходящее время.

— Я не знаю, кто это, — пожал я плечами. — Спросила Ала?

Мама усмехнулась, ну вот и все. Я все-таки проиграл. Если даже мама считает, что этот малолетний идиот настолько неспособен общаться с девушками, что даже одна мысль о том, что он может привести кого-то ночью в дом не может не вызвать смеха. И ведь она его мать!

— Ладно, хорошо, — сказал я, стараясь сдержать смех. Я знаю, что все испорчу, если рассмеюсь, так что сейчас скажем правду, и украсим ее огромным количеством лжи. — Это была Эми.

— И почему она была в моем доме?

Вот оно, Поттер. Лей густо. Я снова сдержал смех и сказал так хмуро, как только мог:

— Ей нужно было поговорить.

— Поговорить?

Я кивнул, притворяясь, что не замечаю ее полного недоверия.

— Да. Ее отец, он очень сильно пьет, а ее мама в депрессии, целыми днями лежит в постели. Эми очень тяжело с тех пор, как она приехала из школы, и она прислала мне сову на днях, сказала, что больше не может это выносить, — я грустно покачал головой. — Ну, я и сказал ей, знаешь, что если она захочет с кем-то поговорить, то она может прийти, и я выслушаю ее и позволю выговориться… Я не знал, что она появится посреди ночи, но она так сильно плакала и все такое, я не мог отправить ее назад, ей нужно было выплакаться, чтобы она вернулась, когда будет в порядке.

Мама пристально глядела на меня, ожидая, я уверен, хотя бы тени улыбки, чтобы она могла поколотить меня. Она не хотела мне верить, знаю, но она будет чувствовать себя очень плохо, если окажется, что я говорю правду, и бедная Эми действительно живет с отцом-алкоголиком и сумасшедшей матерью. Я смотрел, как она внутренне спорит с самой собой и старался держаться. Грустным, Поттер, будь грустным.

— Как ее фамилия? — в конце концов спросила она.

— Пейдж, — пожалуйста, пожалуйста, только бы она их не знала!

Она не знала. Фух.

— У нее есть братья или сестры?

Я покачал головой:

— Нет, только Эми. Вот почему ей не с кем было больше поговорить. Она действительно там совсем одна…

— Сколько ей лет?

— Шестнадцать. Все будет в порядке, когда мы вернемся в школу завтра. То есть, сегодня, — поправил я себя, осознав, что меньше, чем через семь часов я буду в поезде, и я еще не спал.

Мама медленно кивнула, и я могу сказать, она все-таки мне поверила. Да!

Джеймс — один. Мама — ноль.

— Хорошо, дай мне знать, если мне надо будет что-то с этим сделать, — серьезно сказала она. Она снова становится озабоченной мамочкой. — Это не подходящее окружение для ребенка.

Я кивнул, передразнивая ее:

— Сделаю. Я действительно устал, знаешь, так что хочу попытаться несколько часов поспать, перед тем, как пора будет вставать.

Она кивнула и одарила меня сентиментальной улыбкой из серии «как я горжусь, что ты у меня такой хороший друг и стараешься помочь Эми». Если б она только знала, как именно я ей помогал… Удивительно, почему мама не спросила, почему я творил благие дела одетым лишь в нижнее белье, но я точно не буду у нее это спрашивать. Пусть продолжает думать, что я хороший парень.

— Ладно, я разбужу тебя, — заверила она меня, как будто я мог проспать первого сентября. Ни за что. Не в этот год. В мой последний год. О нет, я был готов много недель назад!

И я был прав. Когда пришло время просыпаться, мне даже не пришлось жать кнопку отсрочки на будильнике. Пробуждение заняло всего секунду, и я сразу вспомнил, почему я чувствую себя таким расслабленным. «Помощь» Эми сработала и сняла все напряжение. Улыбаясь воспоминаниям о прошлой ночи, я выбрался из постели и поплелся к ванной. Ал уже был там, я слышал, как шумит вода в душе. Не понимаю, какой смысл быть богатым, если мне приходиться делить ванную с младшим братом? Серьезно, мы же можем позволить себе еще одну ванную. У мамы с папой своя, у Лили своя… Но мы с Алом всю жизнь должны делить ванную и ссориться из-за нее, не думаю, что это честно.

Поколотив в дверь, я крикнул Алу поторопиться, и я уверен, что он ответил «Отвали», но может и нет. Плохо слышно из-за шума воды. Мне, в общем-то, некуда было торопиться, так как было только восемь утра, но я просто чертовски хотел вернуться в школу. Не к урокам, конечно, а к друзьям, к девочкам, к квиддичу… Я капитан в этом году, и я гарантирую, в этом году команда Гриффиндора будет лучшей из всех, что Хогвартс когда-либо видел. Я твердо намерен играть профессионально в следующем году, и я твердо намерен сделать свою команду лучшей из лучших, чтобы как можно легче найти профессиональную команду. Мне плевать, даже если мне придется вышвырнуть своего брата из команды. Чего я, конечно же, не сделаю, потому что Ал, возможно, лучший Ловец в школе, и точно лучший в Гриффиндоре… но вы поняли, о чем я.

Кстати, о моем брате, он, наконец, вытащил свою задницу из-за двери в ванную, полотенце обернуто вокруг талии, волосы мокрые. Такой худой, что это почти печально.

— Наконец-то, — я прошел мимо него в заполненную паром ванную. Он, наверное, использовал всю горячую воду, и если так, то я серьезно обижусь. Утренний душ — моя самая любимая часть дня. Я люблю принять долгий, горячий душ, так расслабляет. Если он испортил мой душ в мой первый день моего последнего года в школе, я серьезно разозлюсь.

Повернув ручку, я сунул руку под кран и с облегчением почувствовал, что вода горячая, а не холодная, как я боялся. Так как на мне были только брюки, которые я надел после ухода Эми, мне не понадобилось много времени, чтобы раздеться. Чувствовать, как вода струится по мне, было потрясающе. Закрыв глаза, я просто наслаждался простотой всего этого. Знаю, что это звучит совершенно по-пидорски, но уж простите мне поэтическую часть моей натуры. Девчонки это любят — всю эту совершенно гейскую «поэтическую» хрень. А я люблю девочек. Хорошо, что Эми вчера объявилась, иначе мне пришлось бы провести первое утро нового школьного года, дроча под душем. А так как Эми позаботилась обо всех этих вещах прошлой ночью, то… Да, теперь я могу просто наслаждаться.

Наконец, после почти сорока пяти минут, я отключил воду и вышел на прохладный воздух. Ненавижу это, худшая часть душа. Меня охватило холодом и бросило в дрожь. Вытащив полотенце из шкафа, я начал быстро вытираться, прежде чем обернуть его вокруг талии. Удивительно, что Ал не начал стучать в дверь и орать, что ему надо закончить готовиться. Я воспользовался возможностью подготовиться самому. Зеркало было покрыто паром, но я снял с себя полотенце и протер его.

Ага. Привет, Джеймс. Ты выглядишь просто прекрасно сегодня.

Еще бы! Спасибо.

Неудивительно, что моя вера в себя бьет через край. Комплименты, которые я получаю каждый раз, когда смотрю в зеркало, способны повысить любую самооценку, даже у кого-нибудь, вроде Ала. Может, я должен предложить ему это, дать знать, что делать самому себе комплименты — лучший способ нарастить уверенность в себе и самоуважение? Не то чтобы мне было нужно самого себя хвалить, потому что я, знаете ли, Джеймс Поттер. И даже если я говорю комплименты сам себе, я очень симпатичный и вообще… Я Джеймс Поттер.

Черт, этот живот сексуальный. Тренировки действительно делают тело красивым. А эти грудные мышцы. Бицепсы, трицепсы, все что между. Не говоря уж, конечно, о других частях моего тела, которые выглядят так же шикарно, как и все остальное.

Я исследовал свое лицо, пока чистил зубы. Мне не нужно бриться, я брился пару дней назад. К счастью, у меня нет прыщей в это первое утро моего последнего года в школе. Мои волосы, все еще влажные после душа, завиваются как раз в нужных местах. Чистим, чистим, сплевываем, полоскаем, повторить. И вот она, моя идеальная улыбка богатенького парня.

Боже, я себя люблю.

Мама поджарила на завтрак грибной омлет. И бекон. Люблю бекон. Она улыбается, когда я вхожу, чистый, нарядный, как всегда отлично выглядящий. Знаю, что сейчас будет.

— Не могу поверить, что это твой последний год, — говорит она этим глупым сентиментальным материнским голосом.

— Не волнуйся, мам, — отвечаю я, стягивая кусочек бекона и морщась, какой горячий, — Лилс только на третьем.

— Не зови меня Лилс, — Лили уже за столом и уже чем-то недовольна. Не знаю, чем, и, в общем, мне плевать. Лили в последнее время что-то мелодраматична. Я виню рок-музыку. Конечно, возможно, это просто переходный возраст, но всегда лучше обвинить пирсингованных музыкантов, чем признать, что у твоей малютки-сестры есть гормоны или что-то в этом роде.

— Брата наверху видел? — спросила мама, не обращая на нас обоих внимания.

Я сел за стол и легко поймал тарелку, которую мама мне отправила. Омлет пах потрясающе, и бекон был поджарен как надо.

— Видел его раньше, — ответил я с набитым ртом. — Может он опять заснул.

Это, естественно, неправда. Скорее всего, он просто сидит наверху угрюмый и пытается понять, как быть префектом и не попасть при этом в дерьмо. Никто не любит этих идиотов, и он это знает. Наверное, сидит там наверху и прикидывает, как бы добиться исключения из школы, чтобы ему не приходилось прохаживаться повсюду с этим идиотским значком.

— Лучше бы ему не спать, — мама подошла к двери и крикнула. — Ал, ты идешь?

Он не ответил, но никто не удивился. Он появился несколько минут спустя, нервный и напряженный, как я и ожидал. Он знает, что он попадет в глубокое дерьмо. Значка префекта, ожидаемо, нигде не было видно.

Обожаю, когда счастливые возможности возникают сами по себе, вот как сейчас.

— А где твой значок префекта, Ал? — спросил я самым невинным образом.

Мой брат расстрелял меня взглядом, но я только вопросительно приподнял бровь. Мама, конечно, тут же обернулась и осмотрела младшего сына.

— Где он? — спросила она, оглядев Ала с ног до головы. — Ты должен его носить, милый.

Лили хихикнула, а Ал посмотрел так, словно захотел умереть. Мама ничего не заметила, а я очень, очень развеселился.

— Надену, — пробормотал он, падая на свой стул, и отсалютовал мне неприличным жестом, когда мама отвернулась. Нет, если бы это был я, она обязательно увидела бы это своими глазами на затылке, как случается всегда, когда дело касается меня. Но это же не я, а Ал. И Ал, как мы знаем, никогда не делает ничего плохого.

Отец показался, наконец, когда остальные уже почти закончили завтрак. Он выглядел уставшим, и мне стало интересно почему, ведь было уже полдесятого. Для него это не слишком рано, потому что обычно он уходит на работу еще до восхода солнца. Но, наверное, это потому, что, если слишком много спать, устаешь еще больше, чем раньше.

Он сел завтракать, но мама уже убирала со стола.

— Нам надо торопиться, — сказала она, указывая на часы. — Надо загрузить машину и так далее.

Это само собой разумеется для всех, но только меня радует эта идея.

— Я это сделаю! — мне уже семнадцать лет и девять месяцев, но я все еще не привык, что могу на законных основаниях пользоваться магией вне школы. Это первое лето, когда я получил это право, и я несколько раз уже практиковался. Так что да, перспектива левитировать сундуки и магически расширять машину меня порадовала. Уж простите.

Родители обменялись одним из этих Взглядов, и я подавил желание сказать им об этом, но я уверен, это не то, что они хотят сейчас слышать. В конце концов, они, похоже, пришли к согласию, что мне нужно дать шанс загрузить автомобиль, и мама кивнула, а отец велел дать знать, если понадобится помощь.

И я ушел.

Это должно быть легко, верно? Найти сундуки, отлевитировать их вниз по лестнице, расширить багажник машины, упаковать туда багаж — и мы живем долго и счастливо?

Неверно.

Хорошо, скажу честно, я не самый большой талант в этих вещах. Не то чтобы я тупой, или сквиб, или что-то в этом роде… Я просто действительно ненавижу школу (ту часть, что касается уроков, не ту, что про общение и веселье), и я не часто особо обращал внимание. Это стало очевидным, когда я захрипел под тяжестью сундука Лили, пытаясь сжать его в багажник с остальными двумя, потому что я, скорее всего, прогулял тот урок, когда мы изучали расширение.

— Пап!

Папа это может, и он это делает. Все три сундука соскальзывают в багажник без особого труда. Папа едва поднял палочку, и все тут же стало как надо.

Папа — один. Джеймс — ноль.

Бу.

Я, наверное, заметно скривился, когда папа закончил погрузку и посмотрел на меня этим своим взглядом. Этот взгляд не такой, как мамин сентиментальный. Этот куда более прямой и куда менее слащавый. В нем больше серьезности и озабоченности. Это тот же взгляд, какой у него был два года назад, когда он решил поговорить со мной о сексе. Не о деталях, конечно, фу, нет, больше о технической стороне. Думаю, он не понял, что этот мостик я уже перешел, и даже если бы и нет, я легко нашел бы все что мне нужно из тех журналов, что валяются у меня в спальне общежития.

Этот разговор о сексе был довольно смешной, если подумать об этом. Папа был напуган до смерти, совсем не выглядел Спасителем Мира и тому подобная херня. Уверен, это мама заставила его со мной «поговорить», и это явно было не его добровольное решение. Да, это было еще и совершенно неудобно и неловко, и я не мог не думать о том, что они с мамой тоже это делают… и я не понимаю, почему я об этом вспоминаю, того раза было достаточно!

— Что такое? — спросил я прямо, изо всех сил стараясь выкинуть из головы возникшие образы.

Папа выглядел так, словно не знал, действительно ли он хочет это делать или нет, и я очень надеюсь, что не хочет. Я не уверен, о чем он собирается говорить, но могу сказать точно, это будет или скучно, или неловко. Мои надежды, естественно, не оправдались, и папа вздохнул и задумчиво облокотился о машину.

— Ты ведь осторожен, верно?

Чудесно. Значит, он хочет поговорить о сексе снова? Отлично, если ему этого хочется, я постараюсь сделать это для него как можно сложнее.

— О да, — энергично закивал я. — Я всегда надеваю защитные очки на Зельеварении, и, конечно же, ношу перчатки на Гербологии, и…

— Джеймс, — он решительно посмотрел на меня, и я хихикнул. — Джеймс, я серьезно.

— Расслабься, пап, — сказал я, беспечно взмахнув рукой. — По твоему дому не будут шнырять внуки в ближайшее время, если ты об этом волнуешься. Во всяком случае, не от меня.

Отец вопросительно приподнял брови, и я добавил:

— Ну, может, вообще ни от кого. Лили еще ребенок, а Ал, скорее всего, гей.

— Джеймс, — почему родители всегда думают, что стоит только произнести твое имя, как ты тут же подтянешься и перестанешь валять дурака?

— Что? — спросил я, защищаясь. — Ты что-то имеешь против геев?

Папа закатил глаза и проигнорировал меня:

— Я слышал о твоей ночной гостье.

— Ого, хорошие новости быстро бегают.

— Похоже, мать поверила в эту историю.

— А почему бы ей и не поверить? — я оглянулся, чтобы убедиться, что мамы нет в пределах слышимости.

Отец покачал головой:

— Просто пообещай, что будешь осторожным.

— Буду осторожен, как толстяк на тонком льду, — ответил я, перекрестив сердце для пущего доказательства.

До вокзала доехали без происшествий. Ал оставался злым и ни с кем не говорил. Лили теребила волосы и смотрела на город из окна. Я, тем не менее, болтал без остановки, стараясь надоесть всем как можно сильнее.

Кингс Кросс в это утро был особенно заполнен, и я удивился, почему все эти люди не на работе, а бегают по станции, делая вид, что они самые важные персоны на земле. Мы взяли тележки и как можно быстрее направились к платформе 9 ¾, стараясь не привлечь к себе внимания магглов.

Как только я прошел через стену, я радостно огляделся. Вот чего я ждал все лето. Везде вокруг были знакомые лица, и я решал, с кем заговорить первым. Но мама решила за меня и буквально пихнула меня в сторону моих двоюродных. Ясно, что это глупо, я видел этих идиотов почти каждый день все лето, особенно Роуз и Хьюго, которые тоже выглядели не слишком вдохновленными и восторженными.

Нас только шесть в этом году в школе, и это наименьшее количество за все время, с тех пор как я начал учиться. Луи начинает свой первый год, и он выглядит нервным и напуганным, держится как можно ближе к тете Флер. Дядю Билла и девочек не видно, и мне стало интересно, где они. Виктуар, скорее всего, где-то с Тедди, наслаждается ничегонеделанием. Доминик же может быть где угодно, даже не представляю где. Вообще-то, я не видел ее все лето, потому что она была в Париже у своей французской тетки Габриэль. Самым заметным, конечно, стало отсутствие Фреда, моего близкого друга. Он закончил в прошлом году, и это в первый раз, когда я еду в Хогвартс без него (если бы я был девчонкой, сейчас бы пустил слезинку-другую).

Тетя Гермиона и дядя Рон тоже были здесь, спорили о чем-то, когда мы к ним подошли. Это не сюрприз, вообще-то, они все время о чем-то спорят. Лэндон спал в коляске, и я поразился способности этого парня спать где угодно, когда угодно. Хьюго немного посветлел, когда увидел Лили, но все равно выглядел усталым и немного раздраженным. Но лучшим было выражение лица Роуз. Ее губы были так плотно сжаты, что были почти невидимы, а глаза полыхали гневом.

— Что с тобой? — спросил Ал, тоже заметив эту гримасу.

— О, не обращайте на нее внимания, — тетя Гермиона оторвалась от спора на достаточно долгое время, чтобы влезть в чужой разговор. — Она просто капризничает, как какой-нибудь младенец, потому что мы не купили ей новые туфли по дороге сюда.

Роуз перевела взгляд на нее и закатила глаза.

— Просто хватит, мать, — злобно выплюнула она. — Хватит.

Ей повезло, что она стоит посреди заполненной народом платформы, потому что я уверен, будь они где в другом месте, получила бы шлепок по губам. Ну, или не получила бы, не знаю. Роуз всегда так разговаривает, но ее родители ей позволяют, потому что до сих пор думают, что она сумасшедшая, поэтому ей все сходит с рук, пока она ходит на еженедельные встречи с терапевтом, которые стоят дороже, чем магическое образование для нее и Хьюго вместе взятых. В действительности, я не знаю, насколько она психованная, и не использует ли она это просто как предлог как следует подерзить, но кто меня спросит? В любом случае, это забавно.

— О, посмотри, — вмешалась мама, очевидно для того, чтобы разрядить атмосферу после слов Роуз. — Это же твоя бедная подруга, Джеймс.

Я повернулся по направлению ее взгляда и увидел Эми, радостно болтающую со своими родителями. Она увидела меня и подмигнула, но я быстро отвернулся.

— Ее отец не выглядит пьяным, — осторожно сказала мама, разглядывая отца Эми, и она определенно отметила его дорогой костюм.

— Он действующий алкоголик, — быстро сказал я, оглядев своих родных и двоюродных, чтобы убедиться, что ни один из них не бросит меня в костер. — А это ее тетя, — добавил я, чтобы не дать маме шанса отметить, что мать Эми не выглядит угнетенной. — Она помогает ей справиться.

Мама странно на меня смотрела, как и мои тетки и дядя. Папа же выглядел так, словно хотел или рассмеяться, или самоубиться на месте. Ну, или у него просто газы, не знаю. А что касается детей, все они были на моей стороне. Даже Луи, который не знает Эми, даже Роуз, которая меня ненавидит. Они все со мной, потому что вот так мы ведем дела. Мы можем грызть другу глотки, но мы никогда друг друга не сдаем, и мы всегда будем держаться вместе перед теми, кто имеет власть.

Всегда.

Ну а теперь, когда я разобрался с семьей, пришла пора дамочек… Я осмотрелся, примечая подходящих. Которая будет Счастливицей Номер Один? Какая разница. Номер два, три, четыре, пятьдесят шесть, все они будут счастливицами.

В конце концов, я — Джеймс Поттер.

========== Глава 3. Ал(ьбус) (не Дамблдор) Поттер ==========

Мои родители мне солгали.

— Все будет отлично, Ал, — обещали они. — Тебе понравится быть префектом! Это действительно большая честь.

Им легко говорить, ведь никто из них никогда не должен был проходить через такое. Это нечестно. Это Роуз — дочка префектов, не я! Это она должна была этим страдать, не я. Я должен был спросить дядю Рона, он сказал бы мне правду. Он превзошел моего отца и стал префектом, когда они были детьми. Похоже, даже победа над Волдемортом не делает тебя достойным этого титула. Дядя Рон бы сказал мне: «Ал, это дерьмо, полное вонючее дерьмо. Беги, пока можешь сбежать».

Ну почему моя жизнь такая дрянь?

Первое собрание префектов года было маленьким кусочком всего этого наступающего говна. Я сижу тут, слушаю, как тупица Фиона Энглтон болтает о наших обязанностях, и что наша главная обязанность — быть примером для других студентов. Серьезно? Я никогда не просился быть долбаным примером! Я даже сам себе не нравлюсь большую часть жизни, так с чего бы мне советовать людям, быть таким как я? О, да, верно. Я не буду им это советовать.

Боже.

— Студенты этой школы смотрят на нас, как на образец того, как они должны сами себя вести. Особенно пристально смотрят на нас младшие студенты и часто копируют свое поведение за поведением префектов. Вы всегда должны помнить, что кто-то всегда смотрит на вас, и вести себя соответствующе.

К черту Фиону Энглтон. К черту ее и всю эту хрень про пример для подражания. Ненавижу.

Я оглянулся и понял, что я, наверное, единственный в комнате, кто так чувствует. Здесь было несколько шестикурсников и семикурсников, которые ободряюще кивали каждому слову Фионы. Они в этом деле ветераны, так что они, несомненно, привыкли к «Поклоняйтесь мне, я префект» настрою Фионы Энглтон. Остальные пятикурсники как минимум слушали и внимали. Не то чтобы я был удивлен. Все сидели в паре со своими софакультетниками. Рейвенкловские всезнайки, Тодд Андерсон и Лора Эллис, почти пищали от восторга. Они и в классах так выглядят, каждый раз, когда знают ответ и ждут не дождутся возможности выпендриться. Лора ненавидит Роуз, в прямом смысле ненавидит. Она не делает из этого секрета и постоянно ведет себя с Роуз и ее друзьями как стерва. Лора завидует. Она не может принять тот факт, что Роуз настолько без усилий умна, а самой Лоре приходится задницу себе надрывать, чтобы получать лучшие оценки, и поэтому она постоянно выпендривается, чтобы всем показать, что она умнее, чем есть на самом деле. Рой Пакстон и Джемма Ремор из Хаффлпаффа. Они не такие уж и плохие, я думаю, но Рой когда-то ел свои козявки из носа, а это зрелище из тех, что невозможно забыть. Ну, и здесь были Крис Бейтс и Аннабел Нотт из Слизерина. Крис в какой-то мере антислизеринец, так что неудивительно, что он здесь. Его, скорее всего, не волнует, что люди будут над ним издеваться, потому что они и так это делают. Ну а Аннабелл… фу-у-у. Он толстая и прыщавая и очень, очень мерзкая. Скорее всего, они не нашли больше никого другого из Слизерина, кто согласился бы на такую дерьмовую должность.

И здесь была Меган.

Она заметила, что я на нее смотрю, и удивленно взглянула на меня, а потом в ее глазах мелькнула полуулыбка. Боже, она красивая. Я знаю, что это звучит глупо, но она действительно, действительно красива. Она не выглядела такой же скучающей, как я, но она определенно не наслаждалась ситуацией. Я понял, что смотрю на нее, не отрываясь, и что она это видит. Это, наверное, ее тревожит.

О господи. Я отвернулся.

Заткнись, Фиона Энглтон. Господи. Я не знаю, почему я здесь. Я действительно, действительно хочу вскочить и убежать. Интересно, у меня будут проблемы, если я откажусь быть префектом еще до того, как начал? Невилл — профессор Лонгботтом — наверняка напишет домой родителям, и мама разволнуется и решит, что надо мной издеваются, или я на наркотиках, или еще что-нибудь такое же идиотское. Если вас это интересует, когда твой крестный — твой учитель, это хреново. Просто чтоб вы знали. Он постоянно думает, что ему надо удостовериться, что со мной все в порядке, и постоянно сообщает родителям, когда думает, что что-то не так. Это действительно, действительно раздражает.

Почти так же, как голос Фионы Энглтон.

— Альбус, с тобой все в порядке?

Что? Я поднял голову и увидел, что Фиона говорит со мной. Определенно, она давала мне какое-то задание или что-то вроде, но, что важнее, она назвала меня Альбус. Нет, окей, серьезно?

— Меня зовут Ал, спасибо, — пробормотал я, взглянув на нее вверх с места, где я сижу. — И, хм-м, что?

Фиона раздражена, скажу я вам. Кто-то фыркнул, и я почти на сто процентов уверен, что это Меган, во всяком случае, надеюсь. Фиона нахмурилась, и я скажу вам, она точно хочет как следует отчитать меня за невнимание. Но, конечно же, она не станет. Уверен, если бы это был кто-нибудь, она бы себя не сдерживала. Но она наверняка боится, что я скажу папе или что-то в этом роде, и Гарри Поттер на нее разозлится и разрушит ее шансы на удачную карьеру и приятную жизнь. Да, многие думают, что мой отец контролирует всю вселенную.

— Извини, А л, — поправила она себя, прикусив язык. — Я просто спрашивала, согласишься ли ты на дежурство по вечерам вторника, ведь у тебя квиддичные тренировки и другие занятия, которые могут поздно заканчиваться?

Я пожал плечами:

— Как хотите.

Фиона кивнула и записала в блокноте:

— Окей, Ал и Меган назначены на вторник.

Ей вовсе не нужно было продолжать выделять мое имя. Это начинает раздражать. Я не хотел делать из этого проблему, не хотел, чтобы люди думали, что я придурок. Я просто действительно, действительно ненавижу, когда люди зовут меня «Альбус». Это тупо, я знаю, но я все время чувствую себя так, будто меня сравнивают с Альбусом Дамблдором, когда это делают, и поверьте мне, я точно не Альбус Дамблдор. Хотел бы я, чтобы мои родители дали мне нормальное имя вроде Джон или Марк. Альбус Северус — это, пожалуй, худшее имя в истории человечества. И, да, мне придется с этим жить. Конечно, я знаю, почему они не назвали меня Джон или Марк — потому что они не знают мертвых людей по имени Джон или Марк. Мы все названы в честь покойников, очень важных покойников к тому же. Джеймс Поттер, Сириус Блэк, Альбус Дамблдор, Северус Снейп, Лили Поттер… А, Луна Лавгуд. Окей, Луна не мертва, но она сумасшедшая, так что тоже считается.

Это просто идиотизм.

Если у меня будут дети, я назову их Джон или Марк. Точка. Без вариантов.

Собрание, наконец, закончилось, не прошло и миллиона лет, и все разошлись по своим гостиным. Меган подождала меня, пока я завязывал шнурок, развязавшийся во время бесконечных инструкций свеженазначенных Старост.

— Скорее, Альбус, — поддразнила она меня, и я изобразил тяжелый взгляд. Она рассмеялась. «Альбус» звучит не так уж плохо, когда это говорит она.

Мы шли по коридору к башне Гриффиндора. Мы говорили о каких-то глупостях и смеялись над Фионой над всем этим «префектством»

— По крайней мере, мы иногда будем уходить с уроков, — с оптимизмом сказала она, улыбаясь своей совершенной улыбкой.

Черт. Сконцентрируйся, Поттер. Нет, не на ее заднице.

Бля…

— Э-э-э, да, — промямлил я, отлично понимая, что выгляжу идиотом.

— Э-э-э, да, — игриво передразнила она и подтолкнула меня плечом. О господи, пожалуйста, не прикасайся ко мне. — Ты какой-то странный сегодня, Поттер.

Я странный. Фан-нахер-тастично. Неужели она не видит, что я вспотел до смерти и иду очень осторожно, пытаясь скрыть тот факт, что она… заставляет меня нервничать. Ненавижу это. Так стыдно. Черт, черт, трижды черт.

Уверен, Джеймс с девчонками так странно себя не чувствует.

Конечно, Джеймс в моем возрасте половину своих сокурсниц перетрахал. А вот я… Я вообще ни с кем не трахался. Весь мой опыт с девочками — два неловких поцелуя, один раз, когда Мэри Вандивер не повезло застрять под омелой вместе со мной в самый неудачный момент, и еще один с Бетси Джонс, который она сама предложила мне в общей гостиной. Этот даже был с языком, и я понятия не имел, что с этим делать. И Бетси больше никогда со мной после этого не разговаривала, кроме того раза, когда за обедом сказала, что у меня шпинат в зубах застрял.

Господи, я такой неудачник.

Изо всех сил стараясь унять неловкость, я откашлялся и прибавил шагу.

— Мне просто не по себе, — соврал я, идя чуть впереди нее, так, чтобы мне не пришлось смотреть на ее зад. — Серьезно устал, понимаешь?

Ага, а теперь посмотрим, как легко она на это купится.

Моя спальня была почти пустой, когда я вошел. Там был только Майк Эверет, который лежал и ничего не делал.

— Чем занимаешься? — спросил я, развязывая галстук, который был вынужден носить весь день. Сегодня был первый день занятий, и я с самого же утра вспомнил, за что я ненавижу форму. Чертовы галстуки.

— Медитирую.

Майк очень… странный. Он магглорожденный, и его родители что-то, что он называет «хиппи». Он пытался мне как-то это объяснить, но я не понял. Я так думаю, основная идея в том, что они не едят мяса и любят играть на гитаре. В любом случае, это главное. Майк ничего, он один из тех людей, кто настолько не в себе, что это идет им на пользу и делает популярными.

Я не спрашиваю почему. Развязываю галстук и вешаю на ручку комода. Я всегда теряю галстуки. Маму это бесит, потому что ей все время приходится покупать новые и присылать мне. Не знаю, что с ними происходит, наверное, я подсознательно специально их теряю, потому что я их так ненавижу. Галстуки — это совершенно точно проклятье моей жизни. Я расстегнул воротник и скинул туфли. Было еще рано, семь тридцать, определенно не время ложится спать.

— Где все? — спросил я Майка, переобуваясь в кроссовки и заталкивая туфли под кровать.

Майк глубоко вздохнул и сел. Он раздражен, я скажу вам. Я сразу вспомнил, что он медитировал, и удивился, как я смог так быстро об этом забыть. Я был готов извиниться, но он уже отвечал на мой вопрос:

— Думаю, они внизу. Или там, или где-то еще.

Ну, спасибо большое.

Я встал, не желая беспокоить Майка больше, чем я уже побеспокоил, так как было видно, что он не в настроении болтать. Я пробормотал «спасибо» (хоть и не за что было) и спустился в общую гостиную. Я только что проходил через нее, но я совсем не обращал ни на кого внимания, потому что думал лишь о галстуке и туфлях. И о том, как бы убраться от Меган, конечно. Я действительно не в состоянии находиться с ней наедине и не позориться.

Здесь было полно народу, наверное, все еще отходили от лета. Немного стараний — и я, наконец, увидел своих друзей. Они сидели у камина и каким-то образом завладели лучшим диваном. Я протиснулся сквозь группу третьекурсников, которые не соизволили сдвинуться ни на дюйм. Хьюго был одним из них, и я расстрелял его взглядом, когда пробирался мимо него и какого-то парнишки по имени Хэнк. На них это не произвело никакого впечатления.

Наконец, я добрался до друзей, которые коротко взглянули на меня, когда я прибыл. Здесь были все мои соседи по комнате (кроме Майка), и большинство девчонок с пятого курса. Все они сидели или на диване, или на ковре перед ним. На диване места не оставалось, поэтому я присоединился к тем, кто на ковре. Я сел рядом с Роуз, хотя и спросил себя «Зачем?», спустя секунду, когда она повернулась ко мне.

— Ну, — сказала она с деланным энтузиазмом. — Как прошло собрание? Подружился с другими префектами?

Иногда мне приходится напоминать себе, за что я люблю Роуз. Иногда она чертовски противная, хотя ко мне она обычно добрее, чем к остальным. Но иногда, когда она хочет, случаются моменты, когда она превращается в абсолютное зло. Думаю, с возрастом она стала только хуже, потому что теперь она это делает специально, а не спонтанно, как в детстве. Но все равно, Роуз — единственный во всем мире человек, кому я полностью доверяю, и она единственная, от кого я не храню секретов. И серьезно, она не часто противная со мной.

— Скучно, — пробормотал я, отвечая на ее вопрос, пока остальные хихикали. — И я уверен, Фиона Энглтон не перестанет болтать до самой смерти.

— Скорее всего, и тогда не перестанет, — произнес голос за моей спиной. Я обернулся и увидел Меган, которая тоже спустилась вниз. Она села с другой стороны от Роуз и драматически закатила глаза. — Она, наверное, превратится в такого как Биннс и просто не заметит, что умерла, и будет надоедать людям после смерти.

Меган полностью переоделась, в отличие от меня, сменившего лишь туфли и избавившегося от галстука. Она надела джинсы и футболку и завязала волосы лентой. Одетая так она еще красивее. Я люблю, когда она собирает так волосы, но и когда она их распускает, мне тоже очень нравится.

О, черт. Я скоро превращусь в маньяка.

К счастью, на этот раз Меган не заметила моего взгляда, и разговор уже ушел далеко от префексткого кошмара. Вместо этого все говорили о Джастине Забини и Сюзанне Хендинг, которые летом начали встречаться. Сюзи заметно не хватало в нашей группе, что необычно, потому что гриффиндорские девчонки с моего курса почти всегда вместе и редко отходят друг от друга. Иногда это раздражает, особенно когда ты хочешь поговорить с одной из них наедине. Не то чтобы я когда-либо хотел, ну… кроме Роуз иногда, но это не считается.

Мы, парни, другие. Мы довольно хорошие приятели, и мы не ненавидим друг друга, не ссоримся друг с другом (во всяком случае, не чаще раза в несколько дней), но мы способны выжить без компании друг друга. В отличие от девчонок, которые даже поссать не могут без помощи других, потому что я никогда не видел, чтобы они ходили в туалет поодиночке. Я спросил об этом Роуз как-то, но она сказала, что то, что происходит в женском туалете, меня не касается. Не знаю, серьезно она или нет…

Кстати, о Роуз. Я заметил, что Аллен Таннер на нее пялится. Не секрет, что он помешан на ней, но я вроде бы думал, что у него это прошло, после того, как она закатила скандал, когда сказала ему, что он ей не нравится в конце прошлого учебного года. Может, он делает это просто по привычке. Роуз, похоже, не замечала, они с Меган и Элизабет хихикали над чем-то, во что парни явно не были посвящены. Аллен позже вечером подойдет ко мне и спросит, общалась ли Роуз с какими-нибудь парнями летом. Спросит меня, может она спрашивала о нем, или упоминала, или вдруг сказала мне, что неожиданно поняла, что любит его.

И ответом будет «нет», прямо, как всегда.

Роуз не нравится Аллен, и ей никогда не понравится Аллен. Он для нее слишком нытик, слишком странный, и слишком жеманный. Роуз нравятся парни, которые могут с ней поспорить, а Аллен никогда, определенно никогда, с ней не поспорит. Он будет вылизывать ей туфли, если она потребует, и это то, что она ненавидит. Ей нравится конфликт, и она не сможет быть с тем, кто не сможет ей гарантировать регулярную небольшую встряску.

Аллен увидел, что я заметил, как он смотрит на мою кузину, и занервничал, как будто решил, что я наеду на него за это или что-то вроде того. Естественно, я не стану. Не хочу позорить его, Роуз сама с этим отлично справится. И я намного добрее ее.

Этим вечером мы много и о многом сплетничали. Казалось, что у каждого есть интересные летние истории, которыми они желают поделиться. Хотя у меня не было. Самое захватывающее, что было со мной летом — это чистка сада моей бабушки от гномов. Ладно, это преувеличение, но серьезно, нечего рассказывать. Надеюсь, никто не заметит, что я сижу молчаливее обычного, но… конечно, я как всегда везунчик.

— А у тебя ничего интересного, Ал? — это Меган. Она улыбается, и такая при этом красивая, и я не могу не смотреть на ее рот по меньшей мере на секунду дольше, чем положено при мимолетном взгляде.

— Не особенно, — пожал я плечами.

Роуз взглянула на меня как на психа, закатила глаза и сказала:

— Ну нет, ты же путешествовал по всей Азии целый месяц…

Это неправда. Я не путешествовал по всей Азии. Мы были только в трех странах, и Роуз бесится, потому что могла бы поехать с нами, если бы не влезла в историю за день до отъезда. И вообще, это было неинтересно. Я застрял в компании Джеймса, который без конца жаловался, что ему скучно, Лили, которая дулась, потому что письма от друзей приходили не так быстро, как это было дома. Мой отец постоянно больше волновался о том, что происходит на работе, чем о наших каникулах, что страшно бесило маму и приводило к многочисленным ссорам. О да, чудесные летние каникулы.

Довольна, Роуз?

— О, точно, я забыла, что ты ездил в Азию, — на этот раз заговорила Элизабет. Она выглядела серьезно заинтересованной, и я нервно одернулся.

Блять, я ненавижу быть в центре внимания, даже когда вокруг мои друзья.

— Было нормально, — снова пожал я плечами. — Ничего потрясающего или вроде того.

— А девчонки горячие были? — конечно, это именно Дэвид Джордан больше всех интересуется, как выглядят азиатские девчонки. Действительно, некоторые были ничего, но не то чтобы я с ними болтал или что-то вроде. И не только из-за языкового барьера — а потому что я полное дерьмо в том, что касается разговоров с девчонками.

— Ты такая свинья, — Элизабет наморщила носик, посмотрев на него с отвращением. Все знают, что она критикует его, потому что притворяется, что ненавидит его, хотя все знают, что это вранье. Дэвид и Элизабет были вместе почти весь четвертый курс, но они порвали незадолго до экзаменов, потому что Элизабет назвала Дэвида незрелым, а он ее выпендрежницей и гордячкой. Вообще-то и то, и другое правда, но конечно же, я не стану им этого говорить.

— А ты такая самовлюбленная сука.

Ого.

Все затыкаются после того, как Дэвид выплевывает это Элизабет, и над нами повисает неловкое напряжение. Элизабет злобно смотрит на него, и я не удивлюсь, если она сейчас выхватит палочку и швырнет в него проклятьем. Но она этого не делает. Вместо этого она перекидывает свои длинные темные волосы через плечо и еще выше задирает нос.

— Идем, — говорит она Роуз и Меган, полностью игнорируя Дэвида и остальных парней.

Девочки послушно встают и идут к лестнице в спальни. И на самом деле уже довольно поздно, поэтому в скором времени мы все последуем их примеру. Меган неловко шепчет:

— Спокойной ночи, — и бежит догонять Элизабет по лестнице. Ее зад действительно отлично выглядит в этих джинсах. О, черт, ну почему я такой извращенец? Роуз ловит мой взгляд и пинает меня по колену. Я тут же выпадаю из своего извращения и смотрю на нее. Она покачала головой и закатила глаза, и я знаю, что становлюсь ярко-красного цвета. Я действительно надеюсь, что никто не заметил. Роуз протягивает мне руку, и я позволяю ей поднять меня. Она что-то хочет мне сказать, судя по всему, поэтому я иду за ней к нише под лестницей и вслед за ней проскальзываю за угол.

Я терпеливо жду, что она мне собирается сказать, и, наконец, она вздыхает поглубже и высказывается:

— Я думаю, что запала на Дэвида.

Что-что?

Я взглянул на Роуз так, словно она полностью спятила, потому что она полностью спятила. Она запала? На Дэвида? О, ну черти вас побери, почему все мои родственники должны быть психами?

— Прости, что? — переспросил я на всякий случай, молясь, чтобы я ее не так услышал или не так понял.

— Я запала на Дэвида, — повторяет она, и я с ужасом понимаю, что она совершенно серьезна, — но ты никому не говори! — быстро добавляет она, глядя на меня колким взглядом.

— Но… Но почему? — я не могу даже вообразить, что она запала на Дэвида. Я имею в виду, что да, несомненно, он хорош собой или что-то вроде того, потому что девчонки за ним бегают, но он Дэвид. И Элизабет — лучшая подруга Роуз! О, это плохо кончится.

— Я не знаю, — быстро шепчет она, оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что никто нас не подслушивает. — Я просто думаю, что он симпатичный, и он больше не с Лиззи, так что технически это честная игра…

— Она тебя убьет, — серьезно сказал я. — Убьет тебя во сне.

Роуз закатила глаза:

— О, пожалуйста. Она переживет. И все равно, она же говорила, что полностью теперь его ненавидит, так что ей будет наплевать.

Теперь глаза закатил я:

— И ты отлично знаешь, что это огромная куча чепухи, — осуждающе ответил я. — Роуз, это плохая идея.

— Ой, да что ты знаешь? — хмыкает в ответ она. Скрестив руки, она тряхнула головой так, чтобы стряхнуть локоны, упавшие ей на лицо, — у тебя не хватает яиц даже на то, чтобы поговорить с Меган дольше двух минут, без того чтобы умчаться, как маленький песик.

Видели? Я же говорил, что она может быть ужасной. Хуже всего то, что она права.

Роуз — один. Ал — ноль.

— В любом случае, можешь не стараться, — продолжает она, явно не обращая внимания на то, что разбивает мне сердце. — Она полностью запала на Джей-Ди.

Что с этими девчонками, и почему они говорят «запала»? Они ведь не так часто это делают, а то бы я заметил. Но я уверен, это какое-то новое выражение, во всяком случае, новое среди подростков.

Я, правда, правда, ненавижу девчонок.

***

Позже ночью я прислушался к Дэвиду и Джей-Ди, которые обсуждали какую-то модель из одного из журналов Джей-Ди. Я лежал в постели, стараясь сочинить письмо родителям, чтобы сообщить, что я добрался до Хогвартса, и все в порядке, но у меня не получалось. Роуз меня просто убила новостью, что двое моих соседей по спальне скоро станут центром хорошо спланированной девичьей драмы, а теперь мне приходится выслушивать их тупую болтовню. Они продолжали и продолжали болтать о сиськах модели, и я повторял и повторял себе, что меня не волнуют ее сиськи и все такое, и что главное — сама девушка, а не ее тело.

— Эй, Ал, иди сюда, посмотри!

Я уже стоял у постели Джей-Ди, прежде чем вообще понял, что я двинулся. Черт. На будущее: хватит быть чертовым извращенцем, Поттер. Но да, если вам интересно, у нее были просто отличные сиськи.

На самом деле рад, что меня отвлекает голая девушка, это заставляет забыть, что я хочу врезать Джей-Ди. Не то чтобы у меня получилось, конечно, он больше меня и может сбить с ног одним пальцем. Но серьезно, почему Меган нравится он? Он такой же дрянной, как и Дэвид, всегда груб и непочтителен к девушкам, и все такое.

Конечно, тут до меня дошло, что я стою между этими двумя и смотрю в тот же журнал, что и они.

Ну что ж, да, я, Альбус Северус Поттер — официально член Мужского Клуба Сексуально Озабоченных Подростков-Дрочил.

Вот говно.

========== Глава 4. Роуз, и да, я знаю ответ ==========

Зелья.

Если я еще не упоминала, то думаю сейчас самый подходящий момент. Я ненавижу Зелья.

Не потому, что это трудно или что-то вроде этого. Я даже не предмет собственно ненавижу, хоть он и не самый мой любимый.

Я ненавижу преподавателя.

Профессор Монтегю.

Ненавижу этого человека. Полностью, всецело ненавижу. Он декан Слизерина, и всегда, всегда им подсуживает. Я имею в виду, это просто вопиющий фаворитизм. Он ненавидит гриффиндорцев, естественно, а больше всего он ненавидит меня. Он не делает из этого секрета, и не то чтобы я могла что-то с этим поделать, особенно после прошлого года, когда я ему сказала, что ни одна женщина ему не даст, даже если он будет последним мужчиной на земле. Теперь стоит мне быть с ним хоть немного невежливой, он грозится отправить меня к Невиллу, которого мои родители заставили поклясться, что он даст им знать, если я влезу в проблемы. Иногда я действительно хочу, чтобы Невилл тут не работал.

Монтегю нес чушь об использовании роготравы в заживляющих зельях, и я честно пыталась слушать. Но меня отвлекали. Дэвид и Элизабет за столом передо мной передавали друг другу записки через Меган, которая сидела между ними. Хочется знать, что в этих записках. Надеюсь, он не собирается к ней вернуться. Она самовлюбленная выпендрежница, он сам так сказал! Я имею в виду, да, она действительно моя лучшая подруга, но это не значит, что я не вижу правды.

Очень хочется перехватить записку, чтобы прочитать, что там написано. Ни один из них не выглядит угнетенным, но они быстро чиркают строки по листочкам и определенно не обращают никакого внимания на профессора Монтегю. Дэвид сел на мое место за столом с Мэг и Лиззи, поэтому мне пришлось сесть сзади, с Алом и Джей-Ди, которые тоже отвлеклись от урока. Джей-Ди отвлекает журнал, который он спрятал между страницами учебника Зелий, а Ала отвлекает та же сцена, что и меня. То есть, он смотрит на Меган, конечно же, смотрит, как она получает записку от одного и передает другому, процесс повторить. И снова, и снова, и снова… У него совершенно обалделое выражение лица, и я почти уверена, что он сейчас начнет пускать слюни. Не хочу даже знать, о чем он думает, когда смотрит на нее с таким офонарелым видом. Он настолько очевиден. Это просто глупо.

Пытаясь спасти его достоинство, я опустила руку под парту и ущипнула его за ногу. Он подпрыгнул и зашипел прежде, чем взглянуть на меня так, словно я сошла с ума. Он пристально посмотрел на меня, и его глаза сузились, выражая всю невысказанную ярость. И, конечно же, его неожиданное движение привлекло внимание учителя, и теперь профессор Монтегю пялился на нас.

— Что за суматоха? — резко спросил он. Никто не ответил, и это его еще больше взбесило, он ударил ладонью по нашей парте и расстрелял нас обоих взглядом прежде, чем полностью сосредоточиться на Але.

— Поттер! — злобно прошипел он. — Объясните мне разницу между роготравой и Аграцией, и как они используются в исцеляющих зельях?

Ал понятия не имел. Это было очевидно по тому, как он сморщил лоб, пытаясь выдумать ответ на вопрос.

— Э-э-э-э, — нервно промычал он. — Я думаю… Э-э-э-э, я…

— Не знаете, верно? — выплюнул Монтегю, сверля его тяжелым взглядом. — Слишком заняты разглядыванием девочек, чтобы обращать внимания на уроки, так?

Ал густо покраснел, а все с интересом смотрели, естественно. Он заерзал на стуле, и я могу сказать, сейчас ему хотелось умереть от позора. Монтегю своего добился, и я не полностью, но в достаточной степени уверена, что это имеет отношение к квиддичному матчу столетней давности между Гриффиндором и Слизерином, когда дядя Гарри был ловцом. Это тупо, вообще-то, совершенно тупо. И бедный Ал даже не может ничего ответить. Просто смотрит вниз, избегая взглядов однокурсников, и его лицо становится все краснее и краснее.

Монтегю, конечно же, усмехается. Он обожает унижать людей, особенно людей, которых он ненавидит. Он просто мерзавец.

— Разница, — вмешиваюсь я, перетягивая внимания со своего кузена на себя, — в том, что роготрава используется для борьбы с инфекциями, а аграция может помочь только против вируса. Даже в этом случае, есть только шанс в десять процентов, что аграция действительно сможет уничтожить определенный вирус.

Ухмылка пропала с лица Монтегю, и его глаза сузились, все его внимание теперь было сосредоточено на мне.

— Мне кажется, я вас не спрашивал, мисс Уизли, — тихо произнес он, и я поняла, что он теперь по-настоящему в бешенстве. — Не то чтобы это когда-либо останавливало вас прежде, вы никогда не можете держать рот на замке, невыносимая всезнайка, поэтому я совершенно не удивлен, что вы высказываетесь, когда вас об этом не просят.

Я сжала кулаки под партой, стараясь держать руки как можно дальше от моей палочки.

— Мало того, ваш ответ к тому же еще и неправильный.

Что?

— Аграция отлично справляется с вирусами. У нее высокие показатели исцеления.

Он ошибается. Он так ошибается. Я вздохнула поглубже и покачала головой:

— Нет, сэр, — вежливо ответила я (о’кей, фальшиво вежливо, ну распните теперь меня). — Аграция исцеляет, только если используется вместе с амендияром, а вы не спрашивали об амендияре. Вы просто спросили, какая разница между роготравой и аграцией, и аграция сама по себе не более чем дерьмо, простите за выражение.

Все затихли и замерли в ожидании взрыва. Я почувствовала, как Джей-Ди пнул меня под партой, пытаясь заставить меня заткнуться, прежде чем я еще глубже увязну. Монтегю просто смотрел на меня и долго ничего не говорил, пока…

— То есть вы намекаете, мисс Уизли, что вы знаете больше о моем предмете, чем я?

— Ну, технически говоря, чтобы вы могли называть что-то «своим предметом», вы должны быть одним из основателей науки, или, во всяком случае, должны были бы сделать какие-то открытия или изобретения. Ну, а так как вы всего-навсего учитель, то вы не можете называть Зелья «своим предметом». Чисто технически, конечно.

Я не знаю, зачем я это делаю. Честно. Я знала, когда еще говорила, что это было очень, очень глупо, и это кончится ужасно, ужасно плохо, но я просто не могла сдержаться. Я не люблю, когда учителя не знают, о чем они говорят, или пытаются прикинуться важнее, чем они есть. Все знают, что единственная причина, почему Монтегю получил эту должность, это потому что наш старый профессор решил уехать в Румынию, а того, что был до него, убил Волдеморт. Хогвартс был в отчаянии, а Монтегю был доступен. Вот и все.

Все в классе молчали. Уверена, мы могли бы услышать, как падает перо. Мои друзья выглядели полностью перепуганными, хотя я знаю, что в глубине души они меня поддерживают. Даже слизеринцы были на моей стороне, я коротко посмотрела на них, и увидела, что они все сидят, вытянув шеи, и ждут, что будет дальше. Хоть Монтегю и подлизывается к ним, только очень немногим слизеринцам он нравится, остальные всегда шутят над ним за его спиной и рассказывают, как же они ненавидят его уроки. Скорпиус Малфой полностью развернулся на своем стуле, но, как только я поймала его взгляд, тут же отвернулся так быстро, что я еле уловила его движение.

Я не нервничаю. Знаю, что должна бы, но я не нервничаю. Я просто сижу и жду, когда он начнет извергаться. Я уже это сделала, так что нет смысла сожалеть. Раз уж я так далеко зашла, то надо продолжать двигаться, верно?

Наконец, Монтегю глубоко вздохнул и заговорил со мной зловеще спокойным и тихим голосом:

— Возможно, вы потрудитесь объяснить, почему вы решили, что имеете право обращаться к учителю в столь неучтивой манере, мисс Уизли? Думаете, вы выше всех правил только потому, кто ваши родители?

— Нет, — ехидно ответила я, потому что теперь я по-настоящему зла. Ему не стоило идти этой картой, и сейчас он об этом узнает. — Просто я думаю, что следует останавливать людей, когда те начинают выглядеть идиотами, потому что вы недостаточно хорошо знаете свой предмет, чтобы его правильно преподавать. Вы не имеете права так обращаться с людьми и унижать их за то, что они не знают ответов, потому что это ваша работа — их учить!

— Пятьдесят баллов с Гриффиндора! — взревел Монтегю, и я услышала стоны и протесты со всех сторон.

— Пятьдесят? — подпрыгнул Дэвид. — Но профессор, это не…

— Хотите, чтобы было сто? — развернулся Монтегю к Дэвиду и уставился на него. Дэвид, к счастью для себя, заткнулся, но было видно, что он очень зол. Надеюсь на Монтегю, а не на меня, хотя, скорее всего, на обоих.

— А вы, мисс Уизли, — холодно продолжил Монтегю, разворачиваясь ко мне. — Немедленно удалитесь вон из класса. Я не потерплю непослушания и неуважения.

Я даже не потрудилась спорить. Я встала и начала собирать вещи. Все продолжали молчать, и я чувствовала, как они меня разглядывают. Я оглянулась на Ала, который смотрел на меня. Он все еще красный, и все еще смущен, и он думает то же самое, что сейчас думаю я.

Моя мать меня убьет.

Покинув подземелья, я решила направиться прямиком к Невиллу. По утрам вторников у него свободные часы, так что есть шансы, что он в своем кабинете. Лучше, чтобы первой была я, чем Монтегю, который ворвется к нему в кабинет и исказит всю историю прежде, чем я смогу получить шанс защититься.

Когда я пришла в башню Гриффиндора, в гостиной было пусто. Неудивительно, конечно, потому что все должны быть на уроках. Кабинет декана рядом с главным входом, и дверь открыта. Невилл там, как я и думала. И хотя дверь была открыта, я глубоко вздохнула и негромко постучала по косяку. Он обернулся на шум и, что неудивительно, с изумлением посмотрел на меня.

— Роуз! — он встал из-за стола и махнул рукой, приглашая меня войти.

О’кей, Роуз, сыграй это.

Я сделала самое несчастное выражение лица и посмотрела на него так жалобно, как смогла.

— Меня выгнали из класса…

Сначала Невилл ничего не сказал. Он просто смотрел на меня и, могу вам сказать, выглядел разочарованным. Это на самом деле заставило меня почувствовать себя немного плохо, но я не могла тратить время на чувство вины, когда мне нужно завоевывать сочувствие. Наконец, он спросил, что случилось.

— Я не знаю! — вскрикнула я, изо всех сил стараясь заставить свой голос звучать так, будто я готова разрыдаться.

— Профессор Монтегю был просто таким гадким, он пытался опозорить Ала! Он был таким жестоким, и все потому, что Ал не знал ответа на дурацкий вопрос, на который Монтегю сам ответа не знает!

Невилл выглядел встревоженным. Я знаю, что пошла верной картой. Ал его крестник, и он несколько (слишком) его опекал.

— И как же это привело к тому, что тебя выгнали?

Я покачала головой, как будто не могла объяснить:

— Я не могла просто сидеть там и позволять оскорблять Ала, Невилл! — вскрикнула я. Он не поправил меня, когда я назвала его по имени. Мы все никак не привыкнем звать его «профессор Лонгботтом», но обычно он нас поправляет, когда мы в классе или с другими людьми. Если это только я или мои кузены, он просто оставляет все как есть.

— Ал такой чувствительный, ты же знаешь, — быстро продолжила я. — Он был очень расстроен и чувствовал себя униженным. И тогда я ответила на вопрос, на который он не мог ответить.

Невилл приподнял брови. Он не купится, похоже. Отлично, придется надавить.

— И тогда он попытался меня поправить и сказал, что я ответила неверно, но это не так! Я знала ответ, это он не знал! И он выгнал меня, потому что был зол, что я знаю больше него!

Невилл откинулся в кресле. Он закрыл глаза на секунду, затем открыл, и склонился к столу, уперевшись в него локтями.

— Сядь, Роуз, — спокойно сказал он. Я послушалась и терпеливо подождала, что он скажет. Он еще секунду собирался со словами, и наконец заговорил:

— Я знаю, что тебя, наверное, очень рассердило, то, как твой кузен попал в такую ситуацию. Я знаю, что у профессора Монтегю есть привычка публично принижать людей, — он вздохнул и покачал головой. — И я знаю, что ты очень умная, и знаешь больше других людей, даже больше некоторых учителей, но… Но Роуз, ты должна понять, когда на это стоит указывать, а когда лучше промолчать.

— Но…

Он покачал головой и перебил меня, прежде чем я успела сказать хоть слово.

— Указывать на недостаточность знаний профессора Монтегю было очень неуважительно. Меня не волнует, насколько он был неправ, он все еще твой учитель, и ты должна была промолчать.

— Но он ошибся! — запротестовала я.

— Ты не должна была на это указывать, особенно на глазах твоих одноклассников.

— Но это нечестно, — продолжила я. Я не собираюсь сдаваться. — Если он нас неправильно учит, то мы неправильно выучимся! Разве это честно по отношению к нам?

— Роуз, — больше он ничего не говорит. Любопытно, он вообще в курсе, что я знаю, как меня зовут? Я смотрю на него, он смотрит на меня. Отступать он не собирается.

— Пожалуйста, не говори родителям, — тихо произнесла я. Я старалась звучать как можно жалостливее, чтобы он мне посочувствовал и отвратил от меня мою неотвратимую судьбу. Но он продолжает на меня смотреть, что означает: он думает, что выбора у него нет. В конце концов, он получил четкие инструкции — сообщать им о каждом нарушении, неважно, большом или мелком. Он выглядит самую малость встревоженным, но я знаю, он верен моим родителям, не мне. — Мама меня убьет…

— Роуз, — перебил он меня, и его голос звучит так, будто ему меня жаль. — Твоя мать лучше всех знает, каково это — знать больше всех. Она не станет тебя убивать.

Вот, видите. Невилл думает о моей маме, как о милой девочке, которая всегда помогала ему с домашней работой и защищала, когда люди над ним смеялись. Он всегда говорит о ней так, словно поклоняется великому герою, и мне интересно, был ли он, или до сих пор, влюблен в нее? Он не знает, какая она на самом деле. Не знает, какой ужасной она может быть, когда она действительно зла, и поверьте мне, она действительно разозлится, когда узнает о моем приключении на Зельях.

— Я поговорю с профессором Монтегю, — сказал Невилл. — А после решу, связываться или нет с твоими родителями.

Дерьмо собачье, конечно же. Он сообщит им, может прямо сейчас встать и сообщить. Монтегю не скажет ничего, что может хоть что-то изменить. Невилл уже обещал моим родителям.

Я уже говорила, что иногда ненавижу, что он здесь работает?

***

Позже тем же днем я сидела за столом в Зале. Ужин уже начался, и люди стали быстро собираться. Меган и Лиззи были со мной, и мы говорили о том, о сем. Никто из мальчиков еще не пришел, а Сюзи сидела за слизеринским столом с Джастином. Смотреть тошно. Его софакультетники думали так же, потому что очень многие слизеринцы смотрели на Джастина и Сюзи с отвращением. Они, конечно, ничего не замечали, шептали друг другу на ухо, поглощенные собой, какие-то милые сладенькие словечки. Ничего не знаю об этом, но это отвратительно. Я оглядела их стол и поймала много раздраженных взглядов, но тут наткнулась взглядом на Скорпиуса. Я ему почти улыбнулась, но он сразу же быстро отвернулся.

Странный такой.

Ладно…

— Так, — решила я поднять новую тему в разговоре с подружками, и они оглянулись на меня. — О чем это вы переписывались с Дэвидом на Зельях?

Всегда лучше идти напролом, верно?

Лиззи закатила глаза и мрачно покачала головой:

— Он пытается вернуться ко мне.

Что? Нет. Дэвид не пытается к ней вернуться. Они друг друга ненавидят. Он назвал ее сукой три дня назад!

— Правда? — спросила я притворно спокойным голосом. — И что ты сказала?

— Я сказала ему отправляться на хер, — ровно ответила она, кивнув головой, чтоб подчеркнуть свои слова. — Он такая сволочь!

— На самом деле она сказала, — вмешалась Меган, закатывая глаза и наклоняясь вперед, чтобы закрыть ее от меня, — что-то вроде «О, Дэвид! Ты разбил мне сердце, и я не знаю, смогу ли тебе верить после всех тех ужасных слов, что ты наговорил! Я не знала, что это может быть так больно!» — пропела она театральным голосом, откинувшись назад и приложив ладонь ко лбу.

— Я так не говорила! — взвизгнула Лиззи, толкая Меган в спину. —Такая врушка!

Мы все расхохотались. Лиззи и Мег смеялись, потому что дуры. Я — потому что, если б я не рассмеялась, они бы спросили, что не так, и мне пришлось бы им сказать, что я запала на Дэвида. А я знаю, что этого им пока лучше не говорить. Нужно немного времени, чтобы Элизабет полностью это пережила, и тогда ее не будет это волновать. Не то чтобы ее и сейчас это могло взволновать, конечно, в конце концов, это она его бросила. Но вы ведь знаете девчонок.

И я даже не заметила ничьего приближения, пока не услышала знакомый голос:

— Привет, кузина.

Уф. Джеймс.

— Уходи, — немедленно ответила я, глядя ему прямо в глаза. С ним была пара его приятелей, и я осознала, как же я ненавижу всех тех, кто может быть другом этого идиота.

Джеймс, естественно, проигнорировал мой приказ, нагнулся, взял тарелку и принялся заполнять ее едой со стола. Такая свинья.

— Слышал новости, что тебя, — он посмотрел на меня искоса и отвернулся, — вышвырнули с Зелий сегодня утром. Так и было?

— Да, Джеймс, — раздраженно ответила я. — Так и было. Добро пожаловать на восемь часов назад.

— Разве тебе не говорили, что твой характер доведет тебя до беды? — шутливо сказал Джеймс, чей характер такой же плохой, а то и хуже моего. Я просто закатила глаза, но Меган не уловила иронии и потому влезла, как ей казалось, спасая меня:

— Чтоб ты знал, она спасала твоего брата!

Блять.

Я злобно посмотрела на нее, и она сначала ответила недоуменным взглядом, но тут Джеймс расхохотался, и за ним и его друзья разразились гоготом. Я окинула их тяжелым взглядом и прошипела:

— Заткнитесь!

Джеймс просто не мог остановиться и продолжал хихикать, выдавливая:

— О, как мило с твоей стороны, Роузи! Спасала нашего бедненького Ала, защищала его!

— Я этого не делала! — сердито ответила я, окинула Меган злобным взглядом и снова повернулась к Джеймсу. — Я просто ответила на вопрос, который ему задали. Я его не спасала!

Это, конечно, ложь, потому что именно это я и делала. Но Джеймс теперь еще месяц будет доставать Ала тем, почему я влипла в историю. Начнет нести всякую хрень, что Ала даже девчонка защищает, когда надо за себя постоять и тому подобное, легко себе представляю. Ну, и к тому же, это Меган об этом сказала, а Джеймс знает, как Ал относится к Меган, и он вряд ли будет молчать.

— Ах! — Джеймс улыбнулся фальшивой сладенькой улыбочкой. — Роузи, ты такая хорошая! Так заботишься о малыше Але!

Я пнула его. Сильно. Его фальшивая улыбка пропала, и он злобно уставился на меня, схватившись за голень.

— Заткнись, — серьезно сказала я.

Я не стала дожидаться, пока он сориентируется и обзовет меня сукой или что-то вроде того. Я решила, что ужин окончен, и встала, чтобы уйти. Меган и Элизабет посмотрели на меня, и я увидела, что они еще далеки от завершения. Чудно. Предательницы. Я оставила их с придурками с седьмого курса и пошла к слизеринскому столу. Если Мег и Лиззи не хотят идти в башню Гриффиндора со мной, то позову Сюзи.

Слизеринцы уставились на меня, когда я приблизилась к их столу и встала за спиной у Сюзи. Она оглянулась на меня и улыбнулась:

— Что такое? — спросила она, и ее голос звучал как-то по-другому.

Чудесно. Она одна из тех девушек — из девчонок, что говорят по-другому и другим голосом, когда рядом парень, который ей нравится. Ненавижу таких девчонок.

— Пошли со мной в башню, — сказала я, игнорируя ее игру в девочку-подростка.

Она немного поколебалась, оглянулась на гриффиндорский стол, где Меган и Лиззи смеялись вместе с Джеймсом и его миньонами. Лучше бы Сюзанне не заставлять меня так здесь стоять, только не после того, как она нас бросила ради слизеринца. Она уже идет по тонкому льду, и если она сейчас не встанет и не пойдет со мной в башню, то она может считать себя отверженной.

Я ждала. И ждала… И ждала.

Наконец, Сюзи нервно обернулась и, как мне показалось, виновато улыбнулась.

— Я планировала поучиться немного с Джастином после ужина, — тихо сказала она.

— О, прекрасно! — выплюнула я, окинув ее злобным взглядом, прежде чем развернуться и умчаться в гневе.

У меня нет друзей. Одни предательские стервы, и я их всех ненавижу. Уф.

Я прошла мимо Майка, Джей-Ди и Аллена, выходя из Зала, и они с удивлением на меня посмотрели. Не знаю, где Ал и Дэвид, но лучше, как можно дальше, для их же безопасности.

— Что не так, Роуз? — это спросил Аллен, и я еле сдержалась, чтобы не швырнуть в него порчей.

— Ничего! — выкрикнула я, сузив глаза, и затем оглядела Майка и Джей-Ди тем же взглядом.

Они благоразумно отодвинулись и проскользнули в Зал, не задавая новых вопросов. Я пошла дальше по главному коридору и по направлению к Гриффиндорской башне. Не знаю, что я буду делать, когда туда доберусь, но скорее всего это будет иметь отношение к косметичкам и туалетным наборам моих соседок по комнате.

Я шла так быстро и была так поглощена своим гневом, что не сразу поняла, что кто-то за мной идет, пока этот кто-то меня не догнал. Я оглянулась, когда почувствовала, что кто-то ступил на ступеньку рядом со мной. Это был Скорпиус Малфой.

— Привет, — сказал он, и скажу я вам, он странно себя чувствовал и только прикидывался, что все нормально и что он такой же невозмутимый, как всегда. Я удивленно посмотрела на него и уверена, его это не приободрило, но, по крайней мере, я остановилась.

— Привет, — пробормотала я, вопросительно приподняв брови.

— Ты это уронила, — наконец сказал он, протянув что-то, в чем я узнала ленту, которой утром подвязала волосы. У меня точно не было ее на ужине…

— На Зельях, — продолжил он. — Утром, я имею в виду. Она лежала у твоего стола, когда урок закончился.

Я осторожно взяла ленту и тихо произнесла:

— Спасибо…

Он пожал плечами как будто ничего особенного, и мне стало интересно, чего он хочет? Серьезно, он мог отдать мне эту ленту на нашем следующем общем уроке, или мог просто отдать Сюзи на ужине. Скорпиус странный. Не самый странный, конечно, но и точно не слишком нормальный. Он очень тихий и обычно от него и слова не услышишь, кроме как на квиддиче.

— Да, — с напряжением ответил он (понятия не имею, на что он ответил или с чем согласился…). Он выглядел так, словно жалеет, что пошел за мной, и мне стало любопытно, чего же он, черт подери, хочет?

— Было круто утром, — нервно продолжил он. — То, как ты отделала Монтегю, в смысле.

Не знаю, что Скорпиус имеет против Монтегю? Он его любимый студент, наверное, потому, что отец Скорпиуса покупает всей слизеринской команде самые новые модели метел каждый сезон. Ну и ладно, пожала я плечами:

— Ну, ему не следовало быть таким гадом.

Скорпиус улыбнулся и кивнул:

— Да, иногда он может быть мерзавцем, когда захочет.

И больше ничего.

Мы стояли тут и с неловкостью смотрели друг на друга, и я не знала, то ли испугаться, то ли забеспокоиться о бедном пацане. Он, наверное, еще стеснительнее Ала, и это должно быть просто ужасно. Я не знаю, почему он такой, потому что он довольно симпатичный и мог бы быть популярным, если бы захотел. Но он не хочет, и мне интересно, почему.

— Ну, спасибо, — наконец сказала я, не в состоянии больше выносить эту неловкую тишину. Я подняла ленту, объясняя:

— За то, что ее подобрал.

Он кивнул и нервно уставился в пол:

— Э, ага. Без проблем.

Я подождала секунду, не скажет ли он что еще, но, конечно же, нет, не сказал. Такой странный.

— Ну, увидимся, — сказала я, решив избавить его от замешательства, потому что он явно раскаивался, что пошел за мной.

Он кивнул и пробормотал:

— Увидимся.

Я ушла прочь как можно быстрее.

Да, еще более по-идиотски день сложиться не мог.

========== Глава 5. Лили. Не Лилс ==========

Моя мама выросла с шестью старшими братьями.

Она говорит мне, что два — это ерунда, и раз она выжила с шестью, то двух я точно выдержу. Еще она рассказывает, какими бедными они были и как им всем приходилось носить что-то самодельное или поношенное (хотя не думаю, чтобы ей приходилось, потому что она выглядела бы несколько тупо в вещах своих братьев). Она всегда говорит:

— Лили, у тебя всего так много, а в мире столько людей, которые могут только надеяться иметь хотя бы часть того, что у тебя есть. Ты не должна быть такой эгоистичной.

Я считаю, что это полнейшее дерьмо, конечно, потому что у меня не так уж много всего есть.

Я имею в виду, конечно, у меня много одежды, и мы живем в симпатичном домике, и еды у нас достаточно, и все такое… Но нельзя сказать, что у меня есть все, что я хочу, как у Триши Панабекер, у нее туфель больше, чем дней в месяце, и у нее всегда новая сумочка каждую неделю. И это нечестно, потому что я знаю, у нас много денег, и они всегда могут позволить себе купить мне новую сумку. Просто мои родители не хотят нас “портить”.

Я лично считаю, что это полное дерьмо.

Джеймс со мной согласен. Во всяком случае, в этом. Он всегда говорит маме и папе, что, если бы они о нас действительно заботились, они позволили бы нам иметь то или это, но мама отвечает, что доказательство того, что она о нем заботится, это то, что он до сих пор жив, потому что любой, кто о нем бы не волновался, уже давно прибил бы его лет шестнадцать тому назад.

Наверное, она права. Джеймс — самый невозможный придурок, которого я когда-либо в жизни встречала. Я не убила его до сих пор только потому, что меня заперли бы под домашний арест на месяц или что-то вроде того, а я действительно, действительно ненавижу, когда меня запирают. Не то, чтобы это часто случалось, конечно, потому что я всегда стараюсь не попадать в беду. Одно из преимуществ того, что ты самая младшая и единственная дочка, полагаю. Забавно, потому что это мама почти изобрела эту жалостливую историю. Ну, время от времени худшее случается, и иногда мне не удается отболтаться. Обычно мне больше достается от мамы, чем от папы, потому что он до сих пор меня любит, потому что я его маленькая девочка и все такое.

Я рада, что я в школе, потому что уверена, будь я дома, мне бы не удалось избежать проблем. Конечно, будь я дома, я бы ни за что не сказала маме, что она “бесчувственная, бессердечная, ужасная мать, которая обо мне совсем не думает!”, что я написала в ответе на письмо, где она сообщила, что не собирается прислать мне еще денег на туфли еще дороже, чем те, что Триша Панабекер только что приобрела. Понимаете, будь я дома, я бы просто побоялась и заперлась в своей комнате. Но я в школе и вне маминой досягаемости, поэтому я чувствовала себя увереннее, когда давала ей знать, что я чувствую. Худшее, что она может сделать — прислать мне вопиллер, но я знаю, что она, скорее всего, и этого не сделает. Скорее всего, напишет мне и пообещает поколотить, когда я приеду домой, но я не приеду до самого Рождества, а она к тому времени уже забудет. Так что я отправила вечером Мародера, сову, которую родители подарили мне на день рождения, с письмом и перестала об этом беспокоиться.

Я выскочила из совятни подальше от запаха помета и грязных птиц как можно скорее. Я быстро вернулась в башню Гриффиндора и осмотрела общую гостиную в поисках того, с кем можно было бы поболтать. Но меня отвлек вид Луи, в одиночестве сидящего за столом для домашних заданий. Он смотрел в открытый учебник истории и казался нервным.

— Привет, — сказала я, падая на стул напротив него. Он посмотрел на меня и выглядел совершенно несчастным.

— Что не так? — он пожал плечами и опустил голову.

— Тебе помочь? — спросила я, указывая на домашнее задание. Он покачал головой и ничего не ответил. — Луи, ты в порядке?

Он пробормотал что-то, что я не расслышала, поэтому я наклонилась к нему и попросила повторить.

Он, наконец, поднял голову, и я испугалась, увидев в его глазах слезы. О, черт. Он собирается реветь. Общая гостиная Гриффиндора — не то место, где я хотела бы быть, если б мне случилось разреветься, и я могу только представить, что скажут люди, если он расплачется. Я пожалела его, а потому встала и притянула его к себе. Я провела его по гостиной, стараясь не привлекать ничьего внимания, и, наконец, вывела в безопасный коридор. Вокруг никого, к счастью, не было, и он разрыдался почти тут же.

— Луи, — ласково сказала я, не зная, что делать, — что не так?

— Я ненавижу это место, — наконец пискнул он, и слезы полились пуще прежнего. — Я хочу домой!

Я всегда опекала Луи. Всегда была к нему привязана, потому что он в той же ситуации, что и я. Мы оба младшие из троих детей, я единственная дочь, он единственный сын. Конечно, он намного младше своих сестер, чем я — младше своих братьев, но, в принципе, основа одна. К тому же, Луи — один из только трех кузенов, которые младше меня, поэтому я всегда хотела о нем заботиться.

Он все еще плакал, и я не знала, что еще делать, поэтому я его обняла. Он выглядел благодарным, потому что он не пытался отодвинуться, он даже спрятал свое лицо в моем джемпере и залил его весь слезами. Я погладила его по голове и пригладила волосы, такие же светлые и шелковистые, как всегда. Жаль, что Луи не родился девочкой, у него просто прекрасные волосы, не говоря уже о красивых чертах лица. Он на самом деле очень красивый мальчик.

— Все будет в порядке, — пообещала я. — Ты просто скучаешь по дому, потому что тут все такое новое.

— У меня совсем нет друзей!

Я почувствовала себя виноватой, потому что вспомнила, что ни разу даже не проверила, как Луи, с тех пор, как мы сюда приехали. Я не искала его, не удостоверилась, что он общается с людьми и заводит себе друзей, и все такое. А я должна была, потому что это моя обязанность, как старшей, умудренной опытом кузины, присмотреть за ним.

Не то чтобы за мной кто присматривал, конечно… Но я не собираюсь быть такой, как они.

— Ну, у тебя будут друзья, — ободряюще сказала я. — Просто нужно немного времени, чтобы узнать людей, ты ведь знаешь?

— Я хочу домой.

— Почему? — я отодвинулась и посмотрела на него вниз. Он очень маленький. — Тебе не хочется домой, — благоразумно сказала я. — Виктуар скоро родит, и тогда все с ума посходят! И тебе постоянно придется возиться с ребенком, помнишь, как ты терпеть не мог, когда Лэндон все время ревел и пачкал подгузники?

Судя по взгляду Луи, он понял, о чем я. Да, я хотела немного пошутить, но в то же время, я была серьезна. Он действительно ненавидел то время, когда родился Лэндон, не так сильно, как Рокси, конечно, но он определенно не был в восторге. А все будет куда как кошмарнее, когда родит его собственная сестра.

— Ну, понимаешь? — продолжила я, с надеждой улыбаясь ему. — Тебе лучше быть здесь, чем дома, когда твоя мать совершенно спятит при виде своего первого внука.

Луи засопел, но я рада, что он хотя бы перестал плакать. Он явно не знает, что сказать, ну и ладно, потому что ему и не нужно ничего говорить.

— Ну, давай, — сказала я, взъерошивая его волосы. — Я помогу тебе с историей. Уверена, Биннс не научил тебя ничему полезному.

Час спустя я установила в гостиной стол для плюй-камней и позвала нескольких первогодок сыграть с нами. Луи очень стеснительный и не слишком много с ними общался, но я как следует постаралась их всех разговорить. Наконец, он немного приободрился и даже посмеялся над парой шуточек других ребят.

Вошли Хьюго и Аманда, и я оглянулась на них и улыбнулась. Аманда приподняла брови, и я уверенна, она удивлена, с чего я вдруг играю в плюй-камни с первогодками. Хьюго тоже казался ошеломленным, но думаю, он понял, когда увидел Луи, который, наконец, развеселился. Я тут же оставила игру и пошла поболтать с друзьями.

— Луи нужна была помощь с друзьями, — как можно тише объяснила я, хотя все первогодки были полностью поглощены игрой и не обращали на нас никакого внимания.

Аманда посмотрела на играющих поверх моего плеча и кивнула:

— Похоже, теперь он взбодрился, — решила она, и я заметила, что Хьюго очень странно на нее посмотрел. Он так часто в последнее время делает, и мне интересно, он в нее влюбился, или что? Аманда — дочка Невилла, поэтому мы знаем ее тысячу лет. Но они с Хьюго никогда особо не ладили. Ну, они не ругались или что-то в этом роде, они просто друг друга раздражали, а я постоянно должна была это выслушивать. С тех пор, как мы пошли в школу, впрочем, все изменилось, и теперь мы лучшие друзья. Но вот в этом году Хьюго ведет себя с ней странно, и иногда я замечаю, что он смотрит на нее, будто он чего-то не понимает или что-то вроде.

— Вы уже закончили эссе по трансфигурации? — спросила я, не желая, чтобы он на нее так смотрел. Это ненормально, и я не хочу, чтобы это происходило. Они оба кивнули, и я поняла, что они, скорее всего, делали его вместе, пока я нянчилась с Луи. — Можно списать? — спросила я, вопросительно приподняв брови.

Аманда кивнула и поставила сумку на стол, прежде чем вытянуть из нее свиток с эссе. Мы довольно часто это делаем — списываем друг у друга. Я знаю, что это, скорее всего, не самая честная вещь на планете, но ведь не в том дело, что мы не можем сделать задание, если захотим. Мы просто не хотим. Мы не мошенничаем только на Гербологии, потому что ее преподает папа Аманды, и мы не хотим заходить так далеко.

— Слышали, что Роуз вышвырнули с Зелий? — спросил Хьюго, и я посмотрела на него с видом «а как я могла не слышать?». Похоже, это единственная вещь, о которой все говорят.

— Мама ее убьет, — серьезно сказал он.

Он не преувеличивает. Тетя Гермиона была зла как никогда на свете, когда она приехала сюда в прошлом году из-за проблемы с Монтегю. Она угрожала Роуз чуть ли не смертью, если такое случится еще хоть раз, поэтому я не сомневаюсь, что на этот раз она ее все-таки прикончит.

Не то что бы Роуз этого не заслуживала, конечно. Она с каждым днем все кошмарнее, и я бы с удовольствием посмотрела, как ее накажут за то, что она такая психованная стерва.

Конечно, я знаю, что мне не разрешается называть ее психованной стервой. Я могу назвать ее стервой, и за это получу окрик «Лили!» и осуждающий взгляд. Но я никогда не смогу назвать ее психованной стервой и остаться в живых. Если бы Роуз услышала это, она бы меня отколотила, а потом побежала бы жаловаться моим родителям, и они поколотили бы меня тоже. Если бы услышали мои родители, они бы меня побили, ну, или часа четыре бы читали мне нотацию о том, какая я бесчувственная. Ну, или и то, и другое. «Психованная» — не то слово, которое разрешается использовать при описании Роуз.

Хотя это и самое правильное прилагательное для ее описания.

Она полностью и нафиг к черту сумасшедшая!

Она такая уже много лет, с тех пор, как ее похитили, когда ей было двенадцать*, и два месяца держали в заложниках. Она вернулась просто с дырой в башке, и три года терапии ни капельки не помогли. На самом деле, я клянусь, она с каждым днем все психованнее. Она становится все противнее. Хуже всего то, что она теперь использует это как оправдание, она теперь может говорить такое, что никому из нас не позволяется. Как будто теперь у нее есть законное право быть мерзкой стервой, психованной мерзкой стервой, и она может не бояться последствий.

Поэтому да, я надеюсь, на этот раз ее мама выдаст ей по полной.

Хьюго не выглядит слишком довольным ожиданием того, что Роуз получит причитающееся. Он выглядит обеспокоенным, как будто он боится, что мама ее в прямом смысле убьет. Не убьет, конечно, но я чертовски надеюсь, что она хорошенько пострадает, когда мать все узнает. Хьюго иногда такой странный. Роуз ужасно к нему относится, но он недолго на нее злится. Они часто ругаются, но он всегда ее сразу прощает, в то время, как она может беситься на него месяцами! Он не любит, когда люди называют ее психованной или говорят, что она сумасшедшая, и он всегда ее защищает, даже если люди просто шутят об этом. Мои братья часто меня достают, но, если бы они вели себя со мной так, как Роуз с Хьюго, я никогда бы их не простила.

— Может они не узнают, — тихо сказал он, и я почти услышала отголосок надежды в его тоне. — Я имею в виду, может, ты уговоришь отца не говорить им? — обратился он к Аманде, и на ее лице было честно написано, что она об этом думает.

— Я никогда не могла уговорить отца. И ты знаешь, что он расскажет, — она снова выразительно посмотрела на него.

— Ну, может он скажет только папе, — продолжил Хьюго, и я рассмеялась.

— Ага, как будто твой отец ей ничего не расскажет! — я покачала головой. — Тетя Гермиона узнает, и Роза тогда очень сильно попадет.

Вот помяни только черта (в прямом смысле). Открылась дверь портрета, и вошла Роуз с моим братом. Они были погружены в беседу и никого вокруг не замечали. Роуз махала руками, а Ал смотрел и кивал. Не знаю, о чем (или о ком) они говорят, но это должно быть серьезно. Я оглянулась на Луи и убедилась, что он в полном порядке, болтает и смеется вместе со всеми. Моя работа здесь закончена, по крайней мере.

Я перебила Роуз и Ала, когда они проходили мимо:

— О, ты еще жива, — ехидно заметила я, ухмыляясь Роуз. — Наверное, совы сегодня медлительны.

Она уставилась на меня, сузив глаза, а Ал взглянул так, словно хочет ударить. Не ударит, конечно, но я вижу, что это они так просто оставлять не собираются.

— Заткнись, Лили, — выплюнула Роуз.

— Или что? — с вызовом спросила я и краем глаза заметила, что Хьюго закатил глаза, повернувшись к Аманде.

— Или я тебя заткну, — выпалила Роуз. Она выпрямилась во весь рост и попыталась выглядеть устрашающе. Она на самом деле довольно высокая, выше Ала, почти такая же высокая как Джеймс. Она возвышается надо мной, но тяжело выглядеть устрашающей, когда ты такая тощая. В ней где-то полтора с лишним метра ног и сантиметров двадцать всего остального, и она такая худая. Ей даже не приходится для этого стараться, в отличие от других девчонок, она ест все подряд постоянно, но никогда не набирает веса… Только становится все выше.

— Ой, как я испугалась, — язвительно ответила я. Хотя она и не выглядит страшной, я не сомневаюсь, что она меня сейчас ударит. Она и так в дерьме, и ей грозит смерть от рук собственной матери, поэтому она наверняка захочет натворить еще побольше злых дел перед своим концом.

Ал взял ее за руку, расстреляв меня взглядом:

— Хватит, Лили, — серьезно сказал он, пытаясь увести Роуз с собой.

Он всегда становится на ее сторону, с кем бы она не ссорилась. Я его сестра, а он говорит мне «хватит», мне, а не Роуз, которая готова разбить стул о мою голову в любую секунду. Идиот.

После этого они ушли. Роуз горда собой, потому что все на этом свете на ее стороне, а не на моей. Даже Хьюго смотрит на меня, как будто немного сердит. Я выжидающе уставилась на него, и он нервно поежился.

— Что?! — потребовала я.

Он выглядел так, словно хочет что-то сказать, но вместо этого покачал головой и пробормотал:

— Ничего.

— Слушайте, давайте сыграем в карты? — с фальшивым энтузиазмом предложила Аманда.

Пытается снять напряжение, она всегда так делает. Думаю, для нее иногда странно, что она почти выросла вместе с нами, мы ведь даже не семья. Она всегда старается сохранить мир между нами, о чем бы мы не спорили, думаю, она считает это своей обязанностью.

И это странно.

Следующим утром я проспала. Все уже ушли, и только Аманда пыталась меня растолкать. Она была уже полностью одета и готова уйти.

— Уже девятый час! — воскликнула она, швыряя мне мою одежду, пока я села и пыталась сориентироваться. — Я думала ты в душе!

Понимаю, что, когда полог опущен, тяжело сказать, в кровати я или нет, но не могу поверить, что она считала, что я в душе, раз уж она сама там большую часть утра провела. Уже девятый час, так что мне придется идти не помывшись. У меня едва осталось время одеться и почистить зубы.

Когда я выбралась из ночнушки и начала переодеваться в форму, я посмотрела на Аманду, которая решила в последнюю минуту перечитать конспекты к тесту по Защите, который нам сегодня обещали. Я оделась, но обнаружила, что вижу только одну туфлю. Я заглянула под кровать и начала копаться там в поисках туфли. Не понимаю, как все это дерьмо оказывается под моей кроватью, как будто все старается сбежаться туда и спрятаться.

— Что ты ищешь? — спросила Аманда, и я ответила, что потеряла туфлю. Не уверена, что она меня слышит, потому что моя голова под кроватью, среди кучи мусора.

— Симпатичные трусики, — заметила она и захихикала. Я вытащила руку из-под кровати и одернула юбку, но в моей позе это бессмысленно. Этой чертовой туфли там нет.

— И что мне теперь делать? — спросила я, с паникой поглядев на часы и увидев, что уже полдевятого. Уроки начнутся через четверть часа.

Аманда отбросила учебник и пришла на помощь. Она начала искать под всеми кроватями, а я открыла сундук и стала копаться там, хоть и знала, что я не клала туда туфлю.

— Надень кроссовки, — в итоге предложила Аманда.

— С меня за это баллы снимут, — запротестовала я, зная, что несоблюдение школьной формы — это по десять баллов за каждый раз.

— У тебя нет другого выбора, — ответила она, указывая на часы. Знаю, что она права, поэтому я тяжело вздыхаю и достаю кроссовки. Они совершенно глупо выглядят с гольфами и всем остальным, но что делать. Я запаниковала, когда поняла, что если я не найду туфлю, то мне придется писать маме, чтобы она прислала новые, и она решит, что я специально их потеряла, потому что я уже говорила, что хочу новые дизайнерские туфли.

Наконец я обулась, и начала быстро запихивать в сумку учебники. Мы опоздаем, знаю. Когда я собралась, я повернулась к Аманде, которая стояла рядом со мной.

— Готово, — спокойно сказала я.

Аманда передернулась и покачала головой:

— О господи, зубы почисть!

Черт!

Я схватила зубную щетку и буквально помчалась в ванную. Я точно не слишком хорошо прочистила зубы, просто хотела, чтобы изо рта не пахло. После того, как я прополоскала рот, я посмотрела в зеркало и скривилась при виде моих волос. Схватила расческу (не знаю чью, рядом лежала, если у меня заведутся вши, то буду знать, откуда) и пробежалась ею по волосам. Они легко распутались, и я счастлива, что у меня чудесные, послушные прямые волосы, за которыми так легко следить.

Мы опоздали на урок, и когда мы вбежали в класс Защиты, было уже 8:49. Мы обе глубоко дышали, пока профессор Ленгли разглядывал нас, раздавая всем тестовые задания. Он указал на часы, и мы обе согласно кивнули и с извинениями скользнули за последнюю парту. Я едва дышу и ужасно хочу есть, и я знаю, что Аманда тоже, поэтому я чувствую себя виноватой, ведь не она проспала. Наконец, профессор Ленгли подошел к нам, положил нам на стол задание и произнес:

— Десять баллов с Гриффиндора за опоздание.

Я попыталась спрятать от него ноги, но только обратила на них его внимание, потому что он тут же посмотрел вниз и поправил самого себя:

— Двадцать.

Я была в плохом настроении все утро, потому что я не только умудрилась потерять столько очков, но и потому что была голодна до смерти. Не говоря уже о том, что я уверена, что провалила тест по Защите. Когда, наконец, пришло время обеда, мы с Амандой первыми прибежали в Большой Зал и набрали в наши тарелки куда больше, чем мы обычно едим. Это даже и не слишком вкусный обед — сэндвич и фруктовый салат — но я так голодна, что мне все равно.

Кто-то дернул меня за волосы, и я поняла, что это Джеймс, даже не оборачиваясь. Он всегда дергает меня за волосы, и я это терпеть не могу.

— Как дела, Лилс? — вызывающе спросил он, и он знает, что я ненавижу, когда меня зовут Лилс, поэтому он делает это специально. Он присел рядом со мной и стянул кусок моего сэндвича. Понятия не имею, почему он не может взять себе свой.

Он в кои-то веки один, и мне интересно, где все его приятели. Они обычно ходят толпой, и если он не с этими парнями, то вокруг него всегда вьются девки. Он довольно популярен, мой брат, и это ужасно раздражает. Даже девчонки с моего курса по нему сохнут, и они всегда пристают ко мне с «Джеймс такой симпатичный, как тебе повезло, что он твой брат». Как будто симпатичность делает его хорошим братом. Ага, как же.

И не такой уж он и симпатичный.

— Чего тебе надо, Джеймс? — спросила я, отодвигая свою тарелку, чтобы он не стащил оттуда еще что-нибудь.

— Разве я не могу просто посидеть с моей малюткой-сестренкой? — спросил он с фальшивой невинностью в голосе.

— Не можешь.

— Что с твоими туфлями? — спросил он, глядя под стол. Боже, почему сегодня все смотрят на мои ноги?

— Не смогла найти одну сегодня утром, — раздраженно ответила я.

— Ну, если мы проиграем Кубок Школы, то я знаю, кто будет виноват. Большое тебе спасибо.

Он такое дерьмо. Расхохотался над моим гневным выражением лица, стянул мой сэндвич и сбежал прежде, чем я это заметила. Я проследила за ним взглядом и увидела, как он упал на стул рядом с Джеммой Патерсон и обнял ее за талию. Я с отвращением отвернулась к Аманде, закатила глаза и протянула руку за другим сэндвичем.

Стол начал заполняться, и в Зале становилось все шумнее и шумнее. К нам присоединился Хьюго, и мы начали планировать, что будем делать, когда послеобеденные уроки закончатся. Я даже не заметила, что почта пришла, пока Мародер не бросил письмо мне прямо в тарелку перед тем, как с выжидающим видом усесться на спинку стула Хьюго.

Черт, мама долго ждать не стала. По крайней мере, это хоть не вопиллер, судя по конверту. Но я все равно нервно посмотрела на Хьюго и Аманду, прежде чем сорвать печать и открыть письмо.

О, просто прекрасно. Все было так плохо, что мама заставила папу мне написать.

Дорогая Лили,

Мы с твоей матерью получили твое письмо, и я должен признаться, я потрясен тем, что ты там написала. Никто из нас не в восторге от твоих намеков на то, что мы плохо тебя содержим, особенно, учитывая, что у тебя есть то, о чем многие люди не могут и мечтать. Нас очень разочаровал тон твоего письма, как и грубые и неуважительные слова, которые ты в нем использовала.

Если ты надеялась, что тем самым убедишь нас, что ты достойна обновок, то могу заверить, твой план жестоко провалился. Мы не будем покупать тебе ничего нового еще очень долго, и ты можешь винить в этом только себя. Я предлагаю тебе написать своей матери письмо с извинениями и объяснить, почему ты сочла допустимым говорить такие вещи. Ты даже не понимаешь, сколь многим мы пожертвовали, чтобы ты могла иметь все то, что имеешь. Ты не можешь быть такой самовлюбленной и считать себя вправе иметь все на свете.

Я надеюсь, что к тому времени, как к тебе придет это письмо, ты уже обдумала все то, что ты сказала, и пожалела о своих словах. Ты очень расстроила нас с мамой, и я даже не могу объяснить, насколько я разочарован, что ты выросла такой эгоистичной. Я желаю тебе всего самого лучшего, и я хочу, чтобы ты стала человеком, которого ценят и уважают другие люди. Ты должна научиться скромности и благодарности. Тогда ты станешь лучшим человеком, я обещаю.

Я люблю тебя и надеюсь, что ты хорошо учишься.

С любовью,

Папа.

О, ну спасибо, мистер Я-Спас-Вселенную. Фу. Иногда просто ненавижу своих родителей.

Я повернулась к Аманде и Хьюго, которые ждали, пока я закончу читать письмо. Я не потрудилась объяснить, а просто сказала им:

— Мы должны найти мою туфлю.

Комментарий к Глава 5. Лили. Не Лилс

* — История с похищением Роуз - в приквеле к этому фику — https://www.fanfiction.net/s/4063335/1/Lost

========== Глава 6. Капитан Джеймс ==========

Пенни Фаммонс буквально умоляла меня встретиться с ней в женском туалете на четвертом этаже, и я ответил «нет».

Для меня это огромное достижение. Я не говорю девочкам «нет», особенно таким хорошеньким, как Пенни Фаммонс. Эта девочка сложена что надо. И когда девочки спрашивают или предлагают, а особенно, когда они умоляют о встрече со мной где-нибудь, обычно я уже там, не успеете глазом моргнуть. Девушки — они, знаете ли, высоко в списке моих приоритетов. Есть только одна вещь, важнее их.

Квиддич.

Не знаю, что вы там обо мне слышали, но я действительно звезда квиддича. На следующий год я подпишу контракт с профессионалами. Ко мне еще не обращались с предложениями, но это только из-за правил, уверен. Они не любят нанимать подростков, пока те еще в школе, это плохо отражается на имидже лиги. Поэтому, тут не о чем волноваться. Они придут сразу по окончанию года и будут колотить в мою дверь, пытаясь уговорить меня подписать.

Я рожден для квиддича само собой. Мой отец был самым молодым Ловцом в Хогвартсе за много сотен лет, а моя мама даже несколько лет профессионально играла. Да, она играла за Гарпий, и, как вы знаете, Гарпии — это сборище девок на метлах, и они просто дерьмо. Люди приходят на их матчи, только чтобы попялиться на их сиськи и все такое. Каждому по потребностям. А вообще, если говорить технически, Гарпиям я, вероятно, обязан своим существованием. Я, конечно, не спрашивал напрямую, но это широко известный факт, что я был зачат сразу после одного важного матча. Конечно, маме пришлось оставить спорт, когда она мной забеременела, и ей с моим отцом пришлось быстренько пожениться, чтобы не произвести на свет бастарда. Да, я умею считать. Я родился в декабре, а их годовщина в июле. Так очевидно, что даже не нужно ничего добавлять.

Так что пусть я и ненавижу Гарпий и все, что с ними связано, я думаю, это хорошо, что у них были достаточно приличные игроки, чтобы у них было что праздновать, а то ведь я и не родился бы.

И что бы тогда было с нашими хогвартскими девчонками?

Им было бы хреново, вот что. Я лучшее, что эта школа может предложить, и все это знают. Поэтому мне не приходится даже стараться, чтобы получить секс. Девочки всегда рядом и всегда намекают на то, что не прочь остаться со мной наедине, и, уж поверьте мне, когда мы наедине, мне вовсе не приходится уговаривать их скинуть трусики. Но я знаю, что на самом деле важно, и, когда настает время этого, я отодвигаю секс на задний план ради важнейших вещей.

Таких как набор самой на хрен лучшей квиддичной команды в истории Хогвартса.

Невилл сказал в понедельник, что я заполучил поле на субботу. И я запланировал на этот день просмотр и повесил объявление в общей гостиной. Нам на самом деле нужно заполнить только одну вакансию, потому что все остальные остались с прошлого года. Мой кузен Фред был Загонщиком, но он закончил школу, так что нужен кто-то, кто его заменит. Ну, или вроде того. Дело в том, что, главное, я не до конца уверен, что мы действительно собрали лучших из лучших. Я имею в виду, да, мы довольно хороши, но как вы можете быть уверены, что нет никого лучше? Так что я написал в объявлении, что проведу просмотр по всем позициям, и дал всем сокомандникам знать, что если они хотят сохранить за собой место, то им лучше как следует постараться на просмотре.

Сегодня четверг, и я жутко нервничаю, стараясь все собрать и привести в порядок. Я просмотрел список претендентов миллион раз, но все еще не решил, в каком порядке я буду это проводить. Стоит ли мне пустить сначала новичков, или мне следует напугать их до усрачки, выпустив сначала нынешних игроков, чтобы показать им, что мне нужно? Понятия не имею. Я никогда этого не делал, и, кажется, я даже не представлял, как это будет трудно. Настолько трудно, что я даже забыл про секс (на время, конечно). Так что бедняжка Пенни Фаммонс сейчас где-то в рейвенкловской гостиной выплакивает свои хорошенькие голубые глазки. А я здесь, в Гриффиндоре, с четырьмя тактическими книгами и трехстраничным списком претендентов передо мной.

Уже становилось довольно поздно, и люди начали разбредаться по спальням. Завтра ведь учебный день, в конце концов. Наступил отбой, и я смотрю, как понемногу пустеет общая гостиная, пока я пытаюсь сосредоточиться на предстоящем просмотре. Когда ко мне присоединился Ал, было уже около полуночи, и в гостиной не было уже почти никого. Только Крис Кламфорд тискался на диване с потаскушкой по имени Элли, но кроме них - никого, только мы, Поттеры.

— Уже решил, как это будет? — спросил он, вытянув первый лист с мечтающими играть в квиддич и начал просматривать имена.

— Даже близко не придумал, — пробормотал я и ощутил странное желание орать от злости.

Я почти спросил его, где Роуз, но тут же понял, что она, скорее всего, в спальне, злится и трусит. Точно не знаю, что случилось, но ее родители узнали, что ее выгнали с урока Зелий на той неделе, и ее мама запланировала специальную поездку сюда, в школу, поговорить об этом. Не уверен, что ее вызывали, но уж точно тетя Гермиона была настолько зла, когда узнала, что Роуз не просто выгнали, а выгнал тот самый профессор, которого она оскорбила год назад, так что она явилась в школу и буквально выволокла Роуз в туалет, чтобы как следует это обсудить. Не знаю, что там конкретно было, но я слышал ор и вопли, и Роуз определенно ревела, когда вышла оттуда. Я, конечно, надеюсь, что ей там врезали, хотя и уверен, что нет. Но… Я ведь могу мечтать, верно? С тех пор Роуз притихла; она скоро это переживет, конечно, а пока мы можем наслаждаться тишиной и покоем в ее отсутствие.

Ал изучал список имен, и я знаю, о чем он думает. Он думает, что я даже мысли не должен был допускать о том, чтобы вышвырнуть кого-то из команды, потому что так обычно не делается. Обычно, если ты в команде, то ты там, пока не закончишь школу или не уйдешь сам (а сам никто не уходит). Но, может, именно поэтому нет совершенных команд, сезонов непобедимости. Потому что никто из них не лучший из лучших.

А Гриффиндор будет лучшим в этом году. Мы будем непобедимы, а в конце сезона я подпишу симпатичный, толстенький контракт, который предложит мне симпатичный, толстенький кошелек. И тогда я собираюсь приобрести себе все то, что мои родители никогда мне не позволяли. Я собираюсь переехать в крутую квартирку где-нибудь в центре Лондона, хотя, это будет зависеть от того, с кем я подпишу контракт. В любом случае, это будет очень клевое местечко, и я никогда не позволю никому из моей семьи меня там навещать, кроме разве что Фреда и Тедди с Виктуар, но не их ребенку, ненавижу детей. И буду я играть лет пятнадцать, а потом закончу в возрасте 34-х и проведу свои золотые годы, веселясь и путаясь с моделями и вейлами.

Вот так вот, мам. А ты говоришь, у меня нет амбиций…

— Зачем ты вообще разрешаешь первогодкам пробоваться? — спросил Ал, изучая вторую страницу списка. Он раздражен, потому что он не мог попасть в команду до второго курса, поэтому считает, что все должны страдать, как и он.

— Потому что там может оказаться талант, — просто ответил я, и это правда. Я никого и нигде не дискриминирую. Равные возможности. Возраст, пол, раса, религия, прическа, прыщавость… Мы приветствуем здесь всех. Если вы хороший игрок в квиддич, вот так.

Ал не ответил, лишь продолжил читать:

— Это будет длиться вечность, — наконец пробормотал он.

— Слушай, — сказал я, отбросив попытки сконцентрироваться, — это будет того стоить, верно? И я делаю это и для тебя тоже, понимаешь? Когда скауты будут приходить смотреть на меня в течение сезона, они, само собой, увидят и тебя. Так что ты попадешь им в головы, и, когда придет твое время заканчивать школу, они все навалятся на тебя с предложениями контракта, дабы урвать свой кусок от грядущего Великого Шоу «Поттер против Поттера».

— Откуда тебе знать, что мы не окажемся в одной команде? — спросил он, поправляя очки на носу.

— Оттуда, — просто ответил я, — что ты в жизни не согласишься добровольно проводить со мной столько времени, когда у тебя есть возможность этого не делать, так что такой контракт ты на хрен не подпишешь.

Он пожал плечами, но я знаю, что прав. Ал ждет не дождется, когда же я уйду, и я это знаю. Я нисколько не оскорблен, потому что тоже не могу дождаться убраться от него подальше. Не только от него, конечно, но и от Лили, мамы, папы и всех, кто еще вдруг решит жить в нашем доме. Они меня достали, а я достал их. Так что всем будет только легче.

В нашей семье задохнуться можно, и все это знают.

***

Наконец (внезапно) пришла суббота, и вот я на поле с несколькими стопками бумаг и запасом перьев и чернил. Если бы я приходил на уроки таким готовым, я был бы лучшим учеником. Но, само собой, у нас всех есть свои приоритеты, и я должен думать о том, что действительно важно. Нет смысла тратить чернила и пергаменты на конспекты, верно?

Тут куча народу. У нас, конечно, полно записавшихся, но трибуны полностью заполнились, потому что некоторые пришли поболеть за своих приятелей. А некоторые просто полюбопытствовать — я заметил всю команду Слизерина в полном составе наверху. Пидоры. Я собрал бумаги и назначил своего приятеля Брэмптона помогать мне с организацией. Брэмптон нормальный пацан, и у него, к счастью, нет особого желания быть звездой квиддича, так что он будет помогать мне беспристрастно.

Я собрал всех пробующихся вокруг себя, и они тут же здесь столпились. Ух ты, их действительно много. И все нынешние члены команды стояли здесь все вместе, и я знаю, что многие из них разозлены тем, что я заставил их прийти. Но честно есть честно, верно? Я очень честный.

— Ладно, — громко сказал я, повышая свой голос так, чтобы все могли слышать. Все тут же притихли и прислушались ко мне, и я насладился моментом. — Вот как это будет. Я поделю вас на команды, так что никаких подвываний о том, кто вы и где вы, хорошо? Команды играют друг с другом, я делаю пометки. Когда я объявляю, что игра закончена, все тут же спускаются вниз, и я сообщаю, есть ли у вас шанс или вы дерьмо. И если я говорю, что вы дерьмо, вы тут же проваливайте к черту с моего поля и больше меня не беспокойте, ясно? — все забормотали, что поняли, и я решительно кивнул. Я отправил в небо четырнадцать игроков, включая моего нынешнего Охотника и нынешнего Вратаря.

Это продолжалось часами. Некоторые действительно были хороши, не понимаю, почему они не приходили на просмотр раньше. Многих я отослал с поля, некоторых через минуту-другую в воздухе. Обычно они ворчали и убирались, но один с четвертого курса, по имени Дермот, взбесился и обозвал меня диктатором и, зацените это, выпендрежником. Ха. Я велел ему проваливать к чертям, пока я сам не заставил его провалиться к чертям… Так что да, в итоге он провалился к чертям.

Когда я отправил в воздух последнюю партию, я был доволен как слон. Я увидел действительно отличные таланты, и в моей голове уже сформировался состав, когда они начали испытания. Это было нечестно, конечно, что я едва за ними следил, а думал о своем, ну и плевать. Я следил за ними одним глазом, пока мы с Брэмптоном собирали бумаги. Там был один Охотник, который выглядел прилично, а еще была одна маленькая девочка, игравшая на позиции Ловца, звали ее, дайте-ка проверить списки, Челси Уитакер. Она летала так хорошо, что казалось, была рождена на метле. Она первокурсница, и не помню, чтобы я видел ее раньше. Я отвлекся ненадолго, но тут услышал «ух» с трибун, и понял, что малышка действительно поймала снитч — что-то, чего еще никто не смог сегодня сделать в тот короткий промежуток времени, что я им давал.

Так, дело становится очень интересным.

Я велел им спускаться, отослал всех, кроме Челси и Охотника, сказал им присоединиться к остальным, которых я отобрал, у подножия трибун, повернулся к Брэмптону и спросил:

— Ну и что там у нас?

Я взглянул на список тех, кто еще в игре, который он для меня составил, и обнаружил, что у нас шесть возможно-Вратарей, девять возможно-Охотников, пять возможно-Загонщиков, и… Два возможно-Ловца. Не знаю, может, у меня это получилось подсознательно специально, а может, и нет. Или просто все остальные желающие быть Ловцами были дерьмом. Но пока Челси не поймала свой снитч, я даже не думал ни о ком, кроме Ала. Ал — потрясающий Ловец, понимаете? У него это от нашего отца. У меня гены Охотника, а Ал унаследовал свои способности от отца. Этот маленький кусок говна кошмарен во всем остальном в своей жизни, но он охренительно хороший игрок в квиддич. Во время этого просмотра я даже не думал, что мы увидим хоть одного хорошего Ловца, кроме Ала, просто потому, что он настолько хорош. Но, черт возьми, Челси Уитакер…

Я обернулся ко всем тем, кого еще не вышвырнули, и объявил, что теперь они будут каждый сам за себя.

— Если я кого называю, сразу спускайтесь и не тратьте чужое время. Когда в воздухе останется шесть человек, тем — мои поздравления.

— Но в квиддичной команде семь человек, — влез Марк Энджелс.

— Спасибо, гений, — злобно ответил я. — Я седьмой, ты, придурок. А теперь пошел на хер с поля.

Ух ты. Это было круто.

Марк сначала выглядел взбешенным, но он всего лишь расстрелял меня взглядом и свалил с поля. Все остальные выглядели напуганными или злыми, разве что Тару Миллер моя решительность, похоже, завела. Я подмигнул ей.

Теперь пять возможно-Вратарей, девять возможно-Охотников, пять возможно-Загонщиков, и два возможно-Ловца были готовы взлететь. Я постарался не смотреть на моего брата, потому что не хотел, чтобы он смотрел на меня, будто я нарушаю наш семейный кодекс тем, что даже предположить посмел, что кто—то займет его место. Я уверен, он надерет ей задницу, но на это хотя бы будет забавно посмотреть.

— И… пошли!

Все двадцать один поднялись в небо, и Брэмптон выпустил мячи, отправив их парить спустя секунду. Мы смотрели снизу, и я отмечал малейшие детали способностей каждого. Один Загонщик летает лучше, чем остальные, но его отклонения так себе.

— Миффин!

Вон. Одна Вратарь неплоха в прикрытии двух колец, но третье она упускает.

— Данте!

Вон. Одна из Охотников неплохо целится, но она так медлительна, что бладжер ее раза три ударить может.

— Викери!

Вон.

И так далее.

Спустя некоторое время (о’кей, спустя два часа), моя команда уже была собрана и летала в воздухе. Два оставшихся охотника были из моей старой команды. Я уже знал, что у нас отличное взаимопонимание, и они были лучшими из лучших. Я спустил моего старого Вратаря, заменив его новичком. Пришлось выслушать ругань выгнанного Лиама Финнигана, пока он оскорблял меня самыми разными словами, от «говнюка» до «пидора, горилл ебавших», пока я не пригрозил ему, что запущу в него заклятьем, если не уберется на хрен. Я оставил старого Загонщика и поставил ему в пару Джошуа Рейни с шестого курса, который точно может быть лучшим Загонщиком, чем был Фред.

И теперь остается только Ловец.

Снитч еще не был пойман, и я оставил команду летать, пока он не найдется. Я знаю, все устали, но я серьезно наслаждался тем, как летает Челси, и мне хотелось следить за ней как можно дольше, потому что я буду уже далеко от школы, когда Ал выпустится, и она займет его место в команде. Может, я предложу ей личные тренировки, чтобы улучшить ее способности. Она может стать просто потрясающей, и однажды, когда она будет играть за профессионалов, я скажу: «Я помог этой девочке достичь того, что она имеет!»

Хорошо, все выглядели, будто они сейчас умрут, поэтому я решил велеть им спускаться без снитча. В любом случае, я должен поговорить с моей новой командой, обсудить расписание и все остальное и как каждый из них в этом году будет есть, спать и дышать квиддичем. Без исключений.

Но внезапный крик меня остановил как раз, когда я собирался открыть рот, и я в шоке уставился на то, как Ал и Челси нос к носу летят вниз к полю. Они увидели снитч, и они тут же бросились за ним в попытке схватить. За криком последовала мертвая тишина, и мы все неотрывно смотрели, как оба Ловца приближаются к земле. Ал самую малость впереди, и я кричал ему про себя: «Давай, Ал, давай, на хрен, хватай его!». И тут снитч резко развернулся, и они развернули свои метлы вслед за ним и помчались следом. Они действительно демонстрировали потрясающий полет, и мы все бросили все остальные дела, и только смотрели. Я, правда, был немного напуган, потому что Челси так мала и юна. Она летит так быстро, и если она упадет… О господи, она вверх ногами! Моя челюсть упала, когда я увидел, что она крутанулась под свою метлу и держится за нее лишь ногами, пока она направляет себя к снитчу. Ал тоже заметил, но не стал отвлекаться, просто летя вниз что есть сил, и тут…

О, мать твою господи.

Челси поймала снитч.

— Все! — заорал я, махая руками как сумасшедший. — Все вниз, сейчас же!

Все семеро спустились вниз и в шоке уставились на Челси, кто-то похлопал ее по спине и произнес:

— Это было охренительно круто.

Я сказал:

— Какого хрена ты нахер делаешь?

Она шокированно уставилась на меня:

— Простите? — кротко спросила она. Боже, она такая маленькая.

— Ты могла погибнуть! — заорал я и заметил, что вспотел, как жирная шлюха. — Никогда так больше не делай!

— Да ладно тебе, Джеймс, она еще ребенок, — сказала Маришка Баллас, одна из моих Охотников. Она шлепнула Челси по плечу и сказала ей: — Это было потрясающе. Однажды ты станешь потрясающим Ловцом.

Однажды.

О мать твою на хрен. О, черт.

Ал не сказал ни слова с тех пор, как приземлился. Он смотрел себе под ноги, и костяшки пальцев, которыми он сжимал свою метлу, были настолько белыми, что я испугался, что он разломит метлу пополам. Я пытался поймать его взгляд, но это было невозможно, потому что он отказывался поднять голову.

В моей голове пробежала сразу тысяча мыслей, и я отчаянно старался их все взвесить. Я не знал, что делать. Она поймала снитч. Она его побила. Речь идет о моем будущем, я не могу позволить себе отвлекаться на другое… Но черт побери.

— Хорошо, — пробормотал я, больше себе, чем другим. — Хорошо полетали… Вот расписания тренировок, — я ни на кого не смотрел, пока раздавал их, ни на Маришку с Эмили, моих Охотников. Ни на Эллиота и Джошуа, моих Загонщиков… Ни на Кейси, моего нового Вратаря… Ни на… Челси.

Все вокруг словно вдруг задохнулись, и я не мог поднять на них глаза. Я услышал, как кто-то сказал:

— Да брось, Джеймс, серьезно? — но я даже не понял, кто это. Все в шоке, и я уверен, что все рассержены, но… Я не могу обращать на это внимание. Я делаю то, что лучше для меня. И для команды, конечно.

Ал направился прочь еще до того, как я успел это заметить. Он не ворчал и не скандалил, как остальные выбывшие, но он уходил прочь очень быстро и как можно скорее прочь от команды по направлению к замку. Когда он отошел метров на десять, он бросил метлу и пошел дальше, оставляя ее там лежать.

— Сделай что-нибудь, — прошипела Маришка, и я слышу, как она зла.

Отлично.

— Ал! — позвал я его, но он уже довольно далеко. Или он меня не слышит, или игнорирует, ставлю на второе.

— О господи, ты такой ублюдок, — с отвращением сказала Эмили. — Он твой брат!

— Слушай, — теперь я дал ей понять, как я зол. — Я сделал так, как выгоднее для команды. Челси его побила, и ты это знаешь!

Бедная Челси выглядела совершенно убитой, и мне было ее жаль, потому что хреново должно быть, когда твои новые товарищи по команде ясно дают понять, что не хотят с тобой играть. Боже, они такие эгоистичные. Она ведь еще ребенок!

— Это было низко, Джеймс, — презрительно усмехнулась Эмили. — Даже для тебя.

— Ой, да пошла ты на хрен, — злобно ответил я. — Я капитан, и я принимаю решения. Если у тебя с этим проблемы — можешь уходить.

Она расстреляла меня взглядом, но заткнулась. Я выиграл этот спор, бросив на стол козырную карту.

Джеймс — один. Команда — ноль.

Я обожаю выигрывать… Вот только почему я чувствую себя дерьмом?

========== Глава 7. Ал, неудачный Поттер ==========

Если вам интересно, ненавижу ли я своего брата — ответ «да».

Горько ли мне, что меня унизили на глазах всей гриффиндорской квиддичной команды?

Да, немного. Зол ли я, что он вышвырнул меня из команды, заменив одиннадцатилетней девчонкой? Еще как.

Но я ненавижу его не за это.

Я ненавижу его, потому что он ни о чем не думает и ни о чем не волнуется, и все же имеет все. Назовите это завистью, если хотите, мне насрать. Кто бы не завидовал парню, у которого есть все, и который ни хрена не сделал, чтобы это заслужить? Я пятнадцать лет потратил на то, что прикидывался, что не завидую, но хрен с ним.

Какая, в любом случае, разница? Завидую я, не завидую, это не изменит того факта, что у него всегда будет все, что он захочет, и ему ничего для этого не надо будет делать. Для него все всегда складывается так охренительно легко. Это нечестно. У него в гребаном кончике пальца больше уверенности в себе, чем у меня во всем теле. Он популярный, у него полно друзей и куча девушек, он забавный, и теперь он квиддичный капитан. У меня мало друзей, нет девушек, я слишком скучен, чтобы шутить, и теперь у меня нет даже квиддича. Это серьезно единственная вещь во всем мире, которую я люблю, в которой я хорош (или хотя бы думал, что хорош), но теперь, спасибо, Джеймс, я обнаружил, что там я тоже дерьмо.

Господи Боже, ну почему я такой гребаный неудачник?

Хорошо, есть еще причина. Наверное, вы решите, что быть cыном Гарри Поттера — это круто. Ну, уж поверьте мне, вы очень, очень ошибаетесь. Тут нет ничего крутого. Нет, не поймите меня неправильно. Я не такой как Джеймс и Лили, я не ненавижу свою семью. Я считаю, что мои родители отличные на самом деле, и я (обычно) понимаю, почему они принимают решения, которые так бесят моих брата и сестру. Вот одна из причин, почему Джеймс меня не выносит: он постоянно обвиняет меня в том, что я подлизываюсь. Но серьезно, я не подлизываюсь. Я просто думаю, что наши родители не делают ничего такого, чего не делают нормальные родители по всему миру. Они дают нам много, но не дают нам все. Но серьезно, можно ли их за это винить? Нам не нужно все. Они кричат на нас и наказывают, когда мы влипаем в историю, но чья в этом вина? Наша, очевидно. Как будто это что-то необычное для родителей — наказывать своих детей, когда те устраивают проблемы.

И я также не думаю, что родители игнорируют нас, потому что слишком заняты другими вещами. Это то, в чем мой брат обвиняет отца как минимум раз в месяц (обычно, когда попадается на чем-то, что он делать был не должен). И это не только Джеймс. Лили говорит то же самое, когда ей отвечают, что она не может получить то или это. Даже Роуз так делает, она не наша сестра, конечно, но она всегда то же самое говорит о своих родителях. Она, наверное, хуже всех к этому относится, кстати, потому что, когда у нее есть проблема, она стоит перед выбором - обвинить других или признать себя неправой, так что она всегда обвиняет своих родителей во всем.

Но вернемся к моим родителям. Да, они делают ошибки. Да, я злюсь на них, иногда ссорюсь с ними, иногда думаю, что они поступают нечестно или слишком бурно реагируют. Но, да ладно вам, мне пятнадцать. Я не был бы нормальным подростком, если бы хоть немного, хоть чуточку, не бунтовал против родителей, ведь так? Не то чтобы я вообще нормальный, но вы поняли, о чем я.

Так что нет, моя проблема с тем, что я сын Гарри Поттера, ничего не имеет общего с самим Гарри Поттером (или Джинни Поттер, равные права для всех, конечно). Нет, моя проблема с тем, что я сын Гарри Поттера, связана с фактом, что весь мир ждет от меня, что я буду чертовым героем. Или, как минимум, харизматичным и интересным. Это полное говно, конечно, потому что мой отец, наверное, наименее харизматичный человек, которого я в жизни видел. Но ему приходится играть роль публичной персоны и делать вид, что он не на хрен ненавидит всех этих фотографов, всех журналистов, всех чертовых детишек, что бегают за ним с просьбами об автографах, когда на самом деле, он их ненавидит. Ненавидит их всех. Но он не может позволить другим это понять, потому что люди смотрят на него снизу-вверх, и люди его уважают, и люди думают, что он что-то вроде бога на земле и тому подобная хрень. Так что, когда люди видят это, они ждут от нас того же самого.

И это хрень полная.

Когда я был маленьким, я не знал, в самом деле, обо всем этом гаррипоттеровском наследии. Я имею в виду, да, конечно, я что-то знал, но мои родители никогда не водили нас в публичные места в магическом мире. Мы жили среди магглов (и сейчас живем), и единственные, кого мы знали из магического мира, были наши родственники. Конечно, у моей мамы миллион братьев, так что у нас уйма кузенов, теток, дядей и бла-бла-бла. Но никто из них не вел себя в стиле «обожемойбожемой, Гарри Поттер!!!». Так что хоть мы и знали, на самом деле мы даже не догадывались о пределах всего этого.

Но потом, спустя несколько лет, я пошел в Хогвартс, и моя жизнь немного изменилась. И под «немного» я имею в виду «до хрена сильно».

Это было так, будто я внезапно стал звездой, только потому, что начал учиться. Это было смешно. Это все еще смешно. Люди ведут себя так, будто я какой-то святой только потому, что моя фамилия Поттер. Они ждут, что я буду дружелюбным, веселым, популярным и потрясающим во всем.

Они думают, что я буду как Джеймс, вот на что они надеются.

Но я не Джеймс. Я во всем плох. Я дерьмо в учебе. Я не могу поговорить с девчонкой без того, чтобы меня не начало тошнить. Я с трудом завожу друзей. И даже в квиддиче я дерьмо. Мой отец — самый молодой Ловец столетия. Моя мать — профессиональный игрок в квиддич, самый ценный игрок двухкратных чемпионов страны, Холихедских Гарпий. Если и есть что-то, в чем я мог преуспеть — так это квиддич.

И все же, я здесь, в библиотеке, в субботу днем, с Роуз и Дэвидом, учу трансфигурацию рептилий. Где мой брат? На квиддичном поле, тренируется с остальной его (моей) командой.

Если честно, я не знаю, почему я здесь. Роуз притащила нас сюда для «репетиторства». Конечно, это полная херня. Ей не улучшение наших оценок нужно, она просто хочет держать Дэвида подальше от Элизабет как можно чаще. Я здесь потому что… Ну, я не знаю. Роуз велела мне прийти, я пришел. Да, знаю, я гребаный неудачник.

— Нет, это неправильно, - сказала Роуз, прерывая мое течение мыслей и возвращая Дэвиду его эссе. — Млекопитающих невозможно трансфигурировать в пресмыкающихся из-за проблем с дыханием, это не имеет отношения к типу кожного покрова.

Дэвид выглядит смущенным и бормочет что-то себе под нос.

— Ненавижу это дерьмо, — ноет он, прожигая взглядом свой пергамент. — Я имею в виду, если млекопитающих нельзя трансфигурировать в пресмыкающихся, то какого хрена мы это учим? Как будто кто-то из нас сможет это сделать.

— Нам нужно это выучить, потому что это один из вопросов на СОВ. Ты ведь хочешь сдать СОВ, верно?

Это сложный вопрос. Я отлично знаю, что Дэвиду совершенно наплевать на экзамены, сдаст он их или не сдаст. Он ненавидит школу и на учебу ему положить аж два раза.

Но если он скажет это Роуз, она взбесится и начнет на него орать, и он это знает.

Так что в итоге он отвечает:

— Конечно. Но я все равно считаю это бессмысленным.

Роуз в последнее время просто на грани, с тех пор, как тетя Гермиона приехала и устроила ей головомойку из-за истории с Зельями. Она сказала Роуз, что та «неконтролируемая» и «настоящее разочарование» и тому подобная фигня, которую взрослые говорят детям, когда пытаются заставить их чувствовать себя виноватыми и вести себя так, как им, взрослым, хочется. Обычно Роуз просто плюет на такое и не обращает внимания, но в этот раз она почему-то расстроена. Она сказала, что это потому, что ее мама - «лицемерная корова», и она поверить не может, что они родственники, но я уверен, на этот раз это что-то другое. Не то чтобы я собирался спросить, нет конечно, я все еще хочу, чтоб моя голова была прикреплена к моему телу.

Она наклонилась над учебником Дэвида и начала что-то ему объяснять тихим и серьезным тоном. Кажется, она забыла, что она и меня должна бы «подтягивать», но я рад, в общем. Я заметил, что она открыла Дэвиду отличный вид в вырез рубашки, когда так наклонилась, и он определенно не старается этот вид игнорировать. Не знаю, заметила она это или нет, но если заметила, то должно быть довольна.

Мне пришлось почти час этим утром слушать ее нытье о том, что у нее слишком длинный нос. Она брюзжала об этом, пока расчесывала волосы и раздражалась, что они не прямые.

У Роуз постоянно есть вопросы к своей внешности, и она постоянно жалуется или открыто проклинает свою мать за то, что у нее такие неконтролируемые волосы. Но на самом деле Роуз очень хорошенькая. Не то чтобы она об этом знала, конечно, ну, или, может быть, она знает и просто прикидывается. Кто ее знает. Но да, она хорошенькая, и многие пацаны постоянно о ней говорят. Она очень высокая и очень тонкая, и это, само собой, многим парням нравится. И у нее очень рыжие и очень кудрявые волосы, так что это отличает ее от всех других девчонок в школе, потому что ни у кого другого нет таких волос. И у нее хорошенькое лицо: красивые глаза и нос вовсе не такой длинный, как она старается доказать. У нее был бы богатый выбор, если бы она начала выбирать. И оставила Дэвида в покое, конечно.

Все это уже выходит из-под контроля. Она становится чересчур очевидной со всеми этими предложениями «репетиторства», с тем, как она садится рядом с ним на каждом уроке, во время еды или в гостиной. Я определенно уверен, Элизабет начала что-то замечать, потому что она начала делать такие легкие замечания вроде: «Ой, прости, Роуз, не знала, что ты начала бросать подруг ради их бывших парней» и все такое. Пока не случилось огромного взрыва или чего такого, но я думаю, что это лишь вопрос времени. Дэвид, ко всему тому же, начал обращать на нее все больше внимания, он играючи поддразнивает ее, дергает за волосы, смеется над всеми ее шутками, даже если они несмешные.

Я изо всех сил пытаюсь игнорировать расцветающую рядом любовь (дайте блевануть), и смотрю вместо этого в окно. Конечно, невозможно из этого окна увидеть квиддичное поле, но я отлично представляю себе, где они сейчас - делают предварительную разминку. Джеймс, скорее всего, дарит Челси Уитакер розы и конфеты и обзывает остальных сокомандников ленивыми бесполезными ублюдками (или как-нибудь также оскорбительно). Он настолько гадок.

Я сдаюсь, отсюда поля не увидеть, и поворачиваюсь назад к Роуз и Дэвиду, которые сейчас хихикают над чем-то (а обычно никто из них никогда не хихикает).

Отвратительно. Я решил пойти порыться в секции истории и найти что-нибудь для эссе по Революции Кентавров, которое надо сдать на следующей неделе. Невредно начинать заранее, верно?

В библиотеке тихо и почти пусто, что неудивительно, конечно, потому что это одна из последних теплых и солнечных суббот, которых больше не будет до весны. Не так уж много людей бродит среди полок с книгами. Я почти удивлен, когда сворачиваю за поворот и нахожу там еще кого-то. Это Скорпиус Малфой, и он выглядит таким же напуганным встречей, как и я.

— Прости, — пробормотал я, отступая на шаг, чтоб дать ему дорогу. Он же не двигается, лишь пожимает плечами и бледнеет еще сильнее, чем раньше. — Ты в порядке? — нервно спрашиваю я. Он выглядит так, будто сейчас грохнется в обморок или что-то в этом роде, а я не хочу быть единственным тут человеком, если он отрубится.

— Да, — невнятно мямлит он. Он выглядит действительно нервным, и я замечаю, что он смотрит за мое плечо, на стол, где Дэвид и Роуз сидят, склонившись друг к другу — занимаются.

Вот что я знаю о Скорпиусе Малфое:

Мой отец и его отец — кровные враги с самой школы.

Его отец невероятно, невероятно богат и всегда покупает всей слизеринской команде самые новые метлы каждый год.

Он ловец в этой самой слизеринской команде и однажды побил меня (на третьем курсе, в финальном матче).

Он такой тихий, что многие уже забыли, что он умеет разговаривать.

Он странный.

Да, я знаю на самом деле не слишком много.

— Меня выкинули из команды, — вдруг сказал я, совершенно не понимая, зачем я вообще заговорил, а тем более сказал это. Думаю, потому что все разговоры, которые были у нас со Скорпиусом, сводились к квиддичу, и я не знаю, что еще ему сказать.

Он лишь кивнул и ответил:

— Знаю, я там был.

Великолепно.

Не только вся гриффиндорская команда видела, как мне дали под жопу, так еще и вся слизеринская — тоже. Фан-нахер-тастично.

— Это было глупо, кстати, — продолжает мямлить он. — Я про брата твоего. Эта девчонка еще ребенок.

Я знаю это. Все это знают. Каждый из моей (бывшей) команды подошел ко мне и сказал именно это, дословно.

Я просто ответил:

— Ага.

— И кто знает, как она будет выглядеть, когда начнет играть, — он все продолжал, и я подумал, что это странно. Он все так же мямлит, но я никогда не слышал, чтобы он говорил так много слов подряд.

— Нам же лучше.

Пидор.

— Если она окажется дерьмом, я имею в виду.

— А если она окажется талантом, — я повторяю слова Джеймса перед пробами, когда он объяснял, почему позволяет первогодкам пробоваться, — то вам кранты.

Если честно, я надеюсь, что она действительно окажется дерьмом. Если она талант, то это значит, что Джеймс прав, и Джеймс выиграл. А меня лично уже тошнит от того, что Джеймс на хрен выигрывает все. Может, с моей стороны это неспортивно, но думаю, я буду болеть за любую другую команду кроме Гриффиндора в этом году. Даже за Слизерин. Пусть меня возненавидят мои софакультетники, плевать. Я не хочу, чтобы Джеймсу приносило удовлетворение то, что он принял верное решение. Я хочу, чтобы он жалел об этом каждый день, всю оставшуюся жизнь. Я надеюсь, что скауты, которые приедут на него смотреть, увидят, что его команда сливает так паршиво, что ни одна команда не предложит ему контракт. И надеюсь, он проживет всю свою взрослую жизнь в подвале дома наших родителей, пока однажды мама не спятит и не вышвырнет его под зад ногой.

Да, я его действительно ненавижу.

— Твоя кузина с ним встречается?

Что?

Я думаю, что так замечтался о том, как Джеймс лоханется, что забыл, что говорил с человеком. Скорпиус снова смотрит мимо меня, я оглядываюсь и вижу, как Роуз и Дэвид все еще хихикают над чем-то, что они сочли смешным. Скорпиус смотрит на них, и на секунду меня это пугает.

— Встречается с кем? — спрашиваю я, и, да, я немного подозрителен. — С Дэвидом?

— Ага, — бормочет он и снова смотрит на свои туфли. Он снова бледнеет, и мне начинает казаться это забавным — оказывается, у него анти-румянец от смущения.

— Они в последнее время постоянно вместе, — он говорит тихо, и я не уверен, что я слышал все, что он сказал. Он, что, следит за ней или что-то вроде? Гадость.

— Не знаю, — отвечаю я, сузив глаза и внимательно его разглядывая. Какого черта ему нужно от Роуз? Наверное, его отец велел ему ее убить или что-то вроде.

Скорпиус просто кивает и отвечает:

— А.

— Да, — я смотрю назад на стол еще раз. — Ну, увидимся.

Скорпиус кивает снова, и он выглядит действительно сконфуженным. Ну, так и надо. Если он планирует убить мою кузину и все такое, то он заслуживает растерянность!

— Увидимся, — бормочет он и уходит так быстро, что почти бежит. Я проследил, как он ушел, и вернулся к Роуз и Дэвиду.

— О чем ты говорил со Скорпиусом Малфоем? — спросила Роуз, как только я сел.

— Ого, ты заметила? — изобразил я фальшивое изумление. — Я думал, ты слишком занята, чтобы заметить что-то кроме Трансфигурации.

Роуз пристально смотрит на меня и немного закатывает глаза. Дэвид ничего не говорит, но я вижу, что он чувствует себя виноватым, потому что я знаю, что он пытается подъехать к Роуз. Это как раз то, чего она хочет, но он не знает, что я это знаю.

Роуз не выглядит ни на секунду озабоченной. Вместо этого она превращается в Ужасную Роуз и ядовито произносит:

— Ну, может, тогда пойдешь, найдешь Меган и позанимаешься с ней?

Дэвид выглядит заинтересованным, и я не знаю, возмущаться мне или нет. Сомневаюсь, что Роуз когда-либо дойдет до такой точки, что действительно продаст меня с потрохами, но иногда она делает такие прозрачные намеки, что даже самый тупой на земле поймет, в чем секрет. Иногда она действительно не слишком мила.

Так как я итак не получал никакой помощи с Трансфигурацией (спасибо, Роузи), я собрал свои вещи и оставил влюбленных пташек одних. Это было чистое совпадение, что я врезался прямо в Меган. Или, вернее, не совпадение, а доказательство, что бог меня ненавидит. Потому что, когда я говорю «врезался», я имею в виду, буквально врезался. Мы столкнулись лбами, и я почти упал. К моему счастью (к ужасу), она меня поддержала.

— Осторожнее, Поттер, — смеется она, держа меня за плечо и поднимая одну руку, чтобы потереть собственный больной лоб.

— Прости, — заикаюсь я. Она всегда заставляет меня заикаться. Потому что я неудачник.

Меган улыбается, и, господи, как бы я хотел, чтобы ее губы были не такими красивыми.

— Ты был в библиотеке? — Спрашивает она с очевидным недоверием, потому что кто ходит в библиотеку в теплую, солнечную субботу?

— Я был с Роуз.

— А, — кивает она. - Это все объясняет.

Она права, конечно, Роуз — это как раз тот человек, что пойдет в библиотеку в теплую, солнечную субботу.

— Куда ты идешь? — спросил я, цепляясь за что угодно, из чего можно выжать легкую беседу, и не выглядеть при этом полным и совершенным идиотом. Я не удивлюсь, если мой голос в любую секунду начнет дрожать, вот насколько все плохо.

— Ну, вообще-то я искала Роуз, — отвечает она. — И я подумала, что она может быть в библиотеке.

— Она с Дэвидом, — выпаливаю я. Я мог бы продолжить и добавить «занимаются», но я еще не забыл то, как она назвала имя Меган при Дэвиде. Долг платежом красен.

Меган немного насторожилась, и, скажу я вам, она жаждет сплетен.

— Он ей нравится? — жадно спрашивает она, немного понизив голос, чтобы звучать потише.

Я просто пожимаю плечами. Я не подтверждаю это, потому что я не полный ублюдок, но и не отрицаю, потому весы Роуз в последнее время все чаще перевешивают в плохую сторону.

Мое молчание, тем не менее, многое говорит Меган, потому что она продолжает:

— Если они начнут встречаться, Элизабет ее убьет. Она ведь знает, верно?

Я снова пожимаю плечами.

— Ты определенно скучный, — говорит Меган, хотя видно, что она явно шутит. Когда она увидела, что меня это не веселит, она схватила меня за локоть (о, боже мой) и потащила прочь по коридору.

— Я думал, ты идешь в библиотеку, — сказал я, пытаясь держаться, а она все не выпускает мою руку.

— Не буду им мешать на случай, если они там обжимаются или что, — говорит она таким голосом, что я должен подумать, что это само собой разумеется. Я надеюсь, что они этого не делают, конечно, потому что одна мысль о них вместе тошнотворна, несмотря на то, что им обоим этого хочется.

— Мне нужно, чтобы ты помог мне пролезть на кухню, — продолжает она. — Я пропустила обед, а Роуз говорила, она знает, как заставить эльфов дать ей еды.

— Я не могу! — выкрикиваю я, и я серьезно хочу как следует себя пнуть. Что со мной не так?

— Не можешь что? — она остановилась и странно на меня посмотрела.

Да, Меган, я настоящая задница.

— Я не могу тебе помочь, — нервно заканчиваю я. Она приподнимает бровь, и я чувствую, как мои ладони начинают гореть. Какого черта со мной не так? Почему я такой идиот? — Домовые эльфы, они не любят меня… То есть, мама Роуз, вот почему они любят ее…

Ох, гребаная нахер ебаная хрень.

Меган ничего не говорит. Просто смотрит на меня, будто я спятил, и мне нужна срочная психиатрическая помощь.

— Почему бы тебе не попросить ее, — продолжаю я, и почему я на хрен, все еще говорю? Заткнись, заткнись, заткнись. — Ты не помешаешь им с Дэвидом, я уверен, они не обжимаются.

О боже, я только что сказал «обжиматься» перед Меган Томас. Блять.

— Ну, хорошо, — медленно произнесла она. — Тогда, наверное, пока.

— Да, пока, — быстро сказал я, и потому, почти на хрен убежал от нее. Я все еще чувствовал ее руку там, где она за меня держалась.

Ох, убейте меня.

Я такой неудачник.

========== Глава 8. Колючая Роуз ==========

Ну да. Это случилось снова.

Моя мать меня опозорила на глазах у всех, кого я знаю. Уф. На этот раз, вообще—то, она пришла сама. Школа ее даже не вызывала. Она просто решила появиться и опозорить меня. По крайней мере, она хоть не орала на меня на глазах у других на этот раз, но я уверена, что все в радиусе сотни метров все слышали.

Это прошло как—то так:

Она: Что с тобой не так, черт возьми?

Я: Со мной все в порядке, а что, черт возьми, не так с тобой?

Она: Послушай, юная леди, я не в настроении выслушивать твои дерзости.

Я: Тогда прикрой уши.

Она: Я не понимаю, что с тобой твориться! Ты отбилась от рук!

Я: Серьезно, мам, несколько театрально, не думаешь?

Она: Я даже не знаю, с чего начать! Как будто ты специально стараешься попадать в истории и разочаровывать нас с отцом как можно чаще!

Я: Мам, профессор Монтегю ошибся. Что я должна была делать? Стоять и смотреть, как он всех неправильно учит?

Она: Ты хотя бы представляешь, что случилось бы со мной, если бы я поправила своего учителя Зелий?

Я: Мам, это было сто лет назад, когда девочкам было положено молчать и быть тише воды, ниже травы и вся такая херня.

Она: Насколько старой ты меня считаешь?

Я: Я пыталась быть вежливой и просто указала на его ошибку. Это у него вонючий характер.

Она: Ты не смеешь поправлять профессора! Это неуважительно!

Я: Он идиот!

Она: Он твой учитель!

Я: Я не понимаю, почему ты на его стороне. Он тебя ненавидит, знаешь?

Она: О, неужели, ненавидит?

Я: Да, так оно и есть. Он сказал, что я — как ты — раздражающая, надоедливая, самовлюбленная всезнайка.

Она: Забавно, если учесть, что он на два года старше и никогда не был со мной на уроках.

Я: Похоже, твоя слава бежала впереди тебя.

Она: Роуз, это не игра, и я не играю с тобой. Ты прекратишь это, понятно?

Я: Или что?

Она: Не провоцируй меня!

И бла—бла—бла. Была еще какая—то херня, но в основном это она болтала без умолку и не слушала ни единого моего слова — как всегда. Я в итоге начала плакать, просто, чтобы заставить ее заткнуться и уйти. Она не любит, когда я плачу, все время боится, что я окончательно спячу или что—то вроде. Так что, когда мне надоедает слушать ее болтовню о том, что я должна и что не должна делать, я просто даю волю слезам.

Это всегда работает.

На самом деле да, я была немного расстроена. Она сказала, что я их разочаровываю. Не просто устраиваю проблемы — разочаровываю. И ее, и папу. Ух ты.

— Ты думаешь, у твоей мамы есть на это основания?

Это мой психолог, Мельда. Она приходит в школу раз в неделю, и я получаю освобождение от пары уроков, чтобы поговорить с ней. Мои родители платят ей, не знаю, кучу денег, так что она никогда не уходит. Она никогда не говорит, что я безнадежна и пытается меня мотивировать, как будто я не совершенно сумасшедшая и будто она может мне помочь. На самом деле, я не думаю, что я сумасшедшая, но некоторые со мной не согласны. Иногда это служит мне на пользу.

— Я думаю, моя мать, — ехидно ответила я, — пытается спроецировать на меня свои собственные подростковые неудачи.

Мельда просто смотрит на меня. Могу сказать, она мне не верит, но полагаю, это ее работа, смотреть сквозь ту хрень, что я несу.

— Я рада, что ты близко к сердцу восприняла мои лекции о проецировании.

Я люблю Мельду. Серьезно, люблю. Она саркастичная и стервозная, и я это обожаю. Конечно, в основном она саркастична и стервозна по отношению ко мне, но мне это нравится. Приятно знать кого-то, кто не настолько пустоголовый идиот, как все остальные вокруг меня. Меня даже не волнует, что она здесь из-за денег, потому что не я ей плачу.

— Но я собираюсь повеселиться с тобой, — продолжает она, откидываясь в кресле и глядя мне прямо в глаза. — И какие, по-твоему, конкретно неудачи были у твоей матери подростком?

О господи. Теперь она пытается играть в психоаналитику. Отлично. Повеселимся.

— Ну, она спрашивала, знаю ли я, что случилось бы с ней, если бы она поправила учителя. Само собой, она зла из-за того, что никогда не набиралась храбрости его поправить.

— Или, — вмешивается Мельда, — она была консервативной и уважительной.

О, да. Уверена, она была идеальной. В конце концов, моя мать само воплощение идеального гражданина. Уверена, я сейчас расхохочусь.

— Это не имеет к этому отношения, — отвечаю я. — Моя мать — лицемерка, и ее расстраивает то, что она никогда не делала то, что сама же и проповедовала.

— Что ты имеешь в виду?

Отлично. Думаю, надо сказать ей это вслух.

— Когда я была маленькой, мои двоюродные меня все время задирали. Постоянно надо мной издевались за то, что я такая умная, обзывали меня, дразнили и все такое, — Мельда приподняла брови, и я продолжила. — Мама всегда говорила: «Роузи, ты должна уметь сама за себя постоять, или они тебя затопчут». Всегда мне это говорила.

— И что ты? Стояла за себя?

Я кивнула:

— Конечно же, да! Я не собиралась сидеть там и позволять этим идиотам меня доставать!

— А сейчас?

— А сейчас, — продолжила я, — она кричит на меня за то, что я делаю то, что она всегда мне велела делать.

Мельда перебросила волосы через плечо. У нее длинные золотистые волосы, которые вьются до самой талии, очень красиво.

— Серьезно, ты должна бы понимать разницу между защитой от грубых кузенов и дерзостью к преподавателям?

Она не права. Я не вижу разницы, потому что я не верю, что тут есть разница.

— Прошу прощения, но говорить, что следует стоять за себя перед одним человеком, а перед другим следует склоняться — это потрясающий пример двойного стандарта.

Мельда ко мне привыкла. Некоторые могли просто уставиться на меня с поднятыми бровями и выражением лица, к которому я уже привыкла: «Что ты нафиг несешь?». Но не Мельда. Она лишь качает головой и смеется.

— Ты никогда не устаешь меня поражать, — недоверчиво сказала она. — Иногда мне интересно, действительно ли ты веришь всему тому, что говоришь.

Я пыталась сказать что-нибудь умное, но идей не было. Хотя, какая разница, наше время истекло. Маленький таймер запищал, и Мельда начала паковать свои вещи. Я была раздражена, потому что теперь мне придется идти на урок. И это Гербология. Великолепно (сарказм). Уф, не то чтобы я не любила Невилла, но я действительно ненавижу этот предмет, не так сильно, как Зелья, но я просто считаю, что Гербология бессмысленная и скучная. Я имею в виду, если я в будущем не планирую этим заниматься, какое имеет значение, умею ли я сажать семена?

— Я приду в следующий четверг, — напомнила Мельда. — Не опаздывай.

— А когда я опаздывала? — скромно спросила я и пошатнулась под весом своего рюкзака.

***

Теплицы были далеко от кабинетов администрации, где я встречалась с Мельдой. Я пыталась идти так быстро, как могла, но едва-едва успела, хотя Невилла на месте не было.

У нас Гербология совместно с хаффлпаффцами, и они все сгрудились в одной стороне кабинета, а гриффиндорцы — в другой. Так обычно бывает на всех уроках. Школа может сколько угодно говорить о межфакультетском единстве, но никто этому на самом деле не следует.

Мои соседки по комнате заняли один стол для посадки растений, тот, что рассчитан на трех человек. Они ехидно уставились на меня, когда я вошла, и ни одна из них не подвинулась, чтоб дать мне место за их столом. Мило. Суки. Они все злы на меня из-за Дэвида, не то чтобы у меня было что-то с Дэвидом, но Элизабет уже успела их всех убедить, что я просто дьявол. Или что-то вроде того. Не знаю.

Мальчишки толпились все вместе за одним столом, и я осталась совершенно одна. Я могла бы, конечно, пойти устроить вечеринку с хаффлпаффцами, если бы захотела (определенно, не хочу. Неудачники). Поэтому я заняла один столик на двоих и принялась выгружать на него мои вещи из сумки, чтобы стол выглядел как можно занятнее, дабы скрыть, что больше здесь никто не сидит. Но спустя секунду я уже была не одна.

— Могу я сесть здесь?

Дэвид.

Он оставил мальчишек и сел со мной, за мой столик для двоих. Да!

Элизабет прошептала что-то достаточно громко, чтоб я услышала, но недостаточно, чтобы я поняла, что. Я ласково ей улыбнулась, и она уставилась на меня самым злобным взглядом, что можно было только представить. Ну что же, ха-ха-ха, Лиззи, я увела твоего парня!

Он, очевидно, заметил взгляд Элизабет и приподнял брови в немом вопросе, пока я продолжала распаковывать сумку для урока. Не знаю, почему он прикидывается изумленным взглядом Лиззи, он встречался с ней целый год, несомненно, он знает, какая она психованная.

— Она злится, потому что ты сел здесь, — заметила я так громко, чтобы она и остальные девчонки услышали. — Думаю, она ревнует.

Я услышала резкий вздох, и мне не нужно было смотреть, чтобы знать, что Лиззи, Мег и Сюзи стоят в шоке с разинутыми ртами. Мальчишки повернулись к нам, явно надеясь на девчоночью драку. Хаффлпаффцы, что ценно, хотя бы прикидывались, что ничего не слышат (хотя, конечно, они слушали).

— Я не ревную, Роуз Уизли, — сказала Элизабет, и я вижу, как она зла, потому что ее щеки горят ярко-красным цветом. Она до сих пор смотрит на меня, будто хочет убить, и, если бы она не была в миллиард раз тупее меня, она могла попробовать меня проклясть.

— Ой, правда? — невинно спросила я.

— Да, правда! — выкрикнула она.

— Тогда почему ты на меня так смотришь?

— Так я обычно смотрю на омерзительных шлюх!

Еще один коллективный шокированный выдох пронесся по комнате, и на этот раз даже хаффлпаффцы перестали притворяться, что не слушают. Не могу поверить, она назвала меня шлюхой! Я почти не знала, что сказать, но мамин старый совет гремел у меня в ушах: «Роузи, ты должна стоять за себя».

— Я бы посмотрела в зеркало, прежде чем оскорблять других, ревнивая сука, — ядовито выплюнула я. — И перестань злиться, что твой бывший парень нашел кого получше, с кем позависать.

Дэвид в шоке, но он явно наслаждается ситуацией. Он быстро мне улыбнулся, и я знаю, что он на моей стороне. В отличие от моих так называемых друзей. Предатели.

— Ты не лучше, — прошипела Элизабет. — Ты просто доступнее.

Во-первых, не понимаю, о чем она говорит. Дэвид и я даже не целовались ни разу!

Она просто бредит, и она так ревнует, что думать нормально не может. А во-вторых…

Сука!

Не знаю, где учитель, но мне плевать. Элизабет самодовольно мне улыбается, а все вокруг смотрят в шоке, наверное, они все думают, что она сказала правду и все такое. Сука! Я встала из-за стола, чтобы пойти и придушить ее, но я не успела и шага сделать, как кто-то потянул меня назад.

— Не надо! — это Ал. Он бросил свой стол и добежал до меня вовремя, чтобы успеть схватить за руку. Дэвид, как я заметила, даже и не думал попытаться остановить приближающуюся драку.

— Отпусти, — прошипела я, но Ал лишь покачал головой.

— Оставь, — прошептал он. — Тебя отчислят.

Он прав, конечно, но сейчас меня это не волнует. Она не будет ходить по всей школе, болтая такое и заставляя всех поверить, что это правда. Это неправда!

Элизабет, естественно, тут же увидела прекрасную возможность подкинуть еще дровишек:

— Да, — весело сказала она. — Ты ведь не хочешь попасть в историю? А то ведь твоя мамочка опять приедет сюда и устроит тебе сцену.

— Заткнись, Элизабет, — злобно ответил Ал. Он не часто злится, поэтому, когда это случается, это всегда сюрприз для всех. Все выглядят шокированными его вспышкой гнева, и секунду никто ничего не говорит. Наконец, Ал зовет:

— Пошли, — и тянет меня за руку вон из теплицы. Я не знаю, куда мы идем, потому что урок еще не закончился (черт возьми, он еще даже не начался!), но мне плевать. Когда мы выходим, он, наконец, отпускает мое запястье и просто смотрит на меня некоторое время.

Он серьезен, и все еще выглядит немного сердитым.

— Это неправда, — сказала я и удивилась тому, что мой голос дрожит.

— Я знаю, — тихо ответил он.

— Я с ним ничего не делала, она врет!

— Я знаю.

— А теперь ей все поверят! — о боже. У меня на глазах появляются слезы. Я сейчас расплачусь.

Черт.

Ал покачал головой:

— Нет, не поверят.

— Поверят, — с жаром ответила я. — Дэвид даже ничего не сказал.

— Они ей не поверят, — повторил он.

И тут я начала плакать. Несильно, но несколько слез я обронила, и я почувствовала, что мое лицо горит.

— Нас накажут за прогул, — выдохнула я, отворачиваясь, чтобы он не видел, что я плачу, как маленькая дура.

И словно я на хрен накликала, сзади раздался голос:

— Что вы здесь оба делаете?

Это Невилл. Опаздывает на урок, но он остановился, когда увидел нас. Он принимает вид озабоченного псевдо-дядюшки, когда видит, что я плачу. Я быстро вытираю щеки, стараясь скрыть следы слез.

— Роуз, что не так? — ласково спрашивает он, положив руку мне на плечо. Ужаснее всего, что он действительно обо мне заботится, я знаю. Иногда я хочу, чтобы он не делал этого, тогда мне не пришлось бы чувствовать себя виноватой, за то, что я ему вру и все такое. Я даже не знаю, что сказать сейчас, когда он поймал меня красную и заплаканную у теплицы.

— У нее болит голова, — быстро сказал Ал, и я вспоминаю, за что я так его люблю и почему он самый любимый мой человек на всей планете.

Невилл прикоснулся ладонью к моему лбу:

— Ты немного горишь, — сказал он по-невилльски ласково. — Может тебе стоит сходить в больничное крыло?

Я покачала головой:

— Нет, я в порядке.

— Тогда тебе нужно прилечь, — говорит он, и на этот раз это предложение. — Пойди и попытайся поспать, может, поможет.

Ох, его я тоже люблю. Спасибо, спасибо. Я знаю, что в классе никто и слова не скажет, так что я свободна. И мне даже не придется сидеть на уроке.

— Хорошо, — тихо сказала я, слабо кивнув. — Спасибо.

— Конечно. Надеюсь, тебе станет получше, — ласково добавил он.

— Мои вещи там…

— Я принесу, — перебил меня Ал. — Я потом их принесу.

Я кивнула и слабо улыбнулась ему. Надеюсь, он знает, как я его люблю и обожаю и как я ему сейчас благодарна. Уверена, он знает.

***

И вот, я одна в спальне. Уроки скоро закончатся, и я сижу на кровати, пытаясь насладиться последними спокойными минутами, прежде чем заявятся Лиззи и Стервы.

Им действительно стоит создать свою рок-группу. Могут петь что-нибудь классическое, вроде «Колючая Роуз» или «Розы воняют».

Я даже не понимаю, почему меня это волнует. Как будто я не понимала, что случится. Дэвид в последнее время уделял мне много внимания, и я его не отвергала. Это был только вопрос времени, когда Элизабет, наконец, взорвется. Но все равно, так мерзко, ведь Элизабет — моя (была моей) лучшая подруга. Но, отлично, если она решилась сказать все это обо мне, то, скорее всего, она никогда не была мне другом. Ненавижу ее.

Я ненавижу ее больше, чем Джеймса, и, поверьте мне, это много.

Я действительно не знаю, что делать, когда они придут. Они тут же нападут на меня, уверена. И мне некуда идти. Если я пойду в гостиную, там может вдруг появиться Невилл, и тогда он поймет, что я вовсе не больна. Я не могу выйти на улицу по той же причине.

Может быть, это была не самая лучшая ложь на свете, но я все равно рада, что пропустила Гербологию…

Иногда бывают времена, когда мне хочется, чтобы у меня были хорошие отношения с матерью, хотя бы честные. Думаю, это те вещи, в которых мамы должны быть хорошими советчиками. Но моя мама даже не знает меня (и да, я знаю, что это во многом моя вина), поэтому я не могу пойти к ней с жалобой на проблему с друзьями/мальчиками, надеясь, что она найдет ответ. Она не говорит о своих соседках из Хогвартса, так что сомневаюсь, что она с ними дружила или вроде того. Но мне интересно, ссорилась ли она с ними так, как я сейчас? Интересно, ругались ли они из—за парней. Интересно, нравился ли моей маме хоть кто-нибудь еще кроме моего папы… Никогда даже не думала спросить об этом. А может она ссорилась с ними из-за моего папы… Ага, как же. Ха! Но это было бы забавно.

Мне надо будет поговорить об этом с Мельдой на следующей неделе. Она поможет мне разобраться. Не про маму, конечно, мы уже поняли, что с этим разобраться нельзя. Про друзей точно. Ей это понравится, ведь я ей дам новый угол, с которого можно посмотреть на мою чокнутую голову.

И… Я слышу шаги.

Чу-нахер-десно.

Ненавижу свою жизнь.

========== Глава 9. Просто Хьюго ==========

Дорогой Хьюго,

Привет, приятель. Жаль было слышать про взрыв на Зельях… Я бы не волновался, впрочем, Зелья — это потеря времени (не говори маме, что я так сказал). Просто выучи достаточно, чтобы сдать экзамены, и можешь отправлять все к чертям. В принципе, то же можно отнести и к остальным урокам, кстати. Просто следи за тем, чтобы ты мог сдать, и занимайся более важными вещами.

Я все еще в шоке из-за истории с квиддичем. Не могу поверить, что Джеймс выкинул Ала, но думаю, раз та девочка была лучше, то у него, наверное, не было выбора. Ты действительно должен был в этом году попробоваться, летом твоя игра существенно улучшилась. Ну, всегда есть следующий год. Кстати, слышал, Пушки побили Львов 250-110? Это был довольно хороший матч, слышал по радио, пока был на работе. Это подняло их с последнего места на пару строчек вверх, так что это тоже хорошо.

Дома особо делать нечего. Мама работает над новым проектом о защите прав пикси (не знаю, не спрашивай…), а у меня на работе ничего особенно интересного нет. Лэндон учится произносить буквы, и у него отлично получается, хотя он и забывает П и Р…

Он спрашивает, где вы с Роуз каждую ночь, и, когда мы ему отвечаем, всегда говорит, что тоже хочет в школу. Я пытался ему объяснить, что лучше не хотеть и что школа — это дерьмо… Но тут вошла твоя мать и как следует мне вдала за попытку настроить его против идеи образования еще до того, как тот начал говорить предложениями. Она вещала часов шесть, но я отключился уже после первых нескольких слов (в любом случае, уверен, она просто повторяла одно и то же снова и снова…)

Ну, мне лучше вернуться к работе. У меня полный стол, заваленный бумагами, которые надо просмотреть, тем и займусь. Дай знать, если что нужно. Мы скучаем. Передавай привет сестре.

Люблю,

Папа.

_PS._ Я приложил еще денег, так как помню, что у тебя скоро первый поход в Хогсмид. Не забудь заглянуть к Джорджу и прихватить у него бесплатных сладостей.

_PPS._ Не рассказывай маме.

Это мой папа, познакомьтесь.

По крайней мере, он знает, что школа — дерьмо, но это не имеет значения, потому что мама с ним точно не согласна, а в нашем доме имеет значение только то, что сказала мама. Хорошо, что он прислал мне денег, кстати. Я положил пять галеонов в карман и посмотрел на другой конец стола, чтобы убедиться, что Роуз не видела. Если она узнает, что папа прислал мне еще денег, она взбесится. Так что это лучше хранить в секрете.

Не могу поверить, Пушки побили Львов… Я еще не слышал вчерашний счет, так что я просто в шоке от этой внезапной победы. Я люблю Пушек, конечно, ведь меня мой отец вырастил, но даже я знаю, что они говно. Даже папа знает, что они говно. Но мы верные фанаты, и для нас не имеет значения, выигрывают ли они игру или проигрывают весь сезон (обычно второе). Здесь тяжело следить за квиддичными матчами, потому что нам нельзя держать радио в общежитиях и все такое, поэтому счет я узнаю от папы или из Пророка.

А насчет квиддича здесь… Ну, папа полностью спятил, если думает, что я попытаюсь влезть хоть во что-то, где Джеймс капитан. Он вышвырнул собственного брата, и он ни за что не взял бы меня в команду. Нет, Джеймс не по-настоящему меня достает, не так, как других людей (Роуз), но он не всегда мил. Обычно я стараюсь не попадаться ему на глаза и не давать ему причин надо мной поиздеваться. Лили говорит, он делает это для привлечения внимания, и, наверное, она права, но я не хочу быть в центре внимания. Особенно, если я в центре внимания потому, что мой старший кузен выставляет меня идиотом на глазах половины школы. Если я попытаюсь попробоваться (и это большое «если», потому что я серьезно боюсь отказов), я дождусь, пока Джеймс уберется подальше, это точно.

— Что-нибудь интересное? — спросила Лили, глядя, как я кладу письмо назад в конверт и прячу в карман вместе с деньгами.

— Лэндон уже знает алфавит. Ну, почти, — поправил я себя. — На самом деле он пару букв забывает.

Она улыбнулась и принялась намазывать маслом круассан.

— Уверена, твоя мама в восторге.

— Ну, папа говорил ему, что школа — дерьмо, и тут вошла мама и услышала. Вот уверен, это ей точно не понравилось.

Лили рассмеялась и предложила мне круассан, который я с радостью принял.

— Лэндон будет, наверное, уже в два метра ростом, когда мы приедем на Рождество.

Так случилось в прошлом году. То есть, само собой, он не вырос в два метра ростом. Но, когда мы уезжали, он был маленьким, а когда вернулись — уже в десять раз больше. Это немного хреново, что мы не можем часто быть рядом с ним. Я действительно люблю своего младшего брата и хотел бы видеть все то новенькое, что он уже умеет делать. Но я застрял в школе, а когда мы приезжаем домой, Лэндон не слезает с колен Роуз. Думаю, это хорошо, что Лэндон так к ней привязан, наверное… Но было бы еще лучше, если бы она его чаще видела. Мы столько пропускаем, пока здесь сидим.

— Папа прислал мне еще денег на Хогсмид, — сказал я, убедившись, конечно, что Роуз не слышит.

— Правда? — нахмурилась Лили. — Хотела бы я, чтобы мой папа прислал мне денег.

— Можешь взять у меня, — быстро предложил я. Ну почему я такой дурак? Я ведь знаю, что Лили хочет обновок, а ее родители ничего ей не дают. Теперь я чувствую себя неловко.

Она покачала головой:

— Нет, все нормально. Не твоя вина, что твои родители тебя любят, а мои меня ненавидят.

— Они не ненавидят тебя, Лили, — мы говорили об этом уже миллион раз. Лили думает, что раз родители не покупают ей новые туфли, это автоматически означает, что они ее ненавидят, хотя, разумеется, это значит, что они считают, что у нее достаточно туфель. К счастью, мы нашли ту, утерянную (она как-то оказалась под диваном в общей гостиной), так что у нее есть школьные туфли и кроссовки. Не думаю, что нужно что-то еще, но я, конечно, не стану ей это говорить. Мне жаль ее, и я бы купил ей туфли, если б у меня было достаточно денег, но у меня их нет.

Я рад, что сегодня воскресенье, и нам не надо идти на уроки. Это значит, мы можем провести день, как мы захотим. Уже начало холодать, поэтому выходить на улицу — значит натягивать куртки и пытаться прятаться от ветра. Я бы предпочел провести весь день в гостиной, если честно. Там полно всего, чем можно себя занять, но Лили настаивает на прогулке.

И своего добивается спустя приблизительно пять секунд.

— Может, выйдем и проведаем Хагрида?

Лили любит Хагрида. Она думает, что он потрясный, и, да, он супер… но, я думаю, он немного чокнутый. Я имею в виду, он огромный парень, который всю жизнь прожил в школе, и он всегда хочет сделать что-то хорошее, но это постоянно заканчивается беспорядком.

Но все-таки… Я кивнул и пожал плечами:

— Хорошо. Будет круто.

— Не знаешь, где Аманда? — спросила она, оглядывая стол вдоль и поперек, как будто Аманда могла сесть с кем-нибудь еще. Конечно, не могла, не понимаю, о чем Лили волнуется.

— Не видел ее, — я начал накладывать в тарелку фруктовый салат. — Она еще спала, когда ты уходила?

— Нет, она уже ушла.

— Может, она у отца?

Лили дернула плечом:

— Наверное. А почему Роуз не со своими подругами?

Роуз сидит за другим концом стола с Алом и другими мальчишками с ее курса. Девочки сидят в нескольких рядах от них, и каждый может понять, что они так сели специально. Она не сидит с ними уже давно, кстати, и я знаю, что ей нравится Дэвид Джордан, и она с самого начала года с ним флиртовала. А так как Дэвид и Элизабет были вместе весь прошлый год… Ну, если я все правильно понял, то это имеет к тому отношение.

Я сказал Лили, и она медленно кивнула и продолжила их разглядывать. Она ненавидит Роуз, так что она мысленно ходит колесом от радости, что ту игнорируют ее подруги. Она думает, что Роуз — самая гадкая на свете, и все время говорит о том, как ей сошло с рук то и это и бла-бла-бла. Ну да, Роуз иногда может быть жестокой, но она не самая плохая на свете или типа того. Просто иногда она срывается и забывается, но у кого так не бывает? И она неправа, когда говорит, что Роуз все сходит с рук, потому что это не так, уж можете мне поверить. Когда мы дома, она ссорится с мамой постоянно, и обычно это для нее плохо кончается. Только иногда мама решает оставить все как есть — обычно, когда боится зайти слишком далеко или что-то в этом роде. Понимаете, Роуз - очень умная, но она многое пережила. И я вижу, что Лили и многие другие забывают, почему она такая. Это не ее вина, но люди об этом даже не думают.

Мне жаль ее, честно. То есть да, она часто груба ко мне, но это не значит, что она имеет это в виду. Она просто не знает, как еще реагировать, поэтому всегда нападает. Никто больше не понимает, потому что их там не было, и они не видели, что тогда случилось.

Я был с Роуз все время с похищения, и я знаю, что произошло. Они промыли ей мозги, и это все еще не прошло. Я думаю, она до сих пор жалеет тех людей в Азкабане. Она должна была свидетельствовать на суде и практически влетела туда и сказала, что они не сделали ничего плохого и что они о ней заботились. Уж поверьте мне, после этого произошел большой скандал. В конце концов, моя мама на ноги весь департамент подняла, чтобы засадить их, и неважно выглядела, когда ее собственная дочь приняла другую сторону. Газеты чуть с ума не посходили, и, хотя мы думаем, что все кончено, это определенно не закончилось. Я думаю, что Роуз до сих пор так считает, ну, может, уже не так уверенно. Она никогда, никогда об этом не говорит, и, если кто-то осмеливается спросить, она кричит на них и посылает на хер… Но, да, я уверен, что где-то в своей голове она до сих пор думает, что они хорошие, и до сих пор верит всему, что они ей говорили.

— Ты на меня вообще обращаешь внимание? — это Лили, и я только сейчас понял, что отключился на секунду. Она смотрела на меня с раздражением, и я уверен, она считает, что это грубо, что я не слушаю, когда она говорит.

— Прости, — пробормотал я.

Она вздохнула и закатила глаза.

— Я сказала, мы должны найти Аманду, прежде чем идти к Хагриду, потому что она захочет пойти с нами.

Я кивнул:

— Ну да.

Аманда Лонгботтом была очень противной, и я общался с ней только потому, что она дружила с Лили. Но с тех пор, как мы пошли в школу, она стала действительно классной, теперь она одна из моих лучших друзей. Тяжело, конечно, выходить сухим из воды, потому что ее отец — декан нашего факультета и все такое. Он постоянно следит за тем, что мы делаем, и ко всему имеет доступ, так что мы не можем спрятаться от него или что-то скрыть и так далее. Он классный, конечно, и хорошо, что рядом есть кто-то, кто о нас заботится. Многие учителя обожают наших родителей, так что иногда они слишком нас оберегают и защищают, и прощают то, что прощать не должны бы, так что хорошо, что есть Невилл, чтоб за нами присмотреть, он, хотя бы, не лебезит перед звездами, потакая нам.

Похоже, мы закончили завтрак, потому что Лили встала и расправила на себе джемпер.

Я взглянул на свою все еще наполовину полную тарелку и снова на Лили. Она смотрела нетерпеливо, поэтому я с сожалением оставил свой недоеденный завтрак и пошел за ней из Зала.

Людей в коридоре было немного, потому что большинство были или еще на завтраке или в постели. Очень многие не поднимаются в воскресенье раньше обеда, так что это неудивительно. Я не знаю, куда мы идем, поэтому просто иду за Лили и слушаю, как она на что-то жалуется, не знаю даже на что. Знаю, что грубо не обращать внимания, но Лили всегда на что-то жалуется. Если не родители, то соседки, не соседки, так учителя. Всегда что-то есть. За прошедшие тринадцать лет я научился от нее отключаться.

Мы пришли в Гриффиндор, и в общей гостиной было пусто.

— Пойду, посмотрю наверху, — сказала Лили, и я рассеянно кивнул и присел в одно из хороших кресел. Единственная проблема обучения на третьем курсе — это то, что ты хоть и старше ребят с младших курсов, ты еще далеко в очереди на право занимать хорошие места в общей гостиной. Единственные разы, когда я могу сидеть в этих мягких креслах — когда гостиная пуста. Обычно мы с однокурсниками толпимся в холодных задних углах, где только стулья с вылезающими пружинами.

Я устал и закрыл глаза. Может, я смогу заснуть, если посижу с закрытыми глазами достаточно долго. Я надеюсь, что Аманда наверху, и она отвлечет Лили, и они забудут спуститься вниз. Так я смогу немного подремать (хотя я и проснулся минут сорок назад). Не повезло, конечно, через минуту я услышал шум, словно стадо гиппогрифов неслось вниз по лестнице из девчачьего крыла. Это Лили, и она явно нашла Аманду, потому что они обе хихикают над чем-то, уверен, совершенно не смешным.

— Просыпайся, ленивая задница! — смеется Аманда и пинает меня в голень. Это не больно, но я все равно бессознательно ее потер.

— Я не сплю, — пробормотал я, открыв один глаз и посмотрев на них. Они обе надели куртки поверх джемперов, и я вспомнил, что нам придется идти к Хагриду. Блин. Я оставил их на время, чтобы сходить за своей курткой, и не был удивлен тем, что трое из пяти моих соседей по комнате еще спят. Они обычно не встают так поздно, так что предполагаю, что вчера они очень поздно легли. Стараясь производить как можно меньше шума, я прошел к своему сундуку и принялся копаться в нем в поисках куртки.

Пока я тут, я достал письмо и деньги от папы и положил их в сундук с остальными вещами.

***

На улице холодно, действительно, омерзительно холодно. Я почти ненавижу Шотландию. Да, тут симпатично, но становится чертовски холодно очень быстро. Едва октябрь, а уже холодно, как в Лондоне в середине декабря. И в противоположность моим чувствам к Шотландии, я люблю жить в Лондоне. Да, я не вырос в его центре как Аманда, но даже в спальных районах вы все равно понимаете, что значит жить в Лондоне.

Лили не так повезло, как нам с Амандой, ее родители переехали в Сент-Албанс, когда Джеймс был маленьким, поэтому Лили не заметила разницы. По крайней мере, она живет близко к городу; остальную нашу семью разбросало повсюду где-то в глуши.

Их приятно навещать, конечно, я люблю, когда мы едем в Нору на денек, там тихо и спокойно… Но жить бы там я не захотел.

Хижина Хагрида на самой границе с Запретным Лесом, и я не совру — это место меня пугает до усрачки. Папа говорил, там гнездо акромантулов… Не знаю, как Хагрид тут живет. Он немного сумасшедший, впрочем, папа говорил, что он держал акромантула в качестве домашнего питомца. Я бы не взял в питомцы ничего с количеством ног больше четырех, я вас определенно уверяю!

Мы постучались в огромную дверь, вернее, Лили постучала, я просто стоял рядом, потирал руки и пытался их согреть. Это, казалось, заняло у Хагрида целую вечность, но, наконец, он открыл дверь и впустил нас. Он должен был бы постареть за годы, но этого нельзя сказать по его лицу. Он всегда улыбается и радуется, и его огромная неопрятная борода закрывает все морщины, которые у него могут быть.

— Разве это не мои самые любимые люди! — радостно сказал он и придержал для нас дверь. Мы все трое проскользнули под его рукой, даже не опуская для этого голову. — Я приготовил чай, так что вы, трое, просто садитесь-ка вон там, — он указал на огромный диван у камина. Все трое, мы поместились туда без проблем, и Лили даже понадобилась помощь, чтоб туда вскарабкаться, потому что она довольно маленькая. Пока мы рассаживались, Хагрид ушел готовиться на кухню.

— Ну, нормально вы там? — спросил он, и чайник запыхтел.

— Мы в порядке, — ответила Лили за нас всех. Полагаю, что то, что я чуть не замерз до смерти, ее только повеселило. — Как ты сам, Хагрид?

— Лучше не бывает, лучше не бывает, — мечтательно сказал он, разливая нам чай в огромные чашки, которые он достал из буфета. — Я приготовил патоку как раз на случай, если кто придет, а?

Первый урок подготовки к Хогвартсу от моего папы: никогда, никогда не ешь что-либо, что приготовил Хагрид, особенно патоку. Я люблю сладости, как и папа, так что я знаю, каково это, когда перед тобой сладкое… Но если уж он сказал это не есть, то мне лучше, черт возьми, послушаться. Так что я никогда ее не пробовал, но я отлично представляю, какова она на вкус, если одна штука весит больше, чем мой маленький брат.

Я никогда не грублю, тем не менее, и всегда заворачиваю одну в салфетку, благодарю его и говорю, что все вкусно.

Он поставил на стол чай и помадку и сел напротив нас в свое огромное кресло. Казалось, вся хижина вздрогнула, когда он упал на сиденье, и он рассмеялся.

Чай был немного солоноватым (как всегда), но я его все равно выпил. По крайней мере, он горячий. Притворился, что откусил помадку, и заметил, что Лили и Аманда сделали то же.

Никто из нас на самом деле ее не ел.

— Так как ваши родители? — Хагрид откусил от своей огромный кусок и, как мне кажется, не испытал с этим никаких проблем.

— Ужасны как всегда, — драматично ответила Лили. Она даже вздохнула, чтобы подчеркнуть окружающую ее жестокость. Я пытался не рассмеяться.

— Ой, все не так уж плохо, Лили, ведь верно? — радостно спросил Хагрид.

— Все так, — ответила Лили. — Я не знаю, что я сделала, чтобы они меня так ненавидели.

В этот раз я рассмеялся, большей частью потому, что я поймал взгляд Аманды, и мы оба прыснули со смеху. Лили нахмурилась, определенно удивляясь, как мы смеем смеяться над ней, и я почувствовал себя виноватым. Я не думал смеяться. Хагрид вмешался прежде, чем она начала орать:

— Они не ненавидят тебя, они тебя любят, Лили. Я не знаю, почему ты говоришь такие вещи!

— Они наказывают меня за то, что мне нужна была новая пара туфель, и я осмелилась у них попросить! — с негодованием ответила Лили, тщетно пытаясь скрестить руки на груди, пока у нее в одной руке была чашка, а в другой — блюдце.

— Как они тебя наказывают? — спросила Аманда, как видно, уже не в состоянии терпеть. Она облокотилась об меня и уставилась на Лили.

— Они мне их не покупают!

— Ну, а ты сказала им, что они тебе нужны? — спросил Хагрид и скользнул взглядом по ее всего месяц назад купленным кроссовкам.

— Ну, технически они мне не нужны, — ответила она, и ее щеки чуть порозовели. — Но я их хочу, и я не сделала ничего такого, чтобы их не заслужить, верно?

Иногда я Лили не понимаю, честно. Я имею в виду, да, она всегда была моей любимой кузиной, и мы очень близки, но иногда… Иногда я удивляюсь, как она могла стать такой, как она сейчас. Она никогда не была такой жадной и требовательной. Она всегда уважала своих родителей и со всеми была вежливой. Теперь она как Джеймс, только моложе и девчонка. Она всегда говорит, какая Роуз ужасная, но сама она такая же, только по-другому. Иногда мне кажется, она завидует Роуз, потому что та намного стервознее, чем она. И Роуз знает, что она стерва. Лили же думает, что она милая.

— Ну, может быть, твои родители берегут их к Рождеству или вроде того, а?

Хагрид не станет говорить ей, что она избалованная негодница, хоть он и чувствует, что это так.

— Им не нужно беречь, — обиделась Лили. — Вот я о чем! Нет никакой причины, по которой у меня не может быть хороших вещей.

Меня так достало слушать ее нытье. Конечно, я ничего не скажу. Не хочу, чтоб она на меня злилась. Она очень хорошо умеет злиться — это досталось ей от ее мамы. На самом деле, я думаю, у нее все от мамы кроме ее девчачьести, потому что тетя Джинни никогда не вела себя как девочка. Наверное, потому, что у нее много братьев, хотя Лили это не помогло (хотя два старших брата определенно другая ситуация, чем, когда братьев шесть). Но да, Лили совершенно девчонка, и это начинает раздражать. Слава богу, хоть Аманда нормальная.

Разговор продолжился, большей частью Хагрид успокаивал Лили, пока та продолжала жалеть себя. Я перестал слушать в большей степени потому, что меня мало интересует все, не связанное с квиддичем, ну и потому, что я думал о Роуз и о том, как она себя чувствует после ссоры с подругами. У нее намного больше друзей, чем у меня, они все действительно важны для нее. Я уверен, ее беспокоит то, что они злы на нее, куда больше, чем она показывает… Хотел бы я с ней об этом поговорить, но она скорее всего велит мне просто заткнуться и отстать от нее. Так что я не буду.

Мы с Роуз такие разные. Она обожает внимание, громкая и театральная. Я же наоборот.

Я не такой стеснительный, как, например, Ал, но я точно не так уверен в себе и требователен, как моя сестра. Я думаю, ее это тоже напрягает, потому что наши родители к нам по-разному относятся. К ней относятся, как к стеклянной, а ко мне — как к нормальному ребенку. Это не честно, вообще-то, но что я могу сделать? Надеюсь только, Роуз это не слишком нервирует.

Я просто хочу, чтоб у нее все было в порядке.

========== Глава 10. Скорпиус, которого все ненавидят ==========

Я часто задаюсь вопросом, может у Салазара Слизерина была какая-то болезнь, связанная с постоянно повышенной температурой тела? Это единственное объяснение, которое я могу найти тому, что он выбрал общежитием гребаные подземелья в и так уже промозглом замке. Тут, в Слизерине, просто морозильник, и не имеет значения, сколько каминов разжечь и сколькими одеялами укрыться, ты все равно замерзнешь до смерти к середине ночи. Это я понял уже давно, но до сих пор не привык.

Мои родители никогда не говорили, как тут холодно. Перед Хогвартсом они рассказывали истории про Слизерин, описывали гостиную и спальни: все зеленое, серебряное, элегантное… Но никогда не упоминали, что надо надевать три пары носков на ночь, чтобы сохранить тепло. Но, впрочем, думаю, они мне еще многого кроме того не рассказали.

Я проснулся с отмороженными к чертям яйцами, как всегда каждое утро. Никто еще не встал, могу это сказать, даже не открывая глаз. Даррен Хаффинтон храпит так же громко как всегда, и я слышу, как все остальные ровно дышат. Солнце еще не встало, не то чтобы вы могли это точно узнать отсюда, снизу, но, когда оно встает, спальня обычно наполняется светом. Еще довольно темно, но я слышу птиц, значит, где-то около шести.

Нет смысла пытаться снова заснуть, потому что если получится, то я, скорее всего, буду просто зол на себя, когда придется просыпаться всего лишь час спустя.

Утренний душ принимают не все из нас обычно потому, что горячая вода быстро заканчивается, и немногие успевают ее использовать (хотя немногие просыпаются достаточно рано, чтобы успеть принять душ). Я пользуюсь преимуществом раннего утра и одним из первых принимаю душ. Это потрясающе, потому что у меня полно горячей воды, а также потому, что это одна из немногих частей дня, когда мне не приходится слушать болтовню кучки идиотов о всяких идиотских вещах. Вот что худшее в школе — идиоты.

Я не часто разговариваю с людьми, наверное, но это не потому, что я тупой или социально неприспособленный, или типа того. Мне просто нечего им сказать, потому что обычно они говорят о таких дурацких вещах, которые не имеют никакого значения для кого-либо в нормальном мире. На самом деле меня уже тошнит от выслушивания идиотских школьных сплетен, которые все так обожают, и я терпеть не могу слушать, какая певица теперь встречается с каким профессиональным игроком в квиддич на этой неделе. Это тупо, это по-детски, и это бессмысленно. И у меня нет времени на бессмысленное.

Если и есть что-то, чему отец меня научил — никогда не идти за толпой. Увлечение сплетнями, неважно, школьными или о знаменитостях, только отвлекает меня от того, что важно, то есть от учебы и сохранения доброго имени семьи. Вот важная вещь — Доброе имя семьи. По крайней мере, так принято в моей семье.

Проблема в том, что у нас нет доброго имени. Половина волшебного мира ненавидит нас за то, что мы само зло и достойны Азкабана, а вторая считает нас кучкой предателей, достойных кое-чего худшего, чем Азкабан. Куда не кинь, всюду клин.

Не то чтобы я имел отношение к тому, что имеет отношение к этому нашему имиджу, конечно. Я тогда еще даже не родился, в конце концов. Но мои отец и дед тяжко трудились над тем, чтобы взрастить во мне чувство гордости, дабы я не обращал

внимания на мнение других людей о моей семье, ведь те, как они любят говорить, просто завидуют.

Дерьмо собачье.

Я вас уверяю, не так уж много людей на земле, которые мне завидует, это уж абсолютно точно. Отец и дед могут сколько угодно притворяться, что они не опорочили свои имена, и делать вид, что они смотрят на всех свысока, но для меня это несколько тяжелее, потому что мне приходится ходить в школу с детьми их врагов. Так что да, мне тяжело игнорировать это и изображать, что все забыто. Все эти ребята в школе знают все, что случилось тогда, много лет назад, а потому они все возненавидели меня.

Еще до того, как со мной познакомились.

Так что да, это хреново.

Вот почему я стараюсь держаться ото всех как можно дальше. Я не привлекаю к себе внимания и стараюсь делать так, чтобы меня никто не замечал. Я не люблю, когда люди обращают на меня внимание вообще-то. Каждый раз, когда они меня замечают, они обычно говорят что-нибудь грубое, либо же пытаются выставить меня идиотом. У некоторых тут сложилось неправильное мнение, что, если они при мне оскорбят моего отца, я расстроюсь или разозлюсь, но это не так. Я уже даже больше не замечаю, что они оскорбляют его, я привык. Тем более, раз в год все слизеринцы обожают моего отца, когда он присылает нашей команде новые метлы. Тогда они думают, что он самый классный папа на свете. Он не такой. Он не худший, но и не лучший.

Я пришел на завтрак рано, и я один из первых в Зале. И я точно первый из Слизерина. Я сажусь и уверен, выгляжу полным неудачником, когда ем завтрак в полном одиночестве.

Но меня это не волнует. Я привык. Я не обращаю особого внимания ни на что вокруг, кроме яиц на моей тарелке. Они не до конца прожарены, но сойдет. Тост поджарен идеально, так что все нормально. И здесь отличный черничный джем. Мой любимый.

Продолжая есть, достаю пергамент, чтобы бросить последний взгляд на домашнюю работу. Я хочу убедиться, что все в порядке, потому что отец сказал мне, что это самый важный год всего обучения в Хогвартсе.

— Ты должен обращать внимание на все, Скорпиус, - сказал он, когда мы прощались первого сентября. — Твои СОВы особенно важны, и они во многом определят большую часть твоей оставшейся жизни. Очень важно учиться с отличием и получить как можно больше СОВ, если ты хочешь иметь значимую должность.

Так что я весь год очень старался обращать на учебу как можно больше внимания. Я учился намного больше, чем раньше. Я не знаю, почему я так забочусь о СОВах, но понимаю, что частью это для того, чтобы произвести впечатление на отца и хоть раз заставить его мной гордиться. Я ощущаю себя так, будто я разочарование всей его жизни, поэтому я готов наконец-то делать что-то, чтобы он почувствовал от меня что-либо кроме легкого утомления. Ну, обычно он хотя бы интересуется квиддичем, когда я выигрываю, во всяком случае, и теперь есть надежда, что это будет случаться чаще, потому что Гриффиндор попал с этой одиннадцатилетней девчонкой в качестве Ловца.

Она довольно хороша, вообще-то, должен признать. Адриан, наш капитан, заставил нас пойти смотреть их пробы, полагаю, мы шпионили или типа того. Это длилось веч-нахрен-ность, и я скучал до смерти, пока все это не кончилось. Хорошо, что у нас нет свободных мест в команде, потому что боюсь и подумать, что нам пришлось бы проторчать еще один день, тратя время на разглядывание идиотов, летающих вокруг. Ну и, честно, кто знает, что могло случиться? Адриан мог сыграть в Джеймса Поттера и решить, что должен проверить, что мы все лучшие на своих позициях. И если бы это случилось, я бы прошел дорожкой Ала и меня заменили бы первогодкой.

По крайней мере, Адриан - хоть не мой брат, так что это было бы чуть менее унизительно.

Моя домашняя работа выглядит отлично, и я не нашел ошибок. Конечно, это не значит, что их там нет, просто я их не нашел. Уверен, профессор Монтегю их найдет, если постарается. Я ненавижу Зелья. Вы думаете, что я должен бы их любить, верно? Потому что профессор Монтегю - единственный учитель в школе, который не настроен против меня и не ненавидит меня… Но он такой чертовски раздражающий, и он всегда ведет себя как ребенок, препирается со студентами, будто он их одноклассник, а не учитель.

Не говоря уж о том, что он дерьмо в своем предмете. Он ничего не знает о Зельях и не может научить нас ничему, кроме того, что и так написано в наших учебниках. Когда отец учился в школе, их учил Северус Снейп. Он, общеизвестно, был экспертом в своем предмете, наверное, поэтому папу расстраивает, что я не подпрыгиваю от радости при названии его любимого предмета. Может быть, он был бы и моим любимым предметом, если бы мне преподавал не этот мудак. С другой стороны, общеизвестно, что Северус Снейп — самый большой предатель в истории для многих людей (даже больше, чем моя семья), так что… Я не знаю. Мы не говорим об этом дома.

Большой Зал начал заполняться людьми как раз, когда я заканчивал завтрак. За столами стали собираться ученики, и я взял свою сумку и собрался уходить.

— Подвинься, педик! — тяжелое плечо врезается в мое, и я с удивлением смотрю вверх.

Кристиан Флинт глядит на меня с этим идиотским издевательским огоньком в глазах. Не ошибайтесь, нет, я не настолько глуп, чтобы лезть в драку с Кристианом Флинтом — он приблизительно в три раза больше меня и раз в десять злее. Так что нет, я не реагирую. Я просто отодвигаюсь как можно дальше и даю ему пройти. Он настолько громаден, что еле протискивается, но все-таки умудряется.

Кристиан Флинт — один из где-то сотни людей, которые врезаются в меня каждый день. А еще они любят обзывать меня такими чудесными словами как «педик». Ах, это так оскорбительно, что я еле выдерживаю… Нет, серьезно, почему люди думают, что это худшее, как можно обозвать человека? Наверное, потому, что эти придурки, которые ходят по замку и выкрикивают это — на самом деле те, кто собирается по ночам в спальне и сосут друг у друга члены. Ну, или что-то в этом роде, не знаю.

Все еще слишком рано, но я решаю, что могу идти вниз, в подземелья. Там так же холодно как в слизеринской гостиной, но я не удивлен — такая температура держится здесь круглый год. Монтегю еще нет, и, так как это первый урок сегодня, класс еще закрыт. Я ставлю сумку на пол и соскальзываю по стене, чтобы сесть рядом с ней. Я втягиваю руки в рукава и почти слышу голос моей матери в своей голове: «Тебе действительно нужно постоянно растягивать свои вещи, словно хамскому уличному беспризорнику? Правда, Скорпиус, тебе следует научиться хоть немного уважать свои вещи!»

Мать не так уж и плоха на самом деле. Она раздражает, когда дело касается внешнего вида и тому подобного, потому что она всегда хочет всего самого лучшего и хочет, чтобы мы этому соответствовали… Но она, по крайней мере, выказывает хоть малейший интерес ко всему, что касается меня, кроме квиддича. Она слушает (или притворяется, что слушает), когда я говорю о том, что происходит в школе, и всегда отвечает на письма настоящими вопросами и предложениями, в отличие от папиных писем, которые обычно выглядят так:

Дорогой Скорпиус,

Дома все в порядке. Учись хорошо и не попадай в неприятности.

Искренне твой,

Отец.

Ну, теперь вы, наверное, решите, что у меня серьезный, глубоко завязший «комплекс папочки», верно? Ну, если так, то вы ошибаетесь. У меня нет связанных с этим комплексов. На самом деле это у моего отца «комплекс папочки». Его отношения с отцом еще куда хреновее, чем мои с ним. Вот почему я его ни в чем не виню. Серьезно, ну где бы он мог научиться быть внимательным отцом? В любом случае, не то чтобы он вообще планировал заводить сына. Моя мать была беременна, когда выходила замуж, так что понятно, там просто случилась какая-то ошибка. Но об этом мы дома тоже не говорим.

Отлично, сюда идут гриффиндорцы, ну, то есть, парочка их. Меган Томас и Элизабет Ричардсон смеются идиотски громко над чем-то, что я уверен, не так уж и смешно. Я, наверное, превратился в невидимку, потому что они меня полностью игнорируют и вообще никак не замечают мое присутствие. Мне плевать, конечно. Они обе довольно надоедливые, так что лучше уж пусть игнорируют, чем пытаются со мной поболтать.

Меня не интересует розовый лак для ногтей или прическа солиста Озорных Волшебников, в конце концов. Я посмотрел на часы и увидел, что осталось всего десять минут до начала урока. Обычно в это время большинство уже здесь, но, предполагаю, сегодня многие проспали.

Стало собираться все больше людей, и, наконец, явился Монтегю, чтобы нас впустить.

Уже прошло три минуты от начала урока, но мы все тихо зашли и расселись за своими столами. Обычно мне приходиться сидеть с Джастином и Дарреном, и, да, я говорю «приходится», потому что будь у меня выбор, я бы сидел и работал один.

Оба они говно, когда дело касается зелий, так что в итоге я все равно все делаю один, но при этом мне приходится делиться своими оценками с ними, и я не считаю, что это честно.

Как раз, когда мы рассаживались, дверь в класс опять открылась, и Роуз Уизли вбежала вместе с Дэвидом Джорданом. Они выглядели запыхавшимися или потому, что они бежали сюда по всем лестницам, или потому, что целовались где-нибудь в шкафу для метел. Или потому, что они оба в плохой физической форме, не знаю. Монтегю сердито на них посмотрел, как только они вошли и пролаял:

— Десять баллов с Гриффиндора!

Наверное, как слизеринец, я не должен этого говорить, но не думаю, что это честно — снимать баллы с Гриффиндора за их опоздание, когда учитель сам опоздал на урок. И, конечно, я не произнес это вслух. Я не тупой.

Никто из них и слова не сказал, да Дэвид и не стал бы. А Роуз, наверное, читает новую книгу, где сказано «Не спорь с учителем Зелий или будешь изгнана». Это разочаровывает немножко. Я всегда восторгался и наслаждался, когда она начинала спорить с ним, потому что, похоже, больше никто не имел достаточно храбрости, чтобы сделать это. Я — точно нет, и я не помню, чтобы кто-то делал. Во всяком случае, не в таких масштабах. Но, похоже, она поняла, что если будет продолжать, то это очень плохо кончится, поэтому она прекратила.

Они с Дэвидом скользнули за стол к ее кузену. Он посмотрел на них, подняв брови, и они словно молча о чем-то переговорили. Мне всегда кажется, что это странно, когда ты можешь прочесть чьи-то мысли, просто обменявшись взглядами. Я не знаю никого на свете, кто мог бы прочитать мои мысли, просто взглянув на меня, но у меня нет таких близких друзей, как у них. И у меня нет толпы кузенов, бегающих по школе. Интересно, они понимают, как им повезло, что у них такая большая семья и рядом всегда есть кто-то, с кем можно поговорить? У меня нет братьев и сестер, как и у моего отца. У моей матери есть сестра, но у нее нет детей. Так что я всегда один в своей семье, и, может быть, именно поэтому меня раздражают одноклассники. Но, тем не менее, я бы хотел, чтобы у меня был кто-то, с кем можно поговорить.

Роуз подвязывает волосы. Она всегда так делает, когда начинаются Зелья, думаю, чтобы волосы не падали на лицо, пока она работает. Она всегда использует для этого бледно-зеленую ленту, она уронила ее в тот день, когда ее выгнали из класса. Я подобрал ее и вернул… ну и, естественно, выставил себя полным придурком во время этого. Удивительно, правда? Да, точно. Я говорил с ней, наверное, где-то раз шесть за эти пять лет, и ни один из этих разговоров не заканчивался неловкостью, потому что я чувствовал себя полностью опозорившимся. Наверное, скорее всего, потому что я полностью на ней помешался.

О’кей, наверное, это из-за моего помешательства. А может, и нет. Не знаю. Я думаю о ней почти постоянно и смотрю на нее всегда, когда выпадает возможность. Знаю, страшновато, да? Но я ведь не то чтобы специально это делаю, просто… Просто меня что-то полностью околдовало. Знаю, я сейчас говорю, как какой-то гей, но это единственный способ — это описать. Я пытался перестать, но не смог. Как будто я смотрю на нее автоматически, что-то вроде… Наверное, мне нужна серьезная помощь, потому что я так в маньяка превращусь, но мне слишком стыдно, чтобы спросить кого-нибудь, нормально ли это.

Роуз красивая, действительно красивая. У нее столько волос, и они такого потрясающе рыжего цвета, у нее тяжелые кудри, которые всегда падают ей на лицо. И она всегда так делает - откидывает их с лица и заправляет за уши… Но это никогда не помогает, потому что секунду спустя они опять падают. Еще у нее очень красивые глаза, они настолько темные, что забавно контрастируют с ее цветом лица, таким бледным. Я тоже бледен, но по-другому. Я бледен как вампир, как будто солнце меня ненавидит и все такое. У Роуз кожа как молоко, скорее, цвета сливок, чем бесцветная (как у меня). Еще у нее веснушки, прямо на переносице и на скулах. О боже, вы, наверное, думаете, что я псих.

Наверное, так и есть.

Я толчком вернул себя в реальность и заставил обратить внимание на профессора Монтегю. Он объясняет Мирное Зелье, которое должно успокоить выпившего его до состояния полной эйфории. Мне действительно стоит научиться его варить, чтобы я мог подлить его моему отцу, если вдруг завалю какой-нибудь СОВ. В конце концов, он редко повышает голос, но, когда он это делает… Короче, скажу просто, я не хотел бы быть тем, кто это будет слушать. Не то чтобы я собирался что-нибудь завалить. Нет, не собираюсь.

Я буду действительно усердно трудиться в этом году и постараюсь получить проходные баллы по всем предметам, высокие - если получится. П и В, и все такое.

У Роуз, наверное, будет тридцать «П». То есть, у нас нет тридцати предметов, конечно, но я бы не удивился, если бы она получила. Она самая умная из всех, кого я встречал за всю жизнь. И я не имею в виду просто «умненькая», она гений, правда. Она знает все, даже больше, чем учителя. Ее мама занимает высокий пост в Отделе Обеспечения Магического Правопорядка в Министерстве, и, как я слышал, она тоже гений. Конечно, мой отец зовет ее по-другому, когда видит ее имя в газетах или еще где, но меня эти слова не слишком веселят. Отец так и не смог забыть школьную вражду, и он все еще произносит имя Гарри Поттера с крайним презрением. Так что, чего еще ждать?

Черт.

Вот, пожалуйста, я опять вырубаюсь. Мне надо сконцентрироваться. Я изучаю инструкции на доске и смотрю на соседей по парте, чтобы проверить, готовы ли они хотя бы прикинуться, что им не все равно. Не готовы. Даррен рисует голую девушку с огромными сиськами на форзаце своего учебника, а Джастин строит глазки Сюзанне в противоположном конце класса. Это отвратительно просто, эти двое. Удивительно, почему они не сидят вместе, они едва расстаются кроме еды иногда и отбоя. Ну да, Сюзанна довольно симпатичная. Но она определенно не супермодель, и она точно не так красива, как Роуз.

Бессознательно я оглядываюсь на гриффиндорскую сторону и вижу, что у нее нет проблем с концентрацией на зелье. Она стоит у котла и методично отмеривает ингредиенты, прежде чем добавлять их. Она кусает нижнюю губу, сконцентрировавшись, и не замечает ничего вокруг. Ее кузен хмуро смотрит в книгу, определенно запутавшись (он хренов в зельях), а ее парень (я предполагаю, что парень, потому что они определенно так себя ведут в последнее время) откинулся назад на стуле, позволяя ей делать всю работу, пока он смотрит на ее ножки и задницу. Наверное, мне его не в чем винить.

Если бы у Джастина или Даррена были такие ноги, я тоже сидел бы и глазел, как они работают сзади. Роуз наклоняется вперед, чтобы заглянуть в котел, и ее юбка поднимается достаточно высоко, так, что можно увидеть заднюю часть ее бедер, и, черт, ну почему меня распределили на этот долбаный факультет, который сидит в другой стороне кабинета? Но это не мешает мне продолжать смотреть, конечно, но резкий грохот возвращает меня в реальность. Я понимаю, что грохот издал я, и смотрю вниз, и вижу, что флакон с настойкой морозника, который я держал в руках, упал и теперь лежит разбитый на полу. Все в классе остановились и уставились на меня.

Униженный, я немедленно падаю на колени под стол и начинаю собирать осколки. Монтегю подходит и велит мне оставить это, немедленно восстанавливает флакон, хотя настойка безнадежно пропала, разлившись по полу. Вокруг начали хихикать, когда я поднялся, и я не могу на них смотреть. Я ненавижу, когда люди на меня смотрят, а еще больше — когда они надо мной смеются. Многие в этой комнате встали бы и рассмеялись сами над собой, если бы разбили флакон, они ни за что не чувствовали себя так, как чувствую себя я. Как будто я в прямом смысле хочу умереть.

— Поздравляю, придурок, - шепчет Даррен, когда все, наконец, возвращаются к своей работе.

Я ничего не ответил. Я молча прошел к шкафу с ингредиентами и взял другой флакон. Я чувствую себя так, будто все на меня все еще смотрят, но я не знаю, выдумываю я или так оно и есть. Я иду, не поднимая головы, и возвращаюсь к котлу. Я заканчиваю подготовку зелья без других остановок. Оно получилось нормальным, мне кажется, так как Монтегю изучил его и не нашел ничего, чтобы покритиковать. Он многих критикует и даже называет некоторых гриффиндорских девчонок (не Роуз) «отвратительным недоразумением, которое не способно даже близко произвести нормальное зелье».

Единственный стол, кроме моего, который остается без критики, это стол, который делят Роуз, Ал и Дэвид. Похоже, Монтегю это расстроило, но, думаю, он не может открыто придумать что-то, на что можно было бы наехать. Не у всех на глазах, по крайней мере.

Роуз выглядит довольной собой, как всегда это бывает, и уходит из кабинета, держась за руки с Дэвидом, пока Ал собирает ингредиенты. Я думаю, что это дерьмово, но, конечно же, тут же это происходит со мной, и я обнаруживаю, что я один за своим столом, так как Даррен умчался из комнаты, словно у него штаны горят, а Джастин побежал к Сюзанне так быстро, как только смог. Я собираю все и гашу огонь, прежде чем сдать образец своего зелья профессору Монтегю. Он странно смотрит на меня, когда берет флакон и наклеивает на него этикетку.

— Ты должен быть аккуратнее, - проворчал он. — Эти ингредиенты нельзя так разбрасывать.

— Да, сэр, - отвечаю я и смотрю вниз на свои туфли, потому что снова чувствую себя сконфуженным.

Стараясь не обращать внимания на тех, кто может посмеяться на мой счет, я хватаю сумку и выбегаю из класса. Я просто хочу уйти куда-нибудь и спрятаться. Вот так каждый день, и я это ненавижу.

Я не понимаю, почему мне надо быть таким идиотом.

========== Глава 11. Джеймс, который это любит ==========

Мне всегда было интересно, за что девчонки любят секс?

Я имею в виду, ну серьезно, что они от этого получают? Особенно девчонки-подростки, потому что, скажем прямо, существует не слишком много парней-подростков, которые тратят достаточно времени, заботясь о том, чтобы девчонке было хорошо, если вы понимаете, о чем я. Я лично особого смысла в этом не вижу. Это довольно трудно, раз, и два — это охренительно утомляет. Я имею в виду, почему это должно быть так трудно? Для пацанов все проще — бум-бам-мерси-мадам, понимаете? Но с девчонками приходится трудиться, и чаще это того даже не стоит.

Так что да, мне интересно, почему это им так нравится. Это ведь немного грязно, так? Это ведь не какой-то лак для ногтей или розовые оборочки. То есть да, полагаю, можно сказать: “Симпатично смотрится твой маникюр, Сюзан” или “Эмма, какой шикарный розовый бюстгальтер”, если надо их немного ублажить. Но обычно это - много пота, много ругательств и много трущейся и шлепающей кожи. Выглядит как то, от чего любая девчонка вроде бы должна задрать носик и сказать: “Фу!”. Но они этого не говорят.

Не все из них, конечно. Всегда есть парочка жеманниц, который берегут себя для брака или ждут Единственного и тому подобная херня. Хрень собачья. Во многом потому, что я не верю в “Единственных”. Что вообще это значит? Люди говорят, что знания основаны на личном опыте, так где же я могу убедиться в этом? Полагается, наверное, посмотреть на моих родителей, понимаю. Да, они женаты уже миллион лет, ну и что? Это ведь не значит, что где-то на планете нет кого-то, кто подходит им лучше. Как они могут нести какую-то хрень про “Единственного”, если они не перезнакомились со всеми до единого во всем мире? Не могут. Никто не может.

Так что да, я считаю, что если ты ждешь “Единственного”, то, скорее всего, умрешь девственницей, потому что нельзя перезнакомиться со всеми людьми в мире и сделать выбор.

В любом случае, это неважно, потому что на каждую капризную малышку, ждущую “Единственного”, найдется парочка или больше желающих скинуть ее трусики по первому зову. И, слава богу за это. Я имею в виду, это ведь настоящая жертва для женщины — смириться со всем этим потом, ругательствами, трущейся кожей, чтобы парням перепал кусочек. Думаю, поэтому мужики тратят столько денег на всякое дерьмо вроде цветов и конфет — дайте женщинам то, что они хотят, в конце концов, они это заслужили.

Есть одна девчонка, Кейт Милтон… Она любит трахаться. Я не знаю почему, как я уже говорил, не понимаю, что она от этого получает. Но она это любит, правда любит.

Полагаю, я довольно хорош в этом деле, и она все время мне так говорит. Вот почему она возвращается снова и снова, я думаю. Кейт из тех девочек, которые такие милые, что почти чувствуешь себя виноватым, когда стягиваешь с них трусики. Она всегда такая игривая, и, не знаю, невинная, наверное. Но она определенно не невинная. Вас может ввести в заблуждение то, что она такая хорошенькая, с короткой блондинистой стрижкой и огромными голубыми глазами, но это неважно. Она и не из этих дрянных девочек, впрочем, этих шлюшек, которые дают всем подряд, они просто мерзкие. Мне эти девки не нравятся. Одно дело парню пробовать все подряд (надо же все проверить, прежде чем остепениться), но, когда это делает девчонка… Ну, это просто мерзко. Но нет, Кейт может и не невинная, но она не потаскуха или типа того. Она не вешается на каждый член в этой школе. Я ей нравлюсь, и меня это устраивает.

Кейт тоже хороша в этом деле. Ей правда это нравится, а ни что так не поднимает эго, как то, что девчонка дает понять, что ей это нравится (почему — до сих пор за пределами моего понимания). Она из тех девчонок, которых я бы согласился назвать своей девушкой, если бы собирался заводить девушку, чего я определенно делать не буду. Не верю, что следует себя ограничивать, пока не женат, во всяком случае (да и тогда, думаю, не такой уж грешок - выйти разок-другой развеяться). Но Кейт — довольно милая девушка. Она забавная и саркастичная, она больше похожа на одного из моих приятелей (хотя у меня нет привычки трахать моих приятелей, потому что они, знаете ли, парни, а содомия меня не привлекает…). Ну, вы понимаете, если бы девчонка действительно могла быть другом, то Кейт смогла бы. Но я не думаю, что парни и девушки могут дружить, не может быть, чтобы не было чего-то еще, что делает все это совсем не платоническим. Я просто в это не верю. Я имею в виду, да, мой отец вырос с девчонкой в качестве «лучшего друга», и это мерзость, да, но я не поверю ни на секунду, что он хоть раз не думал о том, чтобы ее трахнуть. Вы не можете проводить столько много времени с кем-то противоположного пола и просто-напросто полностью забыть о сексе. И, само собой, другой их лучший друг думал об этом более чем часто, если учесть, как у них все дело кончилось. И да, я не знаю, почему я сижу здесь и думаю об их интимной жизни, когда у меня даже рвотного пакетика под рукой нет, но я просто так сказал. Вот почему я не дружу с девчонками. И не завожу подружек.

Но если бы вдруг захотел, Кейт Милтон была бы идеальной.

Она хочет встретиться со мной в кладовке на втором этаже. Вот что мне еще в ней нравится: она всегда идет прямо к цели. Другие девчонки всегда говорят что-то вроде «Давай прогуляемся вокруг озера» или «Не пригласишь меня на чай в Хогсмид?». Но не Кейт. Ей плевать на это дерьмо. Она просто хочет потрахаться без предварительного спектакля. Я ее за это обожаю.

Она передала мне записку во время обеда, где велела встретиться в одиннадцать. Уже без десяти минут и почти час, как объявлен отбой. Кейт не нужно об этом беспокоиться — она префект, и ей можно ходить по коридорам после десяти. А вот у меня нет этого миленького маленького значка, так что придется положиться на кое-что другое.

Господи, благодарю тебя за Лунатика, Хвоста, Бродягу и Сохатого.

Я стащил Карту Мародеров из отцовского стола, когда мне было тринадцать. Я узнал о ней только потому, что Тедди рассказал мне по секрету в то лето, когда закончил школу. Она была у него всю учебу, и он только-только вернул ее моему отцу. Он рассказал мне, куда папа ее положил и как ей пользоваться. Так что я пошел и стащил ее. Когда отец, наконец, понял, что она пропала, я прикинулся дураком, хотя не уверен, что сработало. И, хотя папа оставил все как есть, у меня теперь есть еще одно доказательство того, что он любит Тедди больше меня (он это всегда отрицает, но это очевидная ложь). Отец может и закрыл глаза на пропажу Карты и наверняка знает, что она у меня, но он никогда не давал мне ничего другого. А конкретно — Мантии. Если честно, он ее и Тедди не давал, во всяком случае, так я слышал. На самом деле папа утверждает, что ее вообще не существует, и это дерьмо собачье, потому что мой дядя сказал мне (тот дядя, который женился на своем «лучшем друге» и завел с ней троих детей), что она есть. Я знаю, что Мантия-Невидимка существует, и знаю, что папа ее где-то прячет. Я не знаю где, хотя Мерлин свидетель, я искал ее тысячу раз. Может, она хранится в сундуке Ала. Я бы ни на секунду не удивился (отец и его любит больше).

Я всегда прячу Карту, потому что не хочу, чтобы кто-нибудь о ней знал и пользовался, когда меня нет рядом. Даже мои самые близкие друзья не знают о ней. Прямо сейчас я держу ее между страницами учебника по Трансфигурации, и мне нужно убедиться, что мои соседи не обращают внимания на то, что я делаю. Большинство их внизу, здесь только Брэмптон и Дерек, и они впопыхах царапают эссе по Зельям. Я тихо бормочу заклинание, открывающее карту, и смотрю, как повсюду появляются имена, в основном сконцентрированные в общежитиях. Только несколько человек ходят по коридорам, несколько префектов и несколько нарушителей, шатающихся после отбоя. Оказывается, сегодня дежурство моего брата, потому что они с Меган Томас идут в крыле рядом с кабинетом истории. Я знаю, что это какое-то префектское дерьмо, потому что у Ала ни за что яиц не хватит пройтись рядом с Меган по своей воле. Он боится ее до усрачки, и это довольно смешно, но, в то же время, немного неприятно.

— Куда идешь? — спросил Брэмптон, когда я положил Карту в карман и принялся зашнуровывать кроссовки.

— Трахну Кейт Милтон, — беззаботно ответил я. Дерек и Брэмптон с пониманием улыбнулись. — Так что увидимся позже, окурки. Не ждите!

Я сверкнул своей фирменной улыбкой и сбежал вниз по лестнице.

Общая гостиная была еще заполнена, и я совершил ошибку, когда прошел мимо кресла, которое моя кузина делила со своим новым бойфрендом. Я почувствовал тошноту, когда случайно заметил там язык:

— О, хрена ради, найдите себе комнату, — сказал я с омерзением.

Роуз остановилась и лениво посмотрела на меня.

— Уже одиннадцать часов, — многозначительно сказала она.

— Да, идиотка, знаю, спасибо большое, — с сарказмом ответил я.

— Надеюсь, тебя поймают и отчислят, — сказала она, даже не трудясь сменить вялый тон своего голоса. Ее парень, Дэвид, казался полностью обалделым, явно все еще переживал ту секунду, когда у него в горле был девчоночий язык.

— Надеюсь, однажды ты узнаешь, что тебя удочерили, и переедешь жить к своей настоящей семье в зоопарк. В Австралии, — добавил я на всякий случай.

Роуз это не впечатлило:

— Ты такой ребенок.

— А ты такая дряннолицая стерва.

Дряннолицая стерва? Серьезно?

Роуз определенно точно так же отнеслась к этой жалкой попытке оскорбления, потому что она прыснула и закатила глаза, а потом вернулась к Дэвиду.

Черт. Роуз — один. Джеймс — ноль.

О, прекрасно. Ну и ладно. Меня ждет одна ненасытная девочка, так что я оставил эту тошнотворную сцену и вышел в коридор. Согласно Карте, я не должен встретить проблемы по дороге на второй этаж. Я продолжаю следить, тем не менее, нельзя ведь быть всегда точно уверенным. Когда я, наконец, дошел до нужного чулана, Кейт уже сидела там на ящике и барабанила ногтями по крышке. Они накрашены, ее ногти, я имею в виду, но не розовые, как у большинства девчонок, они серебристо-голубые. Они подходят ей больше, чем розовые, кстати.

— Ты опоздал, — заметила она, разглядывая меня без особого интереса.

— Я здесь, — ответил я. Не имеет значения, что я опоздал, она все равно ждала бы меня хоть всю ночь, и она это знает.

— Хорошо, — усмехнулась она и встала. — Я уже собиралась начать без тебя.

Вот так вот.

Я хотел предложить ей сделать это и начать, а я пока посмотрю, но слова пропали где-то между моим ртом и ее языком, когда они соединились, прежде чем я успел подумать.

Я люблю эту девчонку. Серьезно, люблю. Я имею в виду, не так люблю, нет, я люблю то, какая она прямая, и не ждет, пока я возьму все под свой контроль. Она просто знает, чего хочет, и берет это. И она в этом хороша.

Кладовка, наверное, не самое лучшее место для секса, просто чтоб вы знали. В идеальном мире есть кровати, удобные матрасы и мягкие подушки. Но все же, в школе полной подростков, отбоев, соседей по комнате, учителей, префектов… Короче, кладовка — как раз что надо.

Она, наверное, действительно соскучилась, потому что мне не пришлось делать вообще ничего. Она стянула с меня рубашку и толкнула к двери, прежде чем я вообще понял, что происходит. Свою рубашку она тоже стянула. Она так часто делает, кстати. Многие девчонки думают, что лучше, когда ты их раздеваешь, но Кейт не видит в этом смысла. Ее волосы, довольно короткие, взмокли и прилипли к голове, она стягивает с себя футболку и бросает ее рядом с моей.

Я, наверное, один из немногих парней в мире, который предпочитает бюстгальтеры голой груди. Не поймите меня неправильно, сиськи — это мило и все такое, но бюстгальтеры… Не знаю, это просто сексуально. Мне нравится, как они выглядят и как игриво они смотрятся, как маленькие кусочки материи, что скрывают настоящие драгоценности или типа того. Я просто это люблю. Бюстгальтер Кейт ярко-зеленый, она никогда не носит простые черные или белые, как другие девчонки, у нее всегда что-то настолько интенсивно-яркого цвета, что аж дух каждый раз захватывает. И у нее симпатичная грудь, как раз подходящего размера - не маленькая, но и не чересчур большая. Я не слишком люблю огромные груди, как у этих моделей в порножурналах, меня такие просто не привлекают. То есть, мне вообще-то наплевать, главное, чтоб не выглядели, как мальчишки, а так, я люблю девочек всех категорий.

По шкале от одного до десяти в вопросах поцелуев я дам Кейт одиннадцать. Я имею в виду, да, трахаться с ней классно, но она потрясающе целуется. Она делает языком такие вещи, что вы и представить себе не можете, что такое возможно. Это еще и полезно, когда дело доходит до минета, но сегодня этого не будет. У нее вкус карамели, и я подумал спросить, не ела ли она сегодня конфет, но у кого есть время говорить, когда девчонка сосет твой язык и царапает своими серебристо-синими ногтями спину?

Быстро снимаем оставшуюся одежду — мои брюки и трусы, ее джинсы и трусики. И вот мы, полностью раздетые, в кладовке, в нескольких метрах от кабинета Трансфигурации, где нам обоим предстоит сдавать домашнее задание завтра, без пятнадцати девять. Это просто шикарно, скажу я вам. То, как трахается Кейт Милтон — это как Виктор Крам играет в квиддич. Совершенно безукоризненно.

Когда все закончено, я настолько вымотан, что мне приходится сесть. Выбор небогатый, поэтому я выбираю тот же ящик, на котором сидела Кейт, когда я пришел. Она ко мне не присоединяется. Она только начала одеваться, и я смотрю на нее. Ее трусики не подходят к бюстгальтеру. Она натягивает их, а я думаю, знает ли она, что они фиолетовые, а ее бюстгальтер — зеленый. Большинство девчонок, я думаю, об этом заботятся, хотя я не знаю парней, которые бы это замечали. Естественно, большинство этих болванов настолько рады, что им перепадет, что они даже не удосуживаются обратить внимание на детали.

— Что? — спрашивает она, заметив, что я наблюдаю. Она натягивает футболку и расправляет ее, прежде чем заправить в джинсы.

— Тебя не волнует, что твое белье не сочетается?

— А тебя? — она смотрит на меня, подтягивая джинсы и начиная их застегивать.

— Нет.

— Тогда почему это должно волновать меня?

— Не знаю. Просто думал, что большинство девчонок это волнует.

— Ну, большинство девчонок — дуры, — честно отвечает она. — А ты выглядишь как полный придурок, когда сидишь тут голый вот так, - она швыряет мне брюки.

Я понимаю, что она права. Парни не так привлекательны, как девчонки, когда голые. И я это говорю не просто потому, что я гетеросексуал. Я имею в виду, там, в мужском теле, ведь ну совершенно, совершенно нечем восхищаться. Не то, что в женском теле, все эти груди, талия, задница, бедра, ноги. Я вскочил и начал быстро одеваться, прежде чем заведу себя этими мыслями, иначе мне или придется снова ее раздевать или заняться самообслуживанием, когда вернусь в спальню. Это был бы просто позор.

Мы договариваемся встретиться снова через пару дней. Она сказала, что даст знать, когда и где, когда проверит свое префектское расписание. Она попросила меня не устраивать квиддичную тренировку в полночь, и я пообещал. Вот и все. Она пошла в сторону Равенкло, а я — к Гриффиндору. Я очень спокоен и расслаблен. Она отлично позаботилась обо всем том напряжении, что у меня было, и благослови ее бог за это, вот все, что я скажу.

Кейт — чудесная девочка. Чудесная, чудесная девочка. (И да, под «чудесная» я имею в виду «отлично трахается»).

Я иду назад в башню не спеша. Я не знаю, который час, но должно быть близко к полуночи. В общей гостиной наверняка еще кто-то есть, и я не чувствую себя настолько сонным, чтобы сразу идти в постель. Так что легкая ленивая прогулка по коридорам замка — звучит приятно. В коридоре нет ни души, даже Пивза или призраков. Чувствуя себя предельно беззаботным, я начал мурлыкать песенку.

Я не знаю, что именно я напевал, но я остановился посреди песенки, когда какой-то голос спросил:

— Что это?

У меня нет времени спрятаться, потому что обладатель голоса вышел из-за поворота в ту же секунду, и я оказался лицом к лицу с Меган Томас и моим дорогим братцем. Это Меган говорила, потому что голос был явно девчоночий. Она остановилась, как только меня увидела, как и Ал. Мы секунду смотрим друг на друга, и я понимаю, что забыл проверить Карту, прежде чем идти назад.

— Я вам в чем-то помешал? — шутливо спросил я. Конечно, я знаю, что они просто на дежурстве, хотя должны были уже закончить.

— Почти полночь, - сказала Меган, чем напомнила мне Роуз, которая сказала почти то же самое (правда назвала другое время), когда я уходил.

— Верно, — согласился я. — Разве ваше дежурство не должно было кончиться?

— Ты пользуешься помадой? — спросил Ал, покосившись на коридорную лампу и уставившись мне в лицо. Я вытер рот, и, правда, на руке остались красные следы. Мой братец, бедолага, не понимает, что, когда целуешься с девчонкой, есть шанс, что на тебе останется ее косметика. Наверное, это потому, что опыт у него в этом деле нулевой.

— Кейт Милтон, - ответил я, будто объясняя. Ал ничего не сказал, а Меган закатила глаза:

— Ты отвратителен.

— Не забивай этим свою хорошенькую головку, - ласково ответил я ей. — Ну что, пойдем? — я показал рукой в сторону башни, решив, что мы вполне можем пойти дальше вместе.

— Ты не должен был быть здесь, - назидательно сказала Меган. Господи, она что, моя мать?

— Ну да, спасибо, милая, - с сарказмом произнес я. — Я бы предложил тебе, как следует меня наказать, но это расстроит парней, которые за тобой бегают.

Я не стал смотреть при этом прямо на Ала, но даже в тусклом свете коридора я заметил, как он покраснел. Чудесно. С ним так легко.

— Мы должны об этом доложить, - ответила Меган, совершенно не смутившись. Я впечатлен. Ее не напугал мой намек.

— Да, но вы этого не сделаете, так зачем время терять? Я уже замерз.

— Кто сказал, что мы этого не сделаем? — тут же спросил Ал, и я медленно обернулся и посмотрел на него. У него было странное выражение лица, почти решительное.

— Полагаю, я это сказал, - со значением произнес я. — Иначе я надеру тебе задницу.

Я только наполовину шучу. И, похоже, он это знает, судя по тому, как серьезно он смотрит на меня. Он не собирается отступать, и не будь он такой сволочью, я был бы впечатлен. Обычно он не противоречит мне, и, когда я говорю ему что-то сделать, он делает. Он знает, что я заставлю его сожалеть, если он не подчиниться, поэтому обычно он не дает мне повода. Но он совершенно не в себе после той истории с квиддичем.

Он почти не говорил со мной, а если и говорил, то что-то ехидное или грубое. Я не трудился что-либо ему отвечать, потому что думал, что немного это заслужил. То есть, я бы, наверное, тоже был расстроен, если бы он был капитаном и вышвырнул меня. Так что я ничего ему не говорил. Я даже не сказал моим родителям отцепиться, когда они прислали мне супердлинное письмо о том, какой я негодяй. Я просто оставлял все как есть. Но на этот раз хватит.

— Если мы этого не сделаем, это ведь будет нечестно по отношению к другим, верно? — выпалил он и почти зловеще уставился на меня этими своими зелеными, совсем как у папы, глазами. — Разве не ты проповедуешь всеобщую честность, Джеймс? — ядовито спросил он. Он, конечно же, говорит так из-за той херни про честность, возможность всем принять участие в пробах, неприятие фаворитизма, которую я нес.

Вот ведь маленький мерзавец.

Меган просто смотрит и ничего не говорит. Я могу сказать, она немного удивлена, потому что вообще-то не планировала докладывать. Это Ал начал угрожать, так что у нее нет выбора, только стоять здесь и ждать. Ал не отрывал от меня взгляда, пока не достал из кармана маленький блокнот и не начал в нем писать, конечно. Я протянул к нему руку, но он отвернулся и положил его в карман, прежде чем с триумфом мне улыбнуться. Как только этот маленький ублюдок на это решился?

— Сделаешь это, и будешь жалеть всю оставшуюся жизнь, - серьезно сказал я.

— Я не боюсь тебя, Джеймс.

Этот пацан серьезно?

— А тебе на хрен стоило бы!

Ал даже не вздрагивает:

— И что ты сделаешь, ударишь меня?

Это звучит заманчиво, но я пока не заинтересован в насилии. Если он этого хочет, то давайте, на хер, начнем.

— Ты уверен, что хочешь начать эту войну?

Ал смотрит на меня настолько спокойно, насколько может:

— Не я ее начал.

Отлично. Отлично.

— Слушай ты, говно маленькое, - я понизил голос, чтобы он понял, насколько я серьезен. — Ты сам напросился. А потом беги и жалуйся мамочке с папочкой, когда об этом пожалеешь.

Я нагнулся прямо к его уродскому лицу, но он ни на секунду не напуган. Вместо этого он повторяет свое предыдущее предложение:

— Я не боюсь тебя.

Раз он повторился, то и я делаю то же.

— А стоило бы. Тебе на хрен стоило бы.

И, с этими словами, я оставил его и его маленькую подружку и пошел в башню. Этот маленький ублюдок хочет поиграть… Что ж, посмотрим, как он пожалеет, когда я его уничтожу.

Потому что я это сделаю.

========== Глава 12. Роуз. В последний раз - не Роузи! ==========

Хэллоуин.

Это моя любимая часть года. Я люблю это, потому что это означает осень. Листья лежат по всей земле, воздух прохладный и бодрящий. Лучшее время года, хотя в Шотландии у нас его не так много. Но я люблю ту малость, что мы получаем, вот почему я люблю Хэллоуин.

И, конечно, Хэллоуин означает первый уикенд в Хогсмиде в учебном году. Хогсмид я тоже люблю. Это лучшее, что есть во всей школе, и мне жаль ребят с первого и второго курса, которым приходится его пропускать, но ведь каждому надо за что-то платить, верно? Я копила деньги все лето, и теперь у меня есть приличная сумма на карманные расходы. Мой папа к тому же прислал мне немного, сверх того. Он сказал, что отправил немного Хьюго (потому что это его первый поход туда) и почувствовал себя виноватым, что не прислал мне. Мне плевать, что это означает, что обо мне он сразу не подумал, деньги есть деньги, верно? Вот что лучшее в моем папе: он всегда делает такие вещи за спиной у мамы.

Обычно я хожу в деревню с девочками. Иногда мы объединяемся с мальчишками, а иногда я иду только с Алом. Но сегодня девочки пошли без меня. Сюзи, я полагаю, убежала в Слизерин встретиться с Джастином, а Лиззи и Мег ушли еще до того, как я проснулась. Они все еще бойкотируют меня, но мне плевать. Меган иногда со мной разговаривает, когда никого нет рядом, но она может засунуть это в задницу, мне нет дела. Мне бы хотелось, чтобы Ал не сходил по ней с ума, потому что теперь трудновато ему ее обругать (и, конечно, я хочу, чтобы он как следует их всех пропесочил, без исключения, они все Чертовы Стервы, в конце концов).

Кстати об Але, большие новости: он сдал Джеймса за то, что тот гулял после отбоя на прошлой неделе. Ну, наверное, вы думаете, что как префект именно этим он и должен бы заниматься, но вы должны помнить, что они братья. Более того, они часть нашей семьи, а дети в нашей семье (сколько бы друг с другом не дрались) в молчаливом соглашении, которое категорически запрещает нам сдавать друг друга. Неважно кого. Мы так не делаем. Ну, кроме небольших исключений. Я сплетничаю о своем брате, он сплетничает обо мне, мы сплетничаем о кузенах и так далее. Но одно дело — сплетничать о том, кто кого как назвал или всяких выдумках. А вот пойти и доложить директрисе — это другое. Я бы этого не сделала, а ведь я ненавижу Джеймса. Дело даже не в том, что у Джеймса проблемы (у Джеймса было уже миллион отработок, ему плевать), факт в том, что Ал нарушил кодекс. Конечно, Джеймс сам виноват, подозреваю… Вся эта история с квиддичем — полное дерьмо.

Одним словом, Джеймса не пустили в Хогсмид. Он отбывает свою седьмую (из десяти) отработок и пересаживает бубонтюберов для Невилла. Конечно, Невилл позволит ему отвертеться от наказания и все закончится тем, что они будут болтать про квиддич или тому подобную хрень. Но, в любом случае, я довольна. Нет шансов, что я встречу его сегодня, а день без Джеймса — это всегда праздник в стране Роуз.

Я одна в своей спальне, и я смотрюсь в большое, в полный рост, зеркало, чтобы проверить, что я в порядке. Обычно я спрашиваю своих подруг, но так как их у меня уже больше не осталось, то нет другого выбора — приходится смотреть самой. Для Дэвида не должно быть слишком очевидно, что я одевалась специально для него, но он должен понять, что я приложила немного усилий. В конце концов, это первый раз, когда мы выходим куда-то с тех пор, как мы вместе. Вообще-то я еще не до конца уверена, что мы вместе, потому что официально ничего не объявлено, но мы близки к этому. Он не проводит времени с другими девчонками, я не болтаю с другими мальчишками. Мы много времени проводим вместе и делаем все те вещи, которые люди делают, когда встречаются: держимся за руки, флиртуем, даже целуемся. Пока это только поцелуи, но в последнее время мы начали заходить чуть дальше, но у нас не так часто выпадает время побыть наедине.

Вот почему Хогсмид так важен. Мы идем вместе. Только мы вдвоем. Как на свидании. Будто это официально.

Я надела джинсы и симпатичный зеленый топ, хотя его пришлось накрыть курткой — на улице холодно. Я надела туфли, которые мама мне купила на день рождения летом, они довольно дорогие, хотя уверена, Дэвид этого не поймет. Ну и ладно. Я даже немного накрасилась. Обычно я не слишком увлекаюсь косметикой. Немного туши - вот и все, потому что я думаю, что слишком много - смотрится дешево. Но сегодня особый случай, поэтому я чуть подкрашиваю глаза и даже немного губы. Немного, просто, чтобы было заметно. Мои волосы безнадежны, поэтому оставляю все как есть. Я могла бы попытаться их пригладить чем-нибудь, но без чьей-то помощи (а так как я одна, помочь мне определенно никто не может), это займет часа три, чтобы добиться хоть чего-то. А потому я даже не стараюсь. Р-р-р, дурацкие волосы. Я не понимаю, что заставило моих родителей начать размножаться, ведь они знали, что любой их ребенок в итоге родится с этой ужасной смесью их волос.

Дэвид уже был в общей гостиной, когда я, наконец, спустилась. Думаю, он сходил на завтрак, потому что у него в руках недоеденный кекс, который он предложил мне. Я отказалась не только потому, что я не голодна, но и потому, что мысль доесть за кем-то (даже за тем, с кем я регулярно обмениваюсь слюной) кажется мне отвратительной. Я даже видеть не могу, как некоторые люди невозмутимо это делают. Просто не могу.

Конечно, я просто говорю:

— Нет, спасибо, я не голодна, — не хочу, чтобы он думал, что он мне противен и все такое.

Дэвид ничего не замечает, конечно. Просто пожимает плечами и доедает кекс сам.

— Готова? — спрашивает он, и я пытаюсь не заметить, как вылетают крошки, когда он говорит с набитым ртом.

Я кивнула. Я не знаю, почему я нервничаю, как будто мы не знакомы уже лет пять. Но это просто по-другому, наверное. Дэвид, в отличие от меня, не нервничает, просто берет меня за руку и тянет за собой в коридор. В замке сегодня действительно оживленно. Есть только две причины встать так рано в субботу утром, это: первое — квиддич и второе — Хогсмид. Некоторые разглядывают нас, и я этим безмерно наслаждаюсь. Вокруг раздается шепот, возможно, от Элизабет и Стерв, уверена. Я думала, меня это будет беспокоить, но теперь это меня просто веселит. Забавно, что столько людей говорят о нас, пытаются что-то предположить и при этом понятия ни о чем не имеют.

До Хогсмида не очень далеко, но у нас поход занимает определенное время. Мы с Дэвидом идем медленно, взявшись за руки, и говорим. Мы говорим о школе, о друзьях, даже о Джеймсе. Это здорово. Мне нравится идти с ним вот так, у всех на глазах, за руки. Мне бы хотелось, чтобы мои соседки меня увидели. Может быть, мы (специально) наткнемся на них (несколько раз), когда будем в деревне.

Хогсмид — прелестное место. Не поймите меня неправильно, я бы не хотела там жить и все такое, но его так приятно посещать. Город украшен к Хэллоуину, а в «Сладком королевстве» на витринах лежат специальные праздничные конфеты. Мне ужасно хочется пойти и съесть их все. Но, конечно, я не могу позволить Дэвиду думать, что я какая-то свинья, поэтому я сдерживаюсь. В любом случае, сначала я хотела посетить вовсе не магазин конфет.

«Ужастики Умников Уизли» через один дом от Сладкого Королевства. В этом здании раньше было “Зонко”, но я никогда его не видела. Здесь отделение УУУ с тех пор, как я родилась. Это мое любимое место, и я люблю его даже больше, чем главное здание в Косом Переулке. Есть еще три отделения в Англии и даже одно международное в Париже. Это самая большая сеть магазинов приколов в волшебной Европе, и УУУ невероятно успешны и популярны. Даже если бы мои родители не были лучшими друзьями Гарри Поттера, люди все равно бы знали, что я важная персона, потому что моя фамилия написана на миллиарде разных продуктов.

УУУ забит, конечно. Мой дядя Джордж, которому принадлежит вся сеть магазинов, обычно здесь не работает, но он всегда приходит сюда во время хогсмидских уикендов, потому что знает, что сюда придут все студенты. Я думаю, что он привозит сюда половину всего персонала из других отделений, потому что они действительно вот настолько заняты. Я потянула Дэвида к магазину, и убедить его пойти со мной, конечно же, не стало проблемой. Когда мы вошли внутрь, я оглянулась вокруг, но не увидела дядю Джорджа. Мы пошли дальше в магазин, и нам пришлось повозиться, проталкиваясь сквозь толпу, чтобы дойти до дальнего конца зала. Над дверью с надписью: «Только для персонала» висела тяжелая красная штора, но я не обратила на табличку никакого внимания и легко отодвинула бархатную занавеску. Никто не собирается меня останавливать, в конце концов, мой дядя тут главный. Дэвид идет за мной в подсобку, и здесь никого нет. То есть, я думала, что никого…

— Ох, Роузи, столько мозгов, а читать не умеешь? — дядя Джордж вышел из-за какого-то ящика и напугал меня чуть не до усрачки. Я подпрыгнула, наверное, метра на два. — «Только для персонала».

— У меня чуть инфаркт из-за тебя не случился! — серьезно сказала я.

— У тебя слишком холодное сердце для инфаркта, — шутит он. Потом смеется и крепко меня обнимает.

Дядя Джордж — мой любимый дядя. Люди думают, что это должен быть дядя Гарри, ну вы знаете — спаситель мира и все такое. Дядя Гарри даже мой крестный, и, да, это хорошая попытка, когда вы пытаетесь угадать, кто мой любимый дядя. Но на самом деле, дядя Гарри (и все остальные дяди) меркнет на фоне дяди Джорджа, когда речь идет о важных вещах, например, веселье.

Он никогда ничего не воспринимает серьезно, и я за всю свою жизнь не видела, чтобы он когда-нибудь вообще сердился. Он просто такой вот потрясающий.

Когда он меня отпустил, он посмотрел на мою руку, которая все еще была в руке Дэвида.

— Это еще что за чертовщина? — спросил дядя Джордж, глядя на нас обоих, будто мы оба спятили. Я только немного неловко улыбаюсь, а дядя Джордж недоверчиво трясет головой: — Только не этот сорванец, Роуз, — говорит он, давая Дэвиду легкий подзатыльник. — Неужели ты не можешь найти кого-то лучше этого? - Это, конечно, шутка. Папа Дэвида — дядин лучший друг, и Дэвид ценится почти так же высоко, как я и мои кузены, когда речь заходит о закупках в УУУ.

Я просто усмехаюсь в ответ, и Дэвид тоже улыбается. Меня радует, что он не чувствует себя неловко и не отталкивает мою руку. Конечно, дядя Джордж не из тех, кто может смутить, не такими шуточками. Он очень классный и спокойный, поэтому мы знаем, что он шутит. Вот если бы это был дядя Перси или, господи помилуй, мой отец, вот это было бы совсем не весело.

Закончилось тем, что мы получили три пакета, заполненных продукцией УУУ, которые дядя Джордж нам всучил. Мы, конечно, ничего не заплатили, хотя он пообещал, что запишет на счет наших отцов (но он не сделает этого). Мы потратили следующий час на набег на «Сладкое королевство» и еще пару магазинов на той же улице.

Я уже было проголодалась и как раз хотела сказать об этом Дэвиду, когда он вдруг схватил меня за руку и с жадностью посмотрел на меня:

— Я хочу тебе что-то показать!

Я почти спросила что, но поняла, когда он втянул меня за угол. Это, в самом деле, не впечатляет…

Это заброшенный маленький переулок. Я даже представить не могу, почему здесь совсем нет людей, ведь это такая населенная часть деревни. Но кажется, что никто не знает об этой маленькой улочке, что ведет с Главной Улицы. Ну и хорошо. Я точно знаю, чего именно хочет Дэвид, и тем лучше, что у нас нет зрителей. Ведь не так уж много мы обо всем этом знаем, учитывая, что у нас всегда есть эти чертовы зрители. Не так уж много в школе пустых кабинетов, поэтому чаще всего приходится целоваться прямо у всех на глазах в общей гостиной. Не то чтобы мы единственная пара, которая совершает это на публике, но это не делает ситуацию менее неловкой и напрягающей. Конечно, немного забавно, когда мои бывшие друзья (а именно Элизабет) смотрят и отпускают ехидные комментарии. Я решила больше не обращать на них внимания. Вместо этого лучше швырнуть это в лицо каждому, у кого есть с этим проблемы.

Я права насчет планов Дэвида, он мне сразу это дает понять, когда тянет за огромный мусорный контейнер и начинает целовать так, как будто дышать вовсе не обязательно.

Это не самое лучшее место для поцелуев, конечно, за мусорным контейнером-то, но я думаю, это неважно. Он вообще-то целуется довольно хорошо, и, если быть честной, я понимаю, что он научился этому с Элизабет. Это должно было бы побеспокоить меня больше, чем есть на самом деле, но я велела себе наплевать.

Дэвид мой четвертый бойфренд (если это так можно назвать). Я официально встречалась с тремя парнями и целовалась еще с двумя. Но из всех шести только Дэвид зашел немного дальше, чем простые поцелуи. Ну, Джозеф Брикс пытался положить руку мне на грудь в прошлом апреле, но я влепила ему пощечину, и он больше никогда со мной не разговаривал (полагаю, это означало, что мы порвали). Дэвида я ни разу не ударила и несколько раз чувствовала себя с ним довольно хорошо. Я не знаю, что в нем есть такое, что заставляет меня забывать о достоинстве, но он превращает меня в дикого подростка с бушующими гормонами, который проводит больше времени фантазируя, чем учась.

Так что да, если мои оценки ухудшатся, виноват будет в этом на сто процентов Дэвид Джордан.

Он схватил меня за плечи и стал целовать так сильно, что я почувствовала, что на моих губах останутся синяки. Он засунул язык мне в рот, и я не смогла сдержаться от глупого писка, который я инстинктивно издала. Я чувствую, что мои ноги двигаются в полном согласии с ним, пока он толкает меня за плечи спиной к зданию. Моя спина ударяется о стену, и он приближается так близко, что я не думаю, что между нами и пергамент просунуть можно. Его руки оставляют мои плечи, и он начинает касаться моих бедер и груди. Наконец, он просовывает одну руку мне под блузку, а другой - слегка дергает меня за волосы. Я не обращаю внимания, правда, я сама проскальзываю руками под его джемпер и касаюсь кожи на его спине.

Я понимаю, как мы будем выглядеть, если сейчас кто-нибудь сюда войдет. Я пытаюсь смутиться, но не могу заставить себя волноваться. Я знаю, что вокруг ходят не только дети - здесь есть учителя, друзья моих родителей, мой дядя - и все в зоне видимости, пока я стою здесь, за мусорным контейнером. Ну и ладно.

Дэвид перестал меня целовать и начал сосать шею. Я не имею в виду легкие поцелуи, честное слово, именно сосать. Он даже укусил меня раз или два. У меня будет там завтра огромный синяк, и весь мир узнает, чем я сегодня занималась. Мой мозг велит мне немедленно приказать ему остановиться, потому что будет ужасно стыдно, если останутся следы… Но, думаю, моя голова потеряла связь со ртом, так как все, что делает мой рот — немного приоткрывается и бормочет что-то неразборчивое, что даже я не могу понять. Он приближается еще ближе, и его колено оказывается между моих ног. Я шокирую саму себя, когда немного пододвигаюсь, чтобы ощутить, каково это…

И… ух ты.

Я тут же широко раскрываю глаза, и мои мозги наконец-то начинают работать. Это нужно прекратить, потому что все явно зашло слишком далеко. Я заставляю себя просунуть руки между нами и толкнуть Дэвида в грудь, одновременно отворачиваясь от его рта.

— Что не так? — спрашивает он, и его голос звучит странно, намного ниже, чем обычно, и он немного запыхался.

— Я думаю, нам надо вернуться, — заставила я себя произнести. Мой собственный голос тоже звучит странно, и я глубоко вдыхаю.

— Куда вернуться? — он выглядит немного удивленным, и, думаю, я не могу его винить.

— К другим, — отвечаю я, все еще с трудом дыша. Его нога все еще между моими, и я так плотно прижата к стене, что не могу отодвинуться. — Я обещала Алу, что мы встретимся с ним в Трех Метлах, - быстро соврала я. Я ничего не обещала Алу, но я в отчаянии. Мне нельзя сейчас быть с Дэвидом наедине.

— Блять, Роуз, — с негодованием сказал он и вроде как злобно на меня посмотрел. — Во что ты играешь?

— А?

— Ты пришла сюда, делала все это, а теперь просто говоришь «стоп»? В чем, черт возьми, дело?

Я в шоке. В прямом смысле в шоке. Я с изумлением смотрю на него, прежде чем, наконец, собираюсь с мыслями:

— Ты серьезно думал, что я решусь потерять девственность рядом с гребаным мусорным контейнером?

Не знаю, зачем я это сказала. Мои щеки тут же обдало жаром, и я мысленно пнула себя за то, что намекнула, что вообще думала о сексе с ним. Он смотрит на меня, тоже явно шокированный, но потом шок превращается в легкую улыбку.

— Мы можем пойти куда-нибудь еще, — мягко говорит он и снова целует шею, пока его руки спускаются вниз к моему заду.

— Дэвид, хватит, — настойчиво сказала я, извиваясь, пытаясь выбраться, но тщетно.

Одна из его рук передвигается вперед, и он начинает расстегивать пуговицу на моих джинсах:

— Ну, давай, Роузи… — шепчет он мне в ухо.

— Дэвид, я сказала, на хрен хватит! — я, наконец, нахожу в себе силы оттолкнуть его и тут же начинаю приводить себя в порядок. — И не смей звать меня Роузи.

Он зол, даже в бешенстве.

— Меня задолбала эта херня, — раздраженно выплевывает он. — Гребаная динамщица, — он расстреливает меня взглядом, и я не знаю, что сказать. Я никогда не видела его таким злым. — Лучше б я остался с Лиззи, она хоть разрешала мне ей джинсы расстегнуть.

Серьезно? Серьезно? Что здесь происходит? Я даже не понимаю, это просто смешно. Пять минут назад все было отлично, а теперь он зовет меня динамщицей? Я просто смотрю на него. Мне нечего сказать.

Он бормочет что-то еще, чего я не слышу, а потом уходит. Я смотрю ему в спину и понятия не имею, что делать. Блять. Мои глаза начинают наполняться слезами, и, нет, я не буду на хрен плакать! Все, чего я хочу — это вернуться в замок, и я почти бегу, когда иду туда, так быстро, как только возможно. Я пробежала мимо близнецов Скамандеров и их равенкловских друзей. Они на меня странно посмотрели, и Лоркан вроде даже помахал мне рукой, но я не обратила внимания.

Я не хочу ни с кем говорить, поэтому я почти убегаю, когда прохожу мимо Ала, который смотрит на меня так, будто я голову потеряла. Он у Трех Метел, с Меган, и я даже два раза посмотрела на них, чтобы убедиться, что я вижу все правильно, и он действительно с ней говорит. Наедине. Прекрасно. Я пытаюсь пробежать мимо них, но Ал хватает меня за руку и останавливает:

— Что не так? — озабоченно спрашивает он, и слезы, которые я сдерживала, прорываются и начинают катиться по моим щекам. Он выглядит еще более встревоженным и явно не знает, что сказать.

Меган кладет свою руку на мою и спрашивает нежно и почти искренне:

— Роуз, что случилось?

Я скидываю ее руку и отвечаю:

— Оставьте меня в покое, — то есть, я хотела это сказать, но я плачу, и поэтому прозвучало это как «статемнякое» или типа того.

Она хмурится и выглядит немного растерянной. Когда ясно, что Ал слишком напуган, чтобы что-то спросить, она пытается снова. На этот раз она говорит очень тихо, когда спрашивает:

— Ты в порядке?

Я плачу еще сильнее, и тогда она обнимает меня за плечи и уводит подальше от толпы, которая начала собираться, чтоб посмотреть, как я плачу, и я ей позволяю сделать это.

Она заводит меня за порог заброшенного магазина и кладет обе руки мне на плечи.

— Ты в порядке? — повторяет она, и я поднимаю голову и вижу, что она действительно выглядит так, будто серьезна.

— Какое тебе дело? — выкрикиваю я, не желая давать ей пищу для сплетен и смешков с Лиззи и Сюзи.

Но я знаю, что она не собирается этого делать. Она смотрит мне прямо в глаза и говорит:

— Потому что я все еще твой друг, Роуз…

И я рассказала ей все. Это само вытекло из меня, и я все равно не могла это остановить, было так здорово снова разговаривать с другой девчонкой, поэтому я не смогла бы остановиться, даже если бы хотела. Когда я заканчиваю, она просто обнимает меня и позволяет мне поплакать, и я понимаю, как я сильно скучала по своим друзьям. Она ничего не говорит, просто дает мне выговориться, пока обнимает меня и гладит по волосам.

— Почему все парни такие ублюдки? — спросила я, наконец, снова на нее посмотрев.

Она качает головой:

— Наверное, если бы не были, нам, девчонкам, нечего было бы обсудить.

Я немного рассмеялась, хотя чувствовала себя все еще дерьмово. Хорошо, что Меган не сказала: «А я тебе говорила» или «Вот что вышло из того, что ты начала с ним гулять». Я знаю, ей хочется, но она не говорит.

Я тут же дала себе обещание и сразу же озвучила его Меган:

— Я покончила с мальчишками навсегда.

========== Глава 13. Ал, принесший важные вести ==========

Сначала важные вести.

Виктуар родила. Наконец-то. Она была беременна почти на три недели дольше положенного, и, думаю, люди уже начали волноваться. Но она наконец-то это сделала, и теперь в семье есть еще один ребенок. И у дяди Билла с тетей Флер появился внук. Это довольно забавно, потому что я не могу представить их, а особенно мою тетю, дедом и бабкой. Я уверен, тетя Флер грохнется в обморок, если кто-нибудь назовет ее «бабуля» или «ба». Так что лучше бы им найти какое-нибудь другое слово для нее, которое не будет звучать так старо. По крайней мере, у нее есть одиннадцатилетний сын, чтобы чувствовать себя молодой, думаю.

Кстати о Луи, он не слишком доволен. Он узнал новости первым, и, конечно, рассказал всем нам. Его отец прислал фотографию, и мы все ее посмотрели. Лили просто распищалась над ней, но никто из остальных не увидел ничего особо привлекательного в этом розовом копошащемся орущем комке (хорошо, что фотки не передают звук). Луи сказал, что ребенок выглядит как визжащая редиска, и, думаю, все, кроме Лили, с ним про себя согласились. Луи привык, что в его семье он младшенький, особенно учитывая разницу в возрасте между ним и его сестрами, поэтому не знаю, насколько он поладит с новым малышом, даже когда отойдет от первоначального шока.

Но она здесь, новая малышка с хохолком малиновых волос. Ее зовут Дора Жоли. Дора — это в честь Нимфадоры, конечно — мамы Тедди. И это второе имя Виктуар. Я думаю, они оба согласны, что имя ужасное, так что они дважды подумали, прежде чем портить жизнь несчастному невинному ребенку, поэтому сократили его до Дора, хороший выбор. Жоли — это, я думаю, чтобы Виктуар могла продолжать прикидываться, что она француженка. Да, я знаю, она действительно наполовину француженка, но, когда дело доходит до реальности, Виктуар просто анти-француженка. Я знаю, она немного говорит на французском, но просто ужасно, и она все время повторяет, как она ненавидит Париж и как там ужасно пахнет. Сколько я себя помню, она терпеть не могла, когда родители тащили ее во Францию в отпуск, в отличие от Доминик — та обожает все французское, даже иногда говорила с акцентом, когда была маленькой, чтобы заставить людей забыть, что она на самом деле родилась в Суффолке. Нет, Виктуар предпочитает все английское, так что думаю, что она назвала свою дочь Жоли, чтобы угодить своей матери, которой двадцать один год портила нервы.

Так что да, Важная Весть Номер Один: Малышка Дора Жоли Люпин.

Важная Весть Номер Два: Роуз и Дэвид больше не вместе.

Это случилось в Хогсмиде. Роуз сначала сказала мне, что он разозлился, потому что она хотела повидаться с другими людьми. Потом она рассказала, что было на самом деле. Мы с Роуз друг другу никогда не лжем и никогда не лгали. Я чувствую, что нет ничего такого, чего я не мог бы ей сказать, а даже если бы и было то, что я не хотел рассказывать, я все равно бы рассказал. Просто потому, что у нас нет секретов. Она сказала, что не хотела мне рассказывать, что на самом деле случилось у них с Дэвидом, потому что ей было стыдно, и она не хотела делать из этого большую проблему. Но, в конце концов, она все-таки мне рассказала. И я очень разозлился. Но я не хотел делать из этого проблемы, потому что Роуз заставила меня пообещать этого не делать. Я никому не рассказывал и не собираюсь. Но чертовски тяжело не вдарить головой Дэвида о стену каждый раз, когда я его вижу.

Теперь Роуз покончила с парнями. Она думает, что они все негодяи, и не хочет иметь с ними ничего общего. Я единственный во всей вселенной, кого она может терпеть (так она сказала), а другие ее не волнуют. Они могут все пойти и сдохнуть, ей плевать (ну, так она сказала).

Хорошее из этого вышло то, что Роуз больше не ненавидит Меган. Меган была первой, кому она все рассказала, даже раньше, чем мне. Думаю, это нормально, потому что девчонкам легче рассказывать такие вещи друг другу, чем парням, даже если парни — близкие друзья или члены семьи. Она еще не помирилась с Лиззи, наверное, потому, что Лиззи отказывается ее выслушать. Я думаю, она нарушила какое-то главное девчоночье правило или типа того, потому что оказывается это что-то вроде смертного греха среди девчонок. Ну, может они разберутся. Сейчас, во всяком случае, Меган бегает между ними туда-сюда, пытаясь их примирить. Я не видел Сюзи лет двенадцать (преувеличиваю, да), поэтому не знаю, разговаривает ли она с Роуз или нет. Но, во всяком случае, с Меган все нормально, поэтому Роуз больше не требует от меня, чтоб я ее ругал.

Кстати, тогда и Важная Весть Номер Три: я больше не боюсь говорить с Меган.

Не поймите меня неверно, я не делюсь с ней секретами, мы не ведем задушевные беседы и все такое, но с тех пор, как у нас начались эти еженедельные патрули, я, наконец, дошел до той точки, когда могу говорить с ней и не боюсь при этом от страха блевануть. Это на самом деле большое достижение, если вы вспомните, что я пытался заговорить с ней лет пять. Я должен быть осторожен, тем не менее, потому что я начал говорить о ней все чаще и чаще, и, думаю, люди скоро догадаются. И я определенно этого не хочу, потому что хоть я и могу с ней разговаривать, я не хочу, чтобы она знала, что я на нее запал (убейте меня, я говорю, как девчонка).

Не знаю, что с этим делать. Я абсолютно ни за что не скажу ей, что чувствую, потому что это самая ужасная вещь, которую я могу себе представить. Мой папа однажды сказал, что пригласить пятнадцатилетнюю девочку на свидание ему было страшнее, чем сразиться с Волдемортом, и я ему полностью верю. Это просто охренительно пугающе. Роуз говорит, что я должен набраться храбрости и сделать что-то, потому что Меган «больше не западает на Джея-Ди», но ей легко это говорить, потому что это она пятнадцатилетняя девчонка. Она, наверное, понятия не имеет, насколько они все ужасные.

Но однажды наступит время, так? Ага. Однажды.

Важная Весть Номер Четыре: Квиддич. Первый матч сезона. Гриффиндор против Равенкло.

Знаю, я сказал, что буду болеть за кого угодно, кроме Гриффиндора, но я не могу себя заставить. В конце концов, это не вина остальной команды, что мой брат ублюдок, верно? И они были моими товарищами по команде, моими друзьями. И Гриффиндор — мой факультет. Так что, если бы я заявился на матч, одетый в голубое, а не в красное, меня стали бы презирать всю оставшуюся жизнь, а давайте посмотрим фактам в лицо — мне нужна любая возможная поддержка, когда речь заходит о социальной части жизни…

Так что вот он я, иду к квиддичному полю с остальными моими друзьями — что-то, чего я не делал с первого курса, минус один матч на четвертом, когда я долечивал сломаную руку, поэтому мне пришлось пропустить. Странно идти на матч, в котором играет Гриффиндор, и направляться не в раздевалки. Я определенно не рад этому, но это оказалось не так плохо, как я думал. Я вроде как примирился с этим и теперь просто надеюсь, что Гриффиндор себя покажет (но я все еще надеюсь, что Джеймс облажается на глазах всех этих скаутов, что заявятся на матч).

Роуз снова счастлива. Она практически взбежала на холм по дороге на матч. Думаю, это потому, что она узнала, что у нас будут пробные СОВы через две недели. Она единственная, кто, как кажется, этому был рад, когда вчера объявили об этом, и с тех пор не перестает улыбаться. Да, это в ее стиле — радоваться экзамену, пусть даже и пробному. Она смеется о чем-то с Меган, они идут в нескольких шагах впереди меня. Я иду чуть сзади с Алленом, который, конечно, все еще мечтает о Роуз, несмотря на то, что она ему отказывает снова, и снова, и снова, к тому же она поклялась навсегда завязать с парнями. Он странный пацан, этот Аллен, не совсем долбанутый, но и не совсем нормальный. Если бы это была не моя кузина, на которой он так пугающе помешан, я бы его пожалел.

Трибуны были уже прилично заполнены, когда мы до них дошли. Все пришли на квиддич, даже с тех факультетов, которые сегодня не играют. Я не удивлен, что вижу больше синих флагов, чем красных. Общеизвестно, что Гриффиндор в этом году - лучшая команда, так что понятно, что все остальные факультеты будут болеть против них и надеяться, что это уменьшит их шансы на выигрыш. Ну и ладно. Гриффиндор к этому привык и нас (их) специально тренировали не обращать внимания на публику. Тоже мне, большое дело.

Роуз повернулась и побежала назад ко мне:

— Твоя мама здесь, — сказала она, взглянув на Аллена и вздернув нос, когда он обалдело на нее уставился.

Я посмотрел на трибуну для гостей и попытался найти маму. Она сказала, что она может прийти, но у нее намечен матч Падлмера, который она должна будет осветить. Думаю, она нашла кого-то другого, кто это сделал бы, потому что я вижу ее сидящей в третьем ряду, рядом с Невиллом. Меня на самом деле не беспокоит, когда мама заявляется в школу (обычно для квиддича), потому что она умеет быть незаметной. Она знаменитая и обычно легкозаметная, но, когда она приходит в школу, она проскальзывает очень тихо и изо всех сил старается смешаться с толпой. Когда приходит папа, тут, конечно, другая история, потому что ему просто невозможно смешаться с толпой. Его всегда замечают, и тогда люди начинают за ним гнаться, а дети начинают на него глазеть и просить автографы и всякие вещи. К счастью, он сейчас уехал из страны (в Венгрию, вроде), так что тут сегодня только мама. Я хотел притвориться, что не вижу ее, но она нас уже заметила и машет рукой. Роуз радостно помахала ей (как потрясающе вовремя к ней вернулось хорошее настроение…) и помчалась в ее направлении. У меня не было выбора - только идти за ней.

Мы дошли до трибун, и я едва поспевал за Роуз, пока она прыгала вверх по лестнице через ступеньку. У нее ноги длиннее моих, поэтому ей легко, но я, наконец, догнал ее. Мы пробрались сквозь группу учителей, которые сгрудились у двери, и даже вроде кого-то толкнули. Они даже не заметили - были погружены в какую-то беседу. Роуз добралась до моей мамы первой, но я был прямо за ней. Мама улыбнулась и крепко нас обоих обняла. Мне не было стыдно, честно говоря, но мне не слишком это нравится. К счастью, мама знает это, поэтому не стала устраивать громкое шоу.

— Не думал, что ты придешь, — сказал я, облокотившись о перила. Роуз протиснулась на скамью между мамой и Невиллом.

— Ну, почти не смогла. Но потом все же уговорила Энн заняться Падлмером, — я кивнул, и она украдкой бросила на меня взгляд. — Ты говорил с Джеймсом? Он знает, что я здесь?

— Твои сыновья не разговаривают, — чинно проинформировала ее Роуз. Я попытался убить ее взглядом, но попытка не увенчалась успехом, потому что Роуз меня игнорировала. — Так что, если Джеймс и знает, что ты здесь, то не от нас. Я на стороне Ала, — без особой нужды добавила она.

Мама же покачала головой и сказала:

— Только представьте.

— И Джеймс — задница, кстати.

— Роуз, не могу поверить, - воскликнула мама в притворном шоке. — Я думала, он твой самый любимый человек на свете.

— Тетя Джинни, дразниться невежливо. Особенно, когда я знаю, что ты делаешь, — невозмутимо ответила Роуз, и мама рассмеялась.

Они хорошо ладят, мама и Роуз, куда лучше, чем Роуз и тетя Гермиона, с которой они ссорятся просто из-за всего. Это что-то вроде того, как Джеймс относится к дяде Рону. Я всегда думал, что, может, Роуз и Джеймс родились не в тех семьях, если бы они родились в одно время, я решил бы, что их перепутали. Но, скорее всего, просто легче иметь дело с дядями и тетями, чем с родителями, потому что у теток и дядей есть какая-то власть, но не им приходится разбираться с проблемами. Я думаю, однажды все устаканится. Папа и Джеймс вовсе не не ладят, у них просто мало общего в характерах. Роуз и тетя Гермиона… Ну, вот они не ладят. Но они ладили, когда Роуз была маленькой, я имею в виду, так что, когда Роуз перерастет свои подростковые тревоги, они снова будут нормально общаться. Я думаю, Роуз сильно отличается от того, какой ее мама себе воображала, когда представляла, какие у нее будут дети. Она, наверное, думала, что они будут вежливыми, положительными, разумными и потрясающими. Ну да, Роуз потрясающая… Но она громкая, своевольная, очень темпераментная и, вообще, подросток. Она влезает в проблемы, ругается, кричит на людей… Короче, делает такое, чего я не могу представить, чтобы тетя Гермиона делала в ее возрасте. Ее, наверное, шокирует, что у нее вырос такой ребенок.

— Я слышала, у тебя были проблемы, — приподняла мама брови, посмотрев на Роуз, которая только невинно пожала плечами.

— Не понимаю, о чем ты.

С другой стороны от Роуз хмыкнул Невилл, а мы все рассмеялись. Хорошо видеть его вне обычных школьных занятий, потому что это заставляет все выглядеть нормальным. Он не вмешивается, и мама продолжает:

— Твоя мать сказала другое.

— Моя мать, — ответила Роуз, — излишне бурно на все реагирует.

— О, неужели? — Роуз кивнула, и мама закатила глаза. — Ну что ж, уверена, Невилл знает.

— Не вмешивай меня, - тут же ответил он, и все снова рассмеялись. В любой другой день Роуз восприняла бы это как оскорбление и стала бы злой и угрюмой. Но сегодня она в хорошем настроении, так что все отлично.

К нам присоединились Лили, Хьюго и Аманда, которые заявились вместе. Мама обняла их тоже, но Лили оскорбленно отодвинулась и отвернулась. В отличие от Аманды, которая просто повисла на своем отце и сидит, лениво прислонившись к нему. Маму это едва ли обеспокоило, и она не стала устраивать по этому поводу большую сцену. Лили в последнее время определенно странная, думаю, это переходный возраст или типа того, потому что она вечно нервная и бурно реагирует даже на самые неважные вещи. К тому же она стала чрезмерно увлекаться внешним видом и требует новых вещей, а не просит о них. Удивляюсь, что она вообще сюда пришла, но, я думаю, это из-за Хьюго, который очень рад видеть мою маму.

Мама задавала вопросы о школе, на которые Лили давала односложные ответы. Мама озвучила тот факт, что туфли Лили выглядят отлично и совершенно не кажется, что им требуется замена (они скандалят из-за этих туфель уже весь год), Лили тут же вспыхнула и попросила ее перестать развлекаться, потому что это не шутка. Мама оставалась спокойной, но ее глаза опасно сузились. Это явный знак того, что Лили лучше бы поостеречься. Лили скрестила руки на груди и уставилась на все еще пустое поле.

Я удивился, когда увидел, что Роуз с Хьюго играют во что-то вроде игры в ладошки, хлопая друг друга по лбу в конце каждого раунда. Обычно Роуз прикидывается, что Хьюго вообще не существует, пока мы в школе, и если она его и замечает, то чтобы за что-нибудь наорать. А сейчас они смеются и шутят, и Роуз с ним даже мила.

Черт возьми, просто потрясающе, как предстоящие пробные экзамены могут повлиять на характер…

Лили, наконец, развеселилась, когда мама достала еще фотографии малышки. Она сказала, что это очень милый ребенок, и Лили с Амандой радостно охали и ахали над фотками. Роуз, Хьюго и я посмотрели на них и переглянулись, все вместе думая одно и то же: Луи был прав. Она действительно похожа на редиску. У нее малиновые волосы на большинстве фотографий, хотя на некоторых они розовые — определенно она больше метаморф, чем вейла.

— Тедди хочет звать ее Дора Джо, — объяснила мама. — Вик думает, что это ужасно и отказывается. Флер думает, что ее следует звать Жоли, а Андромеда говорит, что не понимает, почему все думают, что Нимфадора — это ужасно, потому что ей это имя кажется милым.

— Ну конечно, ей кажется, — закатила глаза Роуз. — Это она его придумала первой.

— Мне кажется, Дора Джо это мило, — сказала Лили, и в первый раз ее голос звучит нормально. — Я так буду ее называть.

— Ты будешь называть ее так, как Вик скажет, — вмешивается Хьюго. — Такое правило.

— Нет такого правила, — отвечает Лили.

— Нельзя придумывать имя чужому ребенку, — настаивает он.

— Я не придумала! Это Тедди, а он ее отец.

— Ладно, вы двое, успокойтесь, - сказала мама, подняв руки. — Скоро начнется матч, так что лучше займите места.

Она права, уже почти начало. Мы убежали, и Роуз пообещала маме, что мы увидимся после матча. Мы вернулись на Гриффиндорскую трибуну, и Лили с Хьюго все спорили, как им разрешается (или не разрешается) называть ребенка. Аманда, шедшая за ними, выглядела утомленной, а мы с Роуз шептались, что Дора Жоли точно не унаследовала внешность своих родителей.

Мы нашли места рядом в верхней части трибуны. Я заметил, что наши друзья в нескольких рядах внизу, но Роуз не захотела туда пойти, потому что там были Дэвид и Элизабет. Я думаю, что не могу ее за это винить, хотя я и хотел бы сидеть поближе к Меган… Здесь достаточно места для нас, в трех рядах от самого верха трибуны. Не знаю, почему Аманда, Хьюго и Лили решили сидеть с нами, а не пошли к своим друзьям, но они остались, и Роуз даже шутливо толкнула плечом Хьюго, когда пробиралась мимо него.

Мне стало грустно, когда команды вышли на поле. Я почувствовал, что Роуз смотрит на меня, и, знаю, ей интересно, расстроен ли я. Я пытаюсь не выглядеть расстроенным. Я пытаюсь притвориться, что я не волнуюсь, что я взрослый человек и могу это пережить. Конечно, трудно, когда все вокруг так болеют за Джеймса, что я с трудом слышу свои собственные мысли. Я за него не болею. Вместо этого я пытаюсь сконцентрироваться на том, чтобы не выхватить палочку и не проклясть ублюдка (про себя я желаю, чтоб он свалился с метлы).

Гриффиндор сразу повел, что неудивительно, потому что Вратарь у Равенкло дерьмовый, и он позволяет легко забивать другой команде. Джеймс нанес уже три удара подряд, и он явно не хочет делиться квофллом. Это неудивительно, потому что он любящий внимание придурок, который всегда хочет быть центром всего. Я знаю, что Маришка и Эмили начинают злиться, потому что они угрюмо друг на друга поглядывают. Но это не поможет, потому что пока Гриффиндор забивает голы… Ну, думаю, остальное неважно.

Матч становился скучным. Похоже на то, что команда Равенкло стала еще дерьмовее с прошлого года. Выглядит так, будто они спят на поле. Я нашел себе развлечение и громко расхохотался, когда бладжер угодил Джеймсу прямо в живот. Это его здорово разозлило, и он швырнул его обратно в Загонщика, который послал бладжер в него. Тем не менее, это больно, скажу я вам. И это меня радует.

Челси Уитакер действительно потрясающая. Я никогда не видел, чтобы кто-то такой юный мог так летать. Сомневаюсь, что даже мой отец так мог. Я не злюсь на нее, потому что она честно заслуживает место в команде. Я просто не могу простить Джеймса за то, что он ей его дал. Она отлично старается отвлечь другого ловца, пока сама ищет снитч. Билл Бредли — ловец Равенкло, и она все продолжает и продолжает обманывать его, посылая бесцельно шнырять во все стороны.

Это должно быть хреново, полагаю, когда тебе надирает задницу одиннадцатилетняя девчонка (то есть, вообще-то, не предполагаю, я точно знаю, каково это).

Так что никто не удивлен, когда она, наконец, его поймала всего через тридцать восемь минут матча. Я думаю, все разочарованы, что сезон начался с такой скучной игры. Финальный счет 280-20, Гриффиндор. Все вопят, конечно, но спустя некоторое время мы сидим на трибунах и смотрим друг на друга. Неужели квиддич всегда такой скучный?

— Я замерзла, — объявила Лили, вставая и привлекая наше внимание. — Я иду внутрь.

— Ты что, не хочешь еще раз увидеть свою маму? — спросил Хьюго.

Лили лишь вздернула нос:

— Я ее уже видела, зачем мне снова к ней ходить? — Лили иногда просто ужасна. Такая избалованная и испорченная… Она смотрит на Хьюго и Аманду и спрашивает:

— Ну, вы идете или нет?

Хьюго покачал головой, но Аманда, в конце концов, пожимает плечами и идет за ней с трибун. Лили даже едва попрощалась, и Аманда машет нам рукой, пока они скрываются в толпе. Остались только Роуз, Хьюго и я. Мы ждем, когда проход, наконец, расчистится, чтобы мы могли пройти к маме, которая, как я заметил, болтает с Невиллом и парой других учителей. Роуз, похоже, подготовилась к такой ситуации, потому что она достала шоколадную лягушку практически из ниоткуда. Она развернула ее и передала карточку Хьюго, который прочитал ее без особого интереса. Это Агриппа, и у нас таких уже двенадцать. Роуз откусила лягушке голову, а остальное поделила пополам, отдав один кусок мне, а второй — брату. Я уже начинаю бояться, потому что она совершенно ненормально мила, особенно по отношению к Хьюго. Он же этому рад, благодарит ее, пока прячет в карман карточку и ест шоколад.

— Вот спасибо, что мне оставили.

О черт, это Меган. Она, похоже, оставила всех и вскарабкалась к нам сюда, чтобы постоять с нами. Роуз выплюнула на руку немного шоколада, который она жевала и протянула его Меган, которая сделала вид, что ее тошнит, после чего они обе начали хихикать.

— Надо было раньше прийти, — пренебрежительно сказала Роуз, слизывая с ладони шоколад.

— Ну, не надо было убегать, а подождать меня, — ответила Меган, присаживаясь на скамейку перед нами.

— Мама Ала была тут, и мы должны были с ней повидаться, — чинно ответила Роуз. — Ты должна была пойти с нами.

Меган громко вздохнула и положила голову на колени Роуз, а потом повернулась и посмотрела на меня:

— Она еще здесь? — спросила Меган.

Я неловко кивнул. Мы все еще на том уровне, что то, что мне приходится говорить с ней, когда вокруг другие люди, заставляет меня нервничать. Во рту у меня пересохло:

— Мы как раз собираемся к ней вернуться.

— Твоя мама очень хорошенькая, — лениво сказала она, а Роуз тем временем начала барабанить кончиками пальцев по ее голове.

Я не знаю, что сказать, но, к счастью, Хьюго вмешивается. Он встал, потянулся и сказал, что толпа уже рассеялась, так что мы можем легко пройти к маме. Я соглашаюсь, и Роуз поднимает Меган за плечи. Меган же, в свою очередь, объявила, что теперь пойдет с нами, потому что не собирается идти в замок одна.

Мама встречает нас на полпути, широко улыбаясь:

— Хороший был матч, а? — радостно спросила она.

Хьюго морщит нос:

— Он был скучный.

Мама смеется и пожимает плечами:

— Ну, может быть чуть-чуть, — она оглянулась на девочек и сказала, — Привет, Меган.

Меган вежливо улыбнулась и ответила:

— Здравствуйте, миссис Поттер.

— Как родители?

— О, они в порядке, — продолжает Меган. — Папа начал новый проект, и, думаю, министерство его одобрит.

Папа Меган — типа архитектора, разрабатывает здания и рисует для них планы.

Мама улыбается:

— Это замечательно! Скажи им, что я передавала привет, хорошо?

Меган кивает:

— Передам.

— Ты очень хорошенькая, - делает мама ей комплимент. — Наверняка привлекаешь уйму внимания. У тебя уже есть парень?

О господи. О господи, ну почему моя мама так любит смущать? Я чувствую, как Роуз рядом едва не писается от попытки не заржать, и мне ужасно хочется ее придушить, но первой мне хочется придушить свою мать, конечно.

Меган, тем не менее, не выглядит смущенной, просто смеется и качает головой:

— Ага, как же. Тем более папа говорит, что я еще слишком молода.

И тут мама фыркнула. Честно, фыркнула.

Мы уставились на нее, как на сумасшедшую, и, наконец, Роуз спросила, что смешного. Мама лишь покачала головой и весело сказала:

— Ничего.

— Нет, что? — спросила Меган и озорно улыбнулась, поняв, что сейчас она узнает что-то интересное о своем отце. Но я не уверен, что такого ответа она ожидала…

— Ничего, просто… Я встречалась с твоим отцом, когда была в твоем возрасте.

Что?

Роуз начала хохотать, и Хьюго ее поддержал. Я в шоке смотрю на свою мать, а Меган выглядит так, будто не знает, что и думать. Как это вообще возможно, чтобы моя мама вообще с кем-то встречалась, кроме моего папы? По тому, как они говорят и ведут себя, можно было подумать, что они влюблены с детства. Мне интересно, говорит ли мама вообще правду.

— Серьезно? — спрашивает Меган, ее глаза огромны от неверия. — Вы встречались с моим папой?

Мама кивнула, и выглядит она так, словно сама старается не рассмеяться.

— Некоторое время. Когда я была на пятом курсе.

— Серьезно?

Вот теперь мама правда смеется.

— Да, — решительно говорит она. — Но не говори ему, что я тебе рассказала, он определенно не хочет, чтобы ты знала, что он таким занимался.

Меган тоже смеется и качает головой:

— Не могу поверить… Лицемер!

Почему всем это смешно? Они что не понимают, что это моя мать? Я не хочу думать о том, что она гуляла с мальчиками, когда была подростком, особенно с мальчиками, которые не мой отец. Мне было очень приятно думать, что они друг у друга были первыми и единственными, и тут мама выходит и разбивает все это за секунду. Мало того, это еще и отец Меган?

— Только подумайте, — задумчиво сказала мама, — если бы все получилось, вы двое были бы братом и сестрой, — сказала она мне и Меган.

Это окончательно срывает крышу Роуз, и я отмечаю в памяти, что следует ее прибить — когда пропадем из поля зрения мамы. Это совершенно не смешно. Это так далеко от смешного, как только можно.

Как это получается, что моя жизнь все ужаснее с каждым днем?

Важная Весть Номер Пять: моя жизнь — кошмар.

========== Глава 14. Роуз. Хоть Розой назови ее, хоть нет ==========

Мои родители посадили розовый куст на заднем дворе на следующий день после того, как переехали в наш дом. Они сделали это потому, что сад на заднем дворе зарос и был заброшен, а им хотелось видеть что-то красивое из окна своей спальни. Так что мама пошла, принесла розовый куст и заставила папу его посадить. Она была беременна, и было уже почти лето. Она говорит, что женщина, которая беременна летом, имеет полное право командовать мужчиной, который довел ее до такого состояния. Так что, да, она заставила его посадить куст, чтобы она могла видеть что-то приятное.

Мама всегда говорит, что она волновалась, потому что ей никогда не удавалось успешно вырастить какое-нибудь растение. Все, что она пыталась вырастить, чахло и умирало. Так что, я думаю, она не слишком оптимистично была настроена, но все же решила дать розам шанс. И, к ее удивлению, они зацвели. Не только не погибли — они цвели все лето. Мама объявила это чудом.

Они собирались назвать меня Оливия. Не знаю, почему. Всю свою жизнь я слышала, что они ссорились из-за того, как меня назвать, месяцами, пока не остановились на Оливии. Папа хотел назвать меня Марго или типа того, а мама решительно настаивала на Персефоне. Я не знаю, почему они сошлись на Оливии, но в итоге договорились. Конечно, почти вся семья была уверена, что родится мальчик, так что, думаю, они не слишком были привязаны к этому имени.

Однако однажды они вышли в сад (мама показывала отцу, куда сажать семена) и остановились на секунду «постоять, понюхать розы». Не, я клянусь богом, это точная цитата от мамы. «Мы были так заняты и увлечены всем подряд, что забывали о важных вещах. Поэтому мы остановились на секунду и в прямом смысле понюхали розы» (я вам говорила, она сумасшедшая). Ну, наверное, они пахли ужасно хорошо, потому что…

БУМ!

Немедленная смена имени.

Мама сказала, что это предложил папа, папа — что мама. Я правды не знаю, потому что в это время была заперта в матке, скорее всего, тренировалась игнорировать их голоса, даже когда была эмбрионом. В любом случае, они согласны, что это вид (и запах) роз вместе с тем фактом, что это было первое растение, которое мама умудрилась вырастить и не убить, вдохновило их на смену имени.

Конечно, они все еще думали, что это мальчик, так что имя Роуз было запасным аэродромом.

Конечно, я девочка, и все надежды моего отца назвать меня Роско или Ральф, или что там еще приходило ему в голову, были разрушены. Это была Роуз, есть Роуз и я Роуз.

Я не ненавижу свое имя. Оно на самом деле неплохое. Могло быть намного хуже. Я имею в виду, меня могли назвать Альбус Северус или типа того (ну, это могла быть какая-то женская версия). Я думаю, вот что хорошего в наших родителях. Они не стали называть нас в честь покойников. Почти все остальные в нашей семье названы в честь кого-то (кого-то мертвого большей частью), и я всегда думала, что это ужасное бремя. Я имею в виду, давайте посмотрим правде в лицо, Ал — замечательный и мой самый любимый человек в мире, но он никогда не будет Альбусом Дамблдором, так зачем стараться?

И Джеймс с Лили… Ну да, дядя Гарри их никогда не знал, но они ведь были его родителями, знаете? И он слышал кучу разных историй про то, какие они были герои и все такое. И это еще не худшее.

Бедный Фред. Нет, не поймите меня неправильно, я терпеть не могу Фреда почти так же сильно, как Джеймса, но подумайте - быть названным в честь кого-то, по кому скучает вся семья? Быть названным в честь брата-близнеца твоего отца. Серьезно, вот уж чему я ни капли не завидую.

А еще моя кузина Молли. Ее назвали в честь бабушки, что, конечно, легче, чем быть названным в честь мертвеца, но это все равно трудно. И сбивает с толку. Когда кто-то называет имя, обе — и кузина, и бабушка — поворачиваются, и говорившему приходится уточнять, о ком он.

Ужасно.

Так что, нет. Роуз меня совершенно устраивает. Я не знаю других — живых ли, мертвых ли — вот за что я люблю это имя.

Но, хоть и на мне нет гнета из-за имени, это не значит, что на меня не давят вовсе. Потому что это определенно не так. Иногда мне кажется, что на меня давят сильнее, чем могли бы все имена вместе взятые. И на самом деле это из-за моей мамы. Моя мама, если вы не знаете, что-то вроде гения. Она настолько умная, насколько это возможно, и все это знают. И не только это - она еще и великая героиня войны, и она из тех, кого следует благодарить за спасение мира… Думаю, люди считают, я должна быть как она. Но я не такая как она. Да, я учусь хорошо, и мои оценки лучшие на всей параллели. Но кроме этого я ведь не идеальна, верно? Я всегда чувствую, как люди разочаровываются во мне, потому что я не такая, какой они ожидали видеть дочь Гермионы Грейнджер. Но я не хочу быть таким человеком.

И мама беспокоится по этому поводу. Мы не очень ладим, и это не секрет. Но мама очень старается не произносить фразу: «А вот я в твоем возрасте», потому что, я думаю, она достаточно умна, чтобы понимать, что то, что делала она в моем возрасте не должно влиять на то, как поступаю в этом возрасте я. И, я думаю, она достаточно умна, чтобы понять, что чем сильнее она старается заставить меня поступать как-то, тем вероятнее, что я поступлю прямо противоположно. Это не значит, что она не цепляется ко мне или не орет на меня и все такое. Еще как орет и цепляется, как мы все знаем. Но она всегда аккуратно подбирает слова, и я знаю, что она делает это специально. Одна вещь ей во мне нравится — это то, что я смогла воплотить ее ожидания о моей академической успеваемости. Она это просто обожает.

У нас были пробные СОВы на этой неделе. Они проводятся в первый раз, и я так рада. Я волновалась из-за СОВ многие месяцы, но теперь, после пробных экзаменов, я достаточно уверена, что все будет хорошо. Я получила почти наивысший балл по всем предметам, что большое достижение, если учесть, что мы еще не все даже из этого материала прошли.

Я немного напутала с письменным заданием по Чарам, но, думаю, к весне разберусь. Я написала домой об оценках, потому что я была, в общем, довольна собой, и мама ответила почти немедленно.

Дорогая Роуз,

Мне так приятно слышать о твоем успехе на пробных СОВ! Ты усердно трудилась, и это заставляет нас с папой гордиться тобой. С такими оценками, что ты получила на проверке, ты не испытаешь проблем на настоящих экзаменах. На самом деле, к тому времени ты будешь еще лучше подготовлена, так что сможешь сдать даже лучше. Я очень, очень горжусь тобой и надеюсь, ты это знаешь. Ничто не радует меня больше, чем то, что ты и твои братья добиваетесь успехов в учебе. Ты для них замечательный образец для подражания, и они действительно учатся, глядя на тебя.

Я рада, что ты больше не создаешь проблем. Знаю, иногда я излишне строга к тебе, но я хочу, чтобы ты добилась успеха и всего, чего ты заслуживаешь. Вот почему я хочу, чтобы ты не попадала в истории и хорошо себя вела. Я знаю, на что ты способна, и я хочу, чтобы ты этого добилась. Ты заслуживаешь всего этого и даже большего. Мы с твоим отцом работали всю нашу жизнь, чтобы для тебя все было проще, и для нас будет много значить, если ты вырастешь и покажешь, что ты можешь сама и для себя.

Я так тебя люблю и хочу, чтобы ты помнила, что ничто не способно это изменить.

Ничего в этом мире не имеет для меня большего значения, чем видеть, как ты стараешься добиться лучшего во всем, что ты делаешь.

Поцелуй своего брата от нас (или хотя бы передай ему привет и скажи, что мы его любим).

Люблю,

Мама.

PS: отец передает привет.

Я не знаю, как у нее это получается — говорить что-то приятное каждый раз, когда я пытаюсь против нее сыграть. У меня вообще-то был скрытый мотив — я хотела похвастаться своими оценками. Я получила двенадцать пробных СОВ, а у моей мамы было только одиннадцать. Конечно, это потому, что она бросила магловедение, а я оставила (мне нужнее, я очень редко вижу своих бабушку с дедушкой). Да, это легкий предмет и легкий СОВ, но все равно на один больше, чем у мамы. Так что я хотела похвастаться.

Но, конечно, она всегда сможет не замечать, что я пытаюсь быть стервой, и начать меня хвалить.

Ну и к черту ее.

Вот как мне быть злой и мстительной, когда она говорит такие вещи? Когда она повторяет, как она мной гордится и как она счастлива из-за меня? Это чертовски раздражает.

Иногда мне хочется, чтобы мы лучше общались. Я скучаю по тем временам, когда у нас были по-настоящему честные разговоры. Конечно, тогда у меня не было секретов, которые можно было разболтать, но тем не менее. Сейчас я такого себе не представляю.

Сейчас, когда у меня есть секреты. В любом случае, я не знаю, как мама к этому отнесется. Сомневаюсь, что она была нормальным подростком.

Если вам интересно, я не ответила на письмо, которое она прислала. Я не знаю, что сказать, потому что чувствую себя виноватой из-за того, что у меня были не такие добрые намерения, как она вообразила. Но с другой стороны, это ведь не моя вина, что она так горда? Я не просила ее так себя вести. Но что есть, то есть, наверное.

Не все так хорошо справились, кстати… Ал полностью провалил экзамен. Он сделал все просто ужасно, но я не думаю, что это его вина, ведь, как я уже сказала, мы даже еще половину того, что они спрашивали, не прошли. Но он все равно превзошел самого себя.

Он боялся сказать родителям, хотя они совершенно не беспокоились по этому поводу.

Ну, то есть они беспокоятся, но они никогда не ждали от своих детей особенных достижений в том, что касается учебы, не то, что моя мать. Не думаю, что у кого-нибудь из них были высокие оценки, так что они не ждут особенного от своих детей. И это хорошо, потому что Джеймс едва сдает минимум по всем предметам, а Алу нужна дополнительная помощь во многих предметах, чтобы едва успевать, и Лили тоже не самая яркая лампочка в гирлянде. Но если Джеймсу и Лили совершенно наплевать на оценки, то Ал действительно о них волнуется. Это ужасно, на самом деле, потому что он старается, как может, пока Джеймс и Лили едва об этом задумываются и даже в мыслях не держат потрудиться.

Я всегда стараюсь помочь Алу, чем могу. Я помогаю ему с учебой и всегда просматриваю его домашнее задание… Я не могу сдать за него экзамен, тем не менее, и обычно здесь он теряется. Но он справится. Ал еще ничего не завалил, и я не позволю ему это сделать.

Я не думаю, что это мошенничество, потому что, например, папа и дядя Гарри даже первый курс бы не закончили, если бы мама не исправляла их домашнюю работу. Конечно, никто из них на самом деле школу не заканчивал, хотя мы об этом обычно не говорим. На самом деле я узнала это, потому что Ал нашел старую фотографию его и моей мам на их выпускном, и наши отцы были там в обычной одежде. После этого у них не было выбора и пришлось признаться, и, скажу я вам, Джеймс теперь использует это как оправдание довольно часто. Конечно, это не самое популярное оправдание, потому что после этого нам приходится выслушивать историю, начинающуюся со слов «Мы были бы просто счастливы, если бы у нас был нормальный седьмой курс, как у тебя…» и так далее, и так далее.

Кстати о Джеймсе, он стал просто кошмаром после того, как Гриффиндор уничтожил Равенкло в квиддичном матче. Он просто закапывает свою команду в землю, чтобы убедиться, что у них действительно самая лучшая команда из всех, какие видела школа. Он заставляет команду тренироваться четыре вечера в неделю и всю субботу. Они сейчас на улице, летают над полем, а уже начинает темнеть. Честно, я не знаю, как кто-нибудь из них успевает сделать домашнее задание. Они, наверное, все провалят свои экзамены в этом году… Ну, если это случится, то, возможно, будет шанс, что у Гриффиндора будет лучшая в истории команда два года подряд.

Я делаю прямо противоположное, конечно, и учу, стирая задницу — готовлюсь к тесту по трансфигурации завтра. Все это я и так знаю достаточно хорошо, но никогда не вредно повторить, верно? Я пыталась заставить Ала присоединиться, потому что у него много трудностей с этим предметом, но он сказал, что «слишком устал», чтобы учиться.

Полагаю, чтобы хорошо сдать экзамены, он тоже слишком устал.

Мне пришлось уйти из общей гостиной, потому что там было слишком шумно и полно людей, занимающихся всякими глупостями, не относящимися ни единым боком к транфигурации. Никто вообще, похоже, не беспокоится об оценках, так что не понимаю, почему я должна о них заботиться? Чем хуже они сдадут, тем лучше я буду выглядеть, в конце концов. Я просто не понимаю их, как такое может быть, что их это вообще не заботит? О да, дайте догадаюсь…

Исчезающие заклинания.

Это одна из самых трудных тем из всех, что мы до сих пор изучали, но эти идиоты, мои однокурсники, думают, что им не нужно ничего учить. Я надеюсь, завтра будет много практических занятий, так что каждый сможет как следует выставить себя идиотом. Я прочитала учебный материал, наверное, в пятнадцатый раз, твердо намереваясь закрепить это в памяти. Я почти сделала это. Моя философия основана на том, что если ты твердо закрепишь что-то в памяти, то ты биологически не способна будешь это забыть и выставить себя дурой. Я пытаюсь закрепить в памяти все, что я читаю, только потому, что ненавижу выставлять себя дурой.

Библиотека — это настоящее святилище. Знаю, звучит глупо, но это правда. Это единственное место во всем мире, где я могу спрятаться от всего остального. Я вроде как счастлива, вообще-то, что никто не захотел ко мне присоединиться, потому что, уверена, они бы меня жутко раздражали. И чье-нибудь еще присутствие разрушило бы святость этого места… Тут так тихо и мирно, и я в прямом смысле могу часами здесь находиться и никогда не уставать. Я не знаю, как долго я здесь, но я знаю, что солнце уже зашло.

— Мм-м, Роуз…

Я чуть не обосралась, когда мой святой покой был нарушен звуком мужского голоса сзади. О’кей, я не обосралась, конечно, но подпрыгнула и резко повернулась к нарушителю покоя.

И это Скорпиус Малфой?

Я уставилась на него, будто он напугал меня до смерти (потому что так и есть) и словно он самое ненормальное существо, что я в жизни встречала (потому что это так). Он смотрит на меня с какой-то неловкостью, и я не знаю, что за чертовщина творится в его голове.

— Да? — наконец спросила я, когда поняла, что ничего кроме моего имени он не произнесет.

Он, похоже, испугался, когда я заговорила. Боже, этот парень странный. Наконец, он снова обрел голос:

— Э… Ты не могла бы мне помочь? — спросил он, и его голос звучал полузадушенно.

А?

— С чем помочь?

— С этим, — он махнул в сторону моей книги. — У нас завтра тоже тест, - тихо объяснил он.

— И я не понимаю…

Так он для этого пролез сюда и напугал меня до смерти? Потому что не понимает Исчезающие Заклинания? Да что такое с этим мальчишкой?

— То есть, ты хочешь, чтобы я тебя подтянула, чтобы ты мог сдать? — спросила я со скептицизмом.

— Если можешь, — немедленно ответил он и тут же понял, как быстро это произнес, потому что немного замедлил свой тон. — Я имею в виду, если ты не занята, конечно.

Да, Скорпиус Малфой, я занята. Ты не видишь, что я сама пытаюсь учиться? Почему ты думаешь, что я должна тратить время, чтобы помочь тебе с экзаменом, к которому ты должен был подготовиться сам сто лет назад?

— Я учил всю неделю, — сказал он ни с того, ни с сего. Легилименция? Вряд ли… — Я просто не понимаю. И я не могу провалить, отец меня убьет.

Ну, значит, по крайней мере, есть хоть один человек в школе, чьи родители (или родитель) беспокоятся об оценках своего ребенка. И это Скорпиус Малфой. Кто бы мог подумать?

— Я едва прошел минимум на пробных СОВах по трансфигурации, — продолжает он, и я не понимаю, почему он мне это говорит. — У меня просто не получается правильно.

— И ты хочешь, чтобы я помогла? — снова спрашиваю я, и он смотрит на меня, будто я поймала его на том, чего он не должен был делать.

— Если бы ты могла… — тихо говорит он. — Я имею в виду, я был бы благодарен.

— Хорошо, — что я сказала? — Я помогу, — почему я отодвигаю ему стул?

Скорпиус садится, и, скажу я вам, он чем-то напуган до смерти, хоть я и понятия не имею, чем. Я не слишком хорошо его знаю, в основном я могу сказать, что он наполовину сведущ в зельях, арифмантике и астрономии (единственные уроки, на которые мы ходим вместе); он никогда не разговаривает, а когда все-таки говорит, то его еле слышно; он приличный игрок в квиддич; он очень богат; и вся моя семья ненавидит всю его семью.

Вот и все, в двух словах.

— Э, спасибо, — заикается он, — что помогаешь… Я правда благодарен…

Я пожимаю плечами:

— Нет проблем.

Что я несу? Он нарушил покой в моем святилище!

— Ты пропустила обед?

Постойте, что? Откуда он знает? Это становится пугающим.

Скорпиус тут же осознал, что выглядит любопытным маньяком, потому что он сразу же выпрямился и быстро начал отвечать:

— Я хотел спросить там, но тебя не было.

— Я была тут, училась, — медленно сказала я и посмотрела на него со всем возможным подозрением. Интересно, может его послали ко мне с секретной миссией попытаться меня убить или типа того? А что? Я должна всех подозревать, меня однажды похитили и промыли мозги, не помните? Это для моей же безопасности.

— Я так и понял, — нервно бормочет он. — Поэтому я сюда и пришел, — он старательно избегает моего взгляда, пока ставит сумку на стол и начинает в ней копаться. Он достает оттуда что-то, что оказалось бутербродом с ветчиной, завернутым в салфетку, — Я подумал, ты будешь голодна.

Я секунду ничего не говорю и просто смотрю на сэндвич. Наконец, я беру его (хотя и не собираюсь есть — похитили, промыли мозги, всех подозревать, помните?):

— Ты довольно странный, ты знаешь это? — прямо спросила я.

Он выглядит напуганным, и, скажу я вам, это не та реакция, которую он ожидал, предлагая обед.

— Извини, — бормочет он и тут же прячет взгляд под стол, затем поднимает руку и неловко взъерошивает свои волосы.

— Нет, я не пытаюсь быть грубой, — объясняю я. — Ты просто… отличаешься… от большинства людей здесь, я имею в виду, — я не знаю, что я несу. Мой рот живет отдельно от моего мозга.

— Я знаю, — снова бормотание.

— Так твой папа действительно переживает из-за экзамена по трансфигурации или это у тебя такое тайное желание преуспеть?

— Нет, он волнуется, — отвечает Скорпиус. — Я не должен провалиться, поверь мне, — он, наконец, смотрит на меня, и я снова замечаю, что он довольно симпатичный. Особенно волосы хороши — немного длинноваты. Но ему это помогает — позволяет спрятать глаза, когда он не хочет смотреть на людей.

— Я тоже не должна, — говорю я, кивая. — Поверь мне.

И тут Скорпиус смеется. Это странно. Я не уверена, что когда-либо раньше слышала это от него. Он не выглядит как кто-то, кто может смеяться, потому что не уверена, что он хоть раз в жизни слышал хотя бы одну шутку. Но вот он тут, смеется. Одну секунду, во всяком случае.

— Да, верно, - бормочет он. — Как будто тебе нужно волноваться об этом…

— Эй, слушай, — я сажусь и заставляю его посмотреть на меня. — Я должна об этом волноваться, как и все остальные.

— Да, потому что существует такая реальная опасность, что ты провалишься.

Так он еще и саркастичный? Он смеется и пытается (тщетно) быть ироничным? Интересно.

— Существовала бы, если бы я вела себя как остальные идиоты и игнорировала причину, по которой мы находимся в школе, — твердо сказала я.

Скорпиус просто смотрит на меня с секунду так, что я начинаю чувствовать себя неудобно, и вдруг меняет тему:

— Так я слышал, твой дядя придет учить нас Защите на следующей неделе?

Что? Я даже сказала это вслух:

- Что?

Скорпиус определенно поражен, что я так удивлена, потому что он немного пожимает плечами, что явно свидетельствует о том, что он не хотел меня изумить и понятия не имеет, почему так произошло.

— Я только что слышал на обеде, — он снова пожимает плечами. — Может это и неправда.

О, я сомневаюсь, что это неправда. Каждую пару лет у нас есть уроки с Рассказами о Войне… или с Рассказами Авроров… или с Рассказами С Прошлой Пасхальной Вечеринки. Это просто ужасно.

— Восхитительно, - ядовито произношу я, хмурясь достаточно, чтобы мое настроение стало заметно.

— Я так понимаю, это нехорошо? — тихо спрашивает он.

Это нехорошо.

Мягко сказать, что это худшая вещь, которую только можно вообразить по отношению ко мне и моим кузенам. Это стеснительно и странно, и мы это всей душой ненавидим. Я уверена, даже дядя Гарри это ненавидит, но я думаю, он чувствует себя обязанным школе, поэтому, когда его просят показаться, он приходит. Но так как я его знаю, могу заверить, он не прыгает от радости, когда стоит перед классом и жужжит о том, как он стал знаменитым, потому что, конечно, он не наслаждается своей славой. А вот все остальные наслаждаются. Каждый раз, когда он приходит в школу, для всех остальных любимый день года. Все приходят на урок, никто не прогуливает, все слушают, никто не просыпает… Это смешно, если вы меня спрашиваете.

— А тебе бы хотелось, чтоб твой дядя заявился в школу преподавать? — спросила я.

Скорпиус лишь отвечает:

— У меня нет дяди.

— Повезло, — бросаю я, все еще продолжая ехидничать. На самом деле я не представляю жизни без моих дядюшек, хотя я отчаянно хотела представить. Ни дядь, ни теть, ни кузенов… Нет огромной семьи, которая постоянно лезет в твои дела и раздражает тебя.

Звучит как сбывшаяся мечта.

— Это не здорово, — тихо говорит он. — У меня и кузенов нет.

— Я бы сделала сальто назад, если бы у меня не было кузенов, — он приподнимает бровь, и я качаю головой. — О’кей, не сделала бы, — поправляю я себя. — Но только потому, что не умею делать сальто назад.

Он снова смеется. Это действительно странно. Интересно, может, он забыл, что ему нужна помощь с Исчезающими? Он весело смотрит на меня, и это с одной стороны страшновато, а с другой - немного радует (хотя я не понимаю, почему так реагирую).

— Ну, так ты хочешь учиться или нет? — жестко спрашиваю я, доставая свою палочку и выпрямляясь.

Скорпиус резко прерывает смех и тоже выпрямляется. Он достает свою палочку и кладет маленький орех на парту перед нами. Без каких-либо колебаний я говорю:

— Эванеско! — и орех исчезает.

Скорпиус хмуро смотрит на пустую парту и издает тяжелый вздох. Я лезу в карман джинс и достаю кнат. Ставлю его перед ним и машу ему, чтобы попробовал. Выглядя так, будто изо всех сил пытается сконцентрироваться, Скорпиус вздыхает и машет палочкой:

— Эванеско.

Ничего не происходит.

— Ты неправильно это говоришь, — говорю я, стараясь быть мягкой, но указать на ошибку. — Ты делаешь ударение на «ко», но дожен выделить «эс», чтобы это прозвучало достаточно длинно.

Скорпиус лишь смотрит на меня, приподняв брови, но, тем не менее, следует моему совету и говорит:

— ЭванЭСко!

Кнат немного светлеет, но все еще лежит перед нами.

— Следи за своим запястьем, — продолжаю я. — Помни - легкий взмах и рывок, — я бездумно хватаю его за руку и делаю нужное движение. Он смотрит на меня так, будто он в шоке, так что я неловко выпускаю его руку.

Но потом, с легким взмахом, рывком и правильно произнесенным словом, Скорпиус говорит:

— ЭванЭСко! — и кнат исчезает.

Он выглядит немного довольным собой, и я не могу не улыбаться.

— Спасибо, — мягко говорит он.

Я пожимаю плечами, усмехаясь, и говорю:

— Ну, хоть твой папа тебя не убьет.

Скорпиус кивает, на его лице странная улыбка:

— Да… Хоть это…

========== Глава 15. Джеймс Поттер Второй ==========

Джеймс Поттер. Второй.

Это я. На самом деле в конце моего имени не стоит «II», но я иногда ставлю, просто чтобы дать людям знать, что я жив, а не мертв. Мой предшественник (Джеймс Поттер Первый) мертв уже много-много десятилетий. Я просто хочу дать людям понять разницу прежде, чем они начнут путать и путаться.

Я очень похож на первого Джеймса Поттера вообще-то, во всяком случае, так мне сказали. На самом деле осталось немного живых людей, у которых было бы достаточно прав сказать, что они знают, каким был первый Джеймс Поттер, потому что вся его семья и все его друзья погибли в Первой и Второй войне. Даже у моего отца таких прав нет, потому что знал он Джеймса Поттера Первого всего год и вспомнить об этом ничего не может. Но, думаю, пока он рос, вокруг было достаточно друзей его отца, чтобы рассказать ему, каким был его папа и тому подобное. А еще меня назвали в честь Сириуса, которого папа знал, и я вроде на него тоже чем-то похож. Полагаю, это хорошо, что я похож на тех, в честь кого меня назвали. Они, наверное, оба были бы ужасно разочарованы, если бы так назвали моего брата, который опозорил бы их имена, став гребаным нервным лузером. Уверен, что Джеймс Поттер (первый) и Сириус Блэк (единственный) чертовски рады, что это я тот, кто заслужил эти имена, а не тощий маленький придурок, который лажает по жизни, а именно — Альбус Северус Поттер.

Мы с братом в настоящее время не очень ладим. На самом деле, ему чертовски повезло, что я его еще не убил. Единственное, почему я этого не сделал, так это потому, что у моей мамы найдется, что по этому поводу сказать, а мне не улыбается сидеть и слушать нотацию на тему «Почему нельзя убивать своих братьев». Я просто не могу поверить, что он такая сволочь. Он внезапно отрастил себе пару яиц и решил вдруг, что может меня не уважать и вообще быть маленьким говном. Ну и отлично. Может светить своим маленьким префектским значком сколько хочет, это не изменит того факта, что я могу надрать его задницу, когда только захочу, и я это сделаю.

Хотя на этой неделе не получится.

Если вы не слышали, у нас тут Неделя Гарри Поттера В Хогварте. Ну, то есть, не в прямом смысле. Я имею в виду, они на самом деле не назвали это так или типа того, но смысл в этом. Мой папаша заявится, чтобы провести тут недельку, обучая нас Защите от Темных Сил, и поэтому вся школа свихнулась. Даже некоторые учителя превратились в тупых любителей знаменитостей. Над входом даже висит идиотский баннер «Добро пожаловать домой, Гарри Поттер». Добро пожаловать домой. Определенно, тот, кто делал этот баннер, не в курсе, что у него уже есть дом. В Сейнт-Албане. И жена. И трое детей. Это тупо, серьезно, так и есть.

И папа этого терпеть не может. Он ненавидит, когда люди устраивают такую вот суету. Я даже не понимаю, зачем он вообще потрудился соглашаться приехать сюда и провести эту херню, но, думаю, он считает, что это его обязанность или вроде того, хоть я и не понимаю, почему. Он с этим справляется, впрочем, по крайней мере, может скрыть свое презрение к увивающимся вокруг него людям и вести себя с ними вежливо и уважительно. Не думаю, что у меня хватило бы терпения, так что хорошо, что это мой отец, а не я.

Я ненавижу, когда он сюда приезжает. Это так раздражает, стесняет и надоедает очень быстро. Я в этом не одинок — Ал и Лили тоже это терпеть не могут, как и мои кузены. Я думаю, папа это знает и поэтому еще меньше хочет здесь появляться. Папа делает многое, чтобы подействовать мне на нервы, кроме одного — не старается нас нарочно опозорить. Вот одна из причин, почему я на самом деле не знал, кто в действительности такой Гарри Поттер, пока не пошел в Хогвартс. Они с мамой всегда старались держать нас подальше от этого, так что я даже не представлял себе всего величия, пока не начал об этом читать и слушать истории от людей в школе. Папа старается не вмешивать нас в это и поэтому, думаю, чувствует себя еще более виноватым, когда появляется тут раз в пару лет для всего этого дерьма.

Я его еще не видел, но, думаю, он уже прибыл этим утром. На завтраке его видно не было, но зато была уйма восторженных шепотков «Он уже здесь?», «Ты его видел?» и «Ах, как бы я хотел, чтоб у меня сегодня была Защита».

Ну, у меня она сегодня первым уроком, кстати. И сказать, что я бы этого не хотел, было бы огромным преуменьшением. Я бы точно прогулял, конечно, да вот только отец сразу заметит мое отсутствие, когда начнет проверять, кто пришел. Я имею в виду, что раз он так хорошо меня знает, будет трудно убедить его, что он меня просто не заметил.

Я иду туда как можно медленнее. Кабинет Защиты не так уж далеко от Большого Зала, но я выбрал самый длинный, из возможных, путь к нему, отсрочивая неизбежное как можно дольше. Брэмптон и Эллиот идут со мной, они оба хотят попасть туда побыстрее, скажу я вам, но, конечно, они этого вслух не скажут, потому что оба знают, что будут выглядеть как придурки. Вместо этого они идут и обмениваются взглядами за моей спиной.

Как оказалось, мы опоздали. Уроки должны начинаться ровно без пятнадцати девять, а уже 8:53, когда мы, наконец, доходим до двери. Я знаю, какой точно час, потому что посмотрел на часы перед тем, как войти в класс. Все остальные уже там, и, конечно, все столпились в первых рядах, оставив задние парты пустыми. Что меня совершенно устраивает. Я неудачно пытаюсь избежать отцовского взгляда, пока проскальзываю за заднюю парту и тяну Брэмптона с Эллиотом за собой. Он ничего не говорит, но, судя по взгляду, он вовсе не оценил того, что я заявился на его урок с опозданием.

— Ну, раз уж мы все здесь, — многозначительно сказал он, — давайте начнем.

Все тут же заткнулись, жаждя услышать, какую историю он собирается нам поведать. Просто сборище идиотов. Фу, ненавижу их всех. Папа будто бы не заметил их любопытства или потому, что привык, или думает, что это нормально для урока. Если он верит во второе… Ну, тогда он явно не самый умный на земле.

Он становится перед столом и садится на его краешек, выглядя удивительно расслабленным, а не таким нервным и раздраженным, как обычно.

— Итак, — начал он, сжимая руки перед собой, — раз уж это класс уровня ПАУК, я думаю, вы все осведомлены о Непростительных и тому подобном, верно? — раздался всеобщий гул согласия, и мне приходится приложить усилия, чтобы держать голову прямо. Похоже, у нее появилась собственная воля, и она хочет упасть прямо на парту.

— Просто, чтобы освежить память, кто мне назовет какое-нибудь?

Куча рук, которая взлетела ввысь — это просто позор. Никто в этом классе никогда не жаждал отвечать на вопросы. Даже Брэмптон и Эллиот (которые вроде бы должны быть на моей стороне) жадно подняли руки. На самом деле я вообще в классе единственный, кто не вызвался ответить, хотя, конечно, вопрос не трудный.

Папа вызвал Алексу Гэйли.

— Я могу назвать все три, — пылко пропищала она, и тупая улыбка, прилипшая к ее лицу, хорошо различима даже отсюда, сзади.

— Одного будет достаточно, — сказал отец, не сдвигаясь с места у первой парты.

Алекса кивнула, хотя я представляю, как она разочарована, что не может показать все свои способности.

— Империус, конечно, — четко сказала она. — Это наиболее часто используемое, по крайней мере, из тех, об использовании которых стало известно.

Папа кивнул:

— Верно. Империус часто используется как отговорка, когда человека ловят на преступлении или проведении темномагических ритуалов. Нельзя сказать, что каждый раз, когда пытаются так оправдаться, ложь… Но иногда случается…

Рука Алексы снова взлетела в воздух, и папа остановился, чтобы вежливо ее выслушать:

— Простите, сэр, — оживленно сказала она, — но как вы определяете, использует ли человек Империус просто как отговорку или он действительно был под заклятием?

— Это отличный вопрос, и я на самом деле рад, что вы его задали. Вы можете только представить, я уверен, сколько арестованных могут просто сказать, что их прокляли, и они были вынуждены против своей воли совершить то, что привело к их аресту. Но, как вы, наверное, понимаете, это не всегда так.

— Вы часто такое видите, верно? — на этот раз вопрос задал Майкл Поллард, и папа внимательно его осмотрел. Папе не очень нравится Майкл Поллард, потому что он то, что папа называет «дурным влиянием». Типа Майкл негативно влияет на мой характер. Папа так думает вообще-то потому, что на третьем курсе я обвинил его после одного из своих наказаний, так что это не вина Майкла, что у отца сложилось о нем такое мнение. К счастью, отец не позволяет своим чувствам отразиться на его лице и отвечает на вопрос:

— На самом деле, мы больше не видим такого часто, потому что это очень легко проверить. Когда кто-то теперь защищается так, очень легко доказать, правда это или нет. Конечно, мы только недавно усовершенствовали этот процесс, а вот раньше это было так легко и недоказуемо, что очень многие часто использовали эту отговорку. Особенно после войны.

Все выпрямились.

Им всем хочется послушать военных историй, потому что они думают, что они интересные и потрясающие, и, хотя они засыпают на тех же самых страницах на Истории Магии, когда рассказывает Гарри Поттер, все стараются быть бодрыми и внимательными. Вы, наверное, думаете, что я знаю все эти истории наизусть, но на самом деле я знаю не больше, чем все остальные в этой комнате. И я не хочу. Эти истории меня всегда утомляют, не говоря уже о том, что они заставляют меня чувствовать себя неполноценным.

Быть сыном Гарри Поттера — значит делить с ним все плюсы и минусы его жизни. Плюсы включают в себя, конечно, славу, деньги, девочек, вешающихся тебе на шею… Минусы же — это чувство постоянного давления этого наследия, повторить которое тебе не суждено. Я не мой отец и никогда не буду моим отцом. Даже если бы появился новый Темный Волшебник, угрожающий миру, я не могу пообещать, что буду одним из первых, кто бросится с ним сражаться. Смерть меня тоже не особенно привлекает, так что мне лучше было бы не присоединяться ни к одной из сторон, а просто спрятаться где-нибудь с хорошенькой девочкой и бочонком огневиски. Это звучит интереснее, чем решение предложить себя на заклание, знаете ли.

Папа рассказывает историю о Пожирателях Смерти, которые объявили, что были под заклятием Империуса, когда работали на Волдеморта, после того, как кончилась война. Он быстренько пробежался с нами по Истории Поттера, которая включает в себя тот факт, что он пошел в авроры, когда ему было едва восемнадцать, и что поэтому он наблюдал за судами над многими из этих людей. Я перестал слушать, когда он начал рассказывать о том, скольких освободили из тех, которых, как он думает, следовало осудить:

— Зная то, что мы знаем теперь, было бы очень легко доказать, что они лгали…

И… Тут я отключился.

Я провел следующий час и еще пять минут, считая царапины на моей деревянной парте. Я едва слышал голос моего отца, когда он задавал нам эссе на двенадцать дюймов о том, как найти следы применения Империуса на людях, но я быстро очнулся, когда люди начали собираться. Обычно, когда урок заканчивается, все запихивают книги в сумки и бегом уносятся из класса как можно быстрее, но сегодня люди стараются не торопиться. Никто не собрался заранее, и никто не жаждет поскорее выскочить в коридор. Я встал вместе с Брэмптоном и Элиотом, которые записывали домашнее задание (вот и хорошо, потом мне понадобится), и мы готовы убираться. Но, когда я закинул сумку на плечо, я услышал хорошо знакомый голос, зовущий меня по имени. Это мой отец, конечно, и он машет мне, веля подойти к нему.

Я простонал про себя, но сказал друзьям идти без меня. Все остальные с любопытством смотрели, как я неохотно подошел к своему отцу у учительского стола. Но так как никто не хочет слишком уж бросаться в глаза, из кабинета все, наконец, выходят.

— У тебя есть важная причина, по которой ты опоздал на урок?

Ладно, я должен был знать, что это случится… Но, если честно, если у меня проблемы из-за опоздания, то разве не правильнее было, если бы Брэмптон и Эллиот разделили их со мной? Они опоздали так же, как и я, в конце концов.

Я, конечно, этого не говорю, а просто пожимаю плечами и отвечаю:

— Не особенно.

— Значит, у тебя такая привычка — опаздывать на все уроки?

— Нет.

Он приподнимает брови:

— Значит, только на этот?

— Нет… Пап, что ты хочешь мне сказать? — спросил я, потому что меня уже начало тошнить от этого разговора.

— Я хочу, чтобы ты объяснил мне, почему ты считаешь для себя допустимым являться на уроки, когда тебе угодно. Я хочу, чтобы ты сказал мне, что ты действительно хотя бы отдаленно серьезно относишься к своему образованию.

Он не шутит. Он использует такой тон обычно, когда он на что-то тайно зол, и хочет, чтобы я это понял.

Я легко вздыхаю и смотрю ему прямо в глаза.

— Я отношусь к своему образованию отдаленно серьезно, — медленно и со значением сказал я.

— Джеймс, это не шутка, — говорит он сурово (я же сказал, что он не шутит). — Ты не имеешь права считать, что можешь приходить на урок, когда тебе только захочется.

— Ну, хорошо хоть мне вообще хочется, верно?

— Если ты не перестанешь валять дурака, ты не закончишь школу.

И он имеет наглость говорить об окончании школы. Ну, раз ему так хочется…

— Ну, если и не смогу… У тебя же получилось, верно? Вот ты, стоишь тут в Хогвартсе и учишь, а ведь ты даже не сдавал ПАУК.

Но папа на это не ловится:

— Не приплетай сюда меня. Мы говорим о тебе, а не обо мне.

— Бывает же еще… — бормочу я, но по тому, как он схватил меня за руку, понимаю, что он меня прекрасно слышал.

— В следующий раз, когда ты опоздаешь на мой урок, — сказал он тихо, — будь готов к тому, что тебе придется объяснить свое опоздание перед всем классом. И тебе бы лучше надеяться, чтобы объяснение было удовлетворительным.

— Хорошо, — сказал я, одергивая руку. Он меня иногда бесит. — Господи, почему тебя вообще это волнует? — я знаю, я ступил на тонкий лед, но в настоящий момент я не могу остановиться.

— Потому, — отвечает он, не колеблясь, — что я твой отец, и это моя обязанность — беспокоиться.

— Ну, тогда тебе не стоит забивать этим свою драгоценную голову, — огрызаюсь я. — У меня в школе все отлично.

— Я надеюсь, что так, — холодно ответил он. — Потому что иначе у нас будут серьезные проблемы.

Я знаю, о чем он, и я попытаюсь его заставить в этом признаться. Он не признается, конечно, но мы не можем этого оставить:

— Ты все еще злишься из-за квиддичной команды?

Оба моих родителя предпочитают младшего брата, и это настолько очевидно, что они могли бы уж это признать. Они оба злы на меня за то, что я вышвырнул Ала из команды, но я уверен, никто из них не знает о том, какой у него сволочной характер в последнее время…

Отец смотрит мне прямо в глаза, когда говорит:

— Это не имеет отношения к квиддичу, но, если окажется, что из-за него ты не успеваешь прийти на уроки вовремя, возможно, нам придется пересмотреть твое расписание.

Теперь он бросает вызов мне. Я смотрю на него, пытаясь прочесть его чувства по лицу. Я сомневаюсь, что он серьезно, но я в этом не уверен. Все те прошлые разы, когда у меня случались проблемы, он никогда не угрожал мне квиддичем. Но, определенно, он не серьезно.

— Это не из-за него, — спокойно отвечаю я, не желая позволять ему наслаждаться победой, но и не желая проверять, как далеко он зайдет, если он серьезен.

Отец кивнул:

— Это хорошо. Потому что, если бы это мешало, поверь мне, мне не составило бы труда с этим разобраться.

— Это не проблема, — повторяю я. — Я просто поздно ушел с завтрака, поэтому я опоздал, — он не посмеет отобрать у меня мой квиддич.

Он снова кивает и начинает собирать бумаги на столе.

— Еще кое-что ты должен узнать, — медленно начинает он. — Шеклболт планирует уйти на пенсию с позиции министра в этом году.

— Почему? — Кингсли Шеклболт был министром магии с самого моего рождения. Я не могу представить никого другого на его месте.

— Он несколько состарился и, полагаю, хочет провести остаток жизни в спокойствии.

Мысль пришла мне в голову почти в ту же секунду:

— О господи! Ты же не собираешься этого делать, верно?

— Что делать?

— Быть министром…

Он качает головой, и я вздыхаю с облегчением. Пока спустя секунду он не произносит:

— Гермиона собирается. То есть, она собирается выставить свою кандидатуру. Будут выборы, конечно.

Что? О, дерьмо. Я смотрю на него с неверием, и, скажу вам, он несколько шокирован моей реакцией.

— Она что, так сильно ненавидит своих детей? Я имею в виду, Роуз, конечно, заноза в задни…

— Почему ты думаешь, что, чтобы захотеть стать министром магии, надо ненавидеть своих детей?

— А почему еще она хочет провести их через это? — Он что серьезно? Он правда не видит тут проблему? — Она поломает их жизни, если станет министром!

Очевидно, отец не понимает. Определенно, он не понимает, что оказаться ребенком министра магии — худшее, что может случиться с подростком именно сейчас, когда у него проблемы с жиром и прыщами. Я ненавижу Роуз так же сильно, как и второго ребенка, но даже я не пожелал бы ей такого. Или Хьюго. Не говоря уже о бедном, беззащитном Лэндоне, которому придется расти и жить с этим всю жизнь!

— Роуз и Хьюго уже знают?

Отец качает головой:

— Не то чтобы я знал. Она просила меня поговорить об этом с тобой.

— Скажи ей, чтобы она этого не делала, — твердо сказал я. — Пожалуйста, скажи, чтобы она этого не делала.

Папа просто смотрит на меня. На его лице растерянность, но он внимательно меня разглядывает. Наконец, он решает сменить тему и говорит:

— Ты опоздаешь на следующий урок. Я не хочу, чтобы ты опоздал на два урока в один день.

— Папа, — быстро сказал я, — я серьезно. Роуз просто спятит…

— Что ж, это касается Роуз и ее родителей, — но я вижу, что он начинает сомневаться.

— Скажи ей, что это плохая идея. Папа, пожалуйста.

— Иди на урок, Джеймс, — говорит он, игнорируя меня.

Я сдаюсь. Отец не хочет меня слушать — как будто это что-то новенькое. С громким вздохом и недоверчивым покачиванием головы, я ухожу и направляюсь на Прорицания. В этот момент Прорицания не кажутся мне столь безумными в сравнении с идеей моей тетки стать министром магии.

Пожалуй, хорошо, что папа здесь на этой неделе. Он сможет поймать Роуз, прежде чем та спрыгнет с Астрономической башни. Это только вопрос времени, когда она помчится в том направлении, когда услышит о планах своей матери.

И, в конце концов, не думаю, что самоубийство дочери может хорошо отразиться на чьей-либо политической кампании.

========== Глава 16. Ал. Девчонка Поттер ==========

Все в замке слышали крик Роуз.

Я уверен, даже мой дядя Чарли в Румынии слышал его.

Вот насколько громким он был.

Сказать, что Роуз иногда может несколько драматизировать, будет большим преуменьшением. Когда она захочет, она может быть самым сверх-драматизирующим человеком, которого я в жизни встречал. Роуз не может этого изменить, конечно. Она полностью (но не слишком) совершенная помесь своих родителей, а так как у них обоих есть склонность слишком остро реагировать на определенные вещи, то…

Ее мама сообщила новости в письме. Я потом слышал (от разных людей), что мой отец вообще-то сказал об этом Джеймсу раньше всех остальных. И, конечно, Джеймс не потрудился никого предупредить, так что Роуз обнаружила из письма, что ее мать планирует выставить свою кандидатуру на пост министра магии. И, позвольте мне сказать, отреагировала она не слишком хорошо…

Она заорала, будто ее убивают, и, я уверен, некоторые действительно подумали, что это так. Вся наша общая гостиная замерла, и каждый остановился, несмотря на то, чем был занят, и обернулся посмотреть на нее. Моей первой мыслью было, что кто-то умер, поэтому я немедленно запаниковал и спросил, что не так.

— Моя мать хочет стать министром магии!

Выражение ее лица, когда она проверещала это, было воистину забавным. Конечно, я не счел это прямо-таки ужасно смешным в тот момент, ведь у меня едва не случился инфаркт, потому что я думал, что кто-то умер. Я сказал ей это, но она ответила, что она предпочла бы умереть, чем быть дочерью министра магии.

После этого я уже не болтал.

Она, в конце концов, схватила письмо, схватила меня, и мы вдвоем пошли искать моего папу, который оказался с моим крестным в его комнате. Оба были наполовину пьяные (возможно даже больше, чем на половину), и им определенно не положено было находиться в таком виде в школе среди студентов. Думаю, это хорошо, что это всего лишь я и Роуз, потому что и папа, и Невилл, казалось, были чрезмерно рады жизни.

Пока, конечно, Роуз не начала снова орать.

Эта девчонка умеет наорать. Это еще мягко сказано. Она горластая. И визгливая. И имеет склонность к небольшой истеричности…

— Что это за херня?

Она, блин, чуть не ударила моего отца прямо по лицу, когда ткнула в него пергаментом, и папе даже не пришлось читать письмо, чтобы понять, что там. Успокоить Роуз ему не удалось, кстати. Она уже сорвалась, поэтому продолжила орать…

— Почему она пытается испортить мне жизнь?

И это все продолжалось и продолжалось. Папа даже немного рассердился и сам на нее чуток наорал, говоря, что ей пора вырасти и хватит драматизировать и быть такой эгоистичной. Это было удивительно, конечно, потому что папе обычно удается держать себя в руках с Роуз и успокаивать ее, когда она начинает вот так себя вести. Роуз, конечно же, это ни капли не впечатлило. Ее никогда особо не волнует, когда на нее кричат или даже наказывают, мы с ней в этом противоположности. Когда мы были маленькими, и нас ловили на чем-то, что мы делать были не должны, меня можно было остановить, просто сузив глаза… а вот Роуз, наоборот, стоило только получить предупреждение «сделай это еще раз, и тебе конец», как она не просто повторяла снова, но делала это явно и нарочно и просто смотрела прямо в глаза тому, кто угрожал поколотить ее. Она не изменилась за эти годы, так что, когда папа повысил на нее голос, он тем самым дал ей повод взбеситься еще сильнее.

Официальный пресс-релиз вышел на следующий день. И газеты, конечно же, с ума посходили.

Некоторые статьи были милые:

Гермиона Уизли, герой прошедшей войны, объявила о намерении выставить свою кандидатуру на предстоящих выборах министра магии. Старший советник Отдела обеспечения магического правопорядка объявила во вторник о своих планах занять кресло, освобождающееся после ухода министра Кингсли Шеклболта на пенсию следующей весной.

Миссис Уизли начала административную карьеру в Отделе регулирования магических популяций и контроля над ними, где работала тринадцать лет и добилась впечатляющих результатов. Больше всего она известна своей работой над Доктриной Освобождения Домовых Эльфов, которую она собственноручно составила и за которую неустанно боролась. Позже она приняла предложение о переходе в Отдел обеспечения магического правопорядка, где зарекомендовала себя бесценным сотрудником за последние девять лет работы. Как Старший советник, она наблюдает за всеми аспектами работы законодательного отдела.

Она замужем за аврором и товарищем по оружию в войне, Роном Уизли. У пары трое детей. Их дочь Роуз (пятнадцать лет) и сын Хьюго (тринадцать лет) посещают Школу Чародейства и Волшебства Хогвартс. Их младший сын Лэндон (два года) обучается на дому родителями. Мистер и миссис Уизли так же являются ближайшими друзьями Гарри Поттера и крестными родителями его старшего сына.

Если миссис Уизли выиграет выборы, она станет первым в истории маглорожденным министром магии так же, как и первой женщиной-министром. Очень многие предполагают, что она станет тем самым изменением, в котором так нуждается министерство, чтобы, наконец, начать работать, как единое целое.

Некоторые… не очень:

Старший сотрудник министерства, Гермиона Уизли, объявила во вторник о планах выставить свою кандидатуру на выборах нового министра магии, когда нынешний министр Кингсли Шеклбот уйдет в отставку следующей весной.

Миссис Уизли, конечно же, наиболее известна своим участием в войне в качестве близкого друга Гарри Поттера. Она скрывалась вместе с мистером Поттером и смогла таким образом избежать обязанности зарегистрироваться как маглорожденной согласно закону, действующему в момент ее исчезновения. С тех пор она прославилась как осыпанная наградами героиня войны, несмотря на то, что имеется крайне мало свидетельств ее истинных действий, совершенных для уничтожения Волдеморта.

Близкие отношения с Гарри Поттером позволили ей сделать головокружительную карьеру в министерстве магии. Она поступила в Отдел регулирования магических популяций и контроля над ними еще до того, как ей исполнилось двадцать, заняв должность, на которую традиционно назначали более опытных магов. Занимая этот пост, она боролась за права существ, которых считала угнетаемыми, наиболее известна Доктрина Освобождения Домовых Эльфов - декрет, который освободил всех домовых эльфов Британии, большинство — против их же собственной воли. Когда миссис Уизли устала от этой работы, она перешла в более высококотирующийся департамент и получила высокую должность в Отделе обеспечения магического правопорядка, несмотря на то, что ранее женщина заявляла, что никогда не будет работать в этой сфере, потому что она хочет делать для мира что-то хорошее. Но высокая должность и приличная прибавка к зарплате, несомненно, позволили ей забыть о своих предыдущих намерениях.

Миссис Уизли снова попала в свет софитов три года назад, когда ее дочь, тогда двенадцатилетняя, была похищена из собственного дома, пока родители находились в нескольких метрах от нее. Девочка была найдена, и миссис Уизли санкционировала громкий широко освещаемый судебный процесс над теми, кого сочла виновными, несмотря на то, что ее дочь выступила со свидетельством защиты в пользу обвиняемых.

Ее наиболее заметными деяниями в Отделе обеспечения магического правопорядка стал крестовый поход во имя лишения чистокровных магов и ведьм прав и привилегий традиционно им полагающихся. Она сделала карьеру, пытаясь ущемить их в правах и добиться особых привилегий для маглорожденных и сквибов, несмотря на то, что сама уже два десятилетия замужем за чистокровным волшебником.

Это, впрочем, неудивительно, потому что миссис Уизли всегда была довольно амбициозна и внимательно следила за тем, чтобы оказаться в компании людей, способных поспособствовать ее карьере. Когда она была еще подростком, как стало известно, она состояла в постыдной связи с Гарри Поттером и легендарным игроком в квиддич Виктором Крамом. Все, кто знают миссис Уизли не один год, могут засвидетельствовать ее неуемную жажду достижения новых и новых вершин.

Миссис Уизли, несомненно, фаворит предстоящей предвыборной гонки, учитывая ее хорошо известное имя и крепкие связи в министерстве. Если она победит, то станет первой маглорожденной и первой женщиной, когда-либо занимавшей пост министра магии, что даст ей еще больше власти продолжить личную войну против ведьм и волшебников с лучшей родословной, чем у нее. Правда можно быть уверенным, что она сделает исключение для своего мужа и его семьи, используя и защищая его чистокровный статус.

Я даже не знаю, что эта хрень вообще значит.

Я имею в виду, ну, я знаю, что есть люди, которые недолюбливают некоторых, а то и всех, членов моей семьи, но все равно странно читать такие вещи. Я не знаю, откуда люди берут едва ли половину того, что они тут пишут. Ни за что и никогда тетя Гермиона и мой папа не состояли бы в «постыдной связи», и я очень сомневаюсь, что у нее что-то было с Виктором Крамом. Ну и то, что она использует родословную Уизли для своей карьеры и что она только ради этого вошла в эту семью. Это просто тупо, правда, не понимаю, людям больше заняться нечем, кроме как сидеть и выдумывать ложь?

Роуз читает все эти статьи, и, конечно, с каждой новой опубликованной бесится все больше и больше. Сегодня утром еще одна совсем новая в Ежедневном Пророке, который я быстро прочитал и спрятал от нее. Чем дольше я буду прятать газеты, тем лучше. Нет никакого смысла подстрекать ее. К счастью, Роуз отвлеклась и не заметила. Она мазала масло на тост с таким остервенением, что он раскрошился, и постоянно бормотала себе под нос, как она не хочет идти на Защиту.

Да, она у нас первым уроком. Охренительно фантастично. Я не подпрыгиваю от счастья, когда говорю это, кстати. Мне не нравится, когда папа заявляется сюда преподавать, а в этом году все еще хуже, потому что я подозреваю, у него были скрытые мотивы быть здесь (чтобы убедиться, что Роуз не отравилась), хоть он этого и не признает. Но, все есть так, как есть, поэтому я иду в класс после завтрака, пытаясь как можно меньше об этом думать. Роуз идет рядом со мной, все еще бормочет себе под нос, и настроение у нее плохое.

Я удивился, что мы оказались первыми, кто пришел. Кроме нас в кабинете были только Аллен и мой папа. Аллен не старается скрыть, что он пялится на Роуз, но мы его просто игнорируем. Папа подходит поболтать и садится на парту перед нами.

— У вас обоих сегодня просто восхитительное настроение, — сказал он, и, наверное, он только наполовину шутит.

— Еще рано, — сказал я, глядя на Роуз, которая ужасно нахмурилась и уставилась в никуда.

Папа тоже это заметил и щелкнул пальцами перед ее лицом, чтобы убедиться, что она нас слушает.

Роуз лишь хмуро уставилась на него.

— Ого, ты сегодня дружелюбна, — саркастически заметил он.

Она только посмотрела:

— Я хочу вернуться в свою постель, — ровно сказала она.

— Ну, — поджал папа губы, — это просто ужасно.

— Ты не имеешь права говорить со мной с сарказмом, — веско сказала Роуз. — Не после того, как ты состоял с моей мамой в постыдной связи, — она не серьезно, но и не совсем шутит, просто ищет оправдание своему поведению.

Папа закатил глаза и покачал головой:

— Не понимаю, зачем они опять об этом пишут, это было двадцать пять лет назад.

Что?

У Роуз, похоже, такая же реакция. Очевидно, она не ожидала, что это окажется правдой, и теперь ее глаза в два раза больше обычного. Уверен, что мои тоже, но это Роуз некоторое время безмолвно задыхается и, наконец, выдавливает:

— Это правда?

— Что? — папа не понял и некоторое время смотрел на нас, прежде чем наморщить нос и снова покачать головой. — Нет! Это неправда! Я имел в виду, двадцать пять лет назад газеты выдумали эту историю впервые.

Фух. А то мы почти попали на неизведанную территорию…

Роуз же решает, что теперь у нее есть еще одна причина обороняться, и злобно на него смотрит:

— А что не так с моей мамой? — требовательно спросила она, с ожиданием уставившись на него.

Папа просто смотрит на нее и медленно качает головой:

— Ты невозможна, знаешь это? — Роуз сузила глаза и скорчила рожу. — Ты была такой милой… а потом ты научилась говорить.

В ту же секунду Роуз отвечает:

— Я скажу маме, что тебе стало противно от одной мысли, что у вас могла быть постыдная связь.

Папа только закатил глаза:

— Уверен, она будет просто в отчаянии.

У Роуз не хватает времени на ответ, потому что остальные из нашего класса начали заполнять кабинет, быстро рассаживаясь по местам в ожидании утра с Гарри Поттером.

Папа оставил нас и вернулся к учительскому месту, и сейчас, ровно без пятнадцати девять, он машет рукой в сторону дверей, и те быстро закрываются. Некоторые подпрыгнули от звука грохота, но остальные выглядели ужасно воодушевленными. Даже мне стало интересно, чем именно таким мы будем заниматься, что для этого нужна такая таинственность.

— Когда мне было тринадцать, один из друзей моего отца научил меня заклинанию, которое многократно спасало мне жизнь, — о, черт. Любая история, которая так начинается, просто обязана быть потрясающей. — Это было заклинание патронуса.

— Заклинание патронуса уровня ПАУК, профессор Поттер. А мы только на пятом курсе, — сказала Роуз с фальшивой вежливостью. Когда он посмотрел на нее, она ослепила его такой же фальшивой улыбкой.

Папа на секунду поджимает губы, а потом возвращает ей такие же фальшивые улыбку и тон:

— Да, спасибо, мисс Уизли, я в курсе вашего возраста, так как я был там в день, когда вы родились. И я знаю, что заклинание патронуса уровня ПАУК, вот почему я закрыл дверь.

Роуз выглядит заинтересованной против своей же воли, и она не выпаливает в него очередным ядовитым ответом. Папа использует эту паузу в разговоре, чтобы велеть всем встать, что мы и делаем, потом он посылает все парты к стенам, оставив середину класса свободной.

— Заклинание Патронуса обычно используется для защиты от некоторых агрессивных существ, вроде дементоров, например, но я уверен, многие из вас знают, что его можно использовать в качестве передачи информации от одного человека другому, — он поправил очки на носу. — Но этой части особенно долго учиться, поэтому пока остановимся просто на выпускании патронуса.

— Вы действительно думаете, что мы можем это сделать? — спросила Элизабет, и я вижу, что она побаивается делать что-то настолько сложное.

— Все мои друзья научились этому на пятом курсе. Это может быть трудно, но в конце концов получится, не сомневаюсь.

Папа начал лекцию о том, как правильно использовать счастливые воспоминания, чтобы создать патронуса, и что каждый патронус уникален для каждого человека и сообщает определенную информацию о его характере. Все слушали с пристальным вниманием, и я клянусь, я в первый раз вижу, чтобы люди так жадно слушали что-то, не относящееся к квиддичу и сплетням.

— Экспекто Патронум! — папа легко выпустил серебристого патронуса в форме оленя, который проскакал по комнате, пока отец не отпустил его, и тот исчез в воздухе.

Многие громко вздохнули и выглядели так, будто никогда в жизни не видели патронуса.

Может, некоторые и правда не видели, не знаю. Я их встречал достаточно и знаю, что у папы он в форме оленя, потому что мой дедушка оказался тайным незарегистрированным анимагом, который превращался в оленя. Я не знаю никого, кто был бы тайным незарегистрированным анимагом, и могу только предполагать, что наше поколение намного скучнее (и не компетентнее), чем наши предки.

Папа сказал, чтобы мы думали о самом счастливом моменте, который можем вспомнить, и попробовали заклинание. Сначала никто не двигался, и мы все просто смотрели друг на друга. Наконец, несколько человек подняли палочки и попытались. Ничего не произошло, только Сюзанна умудрилась выпустить несколько серебряных облачков из кончика своей палочки.

Папа ходил по комнате, раздавая людям советы и пытаясь помочь. Я взглянул на Роуз, которая даже не пошевелилась. Это, конечно, удивительно, потому что обычно она во всем лучшая и никогда не сомневается, когда надо попробовать новое заклинание. У нее озадаченное выражение лица, и, наконец, я спросил ее, что не так.

— Я не думаю, что у меня получится, — сказала она, и в ее голосе звучит паника от того, что у нее может не получиться идеальное заклинание с первой же попытки. — Я не знаю, о чем думать.

— Папа сказал подумать о чем-то хорошем.

— И о чем думаешь ты? — спросила она, выжидательно глядя на меня.

Бля. А о чем я буду думать?

Бессознательно я посмотрел в сторону Меган, которая стояла с Сюзи и Лиззи (сегодня она их собственность, раз Роуз стоит со мной). Она так же растеряна, как остальные, но все же поздравляет Сюзи за ее серебряные облачка. Определенно почувствовав мой взгляд, она повернулась и посмотрела на меня. О, черт. Хотя все в порядке, потому что она просто дарит мне легкую обнадеживающую улыбку и округляет глаза в фальшивом воодушевлении. И это заставляет и меня улыбнуться.

Роуз, конечно же, следит за моим взглядом и издает такой звук, будто ее тошнит, который возвращает меня к реальности.

— Чересчур заметно, Ромео, — многозначительно сказала она, хоть и тихим голосом.

Я, конечно, понятия не имею, кто это «Ромео» и о чем она говорит, но это нормально, и такое случается каждый день. Вместо того, чтобы попросить ее объяснить, я прицельно пинаю ее по лодыжке, и мой отец это замечает.

— Вы оба слишком заняты, чтобы участвовать? — спросил он, подходя к тому углу, где стоим мы. По счастью, никто не смотрит, потому что все слишком заняты попытками создать своего патронуса.

— Кто тебя научил? — спросил я, избегая вопроса. — Сириус? — Сириус, если вы не знаете, был лучшим другом моего деда и крестным моего отца. Но он умер, как и все остальные, так что, возможно, поэтому мой брат смог получить такое второе имя.

Но папа качает головой:

— Меня научил отец Тедди. Он был нашим учителем Защиты на третьем курсе.

Я этого не знал. Уверен, отец Тедди был классный, намного лучше, чем Сириус (у меня есть нехорошее ощущение, что тот был задницей, возможно потому, что все всегда говорят Джеймсу, как он на него похож). Тедди сам классный, так что я не могу представить, чтобы его родители были другими. Он из тех ребят, которых ты представляешь своими братьями. В детстве я всегда хотел, чтобы он был моим настоящим братом, а Джеймс был бы тем, кто приезжает только на выходные и каникулы (или вообще не приходит). Конечно, я допустил ошибку, когда сказал об этом вслух, будучи в гостях у Роуз, и ее мама страшно разозлилась и сказала, что я не должен говорить такие вещи, и заставила меня написать эссе на тему, почему так важно любить и уважать своих братьев. Да, вот такая она, тетя Гермиона. Если вы попадаете в историю где-нибудь еще, на вас наорут и поставят в угол или еще как-нибудь нормально накажут. Но если вы дома у тети Гермионы, то она заставит вас обдумать, что вы сделали не так, и написать сочинение, почему этого не стоило делать и как вы не сделаете этого снова. Клянусь, вот почему Роуз такая умная - потому что она написала больше эссе к возрасту пяти лет, чем все люди за всю жизнь. Она часто попадала в истории (и до сих пор попадает).

— Не думаю, что смогу это сделать, — сказала Роуз, вертя палочку в руке и выразительно смотря на папу.

— Почему?

Она пожимает плечами.

— У меня предчувствие.

— Я думал, ты не веришь в Прорицания, — он приподнял одну бровь, и Роуз закатила глаза.

— Не верю, это глупая потеря времени.

— Тогда попытайся.

Роуз громко вздохнула, но все же подняла палочку, сконцентрировалась и произнесла:

— Экспекто Патронум.

Ничего не произошло.

— Ты должна подумать о чем-нибудь по-настоящему хорошем, — сказал папа, но Роуз снова закатила глаза.

— Моя мать пытается разрушить мою жизнь, у меня не так уж много хороших мыслей.

— Воспоминание.

Снова громко вздохнув, Роуз пробует снова. И опять ничего.

— Я не могу этого сделать! — говорит она, и на этот раз Роуз действительно расстроена. Я могу представить почему. Она за всю свою жизнь никогда не терпела неудач.

Папа нахмурился и покачал головой:

— Невероятно, — Роуз посмотрела на него и подняла голову, ожидая объяснения. Папа провел рукой по своим волосам и взъерошил их еще сильнее, чем обычно. — Это единственное заклинание, с которым у твоей мамы были проблемы.

Похоже, это что-то переключило в Роуз, потому что она тут же поднимает палочку и начинает пробовать снова и снова, явно стараясь быть лучше, чем ее мать. Она так сконцентрировалась, что я не могу представить, что она сможет сфокусироваться на каком-нибудь счастливом воспоминании.

Папа повернулся ко мне:

— Ты уже попробовал?

Я покачал головой, и, если честно, я хочу, чтобы он ушел. Не хочу, чтобы он стоял тут и смотрел, как я пытаюсь (неудачно) сделать что-то, что он мог в тринадцать. Но он не уходит, так что приходится пробовать.

Я не знаю, о чем думать, вообще-то. Я подумал о чем-нибудь глупом, вроде квиддича, попытался сфокусироваться на первом выигрыше Кубка… Но определенно, квиддич для меня сейчас настолько больная тема, что это не работает. Я взглянул на Роуз, которая все еще старается, и она выглядит настолько сконцентрированной, что я подумал, что у нее голова сейчас взорвется. Я посмотрел на остальных и удивился, что Сюзи смогла сотворить маленького крольчонка, который теперь прыгает вокруг нее к всеобщей радости. Папа тоже отвлекся и поздравил ее через всю комнату. Вся ее компания смотрит вокруг и улыбается, и я снова ловлю взгляд Меган.

Бессознательно я думаю о том, какая у нее красивая улыбка, и, погруженный в эти мысли, снова пробую заклинание:

— Экспекто патронум! — и мать вашу, оно действует! Несколько серебряных лучей вылетели из палочки, и прямо рядом со мной появилась собачка.

Конечно, я так шокирован ее появлением, что тут же теряю концентрацию, и она растворяется в воздухе. Роуз тоже ее видела, и она выглядит так, словно не знает, радоваться ли ей за меня или ненавидеть за то, что я добился чего-то раньше нее. Папа тоже заметил, он шлепает меня по затылку и говорит:

— Молодец, приятель!

— О чем ты думал? — потребовала Роуз, и я почувствовал, как мои щеки начинают гореть.

Ну почему моя мать Уизли?

— Это было не воспоминание, — сказал я, переминаясь на месте. — Это ведь нормально? — спросил я папу, который пожал плечами и качнул головой.

— Оно сработало, ведь так?

— О, гадость, — сказала Роуз, очевидно догадавшись, что именно вызвало такую хорошую мысль.

Папа взглянул на нее, потом на меня, и мне захотелось ее убить. К счастью, он не стал давить, просто усмехнулся и пошел помогать другой группе. Я попытался прожечь дыру в Роуз взглядом, когда он отошел, но она только расхихикалась:

—Ты просто девчонка! — сказала она сквозь смех и пригнулась, когда я попытался ее стукнуть.

Я не сдержался и тоже рассмеялся.

========== Глава 17. Скорпиус, чистокровка ==========

Итак, в последнее время произошли две хорошие вещи.

Во-первых, мне удалось сотворить целого патронуса на уроке Защиты От Темных Сил Гарри Поттера — то, чего больше никто в моем классе сделать не смог.

И, во-вторых, я теперь официально нанял племянницу Гарри Поттера своим репетитором. Под «нанял» я имею в виду, что она помогает мне добровольно, я ей не плачу. Мне на самом деле не нужно много помощи, я не настолько ужасен в учебе. Я просто могу лучше, я думаю. А Роуз Уизли — лучшая по всем предметам, так кто же еще мне может помочь?

Не говоря уже о том, что мне кажется, что я в нее влюблен.

Да, я знаю, это странно, пугающе и маниакально. И я, наверное, не должен говорить, что я в нее влюблен, когда мы вообще всего несколько раз говорили, чаще всего о школе. И я даже не знаю, влюблен ли я, мне всего пятнадцать. Но, знаете, если я и соберусь в кого-нибудь влюбляться, то определенно хочу, чтобы в нее.

Она просто красивая. Я клянусь, я не знаю, как можно быть такой красивой. И Роуз потрясающая, конечно, невероятно умная и знает такие вещи, которые другие люди и представить не могут. И теперь, когда мы начали с ней немного разговаривать, я могу официально заявить, что она довольно смешная. Роуз не забавная в том смысле, что постоянно шутит и все такое, она смешная в том смысле, что всегда на все находит саркастичный ответ, и у нее за пазухой больше ехидных замечаний, чем обычному человеку следует иметь. Роуз говорит, что это потому, что только так она может незаметно поддразнить половину своей семьи.

Она даже замечает меня, когда вокруг другие. Я не имею в виду, что Роуз разгоняет всех своих друзей и приглашает меня за гриффиндорский стол, но она улыбается мне в коридорах и разговаривает во время наших совместных уроков. И она занимается со мной каждый четверг, вечером в библиотеке, проверяет мою домашнюю работу, помогает мне исправить или что там мне нужно сделать.

И это потрясающе.

Но сегодня Роуз в плохом настроении, я могу это сказать по тому, как она грохнула своей сумкой о стол и раздраженно упала на стул. Она такая всю неделю каждый раз, когда я ее вижу. Должен ли я спросить, что не так? Это не слишком надоедливо? Если я не спрошу, Роуз решит, что я козел. Может она хочет, чтобы я спросил, может, поэтому она так немного наиграна.

Наверное, так и есть.

— Что не так? — спросил я, изо всех сил стараясь не звучать слишком заинтересованно, но в то же время не звучать слишком незаинтересованно.

— Не твое дело, Малфой, — бросает Роуз, сузив свои обычно красивые глаза.

Ну, тогда ладно.

Может, мне просто следует уйти. Она точно не в настроении мне помогать, и вообще сейчас меня ненавидит. Я не думаю, что я что-то сделал, но откуда мне знать, если это действительно так? Я ничего не говорю, потому что даже не представляю, что можно сказать.

Но тут Роуз качает головой, словно вытряхивая себя из забытья:

— Извини, — сказала она (несколько горько). — Это было стервозно.

Я снова ничего не говорю. Я имею в виду, а что я должен был сказать? Определенно, спросить ее, что не так, было бы неправильным.

— Я просто раздражена, — выдавливает Роуз и начинает доставать книги из сумки и выстраивать их на столе.

Все же, несмотря на то, что я вроде как могу говорить с ней без желания блевануть от страха, я все еще не знаю Роуз Уизли. Я знаю некоторые вещи, конечно, потому что у меня выработалась привычка следить за ней за эти пять лет. Я знаю о ней разные вещи: знаю о ее привычке собирать волосы сзади, когда она учится; знаю, что она любит своего маленького брата больше, чем того, что тут в Хогвартсе; знаю, что ее любимый цвет — зеленый; знаю, что она всегда ставит перекладины в t и точки над i в ту же секунду, как пишет их, а не после того, как заканчивает все слово. (Наверное, вы сейчас думаете, что я спятил и помешался, но на самом деле я просто очень наблюдательный…). Но я, например, не знаю, насколько она откровенна в некоторых вопросах, например, почему у нее такое плохое настроение сегодня.

Я решил попробовать.

— Если ты не в настроении, то мы можем перенести на другое время…

И… На этот раз я опять был не прав.

— Почему? — вскинулась Роуз, уставившись на меня. — Боишься, что я повторю путь своей матери и попытаюсь тайно отобрать у тебя всю твою силу? Или ты не читал газет? Ты не знал, что моя семья ненавидит чистокровных?

А?

Я действительно не понимаю, о чем она говорит… Я не часто читаю газеты, да. Обалдело я задал очевидный вопрос:

— Эм, а разве твой отец не чистокровный?

Роуз опасно сузила глаза, и я уверен, что она изо всех сил старается убить меня силой мысли.

— Конечно, да! — с ненавистью бросила Роуз. — Но разве это имеет значение?

Хорошо. Как вы, наверное, понимаете, я очень озадачен. Я понятия не имею, о чем она говорит, и, если честно, слишком боюсь спросить. Так что я просто смотрю на нее. И когда Роуз понимает, что я не пророню ни звука, она закатывает глаза и вытягивает вечерний выпуск Оракула. С громким вздохом, она протягивает его мне.

КАНДИДАТ В МИНИСТРЫ ТРЕБУЕТ ЗАПРЕТА НА ЧИСТОКРОВНЫЕ БРАКИ.

Сотрудник министерства и нынешний кандидат в министры магии Гермиона Уизли пытается положить конец оставшимся чистокровным семьям в магической Британии. В заявлении, сделанном в четверг, миссис Уизли сказала, цитируем: «Очевидно, что в мире всегда будут предубеждения, и многие из этих предубеждений основаны на чистоте крови. Это невозможно изменить, если только не заставить каждого чистокровного мага или ведьму вступить в союз и произвести потомство с нечистокровными лицами».

Уизли - маглорожденная, уже давно задалась целью присвоения подобным ей особых льгот и ущемления прав всех остальных. Судя по заявлению, процитированному выше, легко себе представить, каким будет ее первый указ, когда она займет кресло министра. В случае ее избрания, нет никаких сомнений, она пойдет до конца в достижении своей цели — создания полностью полукровного общества.

Миссис Уизли, что довольно иронично, замужем за чистокровным магом.

Когда я закончил читать эту статью, я осторожно посмотрел на Роуз. Я не знаю, какой реакции она от меня ожидает. Уверен, она не верит в эту чепуху. Это Оракул… Всем известно, что это просто кусок дерьма, который распространяет лживые слухи и редко публикует хоть что-то правдивое. Никто не относится к нему серьезно.

— Ну? — сразу же спросила Роуз, выжидательно глядя на меня широко распахнутыми глазами.

— Что «ну»? — нервно спросил я, опуская газету и немного вздрагивая.

— Ну и что ты об этом думаешь? Поэтому ты не хочешь сегодня учиться? — требовательно спросила она, и ее глаза опасно засверкали.

Когда я сказал, что немного испугался, я соврал. Я очень испугался.

— Я… мм-м… Я не не хотел учиться, — бормотал я. — Я, хм, не знал, в настроении ли ты…

Убейте меня, я самый большой гребаный лузер на всей гребаной планете. Бля.

Роуз все еще выглядит несколько раздраженной, но, по крайней мере, больше не выплевывает слова. Нет, она говорит куда более спокойным голосом:

— Я в порядке. Я просто ненавижу все это дерьмо, — она показывает на газету, и я набираюсь смелости скомкать ее и швырнуть в мусорную корзину.

— Это все херня, — сказал я, надеюсь, ободряющим голосом. — Оракул в смысле. Ты ведь знаешь.

Определенно знает, потому что Роуз дарит мне (очень легкую) улыбку, и ее глаза снова стали прекрасно непринужденными (непринужденно прекрасными?). Затем она открывает учебник по Чарам, ни говоря больше ни слова.

Мы пробежались по всем предметам довольно быстро. Роуз действительно отличный учитель, и, хотя мне и не нужно много помощи, с ней мне легче понять некоторые сложные темы. Скоро мы должны были уже разойтись по общежитиям.

Мы бездумно и почти непринужденно болтали о разных вещах, когда вышли из библиотеки и пошли по коридору. Путь к Слизерину и Гриффинору, в общем, в одном направлении, поэтому мы некоторое время идем вместе, и я удивлен, насколько легко с ней разговаривать. Это клево.

До тех пор, конечно, пока мы услышали что-то совершенно не клевое.

Я не уверен, что расслышал верно, но, кажется, все-таки да, потому что Роуз тут же замерла на месте рядом со мной, и выражение ее лица было раз в двадцать хуже, чем то, которое напугало меня в библиотеке.

— Ага, как только ее грязнокровная мамаша проберется в кресло министра, они заполонят все министерство полностью, уверен.

Не надо быть гением, чтобы понять, о ком идет речь, но так как Роуз гений, то она соображает даже еще быстрее. Без лишних слов она медленно оборачивается, чтобы взглянуть на говорящего. Мэддокс Харрингтон стоит там с парой приятелей (шестой курс, Слизерин. Ну конечно. Ура нам всем). Они смотрят на Роуз так же пристально, как и она на них. Они не говорят ни слова, и я не знаю, потому ли, что испугались, или они так ее дразнят.

Роуз быстро устает от тишины.

— Что ты сказал? — тихо спросила она, ее голос звучит пугающе угрожающе. Никто не отвечает, и Роуз выжидательно смотрит на них, так сузив глаза, что они превратились в щелки. После еще нескольких долгих секунд тишины, она раздражается еще больше.

— Ну, не молчи теперь, — с ненавистью выкрикивает Роуз. — Скажи мне это в лицо!

Что-то подсказывает мне, что следует выйти и остановить это, потому что кончится это только одним способом: плохо. С другой стороны, уверен, если я сейчас скажу хоть слово, то на меня посыпаться проклятья (и скорее всего, с обеих сторон). Мне хочется стать невидимкой. Я знаю, о чем думают мои софакультетники, и это определенно не самые добрые мысли, по меньшей мере.

Аарон Ролда тут же подтвердил мои опасения:

— Что это, Малфой? — ухмыльнулся он. — Завел новую подружку? Уверен, твой отец будет просто счастлив.

Пожалуйста, пусть я исчезну, пожалуйста, пусть я исчезну, пожалуйста, пусть я исчезну.

— Ой, да ладно, — наконец заговорил Мэддокс. — Его семья наверняка будет голосовать за ее мать.

(Ага, конечно).

— Это сейчас модно, поддерживать грязнокровок, не слышал?

Ну, вот и все. Роуз бросается на него. В прямом смысле бросается.

Я не знаю, может, она забыла, что ведьма, или просто предпочитает физическое насилие. В любом случае, Роуз налетает на Мэддокса так быстро, что никто даже не успевает пошевелиться, в то время как она уже нападает на него. Она толкнула его так сильно, что он упал на пол, полностью застигнутый врасплох. Роуз пнула его прямо по ребрам, и он схватился за грудь с громким охом.

Пока все вокруг стояли в шоке, Роуз прыгнула на него и начала избивать. Она бьет его довольно сильно прямо в рот, и губа тут же лопается. Когда Роуз поднимает кулак, он испачкан кровью, но я не знаю, его или ее. Мэддокс пытается освободиться, но она прижимает его так плотно, что он едва шевелится. Он не бьет ее в ответ, не знаю, по какой причине (потому ли, что боится, или потому, что она девчонка, а может и то, и то), но он пытается закрывать лицо от ее ногтей, когда Роуз принимается злобно царапаться.

Приятели Мэддокса делают то же, что я: стоят в полном шоке. Я не знаю, почему они ему не помогают, полагаю, они слишком обалдели, чтобы даже двинуться. Из-за угла выходит небольшая группа людей, и они все громко выдыхают при виде открывшейся им сцены. Несколько бросились вперед, желая посмотреть на драку, а другие застыли в шоке.

— Роуз!

Джеймс Поттер среди них, как оказалось, и он не тратит лишнего времени, подбегая прямо к дерущимся и пытаясь вытащить кузину из боя. Он схватил ее за плечи, и в первый раз она скинула его руки, все еще сконцентрированная на истекающем кровью лице Мэддокса Харрингтона. Наконец, он заорал на нее:

— Черт возьми, Роуз! — и все-таки сумел схватить ее и рывком поднять на ноги.

Она тяжело дышит, и лицо у нее красное, но, кажется, Роуз сразу поняла, где она и что происходит. Джеймс все еще держит ее за плечи и с недоверием смотрит на нее:

— Какого хрена ты делаешь?

Роуз вытерла лицо, и непонятно, неужели она начнет плакать. Надеюсь, нет. Это как раз то, на что эти мерзавцы надеются. Ее волосы растрепались, и она выглядит младше. Роуз избегает взглядов других, даже Джеймса, и мне интересно, что у нее сейчас на уме.

Аарон и второй парень по имени Уиллис помогают Мэддоксу встать на ноги, и я бросаю на него взгляд. Он тоже весь красный, как и Роуз, но в отличие от нее, на нем больше следов драки, чем просто спутанные волосы. Мэддокс тоже вытирает лицо, но он стирает с него кровь из губы, которая уже начала опухать. У него длинные царапины на щеках, и, черт, у Роуз, наверное, осталась его кожа под ногтями.

— Держись от меня подальше, — тяжело выдыхает он, глядя на Роуз и Джеймса бешеными глазами. Снова вытирая кровь, Мэддокс добавляет. — Психованная стерва.

Что-то в глазах Роуз блеснуло при этом, и я уверен, она сейчас достанет палочку и заавадит его нахрен или типа того. Но на этот раз реагирует не она.

Это Джеймс.

Он отпускает плечи Роуз и оборачивается так быстро, что я удивлен, что у него шея не треснула:

— Заткни свой гребаный рот, — сказал он, и все в коридоре выдыхают от шока, когда Джеймс бьет Мэддокса по носу так сильно, что тот отлетает назад и врезается в каменную стену.

Они что, вообще не пользуются палочками? Наверное, это семейное.

— Каково, что тебе жопу надрала девчонка? — злобно спросил Джеймс, легко прижимая Мэддокса к стене. Почти весело он толкает его еще сильнее. Думаю, он на самом деле не ждет ответа, потому что сразу же продолжает:

— Если еще раз нахер докопаешься до нее, я тебя нахер убью, ты, кусок дерьма, — серьезным тоном пригрозил он. И чтобы подтвердить серьезность своих слов, он бьет его еще раз, и нос Мэддокса ломается с тошнотворным треском. Теперь здесь очень много крови, они оба ею покрыты.

— Джеймс!

Никто даже не заметил появления профессора Лонгботтома и Гарри Поттера, и несколько человек выдохнули и нервно убрались с их дороги. Я пытаюсь как можно теснее прижаться к стене и молюсь, чтобы меня не заметили.

Джеймс отпустил Мэддокса почти сразу, услышав голос отца, но не отводит от него глаз, выглядя еще злее, чем раньше. Я обернулся на Роуз, которая не сказала ни слова с тех пор, как ее вытащили из драки. Ее лицо такое же красное, как и волосы, и она почти дрожит от того, что я подозреваю, является чистым, неукротимым гневом. Ее дядя смотрит на эту сцену с таким видом, будто не понимает, удивиться ему или разозлиться. Он переводит взгляд с Роуз на Джеймса и обратно, прежде чем, наконец, потребовать ответа:

— Какого черта здесь происходит?

Многие уже сбежали, никто не хочет присутствовать на этом скандале. Я их не виню, я тоже хочу уйти, но почему-то не могу заставить себя двинуться.

— Он доставал Роуз! — злобно сказал Джеймс, еще раз расстреляв Мэддокса взглядом, прежде чем повернуться к отцу, который был явно очень зол.

— Она пыталась меня убить! — вопит Мэддокс и тяжело дышит от утомления после попытки прознести такое длинное предложение.

И тут Роуз прерывает молчание…

— Он назвал мою мать грязнокровкой!

Коллективный выдох всей собравшейся толпы напоминает мне, что только несколько человек слышали разговор, с которого началась драка. Никто не двигается с секунду, пока Джеймс снова не взрывается:

— Что? Ты гребаный…

Он снова движется к Мэддоксу, но его отец легко ловит Джеймса на этот раз, толкает назад с резким: «Не смей!» и сужает глаза. Джеймс выглядит так, будто хочет кого-нибудь убить, но его отец определенно не собирается этого допустить.

— Ага, не смей, — задыхается Мэддокс снова, затыкая нос, который продолжает кровоточить, — потому что я…

Но Гарри Поттер этого тоже не потерпит. Он оборачивается и смотрит на Мэддокса с такой ненавистью, что даже у меня мурашки по коже прошли, а ведь я почти невидим у этой стены…

— Закрой свой рот, — тихо говорит он. Опасно…

Никто не говорит ни слова. Мэддокс бледнеет еще сильнее, чем уже был от потери крови. Определенно, ему не хватает смелости спорить с Гарри Поттером, поэтому он поступает как велено, и затыкается.

В коридоре абсолютно тихо, пока двое взрослых смотрят друг на друга. Профессор Лонгботтом кивнул и сказал, что разберется. Гарри Поттер тоже кивнул и посмотрел на Джеймса.

— Пошли, — сказал он, и его тон не допускает возражений. Джеймс в последний раз расстреливает Мэддокса взглядом, прежде чем нахмуриться и уйти по коридору. Раскрасневшаяся Роуз все еще стоит на месте, когда дядя показывает ей жестом идти следом за кузеном. Сначала она не двигается, и он, наконец, говорит:

— Роуз, — тоном, что он именно это имеет в виду, и хватает ее за руку. Она немного злобно смотрит на него с секунду, потом сердито скрещивает руки на груди и позволяет увести себя вместе с Джеймсом.

Роуз даже не взглянула в мою сторону.

Я не стал оставаться смотреть, что Лонгботтом сделает с Мэддоксом. Все, чего я хочу, это забраться в постель и заснуть. У меня нехорошее чувство в районе живота, и я даже не понимаю почему. Не то чтобы я никогда не слышал дерьмо вроде этого, пока рос… Но я никогда не видел, чтобы люди так на это реагировали. То, как Роуз вскинулась, услышав это слово, было довольно страшным. Интересно, говорил ли кто-нибудь такое ее матери прямо в лицо, и интересно, как она реагировала.

Я вру, когда говорю, что не знаю, почему мне так нехорошо где-то в животе…

В первый раз я услышал это слово, когда мне было лет пять или шесть, и отец читал статью в газете о женщине, о которой я не знал в то время, что она будет баллотироваться на пост министра магии, не говоря уже о том, что она мать самой потрясающей девочки на свете… наверное, это было как раз тогда, когда она начала работать в Отделе магического правопорядка, потому что отец был зол, что она получила это повышение. И тогда он сказал моей маме что-то о «грязнокровной всезнайке», которая захватывает министерство. И когда я спросил, что это значит, он объяснил. Как будто это не имеет значения.

Вот так это было.

Так что, да, я знаю точно, почему меня тошнит. Это не имеет отношения к тому, что я ел на обед.

========== Глава 18. Роуз, полукровка ==========

Чистокровные.

Ведьма или волшебник, родившиеся в полностью магической семье. Никаких следов маггловской крови в родословной. Мой отец.

Магглорожденные.

Ведьма или волшебник, родившиеся в маггловской семье. Оба родителя магглы, и нет известных близких магических родственников. Моя мать.

Полукровные.

Ведьма или волшебник, родившиеся в семье со смесью маггловской и магической крови. Я.

Вот, кто я. Полукровка, в общем, дворняжка. Одна часть моей семьи полностью маггловская, и я даже большинство из них не знаю. Я регулярно вижу только бабушку с дедушкой, и то не так уж ужасно часто. Вся остальная часть маминой семьи где-то далеко, и они не знают, что мама — ведьма. Я уверена, они думают, что она бухгалтер или типа того, и они определенно не в курсе, что она выставила свою кандидатуру на самый высокий пост в стране. Другая моя семья полностью магическая. И я знаю их всех, возможно, слишком хорошо. Это раздражает, вообще-то.

Нас очень много, и в толпе моих кузенов очень легко затеряться. Я где-то посередине — не считаюсь одной из старших, но и не среди малышей. Я не из красивых (дурацкие вейлы) и не из смешных. Ну да, я «умная», но кого это волнует. Я просто посередине. И иначе никогда не было, поэтому я не расстраиваюсь. Ни капельки. Это просто чертовски раздражает.

А еще примем к сведению, что я не слишком лажу с кузенами, кроме Ала, конечно. Я не имею в виду старших - Виктуар и Доминик - они нормальные. И те, что чуть младше, тоже не плохи, Роксана вообще классная. Но остальные большей частью кучка избалованных гаденышей, который обожают каждый день превращать мою жизнь в ад.

А больше всех — Джеймс Сириус Поттер.

Мы с Джеймсом никогда не были милы друг с другом. Большинство моих детских воспоминаний, связанных с ним, включают в себя брошенных на меня жуков и такое сильное дерганье волос, что начинали литься слезы. С возрастом лучше не стало, мы все еще ссоримся, все еще ненавидим друг друга и все еще превращаем жизнь друг друга в ад. Больше всего это связано с тем, что наши семьи настолько близки, что мы больше как брат и сестра, чем просто кузены. Его родители — мои крестные, а мои родители — его. Так что да, у нас братско-сестринская связь и ничего больше.

Удивлена ли я, что он ударил Мэддокса Харрингтона по лицу за то, что тот назвал меня психованной стервой? Не особенно. Такие мы с Джеймсом. Мы семья, неважно, что мы ссоримся. Он не позволит какому-то говнюку просто стоять и оскорблять меня. Конечно, для всех было бы намного лучше, если бы эта драка случилась не в тот вечер, когда мой дядя прогуливался по коридорам (всем, кроме Мэддокса, конечно, тот был бы мертв).

И теперь у нас проблемы.

Большие проблемы, как я понимаю, хотя мы все еще живы. Джеймс выглядит злым на весь мир, и дядя Гарри оставил нас на несколько минут (наверное, распеться, ведь ему предстоит орать на нас несколько часов). Я тоже зла, но трудно на этом сосредоточиться, потому что все, о чем я думаю, это боль у меня в руке. Я не думала, что разобью свою руку, когда рассекала этому козлу губу. Я никогда еще раньше никого не била. Пусть я не в ладах с большинством своей семьи, в основном наши ссоры — это крики, оскорбления и иногда легкие тычки, пока кто-нибудь не появляется и не разнимает нас. Честно, я не понимаю, что на меня нашло. Я никогда так раньше не реагировала ни на что. Но услышав, как кто-то сказал такое о моей маме, ну, я не знаю, это просто меня довело.

— Не поможешь? — спросила я, обратившись к Джеймсу, который сидел на столе посреди пустого класса, куда нас втолкнул его отец. Он приподнимает брови, и я поднимаю кровоточащую руку. — Это моя рабочая рука, и я боюсь залечивать раны, держа палочку в другой руке, — объяснила я.

Джеймс закатил глаза, но все же двинулся ко мне. Я встала и подошла к нему, протягивая руку, чтобы он мог ее осмотреть. Джеймс рассматривает ее с секунду, прежде чем вытащить свою палочку и пробормотать простое залечивающее заклинание. Раны моментально затянулись, и хоть еще и побаливает, уже начинает становиться лучше.

— Спасибо, — сказала я. Интересно, он знает, как трудно мне это ему говорить? — И спасибо, что заступился за меня, - быстро пробормотала я, почти надеясь, что Джеймс не слышит.

Но, полагаю, слышит, потому что он равнодушно пожимает плечами:

— Ему не стоит лезть к девчонкам.

Джеймс сказал это — сыграл картой «беспомощная девочка» — но это не совсем правда. Он не стал бы драться из-за какой-нибудь случайной девчонки. Во всей школе он набил бы морду кому-нибудь только из-за Лили и меня. Конечно, я не указываю на это, уверена, ему будет легче, если он решит, что заступился за меня только потому, что я маленькая беззащитная девочка, а не потому, что где-то в глубине души он за меня волнуется. Так что я это так и оставила.

— Почему ты не сказала мне о том, как он назвал твою мать? — вдруг спросил Джеймс, глядя на меня. Я присела на стул за партой перед ним.

— Я была слишком зла, чтобы что-то сказать, — пожала я плечами. — Никто еще мне такого не говорил.

— Ну, если бы ты сказала, я бы ему не только нос сломал.

Не сомневаюсь. Джеймс действительно сильный, это удивительно, конечно, потому что его папа довольно маленький. Но большинство маминых братьев (включая моего отца) довольно крупные, высокие и несколько мускулистые. Джеймс высокий (выше меня, во всяком случае, а я определенно высока для девочки), и, учитывая тот факт, что он не заботится ни о чем, кроме квиддича, он определенно не тощий. Так что я уверена, если бы была необходимость или желание, он мог бы нанести чьему-нибудь лицу приличный ущерб. Он бы, наверное, это и сделал, если бы не явился его отец и все не испортил.

Кстати об этом, кто-то идет, и да, это он. Дядя Гарри вернулся и выглядит таким же взбешенным как раньше, когда закрывает за собой дверь и холодно смотрит на нас. Я оглянулась на Джеймса, который безучастно смотрел прямо перед собой.

— Я дам вам шанс объясниться, — сказал дядя Гарри очень явно наигранно спокойным голосом.

Я снова оглянулась на Джеймса, но тот не выглядит заинтересованным в самозащите. Он просто сидит и ничего не говорит. Я не знаю, может, это намек, чтобы я начала первой, или я должна поступить как он и тоже ничего не говорить.

— Роуз?

А? Я подняла голову и увидела, что дядя Гарри выжидающе смотрит на меня. Подозреваю, это значит, что я должна начать первой. Может, мне поступить как Джеймс и просто уставиться вникуда?

— Роуз!

Ну, хорошо, наверное, нет.

— Эм, — я несколько раз моргнула, пытаясь выглядеть настолько запутавшейся, насколько можно. — Я… Я просто разозлилась.

— Ты просто разозлилась? — повторил он, приподняв брови.

— Он говорил действительно ужасные вещи…

— Он говорил действительно ужасные вещи?

— Он так и будет продолжать, — вмешался Джеймс. — Будет повторять все, что ты сказала, в виде вопросов.

Не могу сказать, что это вызвало ну совсем уж плохую реакцию. Один хороший эффект это все-таки произвело, потому что теперь дядя Гарри мной уже не заинтересован.

— Окажи себе услугу и закрой рот, — незамедлительно сказал он, обернувшись к Джеймсу, которого это ни капли не впечатлило.

— А что? — невинно спросил он. — Я просто сказал ей, что ты делаешь. Это то, что ты делаешь.

— Я не знаю, какого черта с тобой не так, — с недоверием сказал дядя Гарри, — но меня от этого уже тошнит.

— Со мной все в порядке, — отвечает Джеймс совершенно изумленно. — Я просто говорю правду.

— Ты неконтролируем!

Джеймс фыркнул, по-настоящему фыркнул. Если бы и было подходящее время исчезнуть, то оно настало прямо сейчас. К сожалению, мне всего лишь пятнадцать, а уроки аппарации начнутся только на шестом курсе.

— Что тут, черт возьми, смешного? — требовательно спросил дядя Гарри, и Джеймс закатил глаза.

— А что ты от меня хотел, па? — спросил он. — Я должен был стоять, позволяя этому идиоту обзывать ее сукой или что там еще пришло бы ему в голову?

— Нет ничего плохого в том, чтобы заступаться за других, но когда ты начинаешь избивать и ломать людям носы, вот тут да, это проблема!

— Ну, извини, — говорит Джеймс, и даже глухой услышит, что он вовсе не извиняется. — Извини, что я вспылил и позволил своему гневу взять вверх, извини, что я не гребанно идеальный.

— Никто не заставляет тебя быть идеальным.

Но Джеймс лишь трясет головой в явном неверии:

— Ты ждешь этого от меня всю жизнь. Весь гребаный мир этого ждет.

Дядя Гарри скрестил руки на груди и сузил глаза.

— Тебе действительно следует покончить с собой. Мне жаль, что у тебя такая трудная жизнь.

И тут Джеймс взорвался. Вместо того, чтобы говорить с сарказмом и недоверием, он действительно повышает голос до очень, очень небезопасного тона.

— Ты даже не понимаешь, какая у меня жизнь, потому что тебе всегда было наплевать!

— Джеймс, ты должен…

— Что я должен, пап? Я должен сидеть здесь, заткнув рот, и делать вид, что ты будто бы действительно имеешь хоть малейшее представление о том, что творится в моей жизни? Тебе легко стоять здесь и говорить, что я должен или как я должен был поступить. Ты даже не представляешь, каково это — быть твоим сыном? Каково это быть семнадцатилетним сыном Гарри Поттера.

О’кей, теперь серьезно. Я уже говорила, что хочу исчезнуть, так вот, теперь я точно хочу исчезнуть. Думаю, они забыли, что я тоже нахожусь здесь.

Дядя Гарри выглядит взбешенным, и он стучит по парте перед Джеймсом. Джеймс даже не вздрагивает, но я думаю, что сейчас все станет совсем по-настоящему плохо. Интересно, я смогу незаметно выскользнуть за дверь?

— Ты не имеешь понятия, каково быть семнадцатилетним и быть Гарри Поттером, — глаза дяди Гарри сверкают как никогда раньше. Я видела его злым, конечно, но никогда — таким. — Ты такой испорченный маленький мерзавец! Ты не понимаешь, как легко тебе все досталось и скольким люди пожертвовали ради тебя! Ради вас обоих! — о, отлично, он вспомнил, что я здесь. Он расстреливает меня взглядом, будто я Джеймс или типа того, а затем продолжает свою тираду. — Вы оба получили все, что хочет любой ребенок! Вам не нужно беспокоиться ни о чем! А вы сидите здесь и ноете из-за всякой херни, потому что вы не понимаете, что такое настоящие проблемы!

— И чья в этом вина? — отвечает Джеймс, его глаза так же сверкают, как у его отца. — Чья вина в том, что у нас нет об этом никакого представления? Ты никогда не заботился о том, чтобы рассказать нам это, так что не стой здесь и не выделывайся, потому что все, что мы знаем, мы узнали из книг!

— Мы пытались вас защитить!

— Тогда не злись из-за того, что мы знаем только то, что ты хотел, чтобы мы знали.

Я с ним согласна. Я хотела сказать это вслух, но не успела, потому что его отец выпалил почти мгновенно.

— Мы не хотели, чтобы вы выросли избалованными негодяями, думающими, что весь мир им должен только за то, что они соблаговолили проснуться утром! Может, вы попытаетесь быть благодарными за все, что у вас есть, и за то, сколь многим мы пожертвовали ради того, чтобы вы росли в безопасности.

— Ну, извини, пап, — с иронией сказал Джеймс, вставая. — Извини, что я такое хреновое для тебя разочарование, но тебе не придется беспокоиться об этом в конце года, тогда-то ты от меня, наконец, избавишься. Может, это, наконец, сделает тебя счастливее.

Ну, я эксперт в драматизировании, но даже я должна признаться, что Джеймс уж совсем завернул. Ужасно то, что он сам этого не понял. Выглядит так, будто он серьезен и действительно верит всему, что говорит. Если бы он не был таким идиотом, мне даже стало бы его жаль.

Еще раз расстреляв отца взглядом, он взял свою палочку со стола и пошел к двери.

— Даже не думай! — приказал дядя Гарри. — Вернись и сядь!

Но Джеймс ушел. Думаю, ему наплевать на то, что он, наверное, вырыл себе могилу, в которой его закопают в любую минуту. Джеймс выходит из комнаты и исчезает в коридоре. Его отец с яростью посмотрел ему вслед, и я подумала, что он может пойти за ним и притащить Джеймса назад за волосы. Но он этого не сделал. Вместо этого дядя Гарри поворачивается ко мне, его глаза все еще опасно горят.

— Я вызову твоего отца, — выпаливает он. — У твоей матери и так полно проблем и без этой идиотской глупости.

— Как и всегда, — шепчу я себе под нос. Но он услышал. Я вскрикиваю, когда он хватает меня за руку и сдергивает со стула. На секунду мне кажется, что он меня ударит, и я думаю, как это будет нечестно, ведь это Джеймс его так разозлил.

Конечно, он меня не бьет. Он никогда меня не бил. Вместо этого он немного меня встряхивает и говорит:

— Вырасти, Роуз! Весь долбаный мир не вращается вокруг одной тебя!

Я серьезно никогда не видела его раньше таким злым, он выглядит так, будто сейчас взорвется. Это страшно.

— Из… извини, — наконец выдохнула я, хотя понятия не имею, за что прошу прощения. Мне просто стало нехорошо. Я даже не могу на него смотреть, потому что не могу видеть, как он на меня смотрит.

Он еще держит меня за руку и не отпускает.

— Ты не можешь срываться очертя голову, когда слышишь то, чего не хочешь слышать, — продолжает он, и его голос кажется чуть менее резким, чем раньше, но все еще ни капли не дружелюбным. — Люди всегда будут говорить о тебе что-то, и они будут говорить о твоей семье и твоих друзьях, и тебе надо научиться это игнорировать. Ты не можешь бить всех подряд только потому, что они негодяи, — он останавливается на секунду, а потом, подумав, добавляет: — Ты совсем как твой отец.

Я не знаю почему, но я начала трястись. Не так, чтобы было видно, но так, что я заметила, естественно, ведь это я. Дядя Гарри все еще держит мою руку, и он сжимает ее так сильно, что это больно. Я чувствую, что хочу или расплакаться, или блевануть, и, наконец, мое тело решает за меня, потому что у меня на глазах появляются слезы. Дядя Гарри заметил и сжал руку еще сильнее.

— Даже не пытайся, — серьезно сказал он. — Я не твоя мать, можешь рыдать, сколько хочешь, мне плевать.

— Больно, — тихо говорю я, смаргивая слезы и пытаясь их остановить, а затем смотрю на его руку, которой он продолжает сдавливать мое предплечье.

Дядя Гарри отпускает меня и ничего не говорит, когда я тру то место, за которое он меня держал. Я не буду плакать. Я не буду плакать.

— Извини, — тихо говорю я снова, заикаясь. Я все еще не хочу смотреть ему в глаза. — И это была моя вина. Джеймс просто обо мне заботится.

— Тебе не нужно извиняться за Джеймса. Он сам за себя отвечает, как и ты, — на этот раз его голос намного спокойнее, но все еще не звучит так, будто он особенно мною доволен. Нет, он скорее кажется раздраженным. — Роуз, тебе надо начать думать.

Рука все еще болит. Уверена, на ней будут синяки. Я тру ее и киваю, но ничего не говорю.

— Послушай, Роуз, — сказал он, взяв меня за плечи на этот раз очень нежно и заставив взглянуть на себя. — Я люблю тебя, вот почему я не хочу, чтобы ты влипала в истории. Ты это знаешь, верно?

Ненавижу, когда взрослые это делают. Заставляют чувствовать себя охрененно виноватыми. У меня нет выбора, я смотрю на него, и его глаза не такие злые, как несколько секунд назад. Я киваю, но едва заметно.

— Ты и Джеймс, и все вы… Все, что мы хотим, это быть уверенными, что у вас есть все, что вам нужно. И чтобы у вас все было хорошо.

Я уже слышала эту лекцию. Звучит как письмо, что мама прислала мне несколько недель назад. Слушать это, оказывается, еще хуже. Я ничего не говорю, потому что не знаю, что могу сказать. Так что я просто смотрю на него, и он, наконец, качает головой:

— Иди в постель. Ты выглядишь так, будто сейчас свалишься.

Меня немного тошнит, и я не совсем уверена, что меня сейчас не вырвет прямо ему на ботинки.

— Разве ты не собираешься вызвать моего папу?

Он качает головой.

— Тебе надо поспать. Разберемся с этим завтра, — он отпускает меня и отступает на шаг. Может, завтра он забудет, что меня нужно наказать. Вряд ли, но я имею право надеяться.

Я ухожу, больше не подстрекая его ни на что. Я устала от всего этого. В голове что-то пульсирует, рука болит, и костяшки пальцев все еще ноют. Я даже не поняла, что прошла так далеко, пока не остановилась прямо у двери-портрета. Толстая Леди смотрит на меня и качает головой

— Ты плохо выглядишь.

Я не обращаю на нее внимания и просто говорю пароль:

— Биллингсворт.

Так как у нее нет выбора, она громко вздыхает и открывает мне проход. Уже довольно поздно, так что внизу немного народу. Несколько человек посмотрели на меня, когда я вошла, но никто особо внимания не обратил. Но я заметила, как Ал немедленно вскочил, и я знаю, что он ждет меня. Он один за столом, пытался делать вид, что занимается, и я иду к нему, чувствуя себя немного больной.

— Что случилось? — сразу же спросил он.

— Я подралась с Мэддоксом Харрингтоном, — вяло ответила я.

— Это я знаю, — нетерпеливо сказал он. — Но что случилось?

— Он назвал мою маму грязнокровкой, и я разозлилась. Я ударила его. А потом пришел Джеймс, и Мэддокс назвал меня психованной стервой, так что Джеймс его тоже ударил. А потом появился твой отец, и утащил нас с Джеймсом, и наорал на нас. А потом они с Джеймсом серьезно поссорились. И теперь Джеймс в большой беде, — я сказала все это быстро, пытаясь донести главное. Ал приободрился в конце и кажется тайно довольным.

— Ну и хорошо, — сказал он ровно. — И надеюсь, он оттуда не вылезет.

Серьезно? Серьезно?

Я изумленно смотрю на него. Конечно, он не может быть серьёзен. Но, похоже, все-таки да.

— Он заступился за меня! — с недоверием сказала я.

Ал отворачивается, но потом пожимает плечами.

— Мне плевать, как он попал в беду, пока он там.

— И я тоже буду в беде, когда завтра узнают мои родители! Это тебя тоже радует?

— Конечно, нет, — говорит Ал, закатывая глаза. — Но ты не мерзкий ублюдок вроде Джеймса.

— Он получил из-за меня! — повторила я, все еще не веря ему. — Он не мерзкий ублюдок!

Ал пристально смотрит на меня, а я не могу поверить, что мы вообще об этом говорим.

— И что? Теперь ты на его стороне?

Я уверена, что моя челюсть упала прямо на пол.

— Почему я должна выбирать стороны? — выкрикиваю я. — Мне не пять лет, и я не влезаю в вашу глупую маленькую ссору.

— Она не глупая! — кричит он мне. — Ты знаешь, что он мне сделал.

— И я знаю, что ты сделал ему. Теперь вы квиты. Так что избавь меня от этого!

— Не могу поверить, — говорит он, в шоке качая головой. — Он защитил тебя от какого-то идиота, один раз, и все, ты его лучший друг?

— Тебя даже не волнует, что Мэддокс сказал о моей матери? — требовательно спросила я, чувствуя, как мое лицо горит, и я становлюсь все злее и злее.

— Конечно, волнует, но это не имеет к этому отношения.

— Это имеет прямое отношение, — усмехаюсь я. Мне никогда не хотелось его ударить так сильно, как сейчас, но я не могу устроить две драки за один вечер. — Я рада, что ты такой заботливый.

— Ой, хватит драматизировать, — он снова закатывает глаза, и я сплетаю пальцы, чтобы не сорвать с него очки и не врезать ему по лица.

— Знаешь, что? — резко спросила я. — Я рада видеть, что тебя на самом деле волнует. Теперь я знаю, кому ты лгал.

Ал изумленно смотрит на меня.

— А я рад, что знаю, кому лгала ты!

— Прочь с дороги! — командую я, специально врезаясь в него, когда прохожу мимо.

— Не стоит быть такой сукой по отношению ко мне, только потому, что ты зла на себя, — злобно бросает он мне в спину.

Я поворачиваюсь и толкаю его так сильно, что он падает прямо на парту.

— Не смей звать меня сукой.

Он выпрямляется и толкает меня. Я физически сдерживаю себя от того, чтобы сделать с ним что-нибудь еще. Вместо этого я смотрю на него и говорю:

— Почему бы тебе не сбегать и найти папочку? Ты единственный, кого он любит, потому что только ты слишком труслив, чтобы ему противоречить.

И не добавляя больше ни слова, я иду по лестнице в женские спальни.

Какого хрена сейчас произошло?

========== Глава 19. Хьюго, наименее драматизирующий ==========

За один уикенд весь мир перевернулся.

Роуз и Ал поссорились. Джеймс зол на весь мир. Они с Роуз были на грани исключения. Ну, и вдобавок ко всему, моя мать хочет стать министром магии.

Главное, конечно, это то, что Роуз с Алом поругались, и под «поругались» я имею в виду, не разговаривают. И это главное, потому что они никогда так не ссорились. У них были небольшие споры и размолвки раньше, но никогда во всей их жизни у них не было настоящей ссоры, такой, чтобы они перестали разговаривать друг с другом. Я даже не знаю, что случилось. Роуз сказала, что Ал - эгоистичная сволочь, которому плевать, что люди говорят ужасные вещи о нашей матери. Ал не говорит ничего, только что Роуз врет. Они не говорили с самого четверга, а уже воскресенье. Они так долго не разговаривали с тех пор, как научились говорить. Каждый раз, когда они встречаются, только смотрят злобно друг на друга.

Дядя Гарри уехал вчера. Думаю, они с Джеймсом серьезно злы друг на друга, потому что он даже не остался на квиддичный матч Гриффиндора против Хаффлпаффа после обеда (Гриффиндор выиграл с разницей в шестьдесят очков, но Джеймс даже не выглядел довольным). Он не был дружелюбным ни с кем из нас, когда прощался, и я уверен, он очень рад уехать отсюда.

К сожалению, отъезд дяди Гарри означал приезд моего отца. Нет, обычно, я не говорил бы про это «к сожалению», потому что мне вообще-то нравится мой отец. Но все же, папа наверняка убьет Роуз, а мне не очень улыбается потерять сестру в столь юном возрасте. Он приедет в Хогсмид, а мы должны встретить его там в час. Ну, вообще-то, Роуз должна его там встретить, но он сказал, что хочет поговорить со мной тоже, и я думаю, он это устроил. С одной стороны, я рад выбраться отсюда на пару часов, а с другой — я раньше никогда не видел убийства, и, думаю, тринадцать лет — рановато для таких зрелищ.

Я не знаю, где сейчас Роуз. Осталось почти двадцать минут, и как раз столько времени нужно, чтобы дотуда добраться. Последнее, что ей нужно, это опоздать и разозлить его еще сильнее, чем уже есть. Но Роуз никогда не отличалась привычкой упрощать трудности. На самом деле, если бы была награда для тех, кто специально делает свою жизнь сложнее, моя сестра выиграла бы ее сразу же.

— Разве ты не должен скоро встречаться со своим папой? — покосилась на меня Лили, планируя свой очередной ход - они с Амандой играли в шахматы.

— Я должен дождаться Роуз, — я посмотрел в сторону лестницы в девчоночью половину, но не заметил, чтобы она спускалась. Тихий стон привлек мое внимание к шахматной доске, где слон Лили злобно смотрел на нее, пока та приказывала ему сделать ход.

— Не делай этого, — быстро сказал я. — Ты открываешь своего ферзя.

Слон авторитетно кивнул, а Аманда издала негодующий вздох.

— Вы не можете мошенничать! — сказала она, переводя взгляд с Лили на меня и обратно.

Но Лили не обратила внимания и направила вместо этого свою ладью. Аманда прожгла нас обоих взглядом, но я проигнорировал это. Роуз, наконец-то, спустилась вниз, и мне стало интересно, с чего она взяла, что, хотя бы половина ее решений — хорошая идея? Сейчас она разоделась так, чтобы папа уж точно не подумал, что перед ним милая и невинная маленькая девочка. Ее юбка чересчур короткая, а джемпер выглядит так, будто был ей как раз три года назад. Она как будто пытается создать себе еще больше проблем.

— Ты готов? — спросила она меня и закатила глаза при виде Лили, которая смотрит на нее самодовольно, наверняка думая то же, что и я, но в намного более злом ключе.

Я только киваю и встаю, чтобы выйти вслед за ней из общей гостиной. Она не говорит со мной, пока мы идем вниз по лестнице к главной части замка. Я вообще-то чувствую себя неудобно, потому что некоторые мальчишки чуть шеи себе не свернули, глядя на ее полностью открытые ноги. Думаю, она не понимает, что уже ноябрь, и на улице охрененно холодно. Ну, или понимает, потому что она не забыла про шарф и перчатки. Иногда она странная.

Когда мы вышли наружу, порыв холодного ветра, который обдал нас, казалось, ее немного встряхнул, и я увидел, что она слегка дрожит. Решив заглотить наживку, я заговариваю в первый раз после того, как мы вышли из Гриффиндора:

— Почему ты не надела что-нибудь потеплее?

Роуз взглянула на меня с жалостью, как будто я какое-то печальное и глупое животное или типа того. Ветер растрепал ее волосы, и она заправила несколько прядей руками назад.

— Потому что в теплой одежде трудно выделиться, — сказала она многозначительно.

Понятия не имею, о чем она, но догадываюсь, что у нее есть какой-то план.

— Мы собираемся встретиться с папой, — заметил я, удивляясь, зачем ей понадобилось выделяться перед собственным отцом.

Роуз закатила глаза.

— Ты не можешь знать, кого еще мы там можем встретить. Это Хогсмид, - оживленно сказала она.

Я не знаю, что она имеет в виду. Я не знаю, кого она хочет встретить в Хогсмиде в воскресенье днем, определенно, там не будет никого моложе тридцати. Но я опять ее не понимаю и даже притворяться не буду.

Она совершенно тряслась, когда мы дошли до Трех Метел, но стряхнула с лица волосы и быстро вздохнула, будто хотела собраться перед тем, как откроет дверь и войдет внутрь. Я думаю, она отказывается признаваться, что замерзла.

Я бывал в Трех Метлах не слишком часто. Это первый год, когда мне разрешают сюда ходить, и у нас был тут только один уикенд. В другие разы я здесь бывал, только когда папа меня сюда привозил, чтобы помочь с инвентаризацией в хогсмидском отделении УУУ. В любом случае, могу сказать без сомнений, таким пустым бар я не видел никогда. Здесь только три человека у барной стойки и два занятых столика - за одним старый бородатый волшебник, а за другим — мой папа. Он поднял голову, когда мы вошли, и помахал нам. Роуз идет самоуверенно, высоко подняв голову и немного покачивая бедрами. Я иду за ней, отлично понимая, что все в баре смотрят на нас.

Папа встал из-за своего стола и обнял нас обоих. Роуз не выглядит слишком заинтересованной в этом, она немного отстраняется, садится на стул и скрещивает ноги. Папа смотрит на нее, а потом тоже садится. Наконец, он больше не может сдерживаться.

— Ты забыла, что уже почти зима?

Роуз лишь пожала одним плечом и убрала волосы с лица. Что она делает? Папа, чего бы это ни стоило, терпит ее поведение (по крайней мере, пока) и передает нам обоим меню.

— Вы ведь не ели, да?

Я потряс головой, а Роуз ничего не сказала, изучая имеющийся выбор. Вообще-то, отец не выглядит так, будто хочет ее убить. Удивительно, правда, потому что дядя Гарри почти угрожал, что убьет их с Джеймсом. Но папа всегда более спокойно на все реагировал, чтобы дойти до того, чтобы начать убивать детей, так что, думаю, это не такой уж и сюрприз.

Подходит бармен, чтобы принять заказ. Думаю, нет нужды в официантке, когда всего восемь человек во всем ресторане. Он не выглядит слишком дружелюбным, но кивает папе и выжидающе на нас смотрит:

— Вы готовы сделать заказ?

Я еще нет, вообще-то, но папа говорит первым и заказывает пирог с почками. Я решаю, что это нормально, и заказываю себе то же. Роуз закрывает меню и смотрит на бармена через свои густые ресницы, прежде чем заказать салат (только латук и помидоры, пожалуйста).

— О, и еще порцию огневиски, — добавляет она бесстрастно.

Бармен приподнял брови, глядя на нее, и перевел взгляд на папу, который качает головой и поправляет ее:

— Она имела в виду сливочное пиво.

Роуз закатывает глаза, когда уходит бармен, и скрещивает руки на груди, глядя на папу.

— Я не маленькая девочка, папа, - говорит она высокомерно.

Папа приподнял брови и сделал глоток из бокала, который у него уже был еще до нашего прихода.

— О, поверь мне, я знаю, — отвечает он. — Ничто в твоем наряде не напоминает о маленькой девочке, кроме разве что того, что, похоже, ты стащила его из гардероба Роксаны, — Роксана — наша девятилетняя кузина. — Где ты достала эту юбку?

— Она у меня еще с каникул. Мама купила.

— Да? А куда она дела все остальное? Выглядит, будто ты половину ее потеряла.

Роуз снова закатывает глаза и перекидывает волосы через плечо. Я лично с трудом верю, что мама могла купить этот кусочек ткани, который Роуз называет юбкой, но, думаю, я не должен особо удивляться. Мама позволяет Роуз носить такие вещи, которые, по мнению многих, она не должна бы одобрять. Думаю, ей попадает чаще, чем Роуз об этом упоминает, но, в то же время, я не представляю, чтобы моя мама надела бы хоть половину из тех вещей, что позволяет носить Роуз.

— Ты видел, как Пушки вчера выиграли? — спросил я оживленно, меняя тему, пока Роуз не воспользовалась шансом устроить себе проблем.

Это, конечно же, работает просто отлично, потому что отец ничего не любит больше, чем разговоры о квиддиче, а особенно — о Пушках. Выигрыш для них — не особо обычное дело, так что, когда это происходит, это всегда приводит папу в хорошее настроение.

— Конечно, видел! — радостно говорит он. — Минчин в одиночку набрал девяносто!

— И Гриффиндор вчера выиграл, — сообщаю я. — Так что два из двух!

— Это здорово! Скауты приходили смотреть на Джеймса?

— Не думаю. Еще нет, вообще-то. Да он не так уж хорошо и играл, в любом случае, — сказал я, пожимая плечами.

— Он играл отлично! — вскидывается Роуз и некоторое время прожигает меня взглядом. Роуз не особенно увлекается квиддичем, так что для нее вмешаться в разговор о нем — большое достижение. А что еще больше, конечно, так это то, что она (вроде) защищает Джеймса. Папе, кажется, это тоже показалось странным, но он ничего не сказал. Он просто приподнял брови и взглянул на меня. Роуз заметила этот обмен взглядами и начала раздражаться.

— Разве ты не пришел сюда на меня поорать или типа того? — выпаливает она, снова скрещивая руки и глядя на папу.

Он не выглядит слишком в этом заинтересованным, впрочем, и просто качает головой, и делает еще глоток из своего стакана как раз, когда две бутылки сливочного пива приземляются на наш стол, пролетев надо мной и Роуз.

— Я не собираюсь орать на тебя, нет. А что? Тебе хочется?

Роуз приподнимает одну бровь. Это меня бесит (во многом потому, что у меня это не получается, как я не пытался), поэтому Роуз делает это так часто, как может.

— Я ударила мальчишку, — сказала она ровным голосом. — Несколько раз.

— И почему ты это сделала?

Интересно, это какой-то вопрос с подвохом? Реверсивная психология или вроде того. Выглядит все как-то неправильно.

Роуз тоже выглядит шокированной. Ее глаза расширились, но она медленно и многозначительно произнесла:

— Потому что он назвал маму грязнокровкой. И потому что я взбесилась, - глаза у нее невероятно огромные, и она кладет руки на стол.

— Ты победила?

Что? Окей, вот этого я определенно точно не ожидал. Роуз тоже в шоке. И может быть даже немного зла.

— Победила ли я в драке? — спросила она, и это звучит так, словно Роуз не верит своим ушам. Когда папа кивает, она просто трясет головой в неверии и говорит: — Он не ударил меня, потому что я девчонка. А мальчишкам не положено бить девчонок. Что делает его еще меньшим мужиком, кстати. Так что я выиграла по умолчанию. А потом пришел Джеймс и надрал ему задницу. А им можно было драться. Потому что у них обоих есть члены. Но не мне, потому что у меня нет. Потому что я девчонка. И да, ответ на твой вопрос, я победила.

Она говорит это медленно, все время глядя папе прямо в лицо. Я знаю, она хочет добиться от него какой-то реакции, но его это едва волнует. Вместо этого он просто кивает головой и говорит:

— Хорошо.

Роуз с подозрением сузила глаза и расслабила руки.

— И ты не злишься, что я устроила драку и меня чуть не исключили из школы?

Тут подоспела еда, и три тарелки разместились перед нами. Роуз выглядит немного грустной, потому что у нее только латук и все. Она долго смотрит на мой пирог, прежде чем снова обратить свое внимание на папу, который продолжает говорить, поглощая свой ланч.

— Я не могу злиться на тебя за то, что делал сам тысячи раз, — обясняет он. — Я бы хотел, чтобы у тебя было чуть больше самоконтроля, но я не могу винить тебя, потому что это, скорее всего, моя вина. Тем более, маленький говнюк это заслужил.

То, как Роуз на него смотрит, приблизительно отражает то, как я себя ощущаю. Я не могу поверить, что он серьезно. Роуз, однако, намерена его разозлить, потому что она продолжает:

— Дядя Гарри определенно так не считает.

— Потому что Гарри слишком бурно реагирует на все, — ответил папа с набитым ртом. Он делает глоток из своего стакана и вытирает рот. — Это просто драка. Никто не умер. И как я сказал, маленький ублюдок заслужил хорошенькую взбучку.

— Тогда может, ты скажешь это Джеймсу? — сказала Роуз, копаясь в своей тарелке с латуком. — Его отец не разделяет твое мнение.

— Они с Гарри серьезно разругались, а?

Роуз кивнула.

— Да. Он был так мерзок по отношению к Джеймсу за это. А все, что Джеймс сделал — это заступился за меня.

— И это хорошо, что он за тебя заступился, — немедленно отозвался отец. — Это действительно что-то значит, когда кто-то так легко бросается на твою защиту. Ты должна быть ему по-настоящему благодарна.

Роуз немного хмурится, и я знаю, ей физически нелегко заставить себя сказать, что она ему благодарна, но она наверняка чувствует это глубоко (очень глубоко) внутри. Папа не настаивает на этом, а лишь продолжает:

— Гарри просто немного расстроен в последнее время. И сорвался на Джеймсе.

— Он всегда срывается на Джеймсе, - говорю я в первый раз за долгое время.

Папа смотрит на меня и некоторое время молча жует, прежде чем проглотить и вздохнуть.

— Они просто очень разные, Джеймс и Гарри. Я знаю, похоже на то, что он чересчур строг с ним иногда, но это не значит, что он имеет в виду… Я с ним поговорю.

— С дядей Гарри?

— С Джеймсом.

— Он был действительно зол из-за того, что этот урод сказал про маму, — вмешивается Роуз, и это забавно, потому что она больше не пытается разозлить папу.

Папа не замечает, впрочем.

— Ну, он и должен, — ворчит он. — Это одно из самых оскорбительных слов, которое можно сказать о человеке, верно? Кто это, кстати? Какой-то мелкий мерзавец по имени Малфой? — последнюю часть папа сказал мимоходом и, скорее всего, больше себе. Само собой, он не ожидал ничего, даже утвердительного ответа или реакции Роуз.

— Какого черта ты это сказал? - выплевывает она.

Папа странно на нее смотрит так же, как и я. Я не понимаю, почему она выглядит настолько оскорбленной. Папа чуть приподнимает голову, но она продолжает негодовать.

— Малфой никогда бы этого не сказал! Он, наверное, и даже не знает, что это слово значит! Почему ты такое предположил?

— Я просто пошутил, — медленно сказал папа. — Не знал, что тебя это так заденет. И вообще, я сказал это, потому что это было его любимое оскорбление, когда мы учились в школе.

— Когда кто учился в школе?

— Я, твоя мама и Малфой.

Роуз выглядит с секунду озадаченной, но потом понимает, о чем он говорит. Я все еще немного растерян, поэтому молча слежу за их разговором.

— А, ты имеешь в виду его отца, — сказала она, кивнув самой себе в подтверждение.

— А? — папа наморщил лоб в недоумении.

— Отец Скорпиуса, — сказала она, закатив глаза, как будто удивляется, как можно быть таким тупым.

— Ну, естественно, — сказал папа, в свою очередь закатывая глаза.

Роуз выглядит расстроенной, и она несколько раз вертит вилкой, прежде чем ее положить.

— Он правда часто это говорил? — спрашивает она тихим голосом. — О маме?

— Да. Он был самым большим мерзавцем, что ходил по нашей планете, — папа сузил глаза и посмотрел на Роуз изучающим взглядом, как будто пытается увидеть что-то, чего нет здесь. — Но, извини, я не знал, что ты дружишь с его отродьем.

— Я не дружу, — отвечает Роуз моментально, выпрямляясь на своем стуле и перекидывая волосы через плечо. — Я знаю его по урокам. Мы с ним не друзья или что-то вроде этого.

Она говорит это очень быстро, что обычно является явным знаком того, что она несколько скрывает правду. Папа тоже это знает, поэтому он молча смотрит на нее с минуту, прежде чем сменить тему.

— В любом случае, я действительно хочу поговорить с вами двумя по поводу министерства магии.

Роуз тут же нащупала почву и сердито ответила:

— А, мы предпочитаем называть это Наша-Жизнь-Скоро-Разрушится поводом.

Честно, я не предпочитаю называть это так, потому что могу придумать много вещей намного хуже, чем это, но я не собираюсь говорить Роуз об этом.

— Если ты убавишь драматичность в своем голосе на пару уровней, будет отлично, — отвечает отец. Роуз корчит рожу, но замолкает. — Теперь я понимаю, что нам следовало сообщить вам лично, а не написать в письме, но мама должна была сделать заявление для прессы, и мы не хотели, чтобы вы узнали об этом из газет раньше, чем услышите от нас.

— Можем мы пропустить эту часть и перейти к той, почему кто-то думает, что это хорошая идея? — Роуз определенно закончила со своим латуком, потому что она отталкивает тарелку и откидывается на спинку стула.

— Причина, по которой люди думают, что это хорошая идея, Роуз, — говорит он раздраженно, — это то, что твоя мама одна из немногих в мире, у кого достаточно мозгов, чтобы сделать те изменения, которые нужны этой стране. В отличие от других идиотов, выставляющих свои кандидатуры, которые могут принести только кучу дерьма или полны идей, но не имеют понятия, как эти идеи воплотить.

— Но разве у этих идиотов есть трое детей? Два подростка? Папа, тебе не кажется, что мы и так достаточно отличаемся от других? Теперь ты хочешь, чтобы нам еще и это говорили вдобавок ко всему, что мы все время слушаем о том, кто наши родители?

— Так, значит, ты думаешь, твои личные заботы важнее нужд всего мира?

— Когда речь идет о моей матери — да! — она качает головой и продолжает. — А как же Лэндон? Мамы никогда не будет рядом, если она станет министром! Что он будет делать?

Я понял, что даже не подумал, какой эффект это окажет на моего брата. Ему еще даже трех нет, и если мама станет министром, то он потеряет все шансы на нормальную жизнь. Не говоря уже о том, что это может принести мне и Роуз, я раньше об этом не думал. Все наши жизни перевернутся вверх дном. Все станет в миллион раз сложнее, чем было, а ведь и сейчас все совсем не легко.

— Лэндон будет в порядке, - спокойно ответил папа. — Ваша мама будет проводить с ним достаточно времени, не волнуйся.

— Но ему придется расти посреди всего этого, — быстро запротестовал я. — И ты всегда говорил, что не хотел для нас этого, когда мы были маленькими.

— Да, — сказал папа задумчиво, — мы думали, что так будет лучше, но теперь мы начали понимать, что то, что мы растили вас вдали от всего этого, принесло больше вреда, чем пользы.

Я смотрю на Роуз, она на меня. Мы думаем одно и то же — это будет неизбежно плохо. Я думаю, она понимает, что до меня только дошло, что именно случится. Папа откашливается и снова привлекает к себе наше внимание.

— Послушайте, это очень важно для вашей мамы. И это важно для меня. И мы будем очень благодарны, если вы присоединитесь к нам и поддержите это. Она очень беспокоится из-за того, как вы отреагировали, и для нее будет очень много значить, если вы это примите.

Каждый, кто думает, что мой отец тупой, очень, очень ошибается. Может быть, он не такой начитанный, как мои мама или сестра, но он точно мастер стратегий. Он точно знает, что сказать, чтобы вызвать чувство вины.

Так что я с неохотой киваю и говорю, что согласен, но не могу не чувствовать вины за ложь. Потому что, в конце концов, я вообще с этим не согласен.

========== Глава 20. Джеймс, новый король ангста ==========

Я провалил экзамен по Чарам.

Провалил. Я в прямом смысле набрал только 22 процента. Из ста. Провалил.

Профессор Атрия задержала меня после урока и сказала, что она очень разочарована, потому что знает, какой у меня потенциал, и чувствует, что я разбазариваю его. Она грустно на меня посмотрела и сказала:

— Мне придется написать об этом твоим родителям.

Как будто мне не насрать.

Определенно, она меня не слишком хорошо знает, а то не стала бы запугивать сообщением домой, дабы я начал учиться. Мне плевать. Она что, серьезно? Я делал в жизни вещи и похуже, чем провал тупого теста. Да мои родители на это и глазом не моргнут. А если даже и заметят, то просто разозлятся и наорут, как всегда. Как будто мне не насрать и на это тоже.

Мне плевать, что мои родители думают сейчас, и мне действительно плевать, если они решат, что я должен зарабатывать хорошие оценки, чтобы их впечатлить. Мне не нужны Чары, вы шутите что ли? Когда мне понадобится умение отращивать чайнику ноги и заставлять его бить чечетку? О, точно. Никогда. Весь этот чертов предмет глуп, как и 99 процентов того дерьма, которому нас учат в этой идиотской школе.

Однако я использую Чары для одного дела. Я беру палочку и накладываю отличное исчезающее заклинание на экзаменационный лист, что дала мне Атрия. Он испаряется в воздухе. Знаете ведь, как говорят? С глаз долой, из сердца вон.

— Что ты делаешь, Поттер? Уничтожаешь доказательства преступления? — Кейт Милтон дарит мне легкую улыбку, падая на стул рядом со мной за гриффиндорским столом.

— Ага, мои экзамены по Чарам, — ответил я, переключившись на нее. — Все 22 процента.

Кейт смеется и закатывает глаза.

— О, да ты просто умница.

— Не все мы можем быть равенкловцами, — скромно сказал я.

Кейт лишь чуть морщит носик и отвечает:

— Да, знаю. Если бы все вокруг были такими умными как мы, не над кем было бы смеяться и насмехаться.

— Ты ранила мои чувства.

— О, прости, — она прикусила нижнюю губу. — Не подозревала, что ты такой чувствительный! — она хихикает, но резко прерывает игру и смотрит на пустые стулья вокруг меня. — А почему ты один?

— Потому что я только с тренировки, а остальные, думаю, закончили, — я осмотрел стол, за которым сидело несколько человек, никого особенно интересного. Они все или младше меня, или из моей команды. А так как моя команда ненавидит меня от всего сердца, то они не пользуются возможностью пообедать вместе со мной.

Кейт лишь кивает и говорит:

— Ага, и от тебя несет, как от потного мальчишки.

Я приподнимаю брови:

— Тебе нравится запах потных мальчишек.

Но Кейт смеется.

— О, я уверена, это одна из тех вещей, которые кажутся тебе правдой. Но, поверь мне, только потому, что запах потной девушки напоминает тебе о сексе, не значит, что это работает и наоборот. Потные мальчики напоминают мне о грязи, беспорядке и плохой гигиене, и кое-кому тут действительно нужен душ.

Я специально придвигаюсь к ней ближе:

— Ну, тебе не надо это так отрицать.

Кейт откашливается в сверхтеатральной манере и отталкивает меня.

— Гадость, — она снова оглядывает стол. — А почему ты не сидишь со своей квиддичной командой? Воняли бы все вместе.

Я вздыхаю громко и театрально:

— Потому что они меня ненавидят. Как и весь остальной мир.

Кейт показала мне умильное личико и ткнула плечом:

— Ах ты, бедный маленький богатый мальчик, — иронично сказала она. — Я знаю, у тебя столько проблем, — если бы она только знала. — Это ведь так трудно, иметь все на свете.

— Все на свете, да ну? — я приподнял брови. — Я бы заметил такое.

— Ой, не нужно со мной скромничать, Джеймс. Я видела тебя голым.

— Да, как и все остальные.

— То есть, ты признаешься, что ты грязный распутник? — она смотрит на меня, чуть поджав губы, с чем-то вроде ожидания на лице. Я лишь пожал плечами. — Ты свинья.

— Но ты все равно ко мне приходишь.

Кейт усмехается и продолжает:

— Скоро твой день рождения.

— Верно.

— Устроишь вечеринку?

Конечно, я устрою вечеринку. Я никогда не упускаю поводов для хороших вечеринок, и мой восемнадцатый день рождения может и не так важен, как семнадцатый, но это все еще событие. Так что, определенно, тут будет вечеринка. Я говорю это Кейт.

— Отлично, - отвечает она. — Потому что ходят слухи, что у Элли Амблингтон спрятан в сундуке целый ящик огневиски. И под «слухами» я имею в виду, что она сама мне его показывала.

— Но ты ведь префект, — сказал я, стараясь выглядеть возмущенным.

— Да, но я ведь общаюсь с такими, как ты.

— Тебе нужно только мое тело.

Кейт фыркает и закатывает глаза.

— Ага, верно.

Мы смеемся. Кейт из тех девчонок, с которыми можно посмеяться, потому что она как друг только, знаете, с девчачьими признаками. Довольно симпатичными признаками. Соберись, Поттер.

Я сменил тему, пытаясь очистить голову от тех мыслей. В конце концов, мы в Большом Зале, и эти мысли совершенно ни к чему за обеденным столом.

— Что ж, если слухи об Элли окажутся правдой, сможешь ли ты обеспечить ее появление на моей вечеринке?

— Обеспечь нас приглашением, — отвечает она.

— Ну, конечно, вы приглашены, дорогая, — отвечаю я, копируя ее сарказм.

Кейт пытается выглядеть серьезной, но не может. Она недоверчиво смеется и качает головой:

— Пожалуйста, никогда так больше не говори.

Она закатывает глаза и встает, и я решаю хотя бы попытаться:

— Не хочешь найти склад для метел или вроде того? — невредно сказать все прямо.

Но Кейт, кажется, не настроена:

— От тебя воняет как от носков моего брата, - серьезно отвечает она.

— Ну так, дай мне пароль от ванной префектов, и мы сможем принять душ…

— Или же, — прерывает она меня, — ты отнесешь свою потную задницу в гриффиндорскую башню, и вы вместе с твоей правой рукой убьете двух зайцев одним выстрелом.

— Не понимаю, зачем люди вообще убивают зайцев, — отвечаю я, не обращая внимания на ее предложение подрочить. — Я имею в виду, на свете столько животных, зайцы ведь довольно безобидны.

— Ты идиот, — она пнула меня в лодыжку и ушла. Ну и черт с ней.

Позже вечером, после того, как я последовал совету Кейт и принял душ, я сидел в гостиной и пытался хотя бы прикинуться, что делаю домашнее задание по истории. И это раздражает, потому что мое время в Хогвартсе истекает, а это значит, что «история», которую мы изучаем, где-то двадцатилетней давности. И это означает, что я должен сидеть и читать главу, посвященную какой-то там херне, которой мой отец занимался в Отделе Тайн, когда ему было четырнадцать. Или пятнадцать. Не знаю, не обратил внимания. И все, что я читаю, расплывается у меня перед глазами, потому что мне на самом деле плевать, если честно.

После того, как я прочел одно и то же предложение уже в двенадцатый раз, я, наконец, сдался и начал рисовать квиддичные схемы на полях книги. Я даже не заметил, что ко мне подошли, пока какой-то голос не пропищал рядом:

— Привет, Джеймс!

Это Луи. Он уже одет в пижаму и выглядит невероятно довольным.

— Смотри, что папа прислал! — восторженно сказал он, протягивая мне книгу. Я взглянул на название, “101 самый великий момент в квиддиче”. На обложке портрет Йозефа Вронского, направляющего метлу вниз. Луи выглядит таким счастливым из-за этой книги, что я даже не пытаюсь над ним подшутить.

Вместо этого я сказал:

— Это действительно круто, — со всем энтузиазмом, который только смог собрать.

— Я знаю! И смотри, что там есть!

Луи положил книгу на стол и открыл ее. К моему удивлению (и веселью), в книге не только просто страницы. Она открывается в виде миниатюрного квиддичного поля, поднимающегося со страниц. Заголовок в верхнем углу означает — Великий Момент Номер 1, и это оригинальный финт Вронского, и я с удивлением увидел миниатюрные фигурки Вронского и его сокомандников на метлах, сражающихся за победу. Матч как будто происходит на самом деле, и это круто вот так его смотреть. Вронский направляет метлу прямо вниз и на полной скорости летит к земле, его оппонент у него на хвосте. Тут, конечно, Вронский меняет направление и поднимает свою метлу вверх, а второй Ловец врезается прямо в землю.

— Ух ты, Луи, это действительно классно, — честно сказал я.

Луи лишь горячо кивнул, его светлые волосы разлохматились.

— Так что, если захочешь, можешь посмотреть ее для идей, — продолжает он. — Для квиддичных матчей, понимаешь?

Интересно, видел ли он эти схемы на полях моего учебника?

— Спасибо, приятель.

Луи улыбается. Я рад, что, хотя бы кто-то один из моей семьи меня все еще любит. Даже если это одиннадцатилетний малыш. Луи было хреново в последнее время — пойти в школу, пытаться завести друзей, привыкнуть ко всему, да еще и его новая племянница (которая теперь, я практически уверен, занимает все время его семьи). Так что неудивительно, что он так счастлив, что его отец хоть что-то ему прислал, даже если это книга.

Хотел бы я так радоваться хоть чему-нибудь, что сделал бы мой отец.

— Тебе так повезло, тебе приходится учить такие классные вещи, — Луи залез с ногами на стул рядом со мной и склонился над моим учебником. Вот теперь он точно заметил схемы, но он читает текст.

— А нам приходится учить про гоблинскую революцию в четырнадцатом веке и все такое.

— Ну, давай, — я протягиваю ему учебник. — Если тебе интересно, возьми и прочитай. Уверен, родители тебе этого не рассказывали, — я не могу скрыть оттенка горечи в своем тоне. Хотел бы я, чтобы это было не так, потому что кажется, будто мне не насрать на то, что мои родители делали или делают. А мне определенно насрать.

— А, я уже знаю это, — сказал Луи, проглядев страницу. — Это когда умер Сириус Блэк.

— А? — я взял книгу назад и перелистал страницы. И да, действительно, через где-то четыре страницы говорится о Сириусе Блэке и о том, что его не реабилитировали еще года два после смерти. Какого хрена Луи знает больше об этом дерьме, чем я? Меня нахер назвали в честь этого человека, черт побери!

— Ага, — продолжает Луи. — Ты ведь знаешь бабушку Тедди? Ее сестра его убила. А потом она убила маму Тедди тоже.

— Откуда ты знаешь? — я даже не поднимаю головы, перечитывая строчки о смерти Сириуса Блэка.

— Папа рассказывал давным-давно, - пожимает он плечами, будто это ничего не значит.

Теперь сказать, что я зол будет большим преуменьшением. Я более чем зол. Какого черта мой одиннадцатилетний кузен знает об этом дерьме больше, чем я. А, да, потому что мои родители - идиоты, которые никогда ничего нам не рассказывали.

Луи сказал что-то о том, что пошел спать, и я едва поднял руку в понимающем жесте, пока продолжал читать. Я злюсь все сильнее и сильнее от того, что я ничего не знаю обо всем этом. И что делает все еще хуже, моя мама тоже там была, в ту ночь в Отделе Тайн, я имею в виду. Не говоря уже о моих тете и дяде, даже о Луне и Невилле. И что я об этом знаю? Ничего. И после этого мой отец имеет наглость брюзжать, что мы не благодарны им за то, что они для нас сделали. Как будто мы вообще об этом знаем.

Я так ненавижу своих родителей иногда.

Я ненавижу всю эту хрень про то, как надо быть Поттером, быть совершенным. Дерьмо собачье. Люди думают, мои родители святые, но они их даже не знают. Они не знают, какими нечестными и злобными они могут быть. И мне плевать, что говорит отец, он не убедит меня, что хоть чуток беспокоится о том, что происходит со мной или в моей жизни. Он волнуется только, когда я начинаю выставлять его в плохом свете, и вот тогда он превращается в настоящего супергада. Ну и отлично, потому что, как я уже говорил, ему не придется за меня беспокоиться, когда закончится этот год. Я уберусь из его дома и с его дороги навсегда, и тогда ему больше не придется прикидываться, что ему не наплевать.

Боже, я говорю, как Роуз.

Но я не могу перестать. Это правда. Роуз даже не понимает, как ей повезло. Она думает, что ее родители такие ужасные, но они не так уж и плохи. Они по-настоящему заботятся о ней и поддерживают ее. Им дейстивтельно интересна ее жизнь. И ее отец безмерно круче, чем мой. Я думаю, что должен быть рад, что у меня хотя бы нормальные крестные есть. Ее отец написал мне длинное письмо, в котором убеждал не волноваться из-за драки, и что это было благородно, заступиться за Роуз. Он рассказал, как сам многократно попадал в истории после того, как слишком остро на что-то реагировал. Он даже рассказал, как на него в обратку сработало заклинание, и ему пришлось кашлять слизнями после того, как кто-то в первый раз назвал тетю Гермиону грязнокровкой. Он ни разу не сказал мне, что я неблагодарный, избалованный, эгоистичный маленький негодяй, который не ценит всего, что для него сделали.

Я даже не понимаю, с чего отец вообще пытается мне хоть о чем-то нотации читать. Он просто чертов лицемер.

Моя мама такая же ужасная. Постоянно говорит все то же, что и отец. Играет роль идеальной, хотя мы все знаем, что у нее кошмарный характер, и она так легко взрывается, будто и не была спокойной никогда. Она терпеть меня не может, и я уверен, для нее я такое же разочарование, как и для моего отца.

И я даже не говорю о моем брате.

Эта маленькая сволочь получит все, что причитается, и ему будет очень плохо. Маленький говнюк. Терпеть не могу его и его говенную манию величия. Он такой маленький мерзавец, и я бы хотел, чтобы мы даже родственниками не были не то, что братьями. Мы никогда особенно не ладили, но настолько мерзким он раньше еще не был. Он постоянно пытается поймать меня на чем-то, чтобы доложить и тем втянуть меня в проблемы. Не говоря уже о том, что он вертит родителями одним пальцем, и они никогда его ни разу не тронули, что бы он не сделал. Могу только радоваться, что он потерял своего главного союзника. Роуз полностью отвернулась от него, и они даже не разговаривают. Я даже не знаю, что случилось, большей частью потому, что не разговариваю с обоими. Мне плевать, главное, у Ала проблемы. А на детали насрать.

Не думая, я захлопнул учебник истории и оттолкнул его от себя подальше. Я схватил свиток пергамента и начал быстро писать письмо. Слова словно сами вылетали из моего пера, и я их даже не обдумывал. Я понял, что, когда ты говоришь то, что уже давно хотел сказать, все происходит очень легко.

Мама и папа,

Я пишу вам это письмо вместо того, чтобы читать учебник по Истории Магии. Мы изучаем тот момент, когда Сириус Блэк погиб в министерстве. Уверен, вы хорошо это помните, учитывая, что вы оба там были. Я ничего об этом, конечно же, не знаю, потому что никто из вас даже не удосужился рассказать мне об этом. Так что, пап, надеюсь, ты доволен, что я об этом где-то прочитал, так что теперь могу начать быть «благодарным» за то, что люди для меня сделали.

Но знаете, что? Меня уже тошнит от того, что вы все время пытаетесь заставить меня чувствовать себя виноватым за то, к чему я вообще не имею отношения и о чем я даже не знаю. Да, спасибо вам за это, конечно, за то, что я не знаю об этом ничего. Но я знаю, что все равно должен быть благодарным и слизывать собачье дерьмо с чужих ботинок за это. Мне так жаль, что я маленький ублюдок, который «неблагодарен».

И знаете, что еще? Идите на хер. Идите вы оба на хер за то, что все время изображаете из себя гребаных святых, которым весь мир должен поклоняться. Может, весь остальной мир вам и поклоняется, но только потому, что никто не знает вас и никто не знает, какие вы на самом деле. Я ненавижу то, как вы притворяетесь идеальными каждый раз, когда мы на людях, и как вы улыбаетесь в камеры и играете в игру «мы одна большая счастливая семья», хотя вы оба знаете, что это дерьмо собачье. Наша семья дерьмо, и вы это знаете. Я ненавижу Ала, вы оба ненавидите меня, а Лили ненавидит весь мир.

И кстати об Але, может быть вам стоит проснуться и обнаружить, что он не такой идеальный, как вам кажется. Он поступает, так же, как и я, но только потому, что он еще не попался, вам обоим кажется, что он на хер святой. Хотя неудивительно, ведь он совсем как вы оба. Боже, я действительно ненавижу то, что я часть этой семьи, и иногда хочу, чтобы я вообще не рождался. Тогда бы мне не пришлось всю жизнь быть сравниваемым с Гарри нахер Поттером.

Мне насрать на Гарри нахер Поттера. Я не хочу быть Гарри нахер Поттером, и иногда мне хочется, чтобы Гарри нахер Поттер исчез с лица гребаной земли. Так что ненавидьте меня, раз вам так хочется. Мне плевать. Я с этим покончил, и когда я окончу школу, вам больше не придется волноваться, что я нарушаю покой вашей великолепной идеальной семьи, потому что я закончу с вами всеми навсегда. Не могу дождаться.

Так что идите на хер. Идите на хер оба. И пошла нахер вся семья.

Ваш старший сын,

Джеймс.

Я перечитал письмо снова, а затем еще раз. Я удивлен, что оно так легко мне далось. Слова ложились на бумагу именно так, как я и хотел им сказать. Это письмо говорит все, что я когда-либо хотел сказать людям, которых называю родителями.

Оно идеально.

И тогда я перечитал его еще несколько раз, успокаивая себя тем, что слова, наконец, здесь, передо мной. Мне стало намного легче, когда я выпустил все это.

А потом, так же легко, как написал, я порвал письмо и испарил его.

Я не собираюсь посвящать еще кого-либо в это.

========== Глава 21. Роуз. Опьянение ==========

Середина декабря означает две вещи.

Во-первых, заканчивается первый семестр. Приближается рождество, и мы отправляемся домой на три замечательные недели семейного счастья. И я говорю это с сарказмом, конечно же. Лично я не могу придумать, чего бы я хотела еще меньше, чем поездку домой на три недели. Я бы осталась в Хогвартсе на каникулах, но родители мне не позволят. Никогда не позволяли. Нет, я должна ехать домой и провести время с семьей, потому что это важно для жизни.

Ура.

Единственный плюс в том, что я еду домой, это то, что я увижу Лэндона. Он единственный, по кому я скучаю, пока нахожусь в школе. Грустно, что каждый раз, когда я уезжаю и возвращаюсь, он уже на фут выше. Папа говорит, он стал больше разговаривать, и я уверена, что это очаровательно. Не могу дождаться, когда смогу послушать все, что он может сказать.

Конечно, это означает, что мне придется слушать все, что могут сказать мои родители.

Мы сейчас не в лучших отношениях, хотя папа и пытался заставить нас чувствовать себя виноватыми, чтобы мы смирились с маминой кампанией. Но мы все еще думаем, что все это кончится очень плохо, и они определенно хотят испортить наши жизни. Ну, вообще-то мне пришлось объяснить все это Хьюго. Но теперь он все понял и разделяет мое мнение.

Во-вторых, середина декабря означает, конечно, день рождения Джеймса.

Ну, я не говорю, что это имеет большое значение для меня или типа того, но нельзя отрицать, что его вечеринки в честь дня рождения всегда потрясающие. Да, он самодовольная сволочь, но, по крайней мере, он знает, как закатывать хорошие вечеринки. Не то чтобы у меня была привычка их посещать, конечно, потому что Джеймсу на меня, в общем, плевать. Но так как я сейчас нахожусь в состоянии войны с Альбусом Поттером, идея сходить на вечеринку его брата (и заклятого врага) кажется более привлекательной, чем обычно.

У меня все еще немного друзей, потому что все они от меня в определенный момент отвернулись, уйдя на сторону Элизабет, или Дэвида, или Ала, или, ну знаете, еще к каким-нибудь врагам, которых я умудрилась завести за этот год. Так что единственный человек, с которым я разговариваю — это Меган. Она все еще со мной, хотя и отказывается за компанию злиться на тех, с кем я поссорилась (кроме Девида, конечно, но она была зла на него, еще когда не случилась та история). Но это нормально, я думаю. По крайней мере, она говорит и сидит со мной на уроках и обеде, так что я не выгляжу полной и настоящей неудачницей.

Меган идет со мной на вечеринку. Она очень воодушевлена, потому что никогда не была там раньше. Вечеринки обычно проходят в общей гостиной, и Невилл всегда старается не заметить, что происходит вечерами, когда что-то планируется. Пока все держат себя в рамках, конечно. Думаю, он без вопросов остановит все, если что-то выйдет из-под контроля или станет слишком шумно. Но обычно он просто оставляет все как есть и позволяет всем веселиться.

Джеймс устраивает лучшие вечеринки в школе, по крайней мере, так я слышала. И он всегда приглашает людей с разных факультетов, не только Гриффиндор. Конечно, он не приглашается всех и легко избавляется от людей, которых не хочет там видеть. Но хоть мы с Джеймсом и ссоримся, он не вышвырнет меня со своей вечеринки. Хотя он мог бы вышвырнуть своего младшего брата, но у Ала смелости бы не хватило появиться. Он слишком занят подлизыванием к учителям и доносами, пытаясь стать идеальным префектом, чтобы заявиться на вечеринку, где люди могут развлекаться.

— Это нормально выглядит? — Меган стоит перед нашим зеркалом и разглядывает себя уже в тридцатый раз. Она выглядит отлично, и я ей это говорю.

— И вообще, кого ты хочешь впечатлить?

— Никого, — она отворачивается от зеркала. — Просто не хочу выглядеть дурой.

— Все будут слишком пьяны, чтобы заметить, даже если кто-то будет выглядеть дураком, — многозначительно сказала я, прежде чем достать бутылку огденского из сундука, которую показала Меган с триумфом. Я стащила ее из дома перед школой, чтобы припасти к особому случаю. Сегодня вполне подходящий.

Меган обрадовалась и тут же сотворила две стопки. Я немного удивилась тому, как легко она это сделала, ведь она не самая умная в нашем классе, когда речь заходит о Чарах. Ну, я все же взяла их у нее и наполнила темной жидкостью, прежде чем поставить бутылку на ночной столик.

Мы традиционно досчитали до трех и выпили одним глотком, как профессионалы. Конечно же, мы не профессионалы. Мы потратили пару секунд на то, чтобы исчезло чувство тошноты и желание откашляться, пока виски прожигало нашу глотку своим мерзким вкусом. Не то чтобы мы никогда не пробовали этого раньше, но у нас нет привычки выпивать. Тут глоток, там глоток — это не может подготовить к тому, как оно впивается вам в горло.

— Фу, мерзость, - задохнулась Меган, вдыхая воздух и немного отплевываясь.

— Еще парочку, и мы перестанем чувствовать вкус, — сказала я, вспомнив, что это Виктуар говорила Доминик пять лет назад, когда они тайком выпили перед рождественским ужином в Норе.

— Надеюсь, ты права, — сказала Меган, ее лицо все еще перекошено от отвращения. Она до сих пор выглядит так, будто чуть не задохнулась. Я бы не винила ее, если бы так и случилось. Выпивка просто омерзительна.

Мы решили проверить теорию и, конечно же, сделали еще по паре глотков. Не совсем правда, что я больше не ощущаю вкуса, но с каждым разом становилось все лучше. После трех быстрых стопок, мы решаем спуститься вниз. Шум просто ужасный, и я не знаю, как ничего еще не сломали. Общая гостиная заполнена, как каждый раз после гриффиндорских квиддичных побед, но на этот раз здесь другие люди. Во-первых, все младшие студенты исчезли из гостиной, разогнанные старшими по спальням. Отсутствие ребят с первого по третий курс возмесили гостями с других факультетов. Я огляделась вокруг, пытаясь увидеть кого-нибудь, кого я знаю, но слишком много народу, чтобы кого-то найти. Так что я схватила Меган за руку, и мы крепко друг за друга ухватились, чтобы не потеряться.

Мы пробираемся сквозь толпу, и Меган крепко держит бутылку огневиски. Я вижу, как Сюзанна и Элизабет болтают с Джастином и парочкой других слизеринцев, и мне вдруг захотелось пойти к ним. На самом деле я очень по ним скучаю, особенно по Элизабет. Она всегда была моей самой близкой подругой, с самого первого курса. Меган отличная, но я скучаю по Элизабет. Я даже скучаю по Сюзи и по всей ее навязчивой чепухе. Ну что ж, я сама посеяла, теперь и пожинаю.

Наконец, мы нашли свободное место и остановились выпить еще по стаканчику. Из невидимых динамиков громко играла песня «Томми и пяьнчужек». Ненавижу эту группу и всю их музыку, но, похоже, огневиски начало действовать — мне не хочется выцарапать себе глаза.

— Эта бутылка чересчур для тебя велика!

Я услышала, как кто-то прокричал мне прямо в ухо, чтобы переорать Томми и его пьянчужек. Я повернулась и несколько изумилась, когда увидела, что Эллиот Уинингэм мне улыбается. Эллиот на седьмом курсе, и он один из лучших друзей Джеймса. Он довольно популярный и, если честно, довольно симпатичный. Сегодня он выглядит особенно мило, со всеми этими растрепанными темными волосами.

— Вот поэтому мы обе оттуда и пьем! — прокричала я, показывая на нас с Меган, чтобы убедиться, что он понял.

Он понял и засмеялся (хотя я этого и не услышала).

— Пошли отсюда, — говорит он громко, махая нам рукой, чтобы мы ушли из этого шума. Я не знаю, где динамики, но, похоже, мы от них отошли, потому что музыку хоть еще и слышно, но она больше не оглушает.

Эллиот прогоняет каких-то четверокурсников с дивана и знаком приглашает нас сесть. Мы садимся, конечно, и он устраивается между нами.

— Не хотите поделиться? — спросил он, многозначительно глядя на бутылку огневиски, которую держит Меган.

— С чего бы? — ответила я. — Чем ты поделишься с нами?

Эллиот выглядит приятно изумленным, и он усмехается:

— Остренький язычок у тебя, Уизли.

Я лишь вскинула голову и незаинтересованно пожала плечами. Но все же, я сотворила третий бокал и взяла бутылку у Меган, чтобы наполнить все три стопки.

С тем же дурацким обратным отсчетом, который всегда делают перед выпивкой, мы их опорожнили. Наконец-то. Я больше не почувствовала вкус. Через секунду у меня начала сильно кружиться голова. Вы даже не знаете, что с вами происходит, пока пьете, но в определенный момент оно выскакивает и как следует вам врезает.

Но это просто круто.

Похоже, у Меган такие же ощущения, потому что она чуть глуповато улыбается. Эллиот выглядит развеселившимся и обнимает нас обеих за плечи.

— Вы, девочки, слишком хорошенькие, чтобы сидеть тут в одиночку, — сказал он нам. — Так что хорошо, что я составил вам компанию.

Он снова берет бутылку и в этот раз вместо того, чтобы разлить по стаканам, просто пьет прямо из горла. Ну, наверное, тоже хороший способ. Когда он заканчивает, то предлагает бутылку мне, и я ее беру. Думаю, нет разницы, разливать в стаканы или нет, все равно эффект один и тот же. Я делаю глоток и протягиваю бутылку Меган, которая делает то же самое.

Мы сидим здесь еще некоторое время. Мы говорим о всяких глупостях, которые на самом деле не имеют никакого значения, и мы пьем и пьем. Я чисто логически понимаю, что должна остановиться, но, думаю, опьянение затормозило все логические процессы, чтобы они хоть как-то могли повлиять. Я никогда раньше не была пьяной, не так. Пару раз я была совсем чуточку подвыпившей, но сейчас я понимаю, - на полчаса позже, чем надо - что совершенно не управляю тем, что говорю, да и не особенно хочу.

Это довольно весело.

Конечно, тут я понимаю, что сейчас обоссусь, если не найду туалет, так что я объявила это моим товарищам по дивану и сказала им, что сейчас вернусь. Я встала, то есть, я подумала, что встала — больше похоже на то, что я приподнялась сантиметров на десять на диване и снова упала на подушки.

Я расхохоталась над собой, и Эллиот с Меган тоже засмеялись над моей неспособностью подняться. Как истинный джентльмен, Эллиот помог мне, подняв за талию и помогая удержаться на ногах, когда я, наконец, приняла вертикальное положение. Ух ты. Все вокруг меня кружится, и я удивляюсь, как это дерьмо так быстро сработало.

Я, спотыкаясь, протискиваюсь сквозь толпу, понимая, что стоять, когда вокруг много людей, так же нелегко как, когда их всего двое. В конце гостиной есть туалет, и я искренне надеюсь, что там никого нет. Дверь распахивается, как раз, когда я подхожу, и выходит Хозяин Бала, выглядящий куда менее пьяным, чем я, хотя и немного выпившим. Его глаза немного покраснели, и он ухмыляется, когда видит меня. Я не понимаю почему, пока вдруг не начинаю шататься и полностью теряю равновесие. Джеймс легко меня ловит и убеждается, что я не ударилась.

— Сколько же тебе пришлось выпить? — дразнится он, держа меня за плечи и стараясь выпрямить.

— Слишком много, и я сейчас обоссусь, помоги мне расстегнуть молнию! — это правда. Я переплетаю ноги, чтобы не сделать все прямо здесь и сейчас. И я пытаюсь расстегнуть пуговицу и молнию на джинсах, но пальцы забыли, как это надо делать. — Помоги мне!

Джеймс закатил глаза и посмотрел по сторонам, убедившись, что никто не видит, прежде чем помочь мне расстегнуть джинсы, чтобы я могла сходить и облегчиться.

— Подожди меня! — быстро сказала я, прежде чем влететь в туалет. Я сделала это (едва-едва успела), и у меня появилось ощущение, что теперь, когда я пописала, наверное, могу остаться здесь на всю ночь. Когда я закончила, то вышла и увидела, что Джеймс сделал, как я велела, и ждет меня здесь.

— Не могу поверить, что ты так напилась, — сказал он, помогая мне держаться прямо, когда я выпала из туалета.

— Я тоже, — честно отвечаю я. Я не могу поверить, как быстро это случилось, и мысленно отмечаю, никогда больше не пить огневиски. Или, по крайней мере, не так много. Я пытаюсь идти, но мои ноги, кажется, забыли, как ходить.

— Джейми, — пищу я, и он грозно смотрит на меня, чтобы я так его не называла, но я его кузина, и могу звать его, как захочу. Я прикусила нижнюю губу и пытаюсь выглядеть настолько жалостливо, как могу. — Я пьяная.

Он смеется и говорит:

— Я заметил.

— Ты мог бы меня понести.

— Ты могла бы упасть прямо на морду.

Я вздыхаю и вдруг спотыкаюсь о собственную ногу. Это не слишком хорошая идея, потому что я потеряла равновесие и упала бы на пол, если бы Джеймс меня не подхватил.

— Давай, Роузи, — говорит он, явно в отместку за Джейми. Он выпрямляет меня и поддерживает за талию, чтобы держать меня ровно. Он ведет меня к дивану, где все еще сидят Меган и Эллиот.

— Роуз! — радостно восклицает Меган, и ее дурацкая широченная улыбка дает мне понять, что она так же пьяна, как и я. Джеймс смотрит на Эллиота, и они усмехаются друг другу, а потом Джеймс плюхается по одну сторону от Меган, а я сажусь по другую, между ней и Эллиотом.

Джеймс берет бутылку у Эллиота, который, как оказалось, присвоил ее в мое отстутствие, и делает оттуда очень большой глоток, намного больше, чем я смогла бы сделать без того, чтобы меня не стошнило.

— Твои вещи сегодня неплохо выглажены, — говорю я ни с того ни с сего, глядя на Джеймса, который приподнимает брови, опустив бутылку. — Дома ты всегда помятый, — понятия не имею, почему я об этом подумала и зачем говорю это вслух.

— Это потому, что дома у нас нет домовых эльфов, — отвечает он, передавая бутылку через меня и Мег Эллиоту. — Спасибо твоей маме.

— Боже, я знаю, — отвечаю я, глубоко вздохнув. — Она сумасшедшая.

— Эй, — говорит Меган и хихикает (понятия не имею почему), — твоя мама очень важная женщина.

— Я знаю, поверь мне, — я закатываю глаза и забираю бутылку. — Она совершенно смехотворна, вот какая она.

Джеймс громко смеется, и Эллиот с Меган присоединяются к нему секундой позже, хотя я совершенно уверена, они сами не понимают, почему смеются.

— Роуз, ты всех ненавидишь, — смеется Меган.

Я безразлично пожимаю плечами и делаю еще глоток. Джеймс протягивает руку и забирает виски.

— Тебе, пожалуй, хватит.

— Я не ненавижу всех, — объявляю я никому в особенности.

— Ага, уж точно не меня, верно, Роузи? — смеется Джеймс, выжидательно приподнимая брови.

— Тебя я только иногда ненавижу, - отвечаю я. — Например, когда ты на хер зовешь меня Роузи, — он ухмыляется, а я вдруг чувствую себя любящей и сентиментальной. — Но иногда… Иногда я тебя люблю.

— О, так вы теперь лучшие друзья, так? — спрашивает Меган, с недоверием глядя на нас.

Мы с Джеймсом заливаемся идиотским смехом.

— Да, точно, - отвечает он. — Она пьяна вдребезги, а мне нужен материал для шантажа.

Я не могу придумать лучше объяснения, так что согласно пожимаю плечами.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что рука Эллиота снова вокруг меня, и на этот раз у него есть план. Думаю, мне плевать. Где-то в глубине своего разума я припоминаю, что поклялась покончить с мальчишками, но этот раз не считается. Нет ничего плохого в том, чтобы повеселиться, верно?

Я позволяю своей голове упасть на спинку дивана и чувствую успокаивающую бесчувственность, будучи совершенно рассеянной и беззаботной. Эллиот как-то получает бутылку огденского назад и предлагает мне сделать глоток вместо него. Когда я протягиваю руку, он дразняще отдергивает ее, прежде чем я успеваю схватить, и делает это еще раз, когда я снова протягиваю руку.

— Это не мило, — твердо говорю я ему и не могу удержаться от визга, когда он меня щекочет. Я выхватываю у него бутылку и хихикаю, когда случайно проливаю виски на подбородок.

— Лучше бы тебе не тратить понапрасну эту фигню, она дорогая.

— Я ее не покупала, я ее стащила! — объяснила я и осторожно вытерла подбородок. Прежде чем я смогла вытереть руку, Эллиот схватил ее и нежно облизнул мою ладонью. Облизнул!

— Фу, — я начала хохотать и не могу остановиться. Эллиот тоже, и, когда он пытается меня поцеловать, я отталкиваю его, только чтобы поддразнить.

И, конечно, я совершаю ошибку, когда в шутку отворачиваю свою голову как раз, чтобы заметить, что Джеймс занялся Меган. И Меган полностью попалась.

Ох, блять.

Ох, дерьмо.

— Джеймс! — восклицаю я, прежде чем успеваю хоть что-то подумать. Он отпускает губы Меган, только чтобы взглянуть на меня. Я смотрю на него с возмущением, не веря, что он вообще мог зайти так далеко.

Он не шевелится, просто говорит:

— Он сам напросился.

Я в шоке смотрю на него. Меган переводит взгляд с одного на другого, на ее лице недоумение. Она действительно представления не имеет.

И тогда Джеймс притягивает ее еще ближе и снова начинает целовать, отвлекая ее помутненное сознание от каких-либо вопросов. Я не знаю, что думать. Или что делать. Я ничего не могу сделать, наверное. Серьезно? Я даже не могла подумать, что Джеймс падет так низко. Мег же, в свою очередь, кажется довольной оказаться последним завоеванием в походе Джеймса Поттера, и кажется, что она даже заводит его дальше, чем он уже себе позволил.

Эллиот тянет меня за локоть, и я понимаю, что почти забыла о его существовании. Я смотрю на него и понимаю, что сейчас я окажусь его последним завоеванием. Моментально я чувствую отвращение.

— Мне надо пописать, — тихо сказала я, поднимаясь и пошатываясь против собственной воли. Веселое забвение счастливого опьянения прошло, и теперь мне плохо. Эллиот начинает подниматься, чтобы пойти со мной (уверена, чтобы убедиться, что я в целости дошла до туалета), но я поднимаю руку, останавливая его. Я ковыляю к туалету внизу и едва не сталкиваюсь с Элизабет, которая болтает с одним из слизеринских друзей Джастина. Она злобно смотрит на меня, и у меня появляется страшное желание попросить у нее прощения. Но я этого не делаю. Я просто тяну дверь туалета и понимаю, что она заперта.

Я тут же понимаю, сколько вокруг народа, и ощущаю легкую клаустрофобию. И под «легкую» я имею в виду ужасную. Наплевав на то, что уже отбой, я пробираюсь через проход с портретом и выхожу в коридор. Тут невдалеке есть туалет, и я понимаю, что, если доберусь дотуда, то смогу там спрятаться, когда разразится война, когда один Поттер пойдет в атаку на другого.

Я не знаю, почему у меня такая долбанутая семейка.

Это все вина наших родителей, конечно. Это они нас такими вырастили. Неудивительно, что мы не ладим. У нас ведь нахер не было перед глазами примера для подражания. Боже, меня сейчас стошнит.

Я перестаю идти и соскальзываю спиной по каменной стене на пол. В моей голове что-то пульсирует, у меня болит живот, и коридор кружится вокруг меня. Я закрываю глаза, желая, чтобы все это кончилось, и даже не замечаю чьи-то шаги, внезапно откуда-то появившиеся.

— Роуз?

Великолепно. Это Малфой.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, изо всех сил стараясь исчезнуть, пусть даже без знания аппарации.

— Я пришел за Джастином и Дереком. Монтагю их ищет, и я не хочу, чтобы он явился сюда и устроил всем проблемы. Ты в порядке?

Он смотрит на меня с настоящим любопытством, и я вспоминаю, что мой папа сказал о его папе. И то, как он произносил его имя. С таким горьким презрением.

— Я в порядке, — бормочу я. — Мне нужно пописать.

Я не знаю, зачем я это ему говорю, но он, кажется, особо не обратил внимания. Вместо этого он протягивает мне руку. Я смотрю на нее с секунду, прежде чем принять ее. Я уже наполовину поднялась, когда мои ноги меня подвели, и я снова упала на пол. Мне хочется плакать, хотя я совершенно не понимаю почему. Скорпиус отпускает мою руку и решает действовать по-другому. Он наклоняется, подхватывает меня под плечи и в прямом смысле вытягивает в стоячее положение.

Он все еще близко ко мне, и я не могу не заметить, какой он симпатичный. Он смотрит на меня так, будто всерьез встревожен. Я не помню, чтобы кто-нибудь так на меня смотрел.

— Моя семья ненавидит твою семью, — сказала я, и это больше шепот, чем что-либо другое. Он только едва кивает, и у меня ощущение, что он не сможет заговорить, даже если бы захотел. Ну и отлично. Ему не нужно ничего говорить. Я смотрю на него с секунду или дольше, а потом медленно киваю самой себе. — Это хорошо.

А потом я поцеловала его. Быстро, по-настоящему и многозначительно. И когда мои глаза закрываются, я говорю себе, что это просто инстинкт.

И меня ненормально радует осознание того, что нет ничего такого, что я могла бы сделать, чтобы разозлить моих родителей, как то, что я делаю сейчас.

========== Глава 22. Скорпиус. Унижение ==========

Роуз Уизли меня поцеловала.

Она меня поцеловала. А потом еще раз.

А потом ее вырвало на мои ботинки.

Так, позвольте все разъяснить. Это был день рождения ее кузена, и, конечно, когда у Джеймса Поттера день рождения, всегда бывает вечеринка. Меня не пригласили, да и особого желания идти у меня не было, потому что я ненавижу девяносто процентов тех людей, которые ходят на такие вечеринки. Единственная причина, по которой я появился радом с башней Гриффиндора тем вечером, было то, что профессор Монтагю нарисовался в моей комнате с внезапным визитом и пожелал узнать, где Дерек с Джастином. Полагаю, он слышал слухи о вечеринке и решил выйти на тропу войны, чтобы поймать участников. Я придумал какую-то ложь про то, что они в душе, и тут же самым коротким путем побежал в восточное крыло замка, предупредить их. Нет, меня особенно не волнует, попадут ли в беду Дерек и Джастин, но мне не хочется, чтобы все гости вечеринки неминуемо попали, когда там нарисуется Монтагю в поисках своих студентов. Так что я пошел их предупредить.

Можете себе представить мое изумление, когда я чуть не споткнулся о чьи-то ноги. И можете себе представить, как я еще сильнее изумился, когда понял, что это ноги Роуз. Очевидно, я не знал, что она тут делает, и в первую секунду мне показалось, что она спит. Но потом я увидел, что она смотрит на меня и выглядит так, будто сейчас расплачется, поэтому я спросил ее, в порядке ли она. Она тут же огрызнулась, конечно, спросив меня, что я тут делаю. А потом сказала, что хочет писать. Было совершенно очевидно, что она очень пьяна и ничего не соображает, скорее всего, это из-за вечеринки ее кузена… Я помог ей встать и решил убедиться, что она доберется до гостиной, но Роуз начала гипнотизировать меня взглядом, и я удивлен, что тут же не умер на месте. Я был напуган до усрачки, и, конечно, когда она объявила, что ее семья ненавидит мою, ну, я уже был готов бросить все и бежать в Слизерин.

Но тут она меня поцеловала.

Признание. Я никогда не целовался.

Вы в шоке, я знаю. Я ведь такой жутко популярный и определенно самый завидный жених своего курса… Ага, точно. Так что, наверное, вы не в таком уж и шоке. У меня на самом деле было не так уж много возможностей поцеловать девчонку, учитывая, что большинство девчонок даже не понимают, что я жив, а те, которые понимают, считают меня психом или вроде того. Я точно не самый общительный человек на свете, так что я не делал особенно много попыток поболтать с девчонками, потому что я представления не имею, что им сказать.

Но наконец-то я кого-то поцеловал.

И это была Роуз.

Ну, в отличие от меня, у Роуз на самом деле есть опыт в поцелуях, так что она (определенно) знала, что делает, намного больше меня, во всяком случае. Так что я просто последовал ее примеру и копировал то, что она делает. Не думаю, что она вообще заметила хоть какую-то технику (или ее недостаток), потому что она была серьезно пьяна, и я даже должен был пару раз ее поддержать, потому что, похоже, она забыла, как надо стоять.

Это было странно, целовать ее, наверное, потому, что это случилось внезапно, после всего того времени, что я об этом думал. Но это было довольно мило. Ее губы действительно очень мягкие, и, хотя от нее немного пахло огневиски, в основном пахло очень хорошо. Я вообще-то удивлен, что у меня сердце не остановилось прямо тут, в коридоре.

Она что-то еще пробормотала, уверен, это что-то насчет ее родителей. Я не уверен точно, потому что потерял способность думать, потому что секундой позже она поцеловала меня снова - значительнее, чем в перый раз - и просунула язык мне в рот. Я определенно не был к этому готов и случайно ее укусил, что, конечно, заставило ее взвизгнуть от боли и отпрыгнуть. Я хотел извиниться, но она начала выглядеть совсем больной. Я снова спросил в порядке ли она и в этот раз вместо того, чтобы сказать мне, что ей нужно в туалет, она сказала:

— Я думаю, меня сейчас стошнит!

И сказать, что я двинулся в неправильном направлении в неправильное время, будет совершенно правильным ответом.

Вот так мои туфли и нижняя часть брюк оказались покрыты полупереваренным ужином Роуз Уизли.

Я на самом деле этого не хотел, конечно, но у меня не очень крепкий желудок, и я никогда этим не хвастался, так что меня немедленно начало подташнивать. Роуз просто отвернулась и спрятала лицо в стене, громко охнув, пока остервенело вытирала рот.

— О господи, - причитала она. — О господи, о господи, о блять.

А затем, словно ее не тошнило по-страшному, она повернулась ко мне и достала палочку, объявив, что может все исправить. Я, конечно, немедленно оттолкнул ее руку и сказал, что все в порядке, и я сам обо всем позабочусь. Как оказалось, это был неправильный ответ, потому что она выглядела по-настоящему задетой и посмотрела на меня так, словно хочет убить.

— Я умная! Я самая умная во всей этой долбаной школе! Я могу наложить очищающее заклинание!

Она практически визжала в конце, так что я очень быстро подумал и заверил ее, что знаю, что она умная, и согласен с ней, что она самая умная в этой долбаной школе, и соврал, что хочу попрактиковаться в очищающем заклинании сам (кое-что, что мы выучили на первом курсе). На самом деле, я не хотел, чтобы она промахнулась и оторвала мои ступни от ног в пьяном состоянии.

Когда я закончил счищать рвоту с ботинок, я подумал, что теперь все будет в порядке. Пока она не расплакалась и не бросилась мне на руки. Она всхлипывала мне в плечо, и я продолжил паниковать, потому что понятия не имею, что делать с плачущими девчонками, особенно с той, которая не должна быть ко мне так близко ради моего же собственного рассудка. Я неловко погладил ее по спине и сказал, что все будет хорошо.

Это выдернуло ее из этого состояния.

Она отодвинулась и с яростью вытерла глаза.

— Никому не говори, — серьезно приказала она.

Я пообещал, что никому не расскажу, что она плакала, и что это не так уж важно, потому что она просто напилась, и ей ни за что не должно быть стыдно.

— Не о плаче, придурок, о поцелуе! Никому не говори, что я тебя поцеловала или я надеру твой тощий зад.

Ну, многие не восприняли бы это серьезно, но я своими глазами видел, как она надрала зад одному парню (зад куда менее тощий, чем мой), так что я кивнул, будучи совершенно пораженным.

И вот и все.

С тех пор она со мной не разговаривала, а я не разговаривал с ней. Каждый раз, когда я ее вижу, она тут же убегает в противоположном направлении. Она никогда не посмотрит мне прямо в глаза, и она, определенно, никогда со мной больше не заговорит. И когда я увидел, как она собирается выйти из поезда, она тут же изменила курс, желая держаться от меня как можно

дальше. Она в прямом смысле пошла назад через весь поезд, чтобы выйти через другой выход, так что ей пришлось идти через всю станцию, чтобы дойти до своих родителей, которые дожидались ее с нетерпением (большей частью потому, что тут были журналисты и фотографы, охотящиеся на них).

И тогда я ее видел в последний раз.

Рождественские каникулы проходят так, как я и ожидал. У меня были не слишком большие надежды на то, что будет дома, так что я не могу быть разочарован. Нет смысла напрашиваться на разочарования, судя по тому, как легко они случаются. Тут не хуже, чем в школе, решаю я, но тут довольно тихо.

Мой отец был в отъезде большую часть времени, а мама была занята своими обычными делами по украшению дома, дабы убедиться, что все выглядит идеально, на случай, если придут неожиданные гости (что случается не часто, можете мне поверить). Она даже немного разошлась, планируя наряд для нашего ежегодного рождественского семейного ужина. Я не знаю, зачем она волнуется и прикладывает столько усилий, но предполагаю, это дает ей возможность себя хоть чем-то занять.

Я сижу в своей комнате так часто, как только возможно, читая, вообще-то, хотя мне не слишком приятно озвучивать этот факт. Здесь больше нечем заняться, так что, полагаю, здесь есть несколько книг из нашей библиотеки, которыми меня можно занять. Это отвлекает меня от мыслей о Роуз, хотя бы. Мыслей о поцелуе, я имею в виду. Я думаю об этом не слишком часто, конечно, потому это меня слишком отвлекает, и я начинаю чувствовать себя несколько неудобно. Но я не могу перестать. Это было потрясающе, и, наверное, это лучший момент во всей моей жизни.

Жаль, что этого больше никогда не произойдет.

Это рождественский вечер, что означает, что мы проведем его у моих бабушки с дедом. Я не слишком этому радуюсь, вообще-то, учитывая то, что на свете нет более пугающих людей, чем мой дед. Ему невозможно угодить и с ним совершенно невозможно иметь дело. Я не радуюсь этому еще и потому, что это ужин, а значит мы должны вести себя, как на каком-нибудь долбаном королевском балу.

Мама уже приготовила мантию, которую я должен надеть. Я думаю, она купила ее специально для этого вечера, хотя я и не понимаю, зачем нужно тратить деньги на кусок ткани, которую придется надеть всего один раз. Мама такая, впрочем, и она скорее умрет, чем покинет дом одетая во что-то не самое лучшее и идеальное. Мантия не такая уж и плохая, я думаю, но я предпочел бы надеть джинсы и пару кроссовок.

Я одевался и понял, что думаю о Роуз (снова), пока смотрелся в зеркало. Ее рождественский ужин, полагаю, совершенно не похож на тот, который мне предстоит посетить. Она, наверное, наденет джинсы и кроссовки и будет в порядке. У нее, наверное, там много веселья, мягкого и спонтанного, не так ханжески и наигранно, как принято в моей семье. Хотя, ну конечно, Роуз, наверное, сейчас заперлась в своей комнате, потому что не хочет проводить время со своей «раздражающей и надоедливой» семьей.

Она даже не понимает, как ей повезло.

— Скорпиус, ты уже готов? — позвала мама откуда-то снизу. Она кажется раздраженной и нетерпеливой, так что я считаю, что лучше ее умиротворить. Я спускаюсь вниз, где она меня дожидается. Она барабанит ногтями по перилам и искоса смотрит на меня.

— Почти вовремя, — говорит она и выглядит очень красивой. Она всегда была изумительной, а когда одевается так, как сегодня, в длинный струящийся шелк, она выглядит еще сногсшибательнее, чем обычно. Ее темные волосы собраны в красивый пучок на затылке, а губы накрашены темно-красным, что выделяется на бледной коже.

— Где отец? — спросил я, игнорируя ее замечание, когда она оглядывает меня и начинает поправлять мне галстук.

— Он опоздает, так что я сказала ему встретить нас там. Твоя бабушка уже связывалась со мной, спрашивала, где мы.

— Так еще только полседьмого.

— Я знаю, — она начала приглаживать мои волосы, в попытке уложить их так ровно, как только возможно. Она думает, что они слишком длинные, скажу я вам. — Тебе надо подстричься, — ну? Я же говорил.

— Нормально, — отвечаю я, отстраняясь от нее. У меня огромное желание поднять руки и взлохматить волосы, но сомневаюсь, что она это оценит, так что я оставляю все как есть.

Мама закатывает глаза, но ничего не говорит, она идет к камину и достает Летучий Порох.

— Попытайся не слишком запачкаться. И проверь, чтобы ты не засыпал пеплом пол, когда прибудешь.

Я знаю эту нотацию наизусть. Я слушаю ее всю свою жизнь. Я буду чертовски счастлив, когда, наконец, начну аппарировать, и мне не придется больше это слушать. Не обращая на нее внимания, я взял порох и отправил себя в Малфой Мэнор. Когда я прибыл, я был очень осторожен, чтобы не натащить грязи в гостиную, иначе моя мама оторвет мне голову. Я не понимаю почему, раз тут полно домовых эльфов, чтобы все почистить. И отец говорит, что раз уж им надо платить, то пусть работают, как следует. Но все равно, я очень осторожен, и отряхиваюсь, прежде чем ступить на сверкающий паркет.

Вокруг никого, но в следующую секунду я слышу быстрые приближающиеся шаги. Моя бабушка широко улыбается, когда видит меня, и спешит обнять, поцеловать и приласкать, как, думаю, делают все бабушки на свете. Она непрерывно лепечет что-то следующие несколько минут: «О, ты стал таким высоким!» (нет, не стал); «Как дела в школе?» (ужасно); «Ты слишком худой, хорошо ли ты ешь?» (да, я от природы выгляжу как рельса) — а потом она немного лебезит перед моей матерью, когда та аппрариует в комнату несколько секунд спустя.

Я стою в сторонке и позволяю им друг друга поприветствовать, как будто они не виделись несколько лет, хотя я знаю, что они видятся каждое воскресенье за обедом. Это хорошо, я считаю. Я всегда думал, что хорошие отношения между моей мамой и бабушкой — фальшивка, и это просто для хорошего впечатления, но за все эти годы, я начал думать, что они действительно любят друг друга и наслаждаются компанией друг друга. Бабушка — самый близкий человек, который был у моей мамы, потому что ее собственная мать умерла, когда ей было семь. Так что они довольно хорошо ладят, хотя я подозреваю, что мать несколько боится моего деда, потому что рядом с ним она всегда нервничает и тревожится, когда он рядом.

— Проходите, — говорит бабушка, провожая нас по коридору, - выпейте.

Она проводит нас из «повседневной» гостиной в «торжественную» гостиную. Даже не спрашивайте, в чем разница, я не знаю. Наверное, потому, что в «торжественной» на мебели больше золотой отделки? Не уверен. Малфой Мэнор — самый большой дом, который я когда-либо видел, и, если мой собственный дом слишком велик для трех человек, дом моего деда слишком велик для целой армии.

Моя семья богата. Очень богата, вообще-то. Возможно, мы потеряли все уважение и доверие в магическом мире, но денежные фонды остались нетронутыми. Большинство денег нажито незаконным путем, я уверен, но я не в курсе, как конкретно. Мой отец и дед проводят время, «вкладываясь» для заработка на жизнь, что, скорее всего, такой милый способ назвать то, что они платят специальным людям, которые принесут доход и заработают для них, в конце концов, большую часть денег.

Бенни, один из домовых эльфов деда, вошел в дверь позади нас с подносом с бренди и несколькими бокалами. Он ничего не сказал, пока мы рассаживались на чрезмерно разукрашенные диваны, просто разлил бренди и молча подал. Я всегда получал бренди и другие напитки в доме моего деда уже давно. Их, вообще-то, не волнует, что я еще не в том возрасте. Это забавно, что мама ничего не говорит, когда я здесь пью, потому что дома она твердо отказывает мне в каком-либо алкоголе.

Я отпиваю бренди и без интереса слушаю, как мама и бабушка сплетничают о последнем романе тети Дафны. Они уже забыли о том, что я в комнате, и, слава богу, потому что мне нечего добавить в их беседу о распущенности моей тетки. Наконец, прибывает отец, аппарируя в другую комнату, а затем присоединяется к нам. Он сразу же хватает бокал бренди у Бенни, прежде чем упасть на диван рядом с моей матерью. Она оглядывает его с ног до головы, как оглядывала меня, прежде чем мы покинули дом, и недоверчиво качает головой, нагнувшись, чтобы поправить и его галстук. Он не обращает внимания, конечно же, просто смотрит со скучающим выражением лица, как и у меня, полагаю, а мама и бабушка снова возвращаются к сплетням. Несколько раз он повернулся ко мне, или закатив глаза, или приподнимая брови, в ответ на скучную бессмысленность момента.

— Где отец? — наконец спрашивает он, вмешиваясь в разговор и тем самым прекращая его.

— Он скоро подойдет, — отвечает бабушка, попивая напиток. — У него какие-то дела в министерстве, но я ожидаю его с минуты на минуту. В конце концов, это рождественский вечер. Несомненно, даже министр магии захочет провести праздник с семьей.

— Что за дела? — папа игнорирует последнюю часть ее предложения.

— О, я не знаю, — бабушка быстро отмахивается от этой темы. — Ничего важного, я уверена.

И словно она накликала. Сзади нас раздался хлопающий звук, и откуда не возьмись появился дед. Я смотрю, как мой отец немедленно выпрямляется, перестав полулежать на спинке дивана, а моя мать бессознательно приглаживает свое платье, когда встает. Бенни спешит с бокалом брэнди, и дед берет его, даже не глядя на эльфа. Он легко целует мою мать в щеку, прежде чем помочь подняться моей бабушке и так же ее поприветствовать. Встает папа, и они пожимают друг другу руки, не глядя в глаза. И затем я вспоминаю, что тоже должен встать и последовать его примеру, потому что так полагается в этой семье.

— Скорпиус, — говорит дед, вежливо кивая головой. — У тебя хорошие каникулы?

Я киваю и бормочу «да», прежде чем моя мать шипит, чтобы я говорил яснее, и дарит мне Взгляд, который заставляет меня еще сильнее выпрямиться.

— Ужин уже готов, я полагаю? — дед не обращается конкретно ни к кому. Он ведет нас в столовую, мы послушно идем за ним. Я пытаюсь замешкаться, но отец кладет мне руку на спину и немного подталкивает, прекращая все мои попытки.

Когда мы прибываем в столовую, я становлюсь за свой стул, и, как полагается, дожидаюсь, пока сядут мама и бабушка, прежде чем сесть самому. Несмотря на то, что на столе полно (определенно вкусно выглядящей) еды, я не могу не думать, что хотел бы быть сейчас где угодно во вселенной, только не здесь.

И пока мы едим наш рождественский ужин, я стараюсь быть настолько незаметным, насколько возможно. Мой дед ведет «светскую беседу», задавая мне раздражающие вопросы, вроде «Так у тебя еще нет подруги?» или «Ты уже думал о будущем? Ну, я полагаю, ты должен удостовериться, что сначала сдашь все свои СОВ». Я бормочу ответы и игнорирую Взгляды, которые моя мама кидает на меня. На столе еще больше алкоголя, так что, я только надеюсь, что напьюсь и забуду о них всех.

Я попробовал все четыре вида свинины, что лежали на моей тарелке, и не обращал внимания на их разговоры, пока не услышал, как дед начал рассказывать историю, как он встретил «эту суку Грейнджер» в министерстве, и я как раз смутно подумал, какая замечательная это история для рождественского ужина. Пока несколько секунд спустя они не начали говорить о выборах, и я понял, что они говорят о матери Роуз. Упоминание «Грейнджер» мне ничего не сказало, но потом я понял, что это ее девичья фамилия. Я поднял голову и как раз увидел выражение отвращения на лице моего отца.

— Расхаживала вокруг, такая самодовольная, как и всегда, — продолжает дед и отпивает из своего бокала.

— Ну, почему бы ей и не расхаживать? — это, как не удивительно, заговорила моя мать. — Они все у нее в кармане, разве нет? Все министерство готовится к тому, что она станет их новым главой.

— Не все министерство, — многозначительно сказал дед. — Есть как минимум несколько человек, у которых все еще верные приоритеты.

— Ну, тогда будем надеяться, что они смогут повлиять на то, чтобы эта трагедия не случилась, — теперь это бабушка. Похоже, у всех есть, что сказать, кроме папы, конечно, но и он не выглядит сверхдовольным этой идеей.

— Можете поверить моему слову, — продолжает дед, окидывая всех взглядом, даже меня. — Если эта грязнокровка проберется в кресло, они заполонят все министерство, и все мы за это заплатим.

— Может тебе не стоит ее так называть, — заговорил я, прежде чем понять, что вообще открыл рот. Мне тут же захотелось взять свои слова назад, в особенности потому, что вся моя семья уставилась на меня, будто я убил кого-то прямо за обеденным столом.

Мертвая тишина звенела долгое время, и у меня появилось ужасное чувство, что, возможно, это меня сейчас будут убивать.

— И почему же я не должен? — наконец спросил дед, и его голос был тихим и предельно опасным. Я поймал взгляд отца, и он едва заметно покачал головой.

Во рту у меня ужасно пересохло, и я едва выдавил свои следующие слова.

— Я имею в виду, ну, разве это не несколько старомодно?

Дед уставился на меня с выражением, которое можно назвать шоком. И к моему собственному шоку, он игнорирует меня и поворачивается к моему отцу.

— Ты видишь? Вот чего ты добился, отправив его в эту школу! Я говорил тебе отослать его в Дурмстранг.

— Люциус, — попыталась остановить его бабушка, но он ей не позволил.

— Вот. Теперь ты видишь, какая дрянь управляет этой школой. Было достаточно плохо, когда ты был там, но теперь стало только хуже, Драко. И вот это теперь ты получил.

Это.

Как будто я какое-то это. Кусок мусора. Разочарование. Неудача. Позор рода Малфой.

Папа ничего не сказал. Просто посмотрел на меня, и, скажу я вам, ему хочется меня придушить. Я уставился в тарелку, чтобы избежать его взгляда. Дед продолжает распространяться о том, какой мерзости меня учат в «этом месте». А я просто смотрю на стол.

Это будет великолепное рождество, я уверен.

========== Глава 23. Роуз, Счастливого рождества ==========

— Роуз, Мерлина ради, ты можешь поторопиться?

Папа стоит за дверью моей комнаты и довольно надоедливо барабанит в дверь. Я знаю, что это мама его прислала меня подогнать, и могу представить, как она пилила его, заставляя подняться и поторопить меня. Могу сказать по тому, каким возмущенным и раздраженным голосом он кричит. Каждый раз причина такого тона — моя мать.

— Папа, да спешу я! Господи! — кричу я в ответ немного грубее, чем должна бы. Но, черт возьми, неужели он не понимает, что, доставая вот так, он только заставляет меня чувствовать себя такой же возмущенной и раздраженной, как и он? Может, он поэтому так и делает. Чтоб не страдать в одиночку.

— Следи за своим тоном! — отвечает он, но произносит это без особого интереса. Думаю, это скорее просто рефлекс, чем что-то другое, поэтому я просто закатываю глаза, глядя в зеркало, и продолжаю заплетать косы. Обычно я даже не волнуюсь по этому поводу, но вчера я случайно заснула с мокрыми волосами, и теперь даже вся магия мира не сможет исправить это. Так что я делю их на локоны, заплетаю и готовлюсь выглядеть двенадцатилетней на рождественском обеде.

Рождественский обед. Круто. Веселое время в Норе со всем кланом Уизли. Звучит просто восхитительно.

Я бы хотела уметь вызывать у самой себя рвоту, чтобы я могла остаться дома и избежать всей этой канители. Но, конечно, я не могу вызывать рвоту по желанию (оказывается, меня может вырвать только на туфли парням, но это уже другая история), и у меня даже нет Вредилок, способных вызвать симптом какой-нибудь ужасной болезни. Так что мне придется пойти в Нору, отсидеть рождественский обед с моими дедом и бабкой, всеми тетями и дядями, и всеми кузенами. Обалденно.

Обычно я бы так этого не боялась. Но, конечно, обычно я могла бы сбежать куда-нибудь с Алом и провести день, посмеиваясь над остальными членами моей семьи. Ну а так как сейчас мы с ним даже не разговариваем, это все будет куда тяжелее. Да, точно. Мы все еще не разговариваем. Единственное, что мы друг другу сказали за последний месяц, это когда в поезде он напомнил мне, что я должна ему пять галеонов на подарок бабушке с дедушкой.

Если честно, я очень хочу поговорить с ним. Мне нужно поговорить с ним. Я уверена, что это я запустила камнепад, который разрушает мою жизнь, и я не верю больше никому другому.

Если вы не знаете, я напилась и поцеловала Скорпиуса Малфоя (и заблевала его, но это тоже другая история). Я была очень пьяна тогда, но все отлично помню. Я отлично помню причину, по которой его поцеловала, и помню, как это было.

Я поцеловала его, потому что была зла на родителей и хотела сделать что-то, что привлечет их внимание и разозлит. Поцеловать сына их давнего заклятого врага тогда показалось отличной идеей. Конечно, я не думала, что мне понравится. Ну да, я была более, чем просто в подпитии. Мои суждения и здравый смысл определенно были в отключке. Но невозможно даже и вообразить такое.

Он даже не так уж и хорошо целовался. На самом деле, судя по недостатку техники, что он показал, я не удивлюсь, если это был его первый поцелуй. У него определенно никогда не было девушки, по крайней мере, как я слышала, и он определенно не из тех, что будет обжиматься со случайными девчонками, потому что ему скучно.

Но что-то в этом было. Что-то, чего я даже не могу объяснить. Это меня напугало, вообще-то, так, что мне захотелось от страха блевануть снова. Это то, как он на меня смотрел. Будто я ему действительно нравлюсь и будто я действительно какая-то особенная. И как будто он зачарован или вроде того. Никто на меня так раньше не смотрел.

И теперь я не могу перестать об этом думать, и это меня бесит. Конечно, я теперь даже взглянуть на него не осмеливаюсь, и я точно не могу с ним говорить. Я даже угрожала, что убью его, если кто-то узнает, что странно, потому что единственная причина, по которой я его поцеловала — это, чтобы все узнали, а особенно мои родители. Но теперь я не хочу никому об этом говорить.

Кроме Ала.

Потому что я говорю ему все, и у меня никогда в жизни не было от него секретов. И он единственный, кому я доверяю советовать мне, что делать. Жаль, что он не говорит со мной и ненавидит до смерти.

— Роуз!

Я стучу ладонью по крышке трюмо, открываю дверь и буравлю взглядом своего братишку — теперь настала его очередь барабанить в дверь.

— Если ты нахер не прекратишь стучать в мою дверь, я настучу по твоей голове! — серьезным тоном пригрозила я.

Хьюго не выглядел особо напуганным. На самом деле он закатил глаза и скрестил руки на груди.

— Мама сказала, что, если ты не спустишься через две минуты, она поднимется и вытащит тебя за волосы.

Теперь я закатила глаза.

— О, иди и скажи ей, пусть нахер попытается! — прошипела я и захлопнула дверь.

— Мам, Роуз сказала: «Пусть нахер попытается!»

Эта маленькая сволочь правда это прокричала. Я зарычала на саму себя и схватила с кровати сумку, решив, что мне лучше спуститься до того, как она действительно придет и попытается. К счастью, я встретила ее на лестнице как раз на полпути.

— Ты, наконец, закончила? — спросила она, расстреливая меня взглядом суженных глаз, давая понять, что не оценила переданного ей послания.

— Я пыталась одеться, мам, — отвечаю я, осторожно пробираясь мимо нее по ступенькам. — Ты хотела, чтобы я отправилась туда нагишом?

— Ты была одета уже перед завтраком.

А черт. Тут она меня поймала. Наверняка отец сдал.

Мама — один. Роуз — ноль.

— Ну, я должна была заняться волосами, — быстро отвечаю я, спускаясь вниз. — Это было ужасно, сама можешь представить.

Мама говорит что-то еще, но я не слушаю, что делаю всегда, когда она начинает говорить. Я иду в гостиную, где отец ругается с Лэндоном, пытаясь надеть на того туфлю. Лэндон вопит, что от туфель ноги болят, и отец все больше и больше бесится, приказывая ему перестать реветь и успокоиться.

— Ох, Рон, эта туфля ему мала! — говорит мама, качая головой, когда заходит за мной в комнату. — Он перерос ее еще месяца три назад!

Папа выглядит так, будто хочет заорать, стаскивает с Лэндона жмущую ему туфлю и швыряет ее через всю комнату.

— Тогда какого черта они все еще в его шкафу? — выкрикивает он.

Мама его полностью игнорирует и исчезает из комнаты, чтобы вернуться с другой парой кроссовок. Она поджимает губы и, не говоря не слова, передает их папе, который хватает их и рычит что-то себе под нос. Мама лишь чуть приподнимает брови в знакомом испытующем жесте, что папа благоразумно игнорирует (хотя он расстреливает ее взглядом, когда она отворачивается).

Я падаю на диван и наклоняюсь, чтобы скинуть ноги Хьюго с журнального столика.

— Ты такой мерзкий, — шепчу я ему.

— Они совсем новые, — шипит он в ответ, показывая на кроссовки на ногах, которые он получил в подарок только этим утром. Бросая мне вызов, он снова кладет ноги на стол.

— Это все равно ноги!

— Мои ноги пахнут лучше, чем ты вся!

Иногда мне хочется придушить этого пацана. Он такой раздражающий и совершенно тринадцатилетний.

— Хватит, вы двое, — резко говорит мама. — Хьюго, убери ноги со стола. Роуз, перестань командовать братом.

Ну и какой тут смысл? Вся моя «команда» была в том, чтобы он убрал свои мерзкие ноги со стола. И мама сказала ему то же самое, но мне досталось за то, что я сделала это первой. Ура. Почему я не единственный ребенок? Как Скорпиус. Он единственный ребенок, у него даже кузенов нет. Так, стоп, хватит думать о чертовом Скорпиусе Малфое.

Мама выглядит совершенно встревоженной, и, похоже, она сейчас просто на хрен спятит.

— Мы готовы? — наконец выпаливает она. Потом смотрит на Лэндона, который играет с игрушечным паровозиком (обут, шнурки завязаны), и выглядит так, будто сейчас взорвется.

— Рональд, ты серьезно?! — она говорит: «Рональд», чтобы указать, что она умнее его (она делает так, потому что тогда она совсем похожа на его мать, что довольно тошнотворно, если об этом подумать). — Ты хочешь, чтобы наш сын подхватил пневмонию, или ты все-таки наденешь на него пальто?

— О да, — с сарказмом отвечает папа. — Как раз этого я и добивался, как ты только догадалась? — он встает и идет к шкафу, из которого достает маленькое серо-голубое пальто. — Это ему как раз или его он тоже три месяца как перерос?

Мама расстреливает отца взглядом, прежде чем выдрать из его рук пальто, начать надевать его на Лэндона и застегивать пуговицы. Он ноет о том, что ему жарко, а она полностью отказывается обращать на это внимание. Когда она закончила, то схватила собственную сумку, которая была расширена для миллиона ярко упакованных подарков, и начала раздавать приказы. Отцу — взять Лэндона и аппарировать, нам с Хьюго — идти через камин (и не ссориться). Она понесет подарки и шоколадный торт (который она купила в магловской кондитерской, но никому не говорите, потому что это не ее вина, что она просто кошмарна на кухне, у нее другие таланты, например, орать и раздавать приказы).

Нора битком набита, что, конечно же, не неожиданность. Вся моя семья здесь, и нафиг совершенно невозможно даже услышать, что сам же и думаешь, не то, что двинуться. Но это рождественский обед, в котором есть хоть что-то хорошее, потому что еда будет просто отличная. Приехал даже дядя Чарли, а он живет так далеко, что иногда не может добраться. У него эпично-потрясающая жизнь, включающая в себя драконов, многочисленных женщин и, кажется, приличное количество алкоголя. Единственная, кого нет, это Люси, которая уехала к семье ее нового парня на юг Франции.

Главное развлечение дня, конечно, новый ребенок (которую действительно зовут Дора Джо, как оказалось, похоже, Тедди тут победил), и могу сказать по виду Виктуар, что она предпочла бы быть дома, проводя время со своей новой маленькой семьей. Я ее не виню. Я бы сама провела тихий денек где-нибудь подальше отсюда. Ну вот почему у меня нет парня, семья которого уезжает на юг Франции на Рождество? Противная Люси.

Я сажусь в уголке гостиной и пытаюсь занять Лэндона, читая ему книгу, которую достала с полки. Она выглядит так, будто ей миллион лет, и пахнет порошком от моли, но Лэндону нравится. Он здесь единственный, кто меня любит, поэтому я буду стараться его радовать.

Ал проходит мимо и смотрит на меня тяжелым взглядом, но, по крайней мере, хоть не затевает ссору или типа того. Интересно, как скоро все заметят, что мы с ним не разговариваем. Все пока очень заняты, но пройдет немного времени, прежде чем они заметят, что мы друг друга избегаем. Я вижу, что Фред и Джеймс вместе куда-то сбежали, и мне интересно, похвастается ли Джеймс своим последним достижением.

И под достижением я имею в виду, конечно, Меган Томас.

Я не в курсе, знает ли Ал о том, что случилось, но, скорее всего, нет, так как и он, и Джеймс — оба живы. Когда новость вскроется, уверена, будет смертельная драка между двумя Поттерами. Особенно, когда Ал узнает об этом все.

И, кстати, Мег опять меня ненавидит. Так что теперь у меня абсолютный ноль на счетчике друзей. Это потрясающе, позвольте сказать.

Она думает, что я сумасшедшая, хочу ей навредить и плохо с ней поступаю. Только потому, что я сказала ей, что она не нравится Джеймсу на самом деле. Но я не могу изменить правду, верно? Не то чтобы я хотела быть подлой по отношению к ней, я просто не хотела, чтобы он навредил ей еще больше, чем уже сделал. А он сделает, поверьте мне.

В тот вечер, когда была вечеринка, я была так пьяна, что вроде как забыла, что Меган и Джеймс целовались там внизу, на диване в общей гостиной. Меня больше беспокоил факт, что я сама поцеловала Скорпиуса Малфоя, а потом заблевала его ботинки. Только когда утром она растолкала меня, как только поднялось солнце, я все вспомнила.

Она выглядела такой довольной собой, и, хотя я чувствовала себя дерьмово, я подвинулась, чтобы она могла присесть на мою кровать и сообщить свои большие новости.

— У меня был секс!

О’кей, вот этого я не ожидала. Я не знаю, почему я удивлена, ведь Джеймс самая грязная шлюха, что я в жизни встречала, но, думаю, я не верила, что он так далеко зайдет. Она была девственницей. Не то чтобы это для него много значило, он коллекционирует девственности, как другие — карточки из шоколадных лягушек, но все равно. Она была не просто случайной девчонкой, что он встретил в Большом Зале. Их отцы дружат. Не говоря уже о том, что его брат в нее влюблен.

Но, похоже, для Джеймса это неважно. Он сделает все, чтобы победить, неважно что.

Отсюда все пошло кувырком. Я пыталась объяснить Меган, что ей нужно быть осторожнее с Джеймсом, потому что он ею попользуется и бросит, как он делал с остальными девчонками.

Но она просто разъярилась.

Она настаивала, что она ему нравится, потому что он так ей сказал. И что невозможно быть таким милым и нежным, если он ею просто пользуется. И когда я сказала ей, что он именно пользуется и что он лжец, она разозлилась на меня и заявила, что я завидую.

— Завидую? — с недоверием спросила я. — Чему завидую? Что у тебя был секс с моим кузеном? Извини, но я действительно не…

— Завидуешь, что самый популярный парень во всей школе любит меня, а вокруг тебя один кошмар!

— Меган, я говорю это не для того, чтобы тебя обидеть. Но я знаю Джеймса Поттера с рождения. Я знаю, какой он и кто он. Он лжец, и он скажет все что угодно, чтобы заполучить то, что ему хочется. Поверь мне.

— Ты просто его ненавидишь и поэтому не можешь с этим смириться и порадоваться за меня!

Мне так хотелось рассказать ей о той причине, по которой он проявил к ней вообще хоть какой-то интерес — что он использовал ее против Ала. Но, конечно, я не сказала, потому что мне пришлось бы объяснить, почему именно это касается Ала. Я не разглашу этот секрет. Плевать, что в наших с ним отношениях трещина.

Так что, чтобы описать наш долгий и бурный разговор в двух словах — она меня ненавидит и думает, что я завидую, потому что она напилась и переспала с кем-то, с кем я состою в родственных отношениях.

Коне-е-е-е-ечно.

— Вот ты где, Роузи!

Я поднимаю голову и вижу дедушку, который радостно мне улыбается. Я улыбаюсь ему, а Лэндон смеется и машет руками.

— Не видел тебя весь день, — говорит дед, нагнувшись, чтобы поднять Лэндона.

— Мы просто здесь читали, — отвечаю я, поднимаясь и показывая старую книгу в доказательство.

— Как проходят каникулы?

— Хорошо, — вру я. На самом деле я ничего не хочу больше, чем вернуться в школу (пусть даже там у меня нет друзей).

— Роуз, поможешь мне со столом? — я оглядываюсь на тетю Джинни, которая проходит мимо, она улыбается своему отцу и подзывает меня взмахом руки. Я выхожу за ней на улицу, удивляясь, с чего бы вдруг мы вздумали есть на улице в конце декабря, но тут же понимаю, что никаких столов тут нет, и она просто решила со мной сбежать.

— Ты выглядишь так, будто тебе нужна передышка, — сказала она, улыбаясь, и присела на ступеньки задней лестницы.

— Спасибо, — ответила я благодарно потому, что она смогла прочесть выражение моего лица и поняла, что я раздражена огромным количеством людей вокруг.

— Когда я была маленькой, я обычно прибегала сюда прятаться. Эту лестницу не видно из окна кухни, так что пока кто-нибудь сам не выйдет, никто не узнает, что я здесь, - она протянула руку и выдернула мертвую травинку из замерзшей земли.

Я подумала, как ужасно, наверное, ей было расти. Учитывая, как меня раздражает Хьюго, я не могу представить себе, каково девочке иметь столько братьев. Надеюсь, Лэндон навсегда останется милым.

— Так в школе у тебя совсем все паршиво? — спросила она, глядя на меня сбоку, и начала вертеть в руках травину. Я вопросительно посмотрела на нее, удивляясь, что она имеет в виду. — Я слышала о драке, — наконец пояснила она.

— А, — кивнула я. — Ага.

— Хочешь об этом поговорить?

Я качаю головой:

— Нет.

Она только кивает:

— Хорошо.

Не то чтобы я не верю тете Джинни. Она единственный взрослый в моей семье, которому я могла бы рассказывать свои секреты, но мне просто не хочется говорить о драке и обо всем, что с ней связано. Она не давит на меня. Но я понимаю, что у меня есть отличная возможность, наконец, рассказать кому-то о той ночи. Я просто не знаю, хочу ли я, чтобы именно моя тетка это выслушала… Но, в конце концов, я решаю, что она не взбесится, и поэтому осторожно поднимаю эту тему.

— Тетя Джинни, — сказала я медленно, доставая себе собственную травинку, чтобы мне тоже было, что вертеть в руках. — Тебе когда-нибудь нравился кто-то, кто не должен бы? — я пытаюсь придумать самый обходной способ рассказать это.

— Имеешь в виду кто-то вроде лучшего друга твоего брата? — смеется она, но я не понимаю. Я просто уставилась на нее.

— Лучшему другу моего брата тринадцать. И это девчонка.

Тетя Джинни закатывает глаза:

— Я не о… — тут она качает головой и хихикает. — Ничего, продолжай.

Я делаю глубокий вдох.

— Ну, есть мальчик. И мне кажется, он мне нравится, но я не уверена, нравится ли мне он сам или только то, кто он.

— А ты ему нравишься?

Я пожимаю плечами, избегая ее взгляда.

— Не знаю. Наверное.

— А почему тебе нравится то, кто он? Он популярный?

Я немедленно покачала головой.

— Нет, совсем нет. Даже наоборот, правда.

— Значит, ты думаешь, что не должна с ним встречаться, потому что люди этого не поймут?

— Нет, мне плевать, что думают люди, — я остановилась и вздохнула. — Ладно, мне не плевать, но не в этом дело.

— Тогда почему он не может тебе нравиться? Он хороший?

— Он очень хороший. Он, наверное, самый хороший на всем моем курсе.

— Тогда не понимаю, в чем проблема, — тетя Джинни бросает останки травинки на землю. — Если вы нравитесь друг другу, и он хороший, и тебя не волнует, что другие подумают, почему ты думаешь, что он не должен тебе нравиться?

Я не говорю ничего очень долго, и, наконец, смотрю на свою тетю так серьезно, как только могу.

— Если я тебе что-то расскажу, клянешься никому не говорить? Даже дяде Гарри, а особенно моим родителям?

Она выглядит встревоженной, и я уверена, она не хочет давать такого обещания.

— Если это что-то, что твои родители обязательно должны знать, я не смогу этого пообещать, — честно отвечает она. Отлично. Она, наверное, думает, что я на наркотиках или тому подобная фигня.

— Им не обязательно это знать, — серьезно отвечаю я.

Тетя Джинни выглядит обеспокоенной, но, наконец, кивает.

— Хорошо, я обещаю.

Я сглатываю комок размером со всю Англию в своем горле.

— Это Скорпиус Малфой, — наконец сказала я и осмелилась посмотреть на нее искоса, продолжая держать голову опущенной.

Тетя Джинни ничего не говорит, и я почти думаю, что уголок ее рта дернулся в подобии улыбки. Отлично. Она так серьезно это воспринимает, вижу. Зачем я вообще открыла рот? Выглядит так, будто она не знает, что сказать, пока, наконец, не произносит.

— О.

— Ага, - закатываю я глаза. — Я его поцеловала.

— Да?

— Да. И да, я это сделала, потому что подумала, что это разозлит родителей, а потом оказалось, что это вроде как хорошо, — последнюю часть предложения я сказала намного тише, чем первую.

— Но теперь ты не хочешь, чтобы родители узнали?

Я быстро и отчаянно подняла голову.

— Нет! Я не хочу, чтобы хоть кто-то знал, потому что я не знаю, что мне теперь нафиг делать! Я даже смотреть на него не могу!

— Роуз, может, ты поговоришь с ним, а не со мной? Если он действительно такой, как ты сказала, он, наверное, несколько растерян, что ты сначала его поцеловала, а теперь даже не смотришь на него?

Я пожала плечами, хотя это как раз то, о чем я думала. Я просто не хочу говорить это вслух, потому что так я чувствую себя намного лучше и могу убедить себя, что я не полная и совершенная стерва.

— Ты ведь не расскажешь, да? — серьезно спросила я, изучая ее лицо в поисках хоть единого намека, что она может проболтаться своему мужу или, что хуже, моим родителям.

— Я не расскажу, — обещает она. — Но ты должна сделать все правильно, и ты не можешь использовать его просто потому, что ты думаешь, что так легче всего разозлить твоих родителей. Особенно, если ты ему нравишься. Это нечестно по отношению к нему.

Я киваю. Я знаю, что она права, конечно. Я знала это еще до того, как начала этот разговор. Но все равно, так хорошо, что я хоть кому-то об этом рассказала. Я все еще хочу, чтобы Ал со мной разговаривал, чтобы я могла с ним это обсудить. Ну и ладно, его мама пока тоже хорошо.

Тетя Джинни сжимает мое колено и встает. Она говорит, что пойдет внутрь, действительно помочь со столом на этот раз, прежде чем ее мама найдет ее и разорвет на части. Я киваю и остаюсь на улице.

Ни за что к чертям я не смогу поговорить со Скорпиусом Малфоем об этом. Я клянусь, я не знаю, как на него даже смотреть. Я знаю, что нельзя его так использовать, но я боюсь, что действительно ему нравлюсь. Я не хочу ему нравиться. Я для него слишком плохая. Я ничего другого с ним не сделаю, только затрахаю ему мозг и ужасно испорчу жизнь.

Боже, я такая дрянь.

Может, Меган права. Может, я действительно завидую. Потому что, как не противно мне это признать, если бы Джеймс не был моим кузеном, мы были бы идеальной парой.

Потому что мы два самых омерзительных куска дерьма на планете.

========== Глава 24. Алу плевать ==========

— Я на хрен миллион раз уже сказала, что извиняюсь, не понимаю, что еще ты хочешь от меня услышать?

— Я не хочу вообще ничего слышать! Я не буду говорить об этом, пока здесь дети!

— О, отлично! Просто уходи! Это у тебя хорошо получается, верно?

— Я должен ходить на работу, если ты хочешь где-то жить!

— Иди!

— Отлично!

Внизу с шумом хлопает дверь, но я не знаю, хотел ли это папа устроить театрализованный выход, хотя мог просто аппарировать, или это мама стучит дверями, потому что ей нечем больше постучать. В любом случае, это было громко, и от этого сотрясся весь дом.

Это, можно сказать, каждодневное происшествие. Так было ежедневно с тех пор, как мы приехали на каникулы, и до сих пор не прекратилось. У них из раза в раз одни и те же ссоры, когда отец дома. А потом он снова уходит, объявляя, что ему нужно назад на работу. Он вообще ничего не делает, кроме как работает, все то время, что мы здесь. Я уверен, ему не нужно проводить столько времени в офисе, но он использует это как отговорку, чтобы уйти.

Я его не виню, хотел бы я, чтобы и у меня была работа, на которую я смог бы сбежать.

Не знаю, из-за чего они ссорятся, да мне не особо и интересно. Это просто раздражает, потому что обычно они этого не делают. Единственный раз, чтобы я видел их ссорящимися вот так, был в то лето, когда похитили Роуз. Они все время ссорились, но тогда все были подавлены, так что это было неудивительно. Они пережили это и довольно быстро вернулись в нормальное состояние. Почему-то у меня ощущение, что так на этот раз не будет.

Сейчас они ссорятся из-за чего-то личного. Это не из-за чрезмерного стресса или вроде того. Что бы это ни было, это должно быть плохо, потому что они всегда орут друг на друга, но никогда не называют причину. Один из них выкидывает карту «дети» и затыкает второму рот.

Это странно все-таки, слышать, как они ругаются. Мои родители всегда хорошо ладили и очень редко ссорились. Они не такие, как родители Роуз, которые, я уверен, не разговаривали друг с другом нормально ни разу за всю жизнь, но все равно как-то умудряются не злиться друг на друга.

Когда ссорятся ее родители, это так же естественно, как дыхание. Они покрикивают друг на друга, злобно смотрят и делают саркастические замечания, но все равно ладят. Они просто такие. Мне всегда было интересно, как они сошлись, потому что, если они сейчас такие, то я представить не могу, какими они были в нервном отрочестве.

А вот когда ругаются мои родители, то это всерьез. Они не начнут орать друг на друга и выкрикивать оскорбления, если у них нет настоящей причины это делать. Это только вопрос времени, когда один из них проговорится и назовет причину, пусть даже при «детях».

Ужина в этот день не было. Мама ничего не готовила, но я все равно спустился в семь часов. Я знаю, что есть нечего, но это привычка. И я голоден, так что я решил, что могу покопаться в шкафу и поискать, что можно было бы съесть. На кухне пусто, и в доме довольно тихо. Мама, как оказалось, заперлась в комнате, так как я и звука от нее не слышал после ссоры. Джеймс и Лили где-то наверху, полагаю. Плевать.

Шкафы разочаровали, и так как я на самом деле не умею готовить, единственное, что я получил — это сэндвич с ветчиной. Хотел бы, чтобы мне было семнадцать, тогда я что-нибудь изобразил, но мне пятнадцать, так что обойдемся сэндвичем.

Я не замечал никого, пока вдруг не услышал сзади голос Лили, которая попросила меня приготовить и ей один. Я обернулся и посмотрел на нее. Она выглядела так, будто только проснулась. Волосы спутаны, сама — в пижаме, хотя еще не время спать.

— Ты спала? — спросил я, отвернувшись и решив быть добрым и приготовить сэндвич и ей.

— Ум-хм, — сонно пробормотала она, положив голову на крышку стола. — Мне пришлось надеть беруши, чтобы заглушить крики.

Мне не нужно спрашивать, что она имеет в виду. Я только кивнул в ответ и протянул ей сэндвич.

— Я буду рада вернуться в школу, — сказала она с набитым хлебом и мясом ртом. — Не могу дождаться, когда смогу убраться отсюда.

Я ее в этом особо не виню, потому что и сам так же себя чувствую. И так плохо быть здесь и слушать их постоянные ссоры, так еще приходиться терпеть Джеймса так близко двадцать четыре часа в сутки, что еще хуже. По крайней мере, в школе я мог избегать его большую часть дня. Здесь же у меня нет выбора, и приходится иногда сидеть с ним в одной комнате. Я даже не могу сходить к Роуз, потому что я с ней все еще не разговариваю. Я просто хочу убраться отсюда и отправиться туда, где могу хотя бы притвориться, что меня отвлекают СОВ или типа того.

— Ты не знаешь, из-за чего они все время ссорятся? — спросила Лили тихим и отстраненным голосом.

Естественно, я знаю не больше, чем она, так что просто пожимаю плечами. Мне немного жаль Лили, потому что хоть она и избалованная, но все еще смотрит на мир через розовые очки, и, я уверен, она даже не может представить, что у ее родителей что-то не так. Я же, со своей стороны, легко могу вообразить это. Просто я решил этого не делать.

Мы в тишине доедаем свои сэндвичи, и я начинаю мыть посуду, не то что бы ее было много: пара тарелок и стаканов. Я делаю это медленно, просто потому, что мне нечем больше заняться. Когда я закончил, то решил сделать еще и уборку - кухня выглядит так, будто ее давно не отчищали. Не люблю убираться, но мне настолько скучно, что я могу сделать что угодно. Лили приносит свою домашнюю работу и устраивается за кухонным столом. Мы оба безмолвно работаем, но тут в окно влетает сова и начинает нетерпеливо клеваться. Я ее не узнаю, так что, когда я снял письмо с ее ноги, не слишком удивился, что оно адресовано Джеймсу. Инстинкт подсказывал мне выбросить письмо в мусор, просто чтобы сделать гадость, но Лили встала и заглянула мне через плечо.

— Джеймс! — закричала она в направлении лестницы. — Тебе письмо!

Я недовольно посмотрел на него, но она этого вовсе не заметила. Джеймс определенно так же скучает, как и мы, потому что весть о письме мигом принесла его сюда. Он выхватывает его из моих рук и облокачивается о столик для готовки, открывая его. Судя по высокомерной ухмылке, это от какой-то девчонки, наверное, одной из его шлюшек, что он трахает в чулане для метел на втором этаже. Я бросаю губку в раковину и собираюсь уйти, отвращенный одним его видом.

— Джеймс, ты не знаешь, из-за чего мама и папа ругаются? — спросила его Лили, когда я выходил из комнаты.

Он отодвигает ее:

— Какое мне дело? Эй, Ал!

В первый раз он обращается ко мне напрямую за почти уже чуть ли не годы. Голова приказывает мне идти дальше, потому что я уверен, что мне не понравится то, что он мне скажет. Но, конечно, я все равно остановился, потому что я никогда не слушаю свою голову, когда надо бы. Я поворачиваюсь и смотрю на него, ничего не говоря.

У него то выражение лица, что все пятнадцать лет выводило меня из себя. Выражение, которое просто орало, что он лучше меня, талантливее меня, популярнее меня и во всем остальном успешнее меня. Я просто смотрю на него.

— Все еще не разговариваешь с Роуз? — спросил он, лениво облокотившись о разделочный столик.

Я не знаю, к чему он ведет, так что ничего не говорю. Просто смотрю на него.

— Полагаю, это значит нет, — угадывает он. — Тогда ты, наверное, не слышал новости.

Я глотаю наживку, не могу остановиться.

— Какие новости?

Джеймс только усмехается и так вскидывает голову, что у него едва шея не трескается.

— О, ну кое-что о том, что я трахнул твою подружку.

Я продолжаю просто на него смотреть. Я изо всех сил пытаюсь послушать свою голову и просто уйти, потому что то, во что он меня втягивает, будет плохо. У моего рта и ног другие планы, как оказалось, потому что я продолжаю стоять здесь и слышу свой голос:

— О чем ты говоришь?

Я играю по его плану, я это понимаю. Восторг на его лице ничего другого не означает. Он продолжает просто стоять, облокотившись о столик, как будто ему плевать на все на свете. Думаю, в его мире легко ни о чем не заботиться. Когда все на свете тебе подносят на серебряном блюде, уверен, легко ни о чем не беспокоиться.

— Ну, знаешь, — непринужденно говорит он, — твоя префектсткая суженая, посланная тебе небесами.

Он лжет. Он лжет. Я знаю, что он лжет, потому что Меган ни за что, ни за что даже близко бы к нему не подошла. Она слишком умная, чтобы купиться на его дерьмо. Он пытается меня спровоцировать, но я не попадусь. Не попадусь.

— Ну, знаешь, те сиськи, за которыми ты гонялся последние пять лет? Ну, я видел их близко, братишка, и, могу сказать, они не разочаровали.

Я просто физически чувствую, как кровь кипит у меня в венах, и все мои чувства усилились в сотни раз. Единственное, чего я не могу — это рассуждать трезво. Мой мозг борется с телом, и я уже ничего не контролирую.

Все, что я могу, только произнести:

— Нет, не видел.

Он должно быть лжет. Он должен. Я продолжаю говорить себе это. Но это трудно, когда он смотрит на меня с этой раздражающей усмешкой, которую я всю жизнь ненавидел.

— Да? — он качает головой, а затем протягивает мне письмо. — Убедись сам.

Не бери это. Уйди.

Я взял.

Я знаю, что делаю как раз то, что он хочет, чтобы я сделал. Но я не могу остановиться. Говорю вам, мой разум не контролирует тело.

Дорогой Джеймс,

Как твои каникулы? Мои ужасно скучные. Даже Рождество было ужасным, мне хочется быстрее вернуться в школу. Никогда не думала, что это скажу! Надеюсь, твои праздники прошли лучше моих, но я уверена, что хуже быть не может.

Я очень надеюсь, что ты хорошо проводишь время. Не могу дождаться, когда снова тебя увижу. Я говорила с Роуз о том, что произошло, и она меня не поддержала (если говорить мягко). Она говорит, что не хочет мне зла, но, определенно, ты не самый любимый ее человек на свете. Но я немного сбита с толку, что до сих пор от тебя ничего не слышала. Но я понимаю, как ты занят, и могу только представить, сколько всего тебе нужно было сделать с твоей семьей на Рождество. Я так хочу тебя увидеть и надеюсь, ты напишешь мне ответ. Но если нет, я пойму. Я скоро тебя увижу!

Люблю,

Мег.

_PS._ Я ни о чем не жалею и действительно верю всему, что ты мне говорил. Увидимся!

Я все еще чувствую, как кипит во мне кровь. Здесь охренительно жарко, и все, что я вижу — расплывающиеся перед взглядом строчки. Я не верю этому. Я не могу заставить себя поверить.

Он не мог так со мной поступить, правда, не мог. Зачем ему это делать?

— Теперь веришь?

Я поднимаю голову и смотрю на него. Он все еще ухмыляется, и я никогда не чувствовал себя так, как сейчас. Я хочу причинить ему боль.

— Ну, не плачь, дружище. Уверен, это не последний раз, когда девчонка предпочтет тебе кого получше, так что хорошая тренировка на будущее.

— Почему ты это сделал? — тихо спросил я, стараясь сдерживать свой голос.

— Чтобы преподать тебе урок, — отвечает он. — Я говорил тебе, не лезть ко мне.

Мне даже нечего сказать. Я просто смотрю на него.

— Можешь ее теперь забирать, — продолжает он. — Думаю, ты поблагодаришь меня позже за то, что я ее для тебя подготовил.

И я даже не знаю, что тогда произошло. Следующее, что я помню, это, что обе мои руки были сжаты вокруг его горла, и все, чего я хотел — убить его. В прямом смысле. Я не мог думать ни о чем другом, кроме того, что хочу его уничтожить. Он больше меня, выше и плотнее. Он всегда побеждал во всех наших драках. Но не в этот раз. На этот раз я отказываюсь дать ему даже шанс. Так что я просто душу его.

Он пытается меня оттолкнуть, и я даже не помнил, что Лили в комнате, пока не услышал ее крик, зовущий маму. Логически, я должен остановиться, потому что это уже не нормально. Но я не могу остановиться, потому что хочу, чтобы Джеймс страдал.

Вбегает мама и кричит что-то. Наверное, защитное заклинание, потому что я отлетаю назад с неконтролируемой силой. Джеймс громко кашляет, и я чувствую, как меня рывком поднимают на ноги.

— Лучше бы вам немедленно сказать, что здесь происходит, - мама не шутит. Ее голос так опасен, как никогда в жизни. Но мне плевать.

— Он псих, вот что происходит! — выплевывает Джеймс и дико на меня смотрит.

Мама все еще держит меня за руку, и я чувствую на себе ее взгляд, но не отрываю глаз от Джеймса.

— Объяснись, — требует она. Когда я ничего не ответил, она начала терять терпение. — Скажите мне, какого черта тут происходит!

— Я тебя ненавижу, — серьезно говорю я, игнорируя мать и обращаясь только к брату. — Ненавижу и хочу, чтобы ты умер.

Следующее, что я помню, это как мать бьет меня по лицу. Она дала мне пощечину. Это больно, но я едва заметил.

— Никогда не смей такого говорить! Ты понял меня?

Мне плевать. Я просто смотрю на нее тяжелым взглядом и пытаюсь понять, какого хера у меня проблемы из-за всего этого. Но мне плевать.

— Не смей даже шутить так! — выкрикивает она.

— Я не шутил! — отвечаю я.

Мама смотрит так, будто она теперь хочет меня задушить.

— Лили, иди, вызови отца, — приказывает она, даже не повернув головы. Потом мама продолжает свою тираду, обращенную ко мне. — Тебе лучше рассказать, что происходит прямо сейчас.

— Спроси его! — я выдернул руку из ее хватки и выбежал из комнаты. Я слышу, как она кричит мне вслед (называя полное имя) и приказывает немедленно вернуться, но не обращаю внимания. Лили у камина, наверное, пытается вызвать отца домой, чтобы разобраться с ситуацией. Я отталкиваю ее с дороги и беру Порох. Я знаю, что создаю себе огромные проблемы, но сейчас меня волнует кое-что поважнее.

Передо мной появляется гостиная дома моих дяди и тети, и я вхожу без приглашения. Она пуста, но я слышу шаги, и появляется тетя Гермиона, решившая проверить, кто явился без приглашения.

— О, привет, — улыбается она, и я спрашиваю себя, знает ли она, какая сука ее дочь.

— Где Роуз? — спрашиваю я, не желая вступать в светскую беседу.

— Она в своей комнате, — тетя странно на меня смотрит. — Ал, ты в порядке?

— Все отлично, — быстро отвечаю я, и, избегая других ее вопросов, спешу вверх по лестнице на второй этаж. Комната Роуз в конце коридора, и ее дверь закрыта. Это не удивительно, потому что она старается любой ценой избегать свою семью.

Я не забочусь о стуке. Я врываюсь внутрь, и она подпрыгивает за своим столом и оборачивается, чтобы накричать на того, кто вторгся в ее уединение. Но, когда она видит меня, то ничего не произносит. Она просто стоит и смотрит на меня.

— Как ты могла? — требую я, буравя ее взглядом. — Ты знала. Ты знала и не сказала мне!

— Не сказала чего? — спокойно спрашивает она, хотя выражение ее лица свидетельствует о том, что она знает, о чем я говорю.

— Не сказала, что ты такая злобная сука, что посмела скрыть такое от меня и заставила выглядеть гребаным идиотом!

Глаза Роуз сужаются, и она уже не выглядит обеспокоенной.

— Не смей приходить сюда и орать на меня. Если ты зол на Джеймса, то выплескивай это дерьмо на него.

— Я зол на тебя! Чего еще мне было ждать от Джеймса? Ты должна была мне сказать!

Похоже, мы кричим слишком громко, потому что приходит ее мать и встает позади меня.

— Что здесь происходит?

Мы не обращаем на нее внимания, и Роуз смотрит на меня тяжелым взглядом:

— И когда я должна была тебе рассказать? Ты не разговаривал со мной целый долбаный месяц!

— Да, потому что ты решила продаться Джеймсу и бегать за ним, хотя он всю жизнь обращался с тобой как с дерьмом!

— Он хотя бы заступился за меня! — орет она. — Тебя там даже не было!

— Стоп! — теперь и тетя Гермиона присоединила к нашим свой крик, и ее вступление моментально заставило нас заткнуться. — Что происходит?

Роуз расстреливает меня взглядом:

— Убирайся из моей комнаты!

— Отлично! Я больше никогда не захочу с тобой разговаривать!

— Ну и хорошо!

— Прекратите это оба, немедленно! — вмешивается ее мать. — Что случилось?

Если хочет знать, пусть узнает от своей дочери. Я пытаюсь пройти мимо нее, но она загораживает мне путь.

— Пропусти его! — презрительно усмехается Роуз. — Не хочу видеть его рядом с собой.

— Роуз, тебе лучше поостеречься.

— Я даже ничего не сделала! — протестует она. — Боже, ну конечно, ты на его стороне!

— Просто хватит! — тетя Гермиона кладет мне руку на плечо и пытается остановить, но я не в том настроении, чтобы с этим разбираться.

— Ал!

И я не в том настроении, чтобы разбираться и с этим - это голос моей матери доносится с нижнего этажа. Тетя Гермиона отпускает меня и идет за мной вниз, где меня нетерпеливо поджидает мать, расстреливая взглядом. Мне плевать, вообще-то. Мне теперь на все плевать. Могут делать все, что захотят. Мне на хрен плевать.

— Немедленно возвращайся домой, — резко командует мать.

— Что происходит? — спросила тетя Гермиона.

— Понятия не имею, кроме того, что он пытался задушить своего брата!

— Они с Роуз тоже поссорились.

Я слышу, как они продолжают говорить обо мне, как будто меня даже нет в комнате, но мне плевать. Мне плевать, сколько у меня будет проблем, и плевать, что они думают. Это больше не имеет значения.

Я беру Летучий Порох и отправляюсь домой. Там отец, я уверен. И я уверен, что у меня больше проблем, чем было за всю жизнь.

Но мне просто нахер плевать.

========== Глава 25. Джеймс. Ну и ладно ==========

Я выиграл.

Официально. Я победитель. Мой маленький сволочной брат теперь знает, что не стоит ему со мной связываться. Он должен был понять это давно, но теперь получил этим прямо по морде. Теперь он знает.

Я всегда выигрываю.

Конечно, отец во всем винит меня, и он даже не знает всей истории. Мама — невероятно - больше зла на Ала. В результате, конечно, теперь у моих родителей появился дополнительный боезапас в войне друг против друга. Они выбрали стороны, тех сторон и придерживаются.

Мама на «моей стороне», вообще-то, только потому, что Ал сказал, что ненавидит меня и хочет, чтобы я умер. Это взбесило ее больше всего потому, что у нее, вообще-то, есть мертвый брат. Так что, думаю, это для нее больная тема. Иначе, несомненно, она укутала бы Ала в одеяльце и качала его колыбельку, пока он не уснет.

Но, так как родители расходятся во мнении, то они используют это как оправдание их скандалам.

Я не знаю, что с ними происходит, и не то чтобы меня это волнует. Я лишь хочу, чтобы они, наконец, нахер заткнулись, чтобы я мог нормально поспать без того, чтобы слушать их ор друг на друга и грохот хлопающих дверей. Я, правда, даже не представляю, как они себя ведут, когда мы в школе. Это должно быть в миллион раз хуже, раз уж они стараются не выпаливать слишком много в присутствии «детей».

Теперь, когда у них есть я и мой брат, как повод поскандалить, они стали еще громче. Папа меня ненавидит (естественно), и он, наверное, выбрал бы сторону Волдеморта против моей, если б понадобилось. Мама — не самый большой мой фанат, но Ал ее сильно оскорбил, пожелав мне смерти, так что она начала защищать меня. Они даже не знают, что происходит, вот что самое лучшее. Никто из нас не рассказал всей правды, хотя я уверен, что он рассказал больше, чем я. Я прикидываюсь идиотом как всегда, а он просто говорит, что ненавидит меня снова и снова и что не верит, что мы братья. Лили, которая знает девяносто пять процентов этой истории (или догадывается, учитывая, что она была на кухне, когда все вскрылось), мудро решила не вмешиваться и объявила, что ничего не знает.

Остается Роуз.

Если кто сдаст, то она. Она сделает это, потому что ненавидит нас обоих. Я имею в виду, что это неудивительно, раз уж я замешан, ведь она ненавидит меня уже лет пятнадцать, но, что касается Ала, это нечто новое. Они не разговаривают последние несколько недель, но Ал вчера прямо отсюда помчался к ней, наорал и даже сказал, что она так же виновата, как и я. Я знаю это, потому что Роуз прислала мне довольно мерзкое письмо, где рассказала все.

Джеймс,

Слушай ты, мерзкая скотина, я нахер ненавижу тебя, и я не могу поверить, какой ты гребаный ублюдок! То, что ты сделал с Меган — самое низкое, что ты вообще мог натворить. Не то чтобы тебя это волновало, конечно, потому что у тебя вообще нет совести, это очевидно по тому, как ты провел последние восемнадцать лет своей мерзкой жалкой жизни. Но это худшее, что ты когда-либо сделал (и это о МНОГОМ говорит). Я надеюсь, ты чувствуешь себя отлично, осознавая, что Меган думает, что тебе действительно на нее не насрать, и я надеюсь, ты счастлив, зная, что ты воспользовался кем-то, кто понятия не имеет, во что встревает!

Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО надеюсь, что ты счастлив от того, что сделал худшее, что один человек может сделать другому, особенно своему же БРАТУ. Ты самый мерзкий кусок говна во всем мире, и довести дурацкую семейную ссору до такого уровня — это хуево, даже для тебя. Ты заслуживаешь всего самого плохого, и я надеюсь, что все это аукнется тебе в десятикратном размере!

И теперь, спасибо тебе, Ал меня тоже ненавидит. Он думает, я должна была сказать ему, или остановить тебя, или еще что, не знаю. Может, я и должна была, но я не могу вернуться в прошлое и все изменить. В любом случае, я не сделала ничего такого, что сравнится с тем, что сделал ты, и ты заслуживаешь всех тех страданий, которые точно будут в твоей жизни! Все не будет так, как раньше, когда ты окончишь школу и попадешь в настоящий мир, надеюсь, ты это понимаешь. Ты больше не сможешь просто смахнуть волосы с лица, чтобы весь гребаный мир тут же попадал к твоим ногам, как это делается в школе — потому что в настоящем мире это не сработает. Тебе придется нахер подрасти и понять, что тебе предназначены только страдания. И я не могу дождаться, когда ты их получишь!

Роуз.

Ну, теперь вы, наверное, думаете: «Ух ты, она тебя и правда ненавидит». Ну, да, так. Ну и ладно, мне плевать. Роуз Уизли чувствовала это ко мне всю жизнь, и эти чувства более чем взаимны. Она не что иное, как задающаяся зубрилка-мерзавка, которая слишком много болтает и думает, что знает все. Люди считают, я худший из всех детей, но на самом деле Роуз даст мне фору в милю. Она снобка и такая притворщица. Но кого это волнует. Ей пятнадцать, и она думает, весь мир хуже нее, потому что она умная.

Совершенно неудивительно, что у нее нет друзей.

Хотел бы я, чтобы она так и оставалась похищенной.

Она сделала ошибку, прислав мне это письмо. Потому что покажи я его кому: моей маме, ее маме — ну, тогда получилось бы не миленько, и наша мисс Роузи заполучит семь ушатов дерьма. Мягко говоря. Она должна хорошенько думать, перед тем как распускать язычок. Возможно, она попытается сдать меня, но я хоть не так туп, чтобы иметь письменное доказательство.

Что меня больше всего взбесило в ее письме, так это та часть, где она набралась наглости заявить, что я воспользовался Меган той ночью. О, пожалуйста. Она понятия не имеет. Эту девчонку определенно не принуждали делать то, чего ей не хочется. Черт, да я ее даже не уговаривал. Я просто хотел ее поцеловать, ну, может, немного полапать, но у нее были другие идеи. Это она захотела зайти дальше. Она спросила, может ли посмотреть мою комнату. Ну, серьезно, что я должен был сделать, когда она запустила руки в мои гребаные джинсы? Мне семнадцать, нет, стойте, мне теперь восемнадцать, я восемнадцатилетний парень. И, судя по тому, что я читал (а читал я много), сейчас у меня самый расцвет сексуальности. А Меган Томас — горяченькая штучка. Так что, когда она спросила, считаю ли я ее хорошенькой, я ответил, что она хорошенькая, и даже не соврал (у моего брата хороший вкус). И она даже не была пьяна. Она не спала и вполне соображала. Я даже один раз сказал ей, что мы должны остановиться, но она настаивала и продолжала говорить, как я ей нравлюсь. Так что с чего бы мне ей было отказывать?

Сожалею ли я?

Нет. Не сожалею. Я не понимаю, почему я должен сожалеть. У моего брата было миллион возможностей сделать свой ход в отношениях с ней, и он ими не воспользовался. И ей понравилось. И я ей явно нравлюсь. Она просто не знает меня, не знает, как я действую. Хорошеньких девчонок полно, нужно что-то кроме личика, чтобы привлечь мое внимание. Единственная девчонка, которая близка к этому — это Кейт, которая меня сейчас ненавидит за то, что я пошел поссать, и так и оставил ее там одну, на вечеринке. Она не говорила со мной все это время до каникул. Уверен, она знает, что меня отвлекла Меган, но ведь мы с Кейт не вместе или вроде того. Я просто думаю, что она отличная девчонка, с которой можно поболтать и посмеяться (и немного потрахаться — или много).

Но Меган была достаточно хороша для одного раза, и мне теперь хватило. И ей тоже. Никакого вреда, ничего плохого. Мы оба повеселились, но теперь можем об этом забыть. Если у Ала с этим проблемы, то это не моя вина. Может, ему стоило сказать ей, что он чувствует, ну, или ему стоило отрастить себе пару яиц и сделать ход.

Ну и вообще. Хорошо чувствовать себя победителем.

Очень хорошо.

Тедди и Виктуар пришли на ужин, так что мы ведем себя «нормально» в этот вечер. Это значит, мама с папой не орут друг на друга, и они заставили меня и Ала сесть за один стол. Я не знаю, почему мы должны играть этот спектакль, я имею в виду, это же не незнакомцы какие-то. Вик наша кузина, а Тедди почти вырос в нашем доме. Конечно, не то чтобы они не знали нас настоящими. Но все же, мы получили строгое указание «вести себя хорошо», пока у нас «гости». Это было бы нормально, если бы это были люди из министерства, но Тедди и Виктуар не нуждаются в отредактированной версии.

После ужина все расходятся в разных направлениях. Вик выглядела совершенно вымотанной, и она быстро уснула на диване, пока мама помогала Лили правильно кормить ребенка из бутылочки. Я не знаю, почему это трудно, и даже не представлял, что для этого существуют «правильные методы». Я имею в виду, это же орущий младенец - просто впихните бутылку ему в пасть и пусть заткнется. Но я, впрочем, скажу, малышка хорошенькая. Это не удивительно, учитывая, что в ней течет кровь вейлы и все такое (думаю, даже 1/16 крови вейлы хорошо заметна). Но все же, Дора Джо больше метаморф, чем что-либо другое, потому что ее волосы меняют цвет от фиолетового до ярко-красного в зависимости от того, как громко она орет.

Тедди попросил папу помочь ему в чем-то, связанном с проклятьями, и они прошли в кабинет, как следует изучить это. Тедди уже полностью закончит свою подготовку в Аврорат в апреле, и, я уверен, он дождаться не может. Окончание академии занимает долгое время, особенно настолько специализированное и узко-ориентированное обучение. И он не получал особых поблажек за то, что он крестник главы аврората. На самом деле, он говорит, что инструкторы были к нему особенно требовательны, уверен, это папа приказал, чтобы избежать каких-либо слухов или проблем с однокурсниками, когда они поймут, кто он.

Знаете, что смешно? Люди всегда спрашивают, собираюсь ли я идти в авроры после окончания Хогвартса. Они вроде как всегда ожидают, что это будет мой следующий шаг и что это вполне естественное направление. Ну, нет. Во-первых, у меня недостаточно высокие оценки для академии авроров, и я вряд ли наберу нужное количество ПАУК. Во-вторых, папа никогда не подстрекал меня к этому и не спрашивал, хочу ли я. Когда Тедди был моего возраста, они постоянно об этом с ним говорили, и, да, Тедди все-таки решился года через два, но они все время обсуждали это. Со мной отец никогда не заговаривал о том, что я должен присмотреться и подумать. Как бы там ни было, это круто. Я имею в виду, не то чтобы я хотел заполучить такую хлопотную карьеру, но все равно. Прошлым летом, когда Ал изучал свое расписание пред-СОВ, отец спросил его, не хочет ли он попробовать.

Ну и ладно. Я не хочу быть аврором, и это бессмысленный разговор.

В моей жизни всего одна цель. У меня нет запасного или каких-либо еще планов, потому что мне и не нужно. Я хочу играть в квиддич, и это все, чего я хочу. Квиддич — единственная вещь во всем мире, которую я люблю (ну, то есть, единственная вещь, которая позволит мне легально зарабатывать), и я намерен посвятить всю свою карьеру этому. Так что меня не волнует что-либо еще. Скауты придут на весенние матчи, и я не могу дождаться, когда сыграю перед ними и начну подписывать контракты. Повезет, если я даже заявлюсь на ПАУК или выпускной после того, как поставлю свою подпись в положенном месте.

И после этого жизнь станет хороша.

Думаю, мы свободны теперь, когда мама занялась ребенком, а отец — преподаванием. Я ухожу в свою комнату и захлопываю дверь в комнату Ала, когда прохожу мимо. Пятнадцатилетние мальчики обычно любят, когда двери в их комнаты плотно закрыты, но он не совсем нормальный, и, скорее всего, вряд ли сможет сам найти свой член, так что я в этом сомневаюсь. Нет, он, наверное, сидит, тоскует и отчаивается, что любовь всей его жизни нашла кого-то еще. Не то чтобы у него вообще что-то вышло. Меган ясно дала понять, что она чувствует и что предпочитает.

— Ты так не похож на своего брата, — слава богу. — Он такой тихий и такой застенчивый, — и такой жалкий придурок. — А ты так уверен в себе, — а кто бы ни был на моем-то месте? — И это по-настоящему круто.

Так что, да. Я имею в виду, прости, приятель, но ты твоей маленькой леди-любовь просто не нравишься.

Я подавляю желание открыть дверь и проклясть его (я совершеннолетний, а он нет, ха-ха-ха), и просто прохожу мимо его комнаты. Следующая дверь — моя, я прохожу внутрь и захлопываю свою дверь. Было бы намного нормальнее, если бы из его комнаты грохотала музыка, провозглашая его тоску и отчаяние, но этого нет. Наверно, потому что он не нормальный. Но то, что он — гребаный педик и трехкрылый гиппогриф, не значит, что я должен быть таким же, так что я включаю свою музыку на полную мощность и ложусь, ожидая его ответа. Это только вопрос времени, когда кто-нибудь придет и попросит сделать потише.

И ровно девять минут и тридцать шесть секунд спустя я слышу стук. Долго же они. Я не отвечаю, конечно, потому что именно так мы (подростки) делаем — игнорируем все. Впрочем, тот, кто снаружи никогда не слышал значения слова «уединенность», потому что дверь легко распахивается.

— Так, так, так, да у нас тут тоскующий подросток, — Тедди так хорошо меня понимает. Он входит в комнату без приглашения и немедленно машет палочкой в сторону моего радио, заглушая его.

— Да у нас тут взрослый семейный человек, — отвечаю я, ни на секунду не замешкавшись. — Как живется теперь, когда тебя привязали? Навсегда?

— Я был привязан уже почти два года, — Тедди по-дурацки тычет в меня кулаком, и мы обмениваемся ударами, пока не падаем спинами рядом на кровать.

— Да, но теперь у тебя ребенок. Теперь ты по-настоящему застрял, — я повернул голову и взглянул на него. — Теперь у тебя нет другого выбора, кроме как просыпаться рядом с Вик каждое утро всю свою жизнь.

— Я мог бы просыпаться с чем и похуже, уверен.

Наверное, он прав. Я думаю, если уж ты решил связать себя с одной девчонкой, то позаботься, чтобы она, хотя бы, хорошо выглядела. Могло быть хуже.

Мы молчим некоторое время, и затем я осознаю безумие всей этой ситуации и фыркаю:

— Не могу поверить, что у тебя есть ребенок.

— Боже, бля, я знаю, — Тедди качает головой и негромко смеется. — Сумасшествие, да?

— Даже более того, приятель, — качаю головой я. — Это кошмарно пугающе.

— Ты ведь никого еще не обрюхатил, верно? — он поворачивает голову и приподнимает бровь.

Эта идея просто смешна.

— Черт возьми, нет! — твердо говорю я. И это правда. Если и есть что-то, что мне удается хорошо, так это предотвращение беременности. У меня полно секса, но не детей. Серьезно, я просто профессионал в контрацепции, это единственное заклинание, на которое я обратил внимание и которому как следует обучился за весь мой пятый курс.

Тедди кивает в подтверждение себе:

— Хорошо, — говорит он твердо. — Потому что мир определенно не готов к тому, что ты начнешь размножаться.

— Прошу прощения, — говорю я, приподнимаясь на локтях и глядя на него сверху вниз, - но это у тебя ребенок с сиреневыми волосами по имени Дора Джо. Так что не говори мне о размножении.

Тедди приподнимается и шлепает меня по подбородку, отталкивая мою голову.

— Заткнись. Это красивое имя!

— Для шестидесятилетней. Хотя, конечно, у нее уже сиреневые волосы.

Тедди смеется и закатывает глаза, а я снова падаю на спину. Мы лежим так еще несколько секунд, глядя в потолок. Он начнет спрашивать, что у нас происходит с Алом, я знаю, но я пытаюсь оттягивать неизбежное как можно дольше.

Но, конечно, этого не происходит.

— Так, почему твой брат пытался тебя убить?

Я издаю что-то между фырканьем и смехом. Потом качаю головой.

— С этим он тоже провалился. Я ведь еще жив, верно?

— Да, но не был бы, если б твоя мать не спасла твою жалкую задницу.

— Слушай, - говорю я твердо. — Мама никого не спасала, и никто этого не докажет.

Тедди смеется.

— Конечно, приятель. Продолжай это повторять каждый раз, когда будешь просыпаться от кошмаров про его руки, сжавшиеся на твоем горле, чтобы выдавить из тебя жизнь.

— Ну и ладно, — я качаю головой и разворачиваю шею. — Ты придурок, ты знаешь это?

— Да?

— Да.

Он снова смеется.

— Ну, так и что ты с ним сделал?

— Ничего я ему не делал, — сморщил я нос. — Ну, ничего серьезно, во всяком случае.

— Ты вышвырнул его из квиддичной команды?

Я пожал плечами.

— Ну, да. Это-то да, но…

— И что еще? — Тедди смотрит на меня, приподняв бровь. Черт бы его побрал за то, что он так меня знает.

— И возможно, — начал я многозначительно, — возможно, он разозлился из-за того, что та девчонка, по которой он сох, предпочла меня.

— «Предпочла» в смысле ты ее трахнул?

— Тедди Люпин, — я прищелкнул языком и покачал головой, — не могу поверить, что ты такое предположил.

— Джеймс, — Тедди открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его. После долгого молчания он, наконец, собирается. — О’кей, теперь серьезно. Почему ты это сделал?

— Потому что он гребаное маленькое говно, — я с трудом нахожу слова, чтобы описать его. — И это была ее идея. Теперь он хочет об этом поворчать. Это не моя вина.

— Ну, твой отец в бешенстве.

— О, какой сюрприз, — саркастически отвечаю я. — Обычно он мною так доволен.

— Ну, а чего ты ожидал? — Тедди садится, и он внезапно посерьезнел. — Я имею в виду, Джеймс, ты специально сделал это дерьмо?

— Что? — спросил я совершенно невозмутимо. — Оправдал его ожидания, что я дерьмо? Я дал ему то, что он хочет.

— Ты знаешь, однажды ты попадешь в настоящую беду. Рано или поздно это дерьмо тебе отзовется.

Тедди повезло, что он один из всего двух людей в этой семье, кто мне нравится. Иначе я бы уже сразу послал его подальше. Он не имеет права читать мне нотации, но я не говорю этого, потому что знаю, что он думает, когда смотрит на меня. Не могу его за это винить. Я просто закатываю глаза.

— Слушай, мне насрать, что думает мой отец или кто еще. Я знаю, ты думаешь, что должен его поддерживать, потому что он был к тебе добр, но ко мне он не добр. Так что я не буду прикидываться, что мне не наплевать.

— Если ты считаешь, что твой отец так о тебе думает, то ты должен доказать, что он не прав. Знаешь, если ты думаешь, что он считает, что ты дерьмо, то сделай что-то, что докажет ему обратное.

Бедный, жалкий, идеалистичный Тедди. Тедди, который должен быть на папиной стороне, потому что думает, что чем-то ему обязан. Полагаю, потому что отец постоянно с ним возился и беспокоился о нем. И Тедди — сирота, так что я уверен, он думает, я должен быть сверхблагодарен за то, что у меня есть оба родителя, пусть они даже оба редкостные мерзавцы. Но он не прав, знаете. У меня нет причин быть благодарным, потому что они не дали мне ничего, за что стоило бы благодарить. Я имею в виду, никто не понимает, каково это, когда все достается младшему брату. Они его так любят, и он такой идеальный. Он даже близко не идеальный, но они этого не видят. Все, что они видят, это то, что он похож на отца, значит, он точно должен быть лучше, верно?

Ну и ладно.

Тедди хмурится, глядя на меня, но потом переводит разговор на квиддич. Думаю, он не хочет слушать, как кто-то ругает его идола. Что ж, ну и ладно. Я имею в виду, это классно. Я имею в виду, я не могу винить Тедди, он ведь понятия не имеет.

Никто не имеет понятия. Так что да. Ну и ладно.

========== Глава 26. Роуз. Сумасшедшая? ==========

Хогвартс после рождества совершено не отличается от Хогвартса перед рождеством.

Те же уроки, тот же замок и люди те же. Ничего не изменилось. Ну и вообще, на самом деле ничего не изменилось за все те пять лет, что я тут была.

Кроме того, что раньше у меня было много друзей, а теперь никого… Это немного отличается.

Я пыталась помириться с Алом и снова начать с ним разговаривать, но не вышло. Я пробовала один раз дома, в наш последний вечер каникул, когда мы ездили к бабушке с дедушкой на ужин. Я пыталась с ним заговорить, но он лишь тяжело на меня посмотрел и просто ушел. Я попыталась снова в поезде — написала ему записку. Я решила, что если он не хочет со мной говорить, то, может, хотя бы прочитает, что я хочу сказать. Но он порвал ее на мелкие кусочки и бросил клочки на пол.

Теперь я даже не знаю, что еще делать.

Меня сводит с ума то, что я с ним не разговариваю. Мы с ним никогда не «не разговаривали». И теперь я точно уверена, что он меня ненавидит. Просто фантастика, позвольте заметить. Уф. Так расстраивает, что он настолько зол на меня, что не говорит со мной и даже не замечает. Я не хотела, чтобы это случилось, и чтобы он узнал о Джеймсе и Меган так. Я знаю, я должна была сказать ему, но, в то же время, это не мне положено было говорить. И я не знала, как.

И меня бесит, что он так на меня зол.

Это все вина Джеймса. Не то чтобы это очень уж удивительно, конечно, учитывая, что почти все ужасное — это всегда его вина. Но это все его вина — он заварил такую скверную кашу и втравил меня в самый центр всего этого. Я просто нахер хочу поговорить с единственным человеком в мире, которому верю, но из-за его тупого брата не могу.

Это нечестно.

И чтобы сделать все в миллион раз хуже, я только что решила, что лучший способ вылечиться от постоянных мыслей о Скорпиусе Малфое — это убедить себя, путем патологической лжи, что я его ненавижу. И вот я веду себя с ним как сука каждый раз, когда он заговаривает со мной (что случается нечасто, учитывая, что я обращаюсь с ним как с дерьмом каждый раз, когда он пытается). Да, да, я знаю. Я ужасный человек и бла-бла-бла. Но вы не понимаете.

Это Скорпиус Малфой.

Он не будет мне нравиться. Не будет. И с чего бы ему и нравиться? Я имею в виду, да, он довольно симпатичный, но полно симпатичных парней. Он странный. И все будут смотреть на меня, как будто я тоже странная, если он мне понравится. У меня уже и так достаточно проблем с друзьями (учитывая тот факт, что у меня сейчас ни одного нет). Так что мне не нужна дополнительная помощь в разрушении своей репутации, спасибо.

На Зельях я сидела с Алленом, да, я настолько отчаялась. Он продолжает на меня пялиться, и это начинает бесить. Я не знаю, почему он так на мне помешан, но это чертовски раздражает, и ему повезет, если я ему яйца заклятьем не оторву, если он продолжит на меня так смотреть. Я пытаюсь его игнорировать и просто заняться списком ингредиентов, которые мне нужны для снотворного зелья. Я бы лучше спала, чем делала все это, но мне приходится быть особенно внимательной в этом году. Я не училась так, как нужно для моих СОВ, и я должна сдать их хорошо.

Сегодня нам нужно разработать рецепты — взять традиционный и немного переделать, и я застряла, пытаясь выбрать между нарциссом и сиренью. Я откинулась на спинку стула и рассеяно пожевала перо. Хотелось бы, чтобы это было Сахарное Перо… Сосредоточься, Роуз, сосредоточься. Вы, наверное, думаете, что я должна бы хорошо разбираться в цветах, да? Учитывая, что я нафиг названа в честь одного из них. О, может мне лучше выбрать розу вместо…

Бля. Я ненавижу зелья.

Я инстинктивно поднимаю взгляд и вижу, что Аллен не единственный, кто смотрит на меня. Скорпиус тоже отвлечен от зелья, так как его пристальный взгляд направлен в мою сторону. Я чувствую, как мои щеки начинают гореть, и проклинаю (в миллиардный раз за свою жизнь) уизлевский румянец. Пытаясь быстро это прекратить, я сузила глаза и нахмурилась.

Отвернись, слизеринский мальчишка, отвернись.

Он отвернулся.

Я слышу, как кто-то хихикает за моей спиной, и, повернувшись, вижу, что Элизабет что-то шепчет Джей-Ди, похоже, они заметили наш маленький обмен взглядами со Скорпиусом. И теперь они над этим смеются. Да хрена ради, почему людям не перестать на меня смотреть? Я буравлю их взглядом, но тут же снова разворачиваюсь, потому что слышу, как профессор Монгегю делится ежедневной порцией ненависти ко мне.

— Мисс Уизли, поделитесь, пожалуйста, что такого интересного вы увидели в конце класса, что решили отвлечь своих одноклассников, развернувшись на стуле?

Его голос зол и полон презрения, и я сжимаю руку в кулак, пытаясь удержаться от того, чтобы бросить в него проклятьем. Я так его ненавижу.

Но так как я знаю, что больше не могу влипать в истории, связанные с ним, я просто сердито смотрю на него и бормочу:

— Извините, — так тихо, что не уверена, что он меня слышит.

— Пятнадцать баллов с Гриффиндора, — ухмыляется он, и, когда я смотрю на него с протестом, лишь усмехается. Я ничего не говорю.

Мне не нужно поднимать голову, чтобы понять, что все гриффиндорцы сейчас расстреливают меня взглядом. Когда я оглядываюсь по сторонам, то получаю подтверждение. Они все равно все меня ненавидят, впрочем, так что, какая разница за что? Только Меган хмурится не на меня, но это потому, что она постоянно хмурится с того дня, как мы вернулись с каникул. Я слышала, как она сказала Сюзи и Элизабет, что Джеймс ее игнорирует и даже не замечает. Они, конечно же, ответили, что не удивляются и уставились на меня, будто это я имею к этому какое-то отношение.

Идиотки.

Конечно, я чувствую, что кто-то еще смотрит на меня с другого конца класса, и даже не глядя знаю, что это Скорпиус. Я смотрю против собственной же воли (чертовы рефлексы) и с удивлением вижу, что ему действительно меня жаль. Он смотрит на меня с сочувствием, и, когда я встречаю его взгляд, даже пытается мне слабо улыбнуться. Ну почему он такой? Я пару минут назад посмотрела на него так злобно, как только смогла, и избегаю его, как какой-то заразы. И несмотря ни на что, он все равно единственный человек во всем классе, кто думает, что объявленная Монгегю вендетта против меня совершенно несправедлива.

Да.

Минуты текут медленно, и, наконец, урок закончен. Я оставляю Аллена наполнять флакон «нашим» зельем и убирать, и собираю вещи, чтобы быстрее сбежать. Взбираясь вверх по каменной лестнице в главную часть замка, я начала укутываться в шарф и натягивать перчатки. У нас небольшой перерыв перед трансфигурацией, и мне внезапно захотелось на свежий воздух. Я слышу, как одноклассники торопятся вверх по лестнице вслед за мной, но я не поворачиваюсь к ним.

Здесь есть выход из замка как раз рядом с главной лестницей, и я толкаю тяжелую дверь и спешу под лучи солнца. Несмотря на то, что солнце светит ярко, воздух морозный, а ветер просто ужасный. Волосы развеваются вокруг лица, и мне постоянно приходится поправлять их, пока я иду прочь от замка.

— Роуз!

Твою мать. Я немного поворачиваюсь, чтобы только увидеть (конечно же) Скорпиуса, бегущего за мной. На нем нет плаща, даже шарфа и перчаток - просто школьная форма, и я задаюсь вопросом, что может быть настолько важным, ради чего он решил отморозить себе все нахер.

Я не замедляю шаг, но он все-таки догоняет меня и идет рядом.

— Я звал тебя на лестнице, — говорит он, задыхаясь.

— Было шумно, — сухо отвечаю я, отказываясь на него смотреть.

Он принимает этот ответ, не знаю, верит или нет.

— Монгегю просто сволочь, — вежливо говорит он.

— Ну, к счастью, он не ненавидит всех. Только меня.

— Это нечестно.

— Что ты здесь делаешь? — выпаливаю я. — Холодно, а у тебя даже плаща нет.

Я вижу, как он пожимает плечами.

— Я в порядке.

— Ну, а я немного занята. Так что, если ты не против, оставь меня в покое.

— О, — по его голосу я слышу, что он удручен и разочарован. — Хорошо. Прости.

Я просто должна на этом остановиться, но я не могу. Я открываю рот и говорю, прежде чем успеваю остановиться.

— И хватит за мной следить! Это ненормально.

— Почему ты такая злая? — Скорпиус останавливается, и вместо того, чтобы воспользоваться шансом и сбежать, я тоже останавливаюсь и поворачиваюсь к нему, чтобы ответить на вопрос.

— Потому что я злая, — выкрикиваю я. — Я злой человек. За это меня все ненавидят.

— Я тебя не ненавижу, — отвечает он так тихо, что я не уверена, что правильно расслышала, но, судя по тому, как он сосредоточенно изучает землю под ногами, я не ослышалась.

Секунду я не знаю, что сказать, но затем снова собираюсь с мыслями:

— Ну, так должен бы. Потому что я дрянь.

— Я так не думаю…

Черт возьми. К черту его.

— Господи, Малфой, просто оставь меня в покое!

— Хорошо, я просто подумал…

— Что ты подумал? — потребовала я, и я знаю, что слишком, слишком груба, но не могу остановиться.

Скорпиус смотрит на меня, и я понимаю, что в первый раз вижу на его лице краски. Ветер окрасил его щеки в розовый цвет, и от этого его глаза сияют еще ярче обычного. Он не отвечает прямо на мой вопрос, нет, он заикается, и, наконец, выдавливает:

— Ты не говорила со мной с самого рождества…

— Наверное, надо было принять это за намек.

Ему больно. Это так очевидно потому, как он отворачивается и опускает голову. Его невероятно светлые волосы падают на глаза, и он не откидывает их. Спустя секунду он бормочет:

— Я думал, мы друзья…

— Почему? — спрашиваю я. Жестоко. Злобно. — Почему ты так решил? Потому что я помогала тебе с домашним заданием? Это не делает нас друзьями!

— Ты меня поцеловала.

Он говорит это так просто, что я почти в шоке услышать это так четко. Он снова смотрит на меня, и эти дурацкие глаза глядят прямо в мои так внимательно, что я почти боюсь. Я пытаюсь решительно встретить его взгляд, но это уже чересчур. Интересно, он хоть понимает, как сильно может действовать его взгляд.

Пытаясь заставить себя не думать, каково было его целовать, я мучительно выдумываю отговорку.

— Я была пьяна, — холодно отвечаю я. — Единственная причина, по которой я тебя поцеловала, — чтобы разозлить моих родителей. Но они все равно не узнают, так что, какая разница.

— Но…

Я не даю ему время на ответ.

— Извини, если внушила тебе какие-то идеи. Я имею в виду, ты, наверное, впервые вообще девчонку целовал, но на этом все. Просто поцелуй. И я была пьяна.

Он выглядит почти убитым, и просто потому, что я оказалась такой садисткой, я наношу последний удар.

— Я ни за что не поцеловала бы тебя трезвой.

О. Боже. Мой.

Я такая сука. Я сама себя ненавижу. Неудивительно, что все остальные тоже.

Нет ничего веселого в издевательствах над Скорпиусом Малфоем. Он выглядит как маленький щенок, которого пнули. Он никому никогда не сделал ничего плохого, и ему всегда так трудно было в школе. И вот я делаю все еще хуже. Но я не могу этого допустить.

Он ничего не говорит, просто смотрит на меня несчастным взглядом, и на секунду мне кажется, что он расплачется.

— Значит… — он кажется потерянным. — Значит, это просто потому, что ты была пьяна… И хотела разозлить родителей?

Он говорит очень медленно и обдуманно, определенно желая, чтобы я объяснилась. Отлично.

— Да, — быстро говорю я, отбрасывая с лица волосы, развевающиеся вокруг моей головы. — На случай, если ты не знаешь, мои родители ненавидят твоего отца больше всех во всем мире. Так что, когда я была пьяна и зла на них, это показалось мне хорошей идеей.

Тут так чертовски холодно.

Скорпиус ничего не говорит. Я не знаю, каких слов от него жду. Он просто стоит здесь, и я знаю, что он чувствует себя идиотом. Я знаю, что это я заставила его так себя чувствовать. Я не знаю, что со мной не так.

— Так что, да, — наконец говорю я, нарушая неловкую тишину и пытаясь говорить нормально. — Извини.

Это плохое объяснение, а извинение еще хуже. Но я не знаю, что еще сказать или сделать. Я не хочу, чтобы он знал, как он на меня действует, и отрицание — хороший способ адаптации. Так что так и будет.

— Мне пора на урок, — наконец бормочет он, и его взгляд снова направлен в землю. Он не ждет от меня ответа, разворачивается и быстро уходит. Я смотрю, как он идет, как ветер развевает его волосы, и как он обхватывает себя, пытаясь защититься от холода.

Черт, черт, черт меня побери, черт.

Нет совершенно никаких причин быть с ним такой сукой. Он ничего мне не сделал и этого не заслужил. Но я не понимаю, почему не могу остановиться. Я самый плохой человек на всей этой долбаной планете.

Господи, я просто хочу в кровать. Я ненавижу весь этот день. Кого я обманываю? Я ненавижу весь этот год. И впервые в жизни я решаю прогулять урок.

Я бегу назад в замок и поднимаюсь в Гриффиндорскую Башню, прежде чем получаю шанс себя переубедить. Я не должна прогуливать уроки, особенно сейчас, когда СОВ через несколько месяцев, но я не могу заставить себя пойти на трансфигурацию и сидеть там с людьми, которые меня ненавидят.

Это странно, открывать дверь в общежитие и сидеть здесь без разрешения посреди дня. Во всей башне тишина, свидетельствующая о ее безлюдности, и я не могу не почувствовать некоторую нервозность. Дверь в кабинет Невилла закрыта, но это не значит, что он не появится без предупреждения. Надеюсь, если он вернется, то не решит устроить внезапную проверку спальни девочек пятого курса.

Домовые эльфы уже были здесь и все убрали. Кровати аккуратно заправлены, и в комнате нет ни пыли, ни грязи. Но все еще тут небольшой беспорядок, и я смотрю по сторонам, пытаясь вспомнить, откуда у нас столько всего. Когда нам было одиннадцать, спальня была заполнена одеждой и учебниками. Ну а теперь одежды стало в десять раз больше, а учебники уже не так заметны. Вдобавок косметика и средства для укладки занимают все пространство стола. По всем углам валяются журналы, а стены украшены постерами знаменитых (симпатичных) игроков в квиддич и музыкантов.

Кровать Сюзи дальше всех от двери, и, хотя она покрыта традиционным красно-золотым покрывалом, чувствуется, что и сама она приложила кое к чему руку. В изголовье кровати лежит красная узорчатая подушка, а на одном из столбиков повязан слизеринский шарф — Джастина, конечно.

Я снимаю свой шарф и бросаю его на кровать, глядя на постель Меган. Она из нас единственная, кто имеет маггловские интересы, и у нее над кроватью висит недвигающийся постер маггловского футболиста. Она пыталась объяснить нам эту игру миллион раз (ее отец на ней помешан), но никто из нас даже квиддич не любит, так что тяжело с энтузиазмом относиться к другим видам спорта, особенно тем, что мы не видели.

Кровать Элизабет ближе всего ко мне. Так было всегда, учитывая, что мы были лучшими подругами, пока я не начала встречаться с ее бывшим. Ее тумбочка просто заставлена фотографиями членов ее семьи. Ей всегда было очень трудно находиться далеко от них, потому что она ужасно близка со своими родителями и своими братьями и сестрами (которые все младше нее и еще не могут ходить в Хогвартс).

Моя кровать самая простая. У меня нет семейных фотографий, и я не увлекаюсь странным спортом, чтобы украшать им свои стены. Ну и конечно, у меня нет симпатичного слизеринского бойфренда, который подарил бы мне свой шарф. Уф. Я даже думать не хочу о том, что почувствовала при этой мысли. Это напомнило мне, конечно, о Скорпиусе и о том, что я совершенная сука. Серьезно, я не понимаю, в чем моя проблема.

Я не думаю, что я сумасшедшая. Не по-настоящему. За все эти годы терапии я никогда не думала, что действительно сумасшедшая. Я верю, когда мне говорят про промывку мозгов (во всяком случае, немного), и я верю в то, что Мельда говорит про мои проблемы с принятием реальности. Но я никогда не вела себя так, будто у меня и вправду какая-то душевная болезнь.

То есть, до сих пор себя не вела.

Теперь у меня нет никакого оправдания своему поведению. За то, что я была такой дрянью совершенно без причины. Так что, наверное, я и вправду сумасшедшая…

Я хотела бы ненавидеть Скорпиуса так, как мои родители ненавидят его отца. Я не знаю деталей, кроме, конечно, того, что, когда они произносят его имя, их голоса наполнены презрением и отвращением. Я никогда на самом деле не видела мистера Малфоя, так что я не знаю, что в нем такого ужасного. То есть, я видела его, когда он провожал Скорпиуса на поезд или забирал его. Он не выглядит ужасным, он выглядит в точности как Скорпиус, только старше и меньше волос. Я не знаю, что в нем плохого. Я знаю, папа сказал, что он часто называл маму словом на букву Г, но, серьезно, наверняка должно быть что-то еще, из-за чего они друг друга так ненавидят. Каждый раз, когда он появляется на станции, мои родители всегда смотрят на него тяжелым взглядом, и он отвечает им тем же. Я лично думаю, что это какая-то дурацкая школьная вражда, и им давно пора ее перерасти.

Но все равно.

Жизнь была бы намного легче, если бы у меня была причина ненавидеть Скорпиуса. Тогда я смогла бы оправдаться. Но я не могу. Я обращаюсь с ним как с дерьмом, просто потому, что могу, думаю. Это единственное логическое объяснение, которое я могу найти. Он слаб, и я знаю это. Он не станет защищаться, поэтому для меня так легко сорвать на нем свой гнев и расстройство, пусть даже и направлено это на других людей. Может мне и не нужна больше Мельда. Я сама научилась себя анализировать.

Если бы я только в это верила…

Комментарий к Глава 26. Роуз. Сумасшедшая?

Ну что, мы перевалили экватор?

Прочитали главу-то? Я лично от этой главы едва не заработала себе ушиб мозга: билась головой об стол два раза - один раз, когда читала, второй - когда переводила. Слов просто не было.

========== Глава 27. Ал. Ненависть ==========

Я ненавижу то, что я префект.

Я действительно, действительно это ненавижу.

Я не любил это и раньше, но теперь стало только хуже, с тех пор, как мы вернулись с рождественских каникул. Теперь меня ужасает все, что связано с префектскими обязанностями. Это, конечно, потому, что Меган всегда там.

И я не могу даже на нее смотреть.

Я знаю, что это не совсем честно, учитывая то, что Меган мало в чем следует винить за то, что произошло между ней и Джеймсом. Я имею в виду, да, она очевидно там была. Но я абсолютно, абсолютно уверен, что он обманул ее и воспользовался. Так что нет, я ее совершенно не виню. Но все же. Я не могу смотреть на нее так, как раньше. Я имею в виду, ей ведь точно понравилось, без разницы, чья была идея, по крайней мере, так было понятно из письма, что она написала.

Конечно, теперь она совершенно несчастна, это видно. Она ходит повсюду подавленная, и совершенно очевидно, что она совсем не так счастлива вопреки ожиданиям о возвращении в школу. Джеймс ее игнорирует, насколько я понимаю. Он теперь не отличает ее от других, как было и раньше, что, наверное, особенно ее уязвляет, учитывая факт, что она поверила всему, что он ей наболтал, чтобы затащить в постель.

Но ей следовало знать.

Я не понимаю, как кто-то в этой школе может верить тому, что говорит мой брат, иначе это не задевало бы их чувства. Джеймс — лжец. Он лжет и мошенничает, и сделает что угодно, чтобы добыть, что он хочет. И это безумие, но он получает все, что хочет. Он получает все, что хочет от наших родителей, получает все, что хочет от учителей, и получает все, что хочет от девчонок из школы. Они все так смехотворны - постоянно падают к его ногам и верят всему, что он говорит. Но даже тогда им следовало бы понимать, что он не будет обращаться с ними не так, как с их друзьями и одноклассниками.

Он чистое зло.

Жаль, что Меган пришлось узнать это плохим способом.

Она не говорит так много, как всегда, когда мы идем на наше обычное вторничное дежурство. Конечно, я тоже молчу, большей частью потому, что боюсь того, что могу сказать. Она как всегда подавлена и, похоже, даже не обращает внимания на то, что мы делаем. Да и я тоже, конечно, но это не слишком отличается от того, как мы обычно это проводим. Оба мы хреновы в том, что касается префектства, и очень на многое смотрим сквозь пальцы. Полагаю, потому, что никто из нас не был особо вдохновлен новыми обязанностями, когда мы только приступили. Мы определенно не жаждущие внимания подлизы, как большинство префектов в этой школе.

Я не могу не чувствовать к ней жалость, несмотря на то, что она вроде как разбила мне сердце. Я знаю, как идиотски это звучит, но это правда. Мне никогда никто не нравился так, как она, и она этого даже не знает. И точно не разделяет мои чувства. Если бы хоть чуть-чуть разделяла, ни за что не попалась бы на идиотские фокусы моего брата.

Мы не болтаем о том, о сем, чтобы отвлечься от прогулок по коридорам. Время от времени один из нас что-то говорит или комментирует, но на это следует односложный ответ. Это неловко и раздражает. И, конечно, это полностью вина Джеймса.

Наконец, после часа напряженной тишины, которая преследовала нас через весь замок, мы идем в сторону башни Гриффиндора. Мы идем медленно, и я не понимаю, почему не могу заставить свои ноги двигаться быстрее.

— Ты злишься на меня? — голос Меган звучит напряженно и немного, наверное, даже нервно, когда она задает мне этот вопрос. Она ведет пальцами по стене, пока мы идем, очерчивая невидимые линии на камнях.

Я не знаю, что сказать. Не знаю, или рассказать ей правду и признать, что да, вообще-то я несколько зол, или я должен притвориться, что не понимаю, о чем она, и пожать плечами.

На самом деле, я даже не знаю, действительно ли на нее зол. Я определенно зол из-за этой ситуации. Может быть злее, чем был когда-либо в своей жизни. Но направлено ли это на нее? Не знаю. Я думаю, что, скорее всего, я больше зол на своего брата. Это его следует винить, в этом нет сомнений.

В конце концов, я решил не говорить все это вслух, так что просто пожал плечами и ничего не сказал. Лестница перед нами, казалось, тянулась в бесконечность, и я спросил себя, что может, мы пришли не к той лестнице, что они сдвинулись, и эта ведет на Астрономическую башню или в другую высокую точку.

Меган, впрочем, приняла мое молчание за какой-то знак, потому что она не хочет это оставлять:

— Он тебе рассказал, да?

Прикинься идиотом. Я избегаю ее взгляда и снова пожимаю плечами.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Джеймс, — говорит она твердо, в ее голосе больше нет неуверенности. — Он рассказал тебе о нас, верно?

Я глотаю слова, которые на самом деле хочу сказать, и пытаюсь сохранить выражение лица таким невозмутимым, как только возможно. Не хочу, чтобы она увидела или заметила что-то, что может не так понять и сделать выводы. Я лишь снова пожимаю плечами и говорю:

— Это не мое дело.

Я слышу звук, похожий на раздраженный вздох, и не могу не взглянуть на нее. Она выглядит несчастной, и я почти чувствую к ней капельку жалости. Но затем я вспоминаю, что она разбила мне сердце, и оставляю это.

— Он не говорит со мной, знаешь, — многозначительно сказала она. — Он совершенно меня игнорирует.

Я продолжаю идти, заставляя одну ступню обходить другую со ступени на ступень нескончаемой лестницы.

— Как будто он даже не помнит.

Хочу, чтобы она перестала говорить. Я начинаю раздражаться и, наконец, выдавливаю равнодушные слова:

— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Меган, — резко сказал я. — Он со всеми девчонками себя так ведет.

Она не отвечает сразу. Я, наверное, ранил ее чувства, и я это знаю. Но я не знаю, чего она от меня хочет. Ждет ли она, что я искупаю ее в жалости и начну извиняться за Джеймса? Я не сделаю этого. У меня к ней недостаточно для этого жалости, и я не буду извиняться за то, что сделал мой брат. Я и не должен. Он взрослый, он сам должен отвечать за свои действия.

Мы идем дальше. Серьезно, когда, наконец, кончится эта лестница? Наконец, Меган заговаривает, и ее голос звучит странно уверенно, это далеко не такой нервный тон, которым она говорила пятнадцать секунд назад.

— Не могу поверить, что вы родственники.

Я закатываю глаза, продолжая смотреть под ноги, и стараюсь игнорировать то, что она так хорошо пахнет, когда идет рядом со мной.

— Я тоже, — с сожалением бормочу я. Это тоже правда. Мы настолько друг другу противоположны, насколько это только возможно. Это странно и непонятно, и я каждый день удивляюсь, как вообще могло так случиться, что у нас общие родители, и мы выросли в одном доме. Если бы мы оба не проявляли признаки семейного сходства с нашими родственниками, я бы поклялся, что один из нас подкидыш.

— Ты нравишься мне намного больше.

Если бы все было нормально, ее слова заставили бы мои мысли лететь, а пульс — участиться. Но что еще она может сказать? Я никогда не спал с ней и не отказывался после этого говорить. Я никогда даже не целовал ее. Все что есть, это возможность быть ее другом, с которым она болтает и общается, но к которому совершенно равнодушна. Так что нет, ее слова меня не порадовали. Вместо этого я лишь нахмурился.

— Что он говорил обо мне?

Боже, я хочу, чтобы она просто заткнулась. Я не знаю, чего она хочет. Сомневаюсь, что правды, если только она не мазохистка. Сомневаюсь, что она хочет, чтобы я сказал ей, что он злорадствовал и дал мне почитать ее личное письмо. Сомневаюсь, что она хочет узнать, что единственная причина, по которой он с ней даже заговорил — это чтобы достать меня. Я сомневаюсь, что она хочет знать все это, поэтому мне приходится прикусить язык, чтобы сдержаться и не сказать ей все.

Странно в этом признаваться, но часть меня хочет причинить ей боль. Пусть я зол на Джеймса, мне она причинила боль. Я не собираюсь признаваться в этом, потому что это звучит невероятно, невероятно глупо. Но что мне еще осталось делать? Я нахер устал скрывать всю эту хрень от нее.

— Он ничего не сказал, — наконец ядовито произношу я. — Кроме того, что теперь я могу тебя забирать, и что я должен поблагодарить его за то, что он тебя для меня подготовил.

Я сожалею о своих словах в ту же секунду, как произношу их. Я знаю, как мерзко это звучит, какую невероятно ужасную боль это ей причинило. Я не знаю, зачем это сказал. Я не хотел на самом деле причинить ей боль. По крайней мере, я так думаю.

Она замерла, застыв на своем пути. Я не останавливаюсь и продолжаю подниматься по лестнице, но немного замедляю шаг. Я хочу все вернуть. Но не могу. Я ничего не могу сделать. Я не могу даже на нее посмотреть, потому что знаю, что ранил ее самым ужасным способом, не говоря уже о том, что раскрыл свою тайну.

Я не знаю, стыдиться ли мне или же чувствовать себя униженным, ведь я почти что признался ей во всем, что скрывал годы.

Откуда-то сзади доносится сдавленный всхлип, и я зажмуриваюсь, борясь с желанием вернуться и успокоить ее. Не знаю, как бы я это сделал, потому что я почти уверен, что не смогу ей даже в лицо посмотреть.

Но, в конце концов, я не могу удержаться. У меня природный инстинкт — не быть к людям ублюдком. Так что я останавливаюсь и разворачиваюсь, возвращаюсь назад к ней так медленно, как возможно. Она стоит, прислонившись к стене, закрыв лицо руками. Она не всхлипывает или издает какие-либо звуки, просто тяжело дышит, стараясь сохранить над собой контроль. Она не смотрит на меня, так что я останавливаюсь перед ней и смотрю на нее.

— Извини, — бормочу я, проглатывая желание сказать ей что-нибудь другое. — Я не должен был тебе это говорить.

Она ничего не говорит, так и стоит, спрятав лицо в руки, и ее плечи легко подрагивают.

— Меган, — тихо говорю я, пытаясь ее успокоить. — Ты в порядке?

— Почему ты мне не сказал? — внезапно спрашивает она, и, когда она смотрит на меня, ее напряженные глаза красны.

— Не сказал, что? — нервно спросил я, хотя очевидно, что я полностью понимаю, о чем она говорит.

— Это поэтому он… — она останавливается и качает головой. — Потому что ты? Поэтому он…

Я ничего не говорю. Мое сердце бьется так, что готово выскочить из груди, и внезапно мне хочется оказаться как можно дальше и спрятаться. Не так я себе представлял этот разговор. Это ужасно.

Когда я не ответил, она решила прочитать ответ по моему лицу и начала плакать.

Потрясающе.

Я не знаю, что делать с плачущими девчонками. Никогда не знал. Единственная девчонка, рядом с которой я чувствую себя комфортно — это Роуз, и я не могу вынести, даже когда она плачет. Не то чтобы это имело значение сейчас, учитывая, что я зол на нее даже больше, чем на Джеймса или Меган. Я знаю, это нечестно. Я знаю, она ничего не могла сделать, чтобы их остановить. Но она должна была мне рассказать. Она должна была мне рассказать и спасти от того, чтобы я услышал это от него. Роуз — единственный человек, которому я бесконечно доверяю, и она скрыла от меня самый ужасный возможный секрет.

И я не знаю, смогу ли я ей это простить.

Меган продолжает плакать, слезы начали катиться по ее щекам. Я намереваюсь оставить ее здесь и просто уйти в гостиную. В конце концов, не мое дело, что она стоит тут, плачет? Она заслужила слезы. Разве нет?

Но, конечно, я не могу этого сделать. Я не могу быть настолько мерзким, хоть в глубине души и хочу.

— Меган, прости, — снова говорю я, глубоко вдыхая через нос и пытаясь держаться от нее как можно дальше, хоть это и трудно в таком тесном помещении, как лестничный колодец.

— Ты меня ненавидишь? — спрашивает, почти шипит, она, коротко выдыхая и вытирая свои мокрые глаза.

— Нет, — честно отвечаю я. — Конечно нет.

Она ничего на это не говорит, лишь продолжает плакать.

Наконец, она качает головой и вдыхает через рот.

— Я не знала, — тихо сказала она и посмотрела прямо на меня. Ее глаза невозможно красивые, большие, темно-карие, цвета темного шоколада. Они идеально подходят к ее лицу.

Стоп.

Я не буду стоять тут и отвлекаться на нее. Здесь все закончено, и мне тут больше нечего делать. Я не позволю чему-то такому простому, как ее глаза, отвлечь меня от того, что ей хочется знать.

— Не имеет значения, - тихо отвечаю я. — Извини, что он причинил тебе боль.

Разве я не говорил себе, что не буду за него извиняться? Какое это имеет значение? Он для меня ничто. Мы родственники по крови, вот и все. У нас больше нет ничего общего. Я не должен за него извиняться.

Но я не могу остановиться, потому что она выглядит такой печальной и беспомощной.

Почему она не выбрала меня? Я никогда бы с ней так не поступил. Я не давил бы на нее и, конечно, не игнорировал после. Если бы она выбрала меня, все было бы иначе. Все было бы хорошо. Все было бы лучше.

Но она меня не выбрала.

И теперь она стоит тут, на лестнице, выплакивает свои глаза, а я по-идиотски чувствую себя ответственным за это и виноватым. Это нечестно. Мне не за что чувствовать вину.

— Ты должен был мне сказать, — шепчет она, и это звучит так, словно она пытается выставить меня виноватым, хотя я не имею понятия, за что. — Если бы ты сказал мне…

— Что тогда? — тут же спрашиваю я. Я не хочу чувствовать себя виноватым за то, в чем не участвовал. Я не позволю ей заставить меня чувствовать вину. — Ничего бы не изменилось.

— Я бы этого не сделала, - ее голос теперь сильнее, чуть более решительный. Она говорит серьезно и твердо.

— Почему нет? — спрашиваю я. — Потому что ты бы знала, что мы с ним поссоримся? Мы нашли бы и что-то другое, из-за чего ссориться.

Но Меган качает головой.

— Нет, — шепчет она. Ее только что сильный и решительный голос сменился голосом маленькой застенчивой девочки. Она звучит странно нервно, но непоколебимо. — Если бы я знала, я бы тебя дождалась.

Мне понадобилось почти пятнадцать секунд, чтобы полностью осознать ее слова. Конечно же, она не это сейчас сказала. Я шокировано смотрю на нее и вижу, что это написано у нее на лице. Прямо передо мной. Она серьезно. Она выглядит неловко и немного напугано, но отказывается отводить от меня взгляд.

Так что я сдаюсь первый.

Я отворачиваюсь от нее, мои мысли бегут в разные стороны от этого разговора. Это все так, так, так неправильно. Как она может просто стоять здесь и говорить мне это? Разве она не понимает, как нечестно это по отношению ко мне? Как будто я и так не по уши в дерьме из-за всего этого? Теперь я должен слушать, как она стоит тут и говорит мне «если бы»?

Я открываю рот, чтобы сказать ей, куда она конкретно может пойти, но слова пропадают, потому что их что-то прерывает. Я быстро понимаю, что это ее губы, и они прижаты к моим, и что она меня целует.

Меган Томас целует меня.

И все остальные мысли вылетают из моей головы быстрее, чем я успеваю сообразить. Я не хочу думать о чем-нибудь еще. Это все, чего я всегда хотел, и это, наконец, произошло.

Я отвечаю на поцелуй, и это придает ей только больше смелости. Это не мягкий нежный первый поцелуй, который я всегда себе воображал. Нет, он грубый и жесткий, и в нем нет ничего невинного и милого. У ее губ вкус тыквенного сока, который она пила на ужин, и это лучшее, что только может быть. Нет слов, чтобы описать это, так что я и не пытаюсь.

Я просто продолжаю ее целовать.

Наконец, мы вынуждены оторваться друг от друга, потому что, конечно, нам надо дышать. Я не могу выровнять дыхание, и Меган выглядит так, будто испытывает те же проблемы. Ее глаза даже темнее обычного, и я завидую ее темной коже, потому что она скрывает стыдливый румянец, который сейчас, несомненно, горит на моих щеках. Она многозначительно смотрит на меня, будто ждет, что я что-то скажу.

Но я ничего не могу сказать.

Я не знаю, что сказать, и не хочу ничего говорить. Я просто смотрю на нее.

Но, когда она делает шаг ко мне, я отступаю на шаг от нее. Я ударяюсь спиной о стену позади, но даже не замечаю этого. Меган смотрит на меня с любопытством, очевидно желая знать, что я могу сейчас думать и почему бегу от нее.

Когда она делает ко мне еще один шаг, я немедленно поднимаюсь на следующую ступеньку.

— Что не так? — тихо спросила она, и я вижу, что она обеспокоена.

Но я качаю головой. Я не хочу ей этого говорить. Но потом я словно теряю над собой контроль.

— Не прикасайся ко мне, — тихо говорю я, когда она встает за мной на следующую ступеньку. Она смотрит на меня, моргая, на ее лице растерянность. Не думаю, что когда-нибудь любил ее меньше, и я даже не понимаю почему.

— Ал…

— Я серьезно, — говорю я, отодвигаясь от нее. — Не прикасайся.

И тогда я иду вверх по лестнице. Когда я, наконец, дошел до общей гостиной, то пошел прямо в спальню и опустил полог на кровати. Я не хочу даже знать, что происходит. Я не знаю, что изменилось, или, почему я сказал это, или что-то еще.

Все что я знаю — я ненавижу Меган Томас.

========== Глава 28. Джеймс. Новое развитие ==========

Жалкий, бесчувственный, мерзкий пес.

Именно эти слова произнесла Кейт, когда объявляла о том, что обо мне думает. Я, конечно, стоял там и пытался не улыбаться, пока она разорялась о том, какой я эгоистичный и что я думаю только о себе. Она сказала, что я худший человек, которого она когда-либо имела неудовольствие встречать, и что, если я не окончу свою жизнь в тюрьме, то уж точно буду одиноким и несчастным. Ну, не думаю, что она права. Может я и останусь одиноким (по собственному выбору), но я очень, очень сомневаюсь, что когда-либо окажусь в тюрьме. Все-таки есть кое-какая польза от того, что ты Поттер. Но это не остудило ярости Кейт — она все ругалась, и ругалась, и ругалась.

Ну а потом, само собой, она повалила меня на скамью и запрыгнула сверху.

Это было что-то новенькое — трахаться в квиддичной раздевалке. Я даже не знаю, почему она вообще была здесь, но это было здорово, конечно. И всегда лучше, когда Кейт на что-то зла. Из-за этого она становится совершенно дикой, чем я, естественно, более чем наслаждаюсь.

Она, действительно, лучшее, что есть здесь, и я даже не буду пытаться это отрицать. Иногда я ее даже специально провоцирую, просто чтобы посмотреть, как сверкают ее глаза, когда она приходит в гнев и злится на меня.

Мы ругались (ну, или — она ругалась) на тему, что у меня совсем нет никакой совести, и что я ублюдок. Не знаю, где она услышала историю о Меган Томас, но, как оказалось, это теперь общеизвестный всей школе факт, так же, как и причины, по которым это случилось. Кейт решила, что это делает меня ужасным человеком. Ну ладно, может она и права.

Но это все равно не помогло ей сохранить контроль в моем присутствии.

Конечно, потом мне пришлось прямо-таки умолять ее помочь мне с трансфигурацией. Она не слишком жаждала мне помогать, но, в конце концов, сдалась, когда я использовал кое-какие хорошо подготовленные методы убеждения. Это было почти легко. Если бы я не был… Как там это было… Жалким, бесчувственным, мерзкий псом, я может даже потом постыдился бы.

И вот теперь мы в библиотеке, готовимся к предстоящему тесту, но я не могу на нее не отвлекаться. Это не ее вина, конечно, это я виноват, что нахер зачарован ею. Она очень отвлекает.

— Может, ты перестанешь на меня смотреть и сконцентрируешься? — резко говорит она, поднимая голову от учебника, который читала.

— А можно и то, и другое?

Кейт закатила глаза.

— Можно было бы, если бы у тебя внимания было хоть чуть больше, чем у флоббер-червя, но, судя по всему, это не твоя история, так что — нет.

Ой.

— Ты ужасно зла к людям, которые пытаются сделать тебе комплимент, знаешь?

— О, так то, что ты смотришь на мои сиськи — это, оказывается, комплимент? — она, наконец, поднимает голову и пронзает меня взглядом.

Пытается меня запугать, но, само собой, это не работает. Я просто бесстрастно пожимаю плечами:

— Многие девчонки так это понимают.

Ее огромные голубые глаза тут же сужаются:

— Так вот, я не одна из твоих так называемых многих девчонок, — резко говорит она. - Так что отверни свою гребаную голову и отведи глаза.

Мои глаза расширяются от изумления, и я не могу больше бороться и стараться согнать с лица усмешку.

— Ой, да ладно, будто я никогда не видел их раньше.

— Да, и это была ошибка, — она окидывает меня еще одним испепеляющим взглядом и возвращается к книге.

Я не оставляю это так, конечно.

— Ты всегда это говоришь. Но никогда не имеешь это в виду.

— Ну, так на этот раз имею! — выкрикивает она, вскидывая голову, чтобы снова на меня посмотреть. Она захлопывает книгу. — Я не буду тебе с этим помогать, ты невозможен.

— Хорошо, — серьезно отвечаю я. — Потому что мне насрать на трансфигурацию.

— Серьезно, Джеймс, как ты мог так поступить с этой бедной девочкой?

О боже. Я закатил глаза.

— Ты ведь не об этом снова, а?

Меня уже нахрен тошнит от этого разговора.

— Да, об этом, — шипит она. — Ты так обращаешься с девчонками в этой школе, будто они никчемные куски дерьма!

— Тсс! — мы оба посмотрели в сторону мадам Лоуренс, которая расстреливала нас взглядом из-за своего стола в другой части кабинета.

Кейт понижает голос:

— Ты так омерзителен!

Я просто качаю головой:

— Я никогда не обращался с тобой, как с дерьмом, - честно напоминаю я. И это правда. Я никогда с ней так не обращался.

Кейт смеется жестоким смехом.

— Ты всегда так со мной обращаешься.

Нет, не так. Я даже не понимаю, о чем она говорит.

— Ох, да брось ты, — шепчу я в ответ. — Ты знаешь, что ты единственная девчонка в школе, которую я могу выносить, и которая мне нравится.

Она на секунду останавливается и пристально на меня смотрит, так, будто пытается что-то решить. Это немного напрягает.

— Докажи, — наконец сказала она, глядя мне прямо в глаза, продолжая хмуриться.

— Как? — уверен, я не хочу знать ответ.

— Перестань трахаться с другими девчонками.

Что? Она несерьезно. Я даже фыркнул в ответ на это предложение.

— Я так и знала, — выдыхает она, ее голос сочится ненавистью. — Ты такая свинья.

Она встает и начинает запихивать учебники в сумку. Я хватаю ее за запястье и, конечно, понятия не имею, зачем.

— Стой, — сказал я. Заткнись. Отлично, мой рот вообще когда-нибудь моих мозгов слушался? Я притягиваю ее назад, пока она снова не падает на свой стул. — О чем ты говоришь? Ты хочешь быть моей девушкой? — последнее слово звучит так, будто это самое грязное ругательство, что я когда-либо произносил.

Но Кейт не смеется и не закатывает глаза или что там еще, что я хочу, чтобы она сделала. Вместо этого она смотрит на меня с самым серьезным видом, что я когда-либо видел. О мать твою господи. Она не серьезно. Это просто не может быть серьезно.

Следует гробовая тишина, которую она, наконец, прерывает, сердито поворачиваясь на своем стуле. О, с этим я справлюсь. Я могу иметь с ней дело, когда она зла, куда лучше, чем, когда она серьезна.

— Почему ты говоришь это так, словно это плохо? — требует она.

Ладно, может, я ошибаюсь, что могу с этим справиться.

— Кейт, — говорю я, все еще потрясенный, — почему ты этого хочешь?

Она тяжело на меня смотрит.

— Потому что меня уже тошнит от всего этого, - злобно говорит она. — Я не трахаюсь ни с кем, кроме тебя.

Смысл ее заявления неуклюже повисает в воздухе. Я несколько раз открываю и закрываю рот, совершенно не в состоянии подобрать слова. Она выжидательно смотрит на меня, явно надеясь, что я скажу что-то, о чем понятия не имею. Когда я ничего не говорю, она хватает сумку и снова встает.

— Забудь об этом, — шипит она. — Я с этим покончила.

— Может, ты просто на хрен скажешь, чего ты на самом деле хочешь? — выпаливаю я. Я пытаюсь заставить себя заткнуться, но, конечно же, это не работает. Но, по крайней мере, это ее остановило.

— Чего я хочу, — говорит она тихо и (чрезвычайно) опасно, — это чтобы ты вырос. Мы почти закончили школу.

— И какое это имеет к тому отношение?

Она закатывает глаза и выглядит настолько раздраженной, что, я думаю, сейчас начнет рвать на себе волосы.

— Мы играем в эту глупую игру уже годы, и ты единственный, кто получает от нее удовольствие.

Она всегда выглядела так, будто получала удовольствие. Она определенно читает это на моем лице, потому что тут же отводит взгляд и больше не выглядит сердитой. Она выглядит опечаленной.

— Джеймс, — тихо сказала она. — Меня задолбало быть лишь одним из вариантов.

Я не знаю, что сказать. Я просто смотрю на нее, совершенно ошарашенный. Как этот разговор вообще получился? Мы с Кейт никогда об этом не говорим. Она не из тех девчонок, которым нужны постоянные заверения или что-то вроде этого. Моя голова начинает немного кружиться. У меня нет совершенно никаких причин для головокружения.

— Я был бы худшим бойфрендом в истории мира, — наконец сказал я. И со всей возможной серьезностью, потому что это правда. Я не могу представить никого хуже меня в том, что касется попыток отношений.

К счастью, я подавил желание содрогнуться.

— Я больше этим не занимаюсь, — серьезно говорит она, и все следы гнева исчезли из ее голоса.

— Кейт…

— Джеймс, я серьезно, — перебивает меня она. — Это все.

Я смотрю на нее. «Ошеломленный» даже близко не подбирается к описанию того, что я чувствую. Как такое случилось? Я не знаю, как ей вообще пришла такая идея. Она меня знает.

Когда я ничего не говорю, она принимает это за намек и разворачивается, чтобы уйти. Мозг просто кричит, чтобы я позволил ей уйти, но привычка рта быстро говорить снова делает свое дело.

— Хорошо, я оставлю это! — выпаливаю я.

Кейт останавливается и поворачивается, чтобы с подозрением меня оглядеть. Тишина длится, может, только пару секунд, но они кажутся вечностью.

— Что оставишь? — наконец спрашивает она.

Я пытаюсь прикусить язык и остановить готовые сорваться слова, но это бесполезно.

— Других девчонок, - наконец говорю я.

О бля. Что я делаю?

Кейт выглядит так, будто не верит мне, и я не могу ее за это винить. Я сам себе не верю. Мое подсознание, наверное, нуждается в ней больше, чем я сам понимал или вроде того, потому что сам я не могу представить, как я могу отказаться от других девчонок ради одной.

Даже если это Кейт Милтон.

— Серьезно? — тихо спрашивает она, снова садится на стул рядом со мной и пристально смотрит на меня.

Я сглатываю комок, который внезапно появился в горле и неуклюже киваю.

— Точно, — выдавливаю я.

И тогда она улыбается. Ее глаза снова прекрасно широко распахнуты, а губы расплываются в потрясающей белозубой улыбке.

— Спасибо, — тихо говорит она.

А я чувствую себя совершенно нездоровым.

Когда я возвращаюсь в общую гостиную, мне все еще не лучше. Голова все кружится, и я понятия не имею, что такое произошло в мире, что привело ко всему случившемуся этим вечером. Я даже не могу сосредоточиться на том, что чувствую из-за этой ситуации, потому что еще даже не верю в это.

Я понимаю, что что-то случилось, когда прохожу через портрет, потому что люди, рассеявшиеся по всей комнате, смотрят на меня и начинают перешептываться. Неужели новости о моих новых отношениях (уф) распространились так быстро, что достигли Гриффиндора даже раньше меня? Я пробуравил взглядом четверокурсников, шептавшихся друг с другом, и они тут же замолкли.

Подумав, что мне надо прилечь (и глотнуть немного огневиски), я решаю игнорировать разносящиеся шепотки и идти наверх. И я почти это делаю, но неожиданно встречаю Роуз и Хьюго вместе у лестницы. Это довольно странно, что они добровольно вместе стоят, но еще страннее, что они ведут себя как эти придурки в общей гостиной. Они оба внимательно на меня смотрят.

Я глотаю наживку и останавливаюсь перед ними.

— Что? — спрашиваю я. Роуз просто явилась, чтобы сказать мне, какой я ужасный человек, и как она не может поверить, что кто-то вообще может быть таким тупым, чтобы мне доверять, и как она не может дождаться, когда у меня все развалится с Кейт.

Или нет.

Она не расстреливает меня взглядом и не делает все те штучки, что проделывает, когда видит меня. Нет, она смотрит на меня немного нервно.

— Ты уже видел газету? — наконец спросила она, и ее голос настолько натянут, что ее довольно трудно было расслышать.

— Какую газету? — спрашиваю я, понятия не имея, о чем она говорит. Я не читаю газет. Там, наверное, опять что-то ужасное о ее матери и все такое. Это может объяснить то, почему они оба так беспокоятся.

Они переглядываются, и это уже начинает раздражать. Но, наконец, Хьюго протягивает мне смятую газету. Я разворачиваю ее, но останавливаюсь, как только вижу заголовок.

РАЗВОД ПОТТЕРОВ ПОДТВЕРЖДЕН

Гарри Поттер и его жена на протяжении вот уже восемнадцати лет, бывшая звезда квиддича, Джинни Поттер, официально закончили отношения, о чем эксклюзивно вам сообщает Ежедневный Пророк.

Слухи о разрыве ходили уже несколько месяцев, но подтверждение было получено в четверг утром, когда мистер Поттер был замечен в маггловском Лондоне, где он изучал сдающееся в аренду жилье. Особенно заметно было, конечно же, отсутствие обручального кольца на его руке, и, как подтвердили источники, непосредственный разрыв произошел недавно, и, скорее всего, является окончательным.

Причины все еще неясны, но некоторые близкие друзья Поттеров признались, что их брак испытывал проблемы уже некоторое время. Пока еще нет подтверждения того, что сдающееся в аренду жилье было снято, но мы можем подтвердить, что условия сделки обговаривались.

У Поттеров трое общих детей в возрасте от тринадцати до восемнадцати. Никто из домочадцев в настоящий момент не доступен для комментариев.

Ежедневный пророк будет держать вас в курсе дальнейшего развития событий.

Я дважды прочитал статью.

В первый раз мой мозг не смог все это осознать. Я не верю этому, но доказательство прямо тут, передо мной, на фотографии, которая сопровождает статью. Да, точно, это мой отец, без обручального кольца, идет, стараясь не привлекать внимания, по улице где-то в магловском Лондоне.

Что-то в моем животе упало, и, если раньше я и чувствовал тошноту, то это не идет ни в какое сравнение с тем, какие чувства одолевают меня сейчас. Я не смотрю на своих кузенов, потому что не уверен, что сейчас написано на моем лице. Когда я убедился, что все контролирую, то, наконец, на них взглянул. Они оба смотрят на меня с чем-то вроде сочувствия (или чем-то ближайшим, что Роуз смогла изобразить по отношению ко мне).

— Когда вы это получили? — спросил я, с трудом контролируя свой голос и пытаясь сдерживать его изо всех сил.

— Это специальный выпуск, — тихо говорит Роуз. Впервые в жизни она выглядит так, будто не знает, что сказать.

— Лили это видела? — спросил я. Я нарочно не упоминаю имени своего брата, потому что не уверен, что справлюсь со всем этим сейчас.

Роуз нервно смотрит на Хьюго, который сглатывает и кивает:

— Да, она в слезах убежала наверх.

Отлично.

Нахуй фантастично.

— Джеймс, — Роуз раскрывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же захлопывает его. Она отворачивается и хмурится.

— Как они могли нам не сказать? — спрашиваю я, переводя взгляд с одного на другого. Я даже не знаю, как звучит мой голос, но надеюсь не слишком очевидно.

— Может это неправда? — тихо предполагает Роуз, но, конечно, она знает, что это правда. Она так же легко может увидеть фотографию, как и я.

Я не могу всего этого понять. Я хочу что-нибудь ударить. И хочу убежать наверх и просто забраться в кровать.

Я чувствую себя физически больным, и я не могу этого понять.

Какого хрена происходит?

========== Глава 29. Роуз. Точно сумасшедшая ==========

Мы не хотели, чтобы вы узнали об этом так. Это никогда не входило в наши планы.

Ну, как это мило и очаровательно с их стороны — не планировать сообщать своим детям о разводе через газету. Их определенно следует номинировать на какой-нибудь приз для лучших родителей или что такое. Чего еще надо, да?

Они же не хотели.

Это не навсегда. Мы не знаем, что произойдет, но нам нужно время, чтобы все обдумать.

Ну, если они оба не знают, что произойдет, то откуда они знают, что это не навсегда? Они оба профаны в Прорицаниях.

Нам так жаль, мы не хотим, чтобы вы беспокоились. Пожалуйста, не обращайте внимания на те злые и мерзкие вещи, которые будут писать газеты. Всегда знайте, что вы можете обратиться к нам, чтобы узнать истинную правду.

Это самая лучшая часть. Не беспокойтесь, что родители разводятся. Не обращайте внимания на газеты, потому что они скажут что-то злое. Всегда можете обратиться к нам за отредактированной версией, и мы клянемся быть чуточку правдивыми.

Развод моих дяди и тети — кажется, единственная тема для заголовков в эти дни. Каждый день в каждой газете что-то публикуется. И, конечно, мы читаем их все, несмотря на предупреждения об обратном. Все в школе их читают, и никто не делает из этого секрета.

Ну, по крайней мере, есть хоть один маленький плюс. Газеты отвлеклись от написания статей о моей маме.

Да, я знаю, это ужасно. Они мои тетя и дядя. Они мои крестные. Они лучшие друзья моих родителей. Да, я знаю. Это кошмарно. Но так хорошо почитать что-то не касающееся приближающихся выборов.

Конечно, мама умудряется случайно попадать в эти статьи время от времени. Оказывается, некоторые решили, что это такой трюк, организованный кампанией моей матери, чтобы завоевать сочувствие. И это самая тупая вещь, что я когда-либо слышала, потому что я не знаю, кто будет сочувствовать людям, разрушающим семью и делающим своих детей несчастными.

А они несчастны.

Мне даже пришлось взять на себя роль наседки. Ага, мне. Я начала хорошо относиться к Лили, потому что она раздавлена и в любой момент может расплакаться. Ну, а так как оба ее брата — идиоты, мне приходится заботиться о ней и убеждать, что все будет хорошо (ну, хотя я и совершенно уверена, что не будет). И иногда она слушает, а иногда только еще сильнее плачет. Она проводит большую часть дня в своей комнате (если она не на уроках), и мне приходится проводить с ней время там, потому что ни с кем другим она говорить не хочет.

Мы с Лили вообще-то не очень здорово ладили уже… о, несколько лет. Она меня обожала и хотела быть как я, но это было очень давно. В последнее время она чересчур зациклена на себе и не думает ни о чем, кроме себя. Она, наконец, перестала быть маленькой сучкой и решила вести себя хорошо. Я думаю, это связано с тем, что она понимает, что никто другой не посочувствует ей так, как я. Я имею в виду, да, друзья ее жалеют, но они не могут понять, каково пройти все это, а особенно так, под прицелом газет, на глазах у всего мира. Я тоже не знаю точно, каково это, но могу догадываться, учитывая то, что мне приходилось читать о моих собственных родителях в прессе. И к тому же, ее родители почти как мои. Мы практически выросли вместе, так что меня тоже волнует, что они довели все до такой точки, что не смогли в итоге исправить.

Я даже стала добрее и к Джеймсу. Что странно, поверьте мне. Он реагирует не так, как я ожидала. Я думала, что ему наплевать, и он просто перешагнет через это и будет вести себя как ни в чем не бывало. Он не плачет, конечно же, но он действительно расстроен. У него более разгневанная реакция, чем у Лили. Лили лежит в постели и плачет, а Джеймс вспоминает все ругательства, что когда-либо слышал и называет так своих родителей. Но да, я его за это не виню, потому что некоторые им вроде как подходят.

Вопреки моим ожиданиям, он ведет себя не как какой-то придурок. Он даже не так отвратителен по отношению ко мне, а ведь он меня ненавидит. Но мы всегда отставляем это в сторону, когда у нас появляется общий враг. Не то чтобы я считала моих тетю и дядю своими врагами, конечно, но они определенно сейчас не на верхушке списка моих самых любимых людей.

Как и мои родители.

Я написала им и прямо спросила, что происходит, потому что никто из нас не понимает, что привело к такому. Дядя Гарри и тетя Джинни стали совсем загадочными, присылают идиотские письма, которые не стоят даже пергамента, на котором написаны, но я знаю, что папа может быть хоть немного честным по отношению к нам. У него есть способность иногда проговариваться о том, о чем больше никто не скажет. Я думала, что это случайность, но теперь я начала подозревать, что он прикидывается тупее, чем есть, и делает некоторые вещи, потому что знает, что ему это спустят. Он выбалтывает секреты, и все говорят: «Ой, ну это же Рон, он не может не быть идиотом». Я же думаю, что может, просто решил не делать этого.

Ну и конечно, мои ожидания на его счет не оправдались, потому что я получила ответ от матери, которая сказала, что это не их дело — рассказывать о чужих личных секретах, и, когда Гарри и Джинни решат, что пришло подходящее время, они это с нами обсудят. А пока мне лучше держаться подальше.

Ну, нахрен зашибись.

Господи, я клянусь, иногда мне хочется кинуть какую-нибудь тяжелую книгу в мамину голову, чтобы она только заткнулась. Я легко представляю себе сцену на кухне, когда она вырывает из рук отца письмо и запрещает ему даже близко подходить к чернилам.

Это идиотизм. Я имею в виду, нам не по десять лет. Мы все достаточно взрослые, чтобы знать, что происходит, и нечестно оставлять нас в неведении.

Ал, наверное, воспринял это хуже всех.

Он просто полностью закрылся от всех, но каждый раз, когда я его вижу, он выглядит так, будто не может решить, побиться ли о стену или расплакаться. Он говорил со мной один раз. Я попыталась спросить его, все ли с ним в порядке, а он пронзил меня взглядом и ответил:

— Я в порядке. Почему бы тебе не пойти проверить как мой брат?

Да, это было раздражающе и не очень мило, но, по крайней мере, хоть что-то. Верно?

А может это хуже, чем ничего.

Я не знаю, что делать. Я пробовала все на свете, чтобы он перестал на меня злиться, и ничего не помогает. Он просто тяжело смотрит на меня во время уроков и садится как можно дальше. И ведь не то чтобы ему надо особенно стараться. Около меня сейчас нет очереди из людей, выстроившихся в ожидании поесть рядом.

Иногда, когда я особенно в отчаянии, я сажусь с Хьюго, Лили и Амандой.

Но обычно я ем в одиночестве.

Сегодня Хогсмид, но, похоже, никому не хочется идти. Нет, то есть большинство идет, но не моя семья. Лили хочет сидеть в общей гостиной и тосковать, и Хьюго, конечно, составил ей компанию. Ал предпочел остаться в комнате, чтобы поразмышлять (или поспать, или что там мальчишки делают в своих комнатах… нет, не это). Я решила, что мне нужно еще раз перепроверить свою подготовку к СОВ. И только Джеймс пошел в деревню за руку со своей девушкой.

Это так странно. Я до сих пор не поняла, какое заклинание Кейт на него наложила. Это не может быть Империус, потому что сомневаюсь, что кто-то осмелится накладывать непростительное на сына Главы Аврората. Так что это какое-то другое заклинание. Я не вижу никакой другой причины, чтобы он согласился на что-то вроде отношений.

И это забавно вообще-то. Он так явно напуган всей этой ситуацией, но выглядит так, будто у него нет выбора, только принять это. Я бы сказала, что он под любовным заклятьем, но он не ведет себя настолько ненормально. Может он действительно согласился сам. Не знаю. В ней должно быть что-то совершенно невероятное, если это так. В жизни никогда не думала, что Джеймс когда-нибудь назовет кого-то своей девушкой.

Она появилась в общей гостиной и подождала его, и он не отдернулся, когда она поцеловала его на глазах у всех. Он не обратил на это внимания, а схватил ее за руку и ушел вместе с ней. Это заставило меня вспомнить о хогсмидском уикенде в октябре. Я шла туда со своим бойфрендом, держа его за руку на глазах у всех, и так была этому счастлива. Это был последний день, когда я держала его за руку.

Будто уже миллион лет прошло со времен Дэвида Джордана.

Уже почти день святого Валентина, так что парочки, что отправились в деревню, тошнотворнее обычного. Надеюсь, Кейт затащит Джеймса к мадам Падди на чашечку чая. Сомневаюсь, конечно, потому что она не из этих визжащих и хихикающих девиц, что бегают по коридорам школы. Но она ведь может его туда завести для смеха. Эта идея почти заставила меня бросить учебу и отправиться в Хогсмид пошпионить. Но, конечно, я этого не сделала. СОВы ужасно, ужасно важны. Мне плевать, понимает это кто или нет, потому что я не просто так самая умная в этой школе. Я знаю, что учеба — единственная гарантия успеха. И единственный шанс выйти из тени моих родителей и сделать себе собственное имя — это стать сверхуспешной в школе.

Так что я взяла сумку и направилась в библиотеку учиться.

Здесь совсем немноголюдно, что не удивительно, потому что все ушли в Хогсмид. А те, кто не там — те, кто слишком мал, или слишком устал, или у них родители разводятся — определенно не из тех, кто проводит субботы в библиотеке. Я села за свой любимый стол, который расположен в левом дальнем углу рядом с запретной секцией, и начала раскладывать учебники перед собой. Мама подарила мне на Рождество дневник подготовки, и он довольно полезен. Уверена, если кто узнает, что я им пользуюсь, надо мной будет ржать весь Хогвартс, но в настоящий момент, что мне терять?

У меня и так нет друзей.

Зелья займут почти весь день. Это будет самым трудным. Я уверена только потому, что никогда не узнаю, делаю ли я все правильно. Конечно, я знаю теорию и все такое, но у профессора Монтeгю есть мерзкая привычка всегда заставлять меня чувствовать себя совершенной дурой, и иногда я ему даже верю. Конечно, я знаю, что он специально все выворачивает для меня, но от этого лучше не становится. Я все равно сомневаюсь в себе раз в десять больше, чем по какому-либо другому поводу.

Проходят, кажется, годы, когда я слышу, как кто-то еще вошел в библиотеку, и поднимаю голову как раз, чтобы увидеть самого последнего человека, которого бы хотела. Ну конечно, Скорпиус Малфой — еще один единственный человек во всей школе, который предпочел бы библиотеку Хогсмиду. Он не увидел меня сразу, и мне захотелось пригнуться и спрятаться под столом. Конечно, я этого не сделаю, знаю, что это будет смехотворно. Он заставляет меня чувствовать себя смехотворной.

Он не говорил со мной ни разу с того дня, как я накричала на него во дворе замка и велела ему оставить меня в покое. Я не виню его. Я была немного стервой (и под «немного» я имею в виду «совершенно и полностью»). Он избегает меня во время уроков и не заговаривает, когда мы проходим мимо в коридорах. Он ведет себя как все остальные.

Даже не знаю, почему это еще больше меня бесит.

Он надоедал мне месяцы. Я так думала, потому что это было почти маньячно, и он был полностью на мне помешан. А теперь он меня игнорирует, и это меня нервирует еще больше. Я думаю, я скучаю по тому раздражению, что испытывала, когда он ходил за мной. Может мне тайно нравилось то, как он мне предан. Но теперь это прошло, и я поэтому скучаю.

Уф.

Очевидно, я сказала «уф» вслух (к своему же удивлению), потому что он тут же обернулся со своего места в секции гербологии. Он даже уронил книгу, которую держал. Думаю, мой голос слишком громко раздался эхом в пустой библиотеке. Я почти жду, что сейчас вбежит библиотекарь и велит мне соблюдать тишину, но не думаю, что она сегодня здесь.

Когда Скорпиус увидел, откуда донесся звук, его глаза расширились, и он нервно сглотнул. Может он убежит? Это бы меня не удивило, но кто знает, что он сделает? Он просто неловко стоит там несколько секунд, а потом нагибается, чтобы неуклюже подобрать книгу.

У Ловца могли быть рефлексы и получше.

Возможно ли, что он растет? Он выглядит выше, хотя не уверена, в этом ли причина. Он может быть того же роста или даже ниже (в чем я сильно сомневаюсь), но по какой-то причине сегодня он мне кажется больше. Как будто он подрос с нашей последней беседы (ссоры).

Я пытаюсь мысленно приказать ему на меня посмотреть, но он твердо намерен делать обратное. Он сосредотачивает свое внимание исключительно на рядах книг перед ним. Не знаю, что он ищет, но это не имеет значения. Внезапно мой учебник Зелий становится все менее и менее интересным.

Я жду. И жду. И жду.

Но Скорпиус не сдается. Как будто он совершенно отказывается смотреть в моем направлении. Он, наверное, разрывается между желанием посмотреть на меня и убежать, но оба варианта заставят его выглядеть полным придурком. Поэтому он не делает ни того, ни другого. Он просто стоит там и бесцельно листает страницы.

А я на него просто смотрю.

Я не знаю, какого черта я делаю.

Наверное, я решила поменяться с ним ролями. Шпионю за шпионом. Посмотрим, как ему это понравится. Я улыбаюсь самой себе, когда вижу, что его шея начинает немного розоветь. Его волосы слишком длинны сзади, но я все равно вижу, что он краснеет. Он никогда не краснеет. Но, похоже, я нашла исключение из правила: смотрите на него, не отрываясь, и он не сможет это игнорировать. Это на самом деле забавно.

Теперь мне хочется, чтобы он убежал. Я думаю, меня порадует, если он просто сдастся и сбежит. Но, конечно, он этого не делает. Он явно не хочет доставить мне такого удовольствия. Следует отдать ему должное. У него есть достаточно силы воли, чтобы стоять здесь, понимая, что на него пялятся. Может быть, мне стоит уйти самой.

Вот бы он снял рубашку…

Так, что?

Даже я не понимаю, откуда это взялось, а ведь это моя голова. Ненавижу, когда мои мозги отключаются. Это сводит меня с ума. Да, я уже давно признала, что этот тупой идиот — привлекательный, но это не значит, что я должна позволять таким мыслям ни с того ни сего всплывать в моей голове. Это совершенно неадекватно.

Но это правда, что ужасно, я знаю.

Скорпиус худой, почти такой же худой как Ал, и, может, только на дюйм выше. Я выше их обоих. Это у меня от отца, а их отцы — оба довольно маленькие. Его волосы слишком длинные и выглядят так, будто к ним месяцами расческа не прикасалась. Вихры торчат в неправильных (верных) местах, и по ним видна его привычка взлохмачивать их рукой. Он самый бледный человек, в котором когда-либо текла кровь и которого я встречала (и я еще не встречала никого, в ком кровь не течет), но этот легкий розоватый румянец на его шее довольно мил. Он одет в джемпер, джинсы и кроссовки, которые выглядят слишком грязными для такого богатого парня, как он.

И прежде чем я сама понимаю, что делаю, я уже иду к нему. Стойте, ноги, стойте. Не работает. Они все равно идут. У меня такое ощущение, будто я существую отдельно от своего тела. Безумие просто.

— Ты, наконец, выберешь книгу или будешь так стоять весь день? — слова, которые я произношу, удивляют даже меня саму. Я еще раньше никогда не слышала, чтобы я произносила что-то прежде, чем проговорю про себя. Это что-то новенькое.

Скорпиусу понадобилось где-то пять целых девять десятых секунды, чтобы, наконец, на меня посмотреть.

— Я думал, ты со мной не разговариваешь.

Я облокачиваюсь о полку и пытаюсь выглядеть такой же непринужденной, как всегда.

— С чего ты так решил?

— Потому что ты сказала мне убираться и всякое такое.

Я знаю, про какое всякое такое он говорит, хорошо помню. Вместо того, чтобы дать ему это понять, я решаю развернуть разговор.

— Я девочка. Мне можно говорить одно, а подразумевать другое.

Я пытаюсь шутить, но он не находит юмора в этой ситуации. Его выражение лица все такое же непроницаемое, когда он говорит:

— Тебе что-то нужно, или ты пришла, чтобы досаждать мне, пока я пытаюсь читать?

У-у-у, обиделся. Кто-то тут берет уроки стервозности.

— А я и не поняла, что ты читаешь, — вежливо отвечаю я. — Ты разглядываешь одну страницу уже в двадцатый раз.

Теперь его лицо становится таким же розовым, как шея. Замечательно.

— Я пытаюсь собрать записи для моей подготовки к СОВами.

— О, я тоже занимаюсь, — я смотрю на него и пытаюсь понять, насколько точно он на меня зол. — Можем позаниматься вместе, если тебе хочется.

Скорпиус просто смотрит на меня. В его глазах подозрение, но я не могу его в этом винить. Я все еще не понимаю, почему это делаю. Я и не подозревала, что мне так скучно.

Наконец, он качает головой и говорит:

— Я могу учиться и сам, спасибо.

Он снова отворачивается к той же идиотской книге, которую держит уже годы.

И тут мое поведение полностью меняется. Я взрываюсь, типа того.

— Знаешь что, Малфой? Я не знаю, в чем твоя проблема. Одно время ты почти следишь за мной, а теперь ты на меня даже не смотришь!

Скорпиус тут же поднимает голову и смотрит на меня, не веря своим ушам:

— Ты серьезно? — спрашивает он в изумленном неверии. — Ты вообще помнишь наш последний разговор?

Я злобно пожимаю плечами.

— Я уже говорила, что мне разрешается говорить одно, имея в виду другое.

Но он, оказывается, не согласен.

— Нет, не разрешается! Никому не разрешается так делать!

— Ой, да брось, — восклицаю я, оглядываясь, чтобы убедиться, что никого нет, и никакая любопытная библиотекарша не явится сюда, совать нос в чужие дела. — Уж извини, если я задела твои чувства.

Его глаза сверкнули, и я поняла, что, наверное, ударила по больному. Ну, ведь правда, я же не на самом деле сделала ему больно, он просто разозлился, верно?

— Ты не можешь вот так просто ходить и обращаться с людьми таким образом, — говорит он мне секунду спустя, его голос стал немного тише. — Мне плевать, насколько ты думаешь, тебе тяжело приходится, это тебя не оправдывает.

— Так, и что же это должно значить? — я перебрасываю волосы через плечо и выжидательно его разглядываю.

— Многим намного хуже, чем тебе, Роуз. Ты никогда об этом не думаешь.

Я не знаю, о чем он говорит. Откуда взялась вся эта херня?

— Ты ни хера не знаешь о том, каково мне, — прошипела я в ответ очень, очень сердито. — И ты не имеешь права меня ни за что судить!

Скорпиус закатывает глаза. Закатывает глаза.

— Ты действительно зациклена на себе, верно?

— Прошу прощения?

— Ты серьезно считаешь, что весь мир вертится вокруг Роуз Уизли? Ты никогда даже не думаешь о других людях и о том, через что им приходится пройти. Тебе не важно, верно? Это ведь никогда не будет так плохо, чем то, через что ты проходишь.

— О, вот толь…

Он обрывает меня. Его глаза кажутся темнее обычного, когда они сужаются.

— Ты такая противная, Роуз. Просто противная.

— Ты ничего обо мне не знаешь!

Я с ужасом понимаю, что очень, очень близка тому, чтобы расплакаться. Пожалуйста, пожалуйста, слезы, остановитесь. Не падайте.

Скорпиус тоже это видит и тут же останавливается. Он смотрит на меня почти с жалостью, и меня от этого тошнит.

— Я знаю, что ты не такая противная, какой хочешь быть, — наконец говорит он так тихо, что я едва его слышу. Я смотрю на него, и он колеблется с секунду, прежде чем продолжить. — И я знаю, что ты так делаешь, чтобы скрыть все остальное. И я знаю, что ты скучаешь по своим друзьям.

Его губы теплее, чем были в прошлый раз, наверное, потому, что румянец на его лице их немного согрел. Он так же шокирован, как и тогда, но ему понадобилось меньше секунды, чтобы приспособиться. Когда я нетерпеливо раздвигаю его губы, я не удивляюсь, что у его рта сладкий вкус. Или я слишком наслаждаюсь.

Почему я снова поцеловала Скорпиуса Малфоя?

Кто знает. Почему я вообще встала из-за стола? Разве это имеет значение?

Не имеет.

Этот поцелуй намного отличается от нашего первого. Этот более жадный и более единый. Он не отшатывается и не сомневается. Я даже не замечаю его неопытность. Все, что я знаю, это то, что он так же сильно хочет меня целовать, как я его. И ничто остальное больше не считается.

Книга, которую он держит, падает на пол второй раз, и она ударяется о пол с громким стуком. Мне плевать, потому что вокруг никого нет. Мы полностью и совершенно одни.

Я хватаю его за лицо и притягиваю к себе еще ближе.

Наконец, все-таки, нам нужен воздух. Мы оба, похоже, понимаем это в одну и ту же секунду и тут же отстраняемся друг от друга, но не слишком далеко. Уверена, мое лицо даже краснее его (которое самое красное, что я когда-либо видела), и мне очень тяжело выровнять дыхание.

Наконец, я все-таки могу говорить. Мои слова выходят чем-то похожим на полузадушенный шепот:

— Я не пьяна.

— Я знаю, — ему так же трудно говорить, как мне.

Я не знаю, что еще сказать, поэтому просто киваю. Его глаза не отрываются от моих, и он смотрит на меня очень серьезно.

— Хорошо, — быстро выдыхаю я.

А потом притягиваю его к себе для еще одного поцелуя.

Во что я вляпалась?

========== Глава 30. Скорпиус. Без понятия ==========

В моей жизни было не так уж много радостей.

У Малфоев вообще их нет. По крайней мере, больше нет. Я думаю, юность отца сильно отличалась от моей. Наверное, он был популярным и беззаботным, и его не волновало ничего особенного, кроме придумывания очередного способа досадить Гарри Поттеру. Ему, наверное, никогда не приходилось сталкиваться с тем, что тебя вечно стараются оттолкнуть к стене, или посмеяться, или оставить сидеть в одиночестве.

Я не знаю на самом деле, каково это — о таком не волноваться.

Люди не любят меня из-за того, кто мой дед (ну и в меньшей степени из-за того, кто мой отец). Они не любят меня, потому что моя фамилия Малфой, и для всех остальных «Малфой» имеет одно из двух значений — Пожиратель Смерти или предатель. Меня не слишком радует, когда меня определяют в любую из этих категорий. Не говоря уже о том, что я даже не знаю всей правды об этой истории. Никто на самом деле не озаботился тем, чтобы все мне объяснить, и не прикинулся заинтересованным в том, чтобы я все понял. Они просто умалчивают это.

И, думаю, я никогда не замечал или не обращал внимания на то, что я вообще-то понятия ни о чем не имею.

До сих пор, по крайней мере.

Теперь есть Роуз.

Это звучит странно, даже когда об этом думаешь. Я никогда на самом деле даже и не ожидал, что такое может случиться, и теперь, когда это произошло, я действительно понятия не имею, что делать. Конечно, все это не так, как я себе воображал в фантазиях об идеальном мире. Например, я не предполагал, что она будет настаивать на секретности.

Она никому не расскажет, и она заставила меня поклясться, что и я никому не расскажу. Я подготовился к худшему, когда спросил почему. Ну конечно, ей стыдно, так и должно быть. Может быть, сейчас она и изгой, но вообще-то некоторое время была популярной. Я же, с другой стороны, всегда был настолько далек от популярности, насколько это было возможно. Так что не думаю, что ее можно винить, но меня все равно это беспокоило, когда я заставил себя спросить, почему это должно быть тайной.

— Потому что мои родители не должны узнать! — она посмотрела на меня, будто я полусумасшедший и полностью тупой.

— Я думал, ты хотела, чтобы родители узнали.

— Я была пьяна! — она закатила глаза. — Ну а на самом деле, мне хочется дожить до своего шестнадцатилетия.

Неужели это так ужасно? Так ужасно, что она боится за свою жизнь? Ну… Никто еще не обвинял ее в недодраматизировании.

— И как они могут узнать?

Она снова посмотрела на меня как на полностью тупого.

— Ой, ну не знаю! — сарказм, ее любимый тон. — Мой брат. Мои кузены. Невилл. Лисандер и Лоркан Скамандеры! У них намного больше одного способа узнать, уж поверь мне.

Я не знал, что сказать. Так что я сказал просто:

— О.

— Ой, да ладно. Ты ведь тоже не можешь хотеть, чтобы твои родители узнали.

Я лишь пожал плечами.

— Твой папа тебя убьет.

Даже убьет? Неужели это так серьезно?

— Может, ему плевать.

Роуз фыркнула и снова закатила глаза:

— Пожалуйста. Твой отец ненавидит моих родителей так же сильно, как они его. И это о многом говорит.

Но правда ли это? Очевидно, мой отец не самый больший фанат ее родителей, но мне тяжело поверить, что он действительно их ненавидит. Я помню летом после моего первого курса, — то лето, когда похитили Роуз — ее родители приходили к нам домой. Ее отец пожимал руку моему отцу, и они благодарили его. Или это был просто спектакль, потому что там был двенадцатилетний свидетель? Возможно. Откуда мне знать? Интересно, знает ли Роуз об этом? Она никогда, никогда не упоминает то лето, и я решил, что это не в моих же интересах — поднимать эту тему.

Это был конец разговора, и я оставил это. Теперь прошло полторы недели, и никто еще ни о чем даже не подозревает, уверен. На поверхности ничего не изменилось. Мы не сидим вместе на уроках или за обедом и видимся по вечерам, когда нам надо бы учиться.

Но, как это не удивительно было обнаружить, Роуз, как оказалось, очень легко отвлекается от учебы, если у нее есть другие варианты. И сама она отвлекать не стесняется. Не то чтобы я жаловался, конечно, но у меня появилось предчувствие, что она может не по всем предметам получить «П», за что меня и обвинят. И мне вообще-то не хочется даже думать о том, как она злится, потому что, я уверен, если ей захочется меня проклясть, трудностей это не доставит.

Но я не могу заставить ее сосредоточиться, чтобы я ей не говорил.

— Я могу сдать эти экзамены даже с закрытыми глазами! — объявила она и перебросила волосы через плечо. — Лучше побеспокойся о себе.

Это точно. Конечно, у нее больше шансов сдать все экзамены с закрытыми глазами, чем у меня с открытой передо мной книгой. Но это как раз и есть причина, по которой нам надо учиться, ну, или мне надо учиться, а ей — меня учить.

Но она не согласна.

Ей не интересно учиться, ей интересно целоваться.

Знаю, ага. Она Роуз Уизли. Я не думал, что во всей вселенной есть хоть одна вещь интереснее для нее, чем учеба, но, как оказалось, я был очень, очень неправ.

Я отвлекся от попыток заставить ее сконцентрироваться, тем не менее, потому что она просунула язык мне чуть ли не в глотку и вцепилась в волосы обеими руками так крепко, что я не уверен, что они останутся на моей голове, когда она закончит. Хотя, каким-то образом, это не больно.

Я люблю ее целовать, люблю. Конечно, мне не с чем сравнивать, но я не представляю, что было бы лучше целовать кого-нибудь еще. Она такая другая, когда такая — настолько менее напряженная и настороженная. Она на самом деле совершенно противоположна этому. Я не знаю, где она всему научилась и, думаю, не хочу знать. Но я знаю, что, если она никогда не будет останавливаться, я, наверное, действительно буду счастлив.

Я не знаю, кто мы сейчас. Не знаю, моя ли она девушка, или ее ли я парень, или мы просто друзья, или мы даже не друзья. С ней это нелегко понять, а я слишком боюсь, чтобы спрашивать. У меня предчувствие, что ей, наверное, не очень понравится такой разговор. Роуз немного взрывная, так что иногда лучше не провоцировать ее и позволить отвечать на вопросы, когда она почувствует в этом необходимость.

Сейчас один из таких моментов.

— Ну, теперь тебе все еще хочется говорить о Зельях? — спросила она, когда, наконец, немного от меня отодвинулась (хотя волосы так и не отпустила).

Я покачал головой:

— Не очень.

Она улыбается так, словно в чем-то виновата. Совершенно прямые, совершенно белые зубы. И слегка опухшие губы. Если бы она улыбалась так всегда, я, наверное, сделал бы все, что угодно, чтобы она не попросила.

Я бы сделал это даже так.

— Вот и хорошо, — отвечает она, явно довольная. — Потому что я ненавижу Зелья.

И тут она поцеловала меня снова, и я забыл о предстоящих СОВах.

Мы в одном маленьком учебном кабинете рядом с бибилиотекой. Никто не пользуется этими кабинетами для занятий, конечно, во всяком случае, я в этом сомневаюсь. Как бы то ни было, если бы кто и захотел использовать этот кабинет по прямому назначению, то это была бы Роуз. Поэтому никто не подозревает нас ни в чем из-за того, что мы сидим здесь. Даже мадам Лоуренс, библиотекарь, как оказалось, верит в это, потому что она никогда не приходит сюда разнюхивать, как это делает с другими, когда они занимают отдельный кабинет для «учебы».

Я решаю не испытывать судьбу и плыть по течению, когда Роуз придвигается ко мне еще ближе. Мы оба сидели на полу, и она все придвигалась, пока не оказалась практически на мне. Паника захлестнула меня, и я быстро отодвинулся от нее, как раз вовремя, чтобы успеть спасти себя от огромного позора.

Роуз, конечно же, разозлилась.

— Что ты делаешь?

У меня проблемы с мышлением, наверное, потому, что вся кровь в моем теле покинула мозг и сосредоточилась в другом месте, поэтому я просто покачал головой немного (очень) нервно.

— Мне нужно было перевести дыхание, — соврал я.

Роуз, конечно, не купилась.

— Ты испугался.

Мои глаза, наверное, стали в два раза большего обычного, и я уставился на нее. Во рту пересохло, поэтому мне не повезло, когда я попытался сглотнуть. Она просто смотрит на меня суженными карими глазами, не давая мне и надежды пытаться ей противоречить.

— Я подумал, мы можем поболтать, — тихо мямлю я, и мне приходится отвернуться, потому что она знает, что я вру, и намерена это доказать.

Не похоже, что она снисходительно отнеслась к истории, что я соорудил.

— О чем поговорить?

Я не знаю. О чем можно поговорить и что со мной не так? Какой пятнадцатилетний парень отодвигается, когда девушка пытается сесть ему на колени?

А, да. Тот, который на хрен понятия не имеет, что он делает.

— Я не знаю, — снова мямлю я. — Слышала что-нибудь от своих дяди и тети?

Роуз посылает на меня свой Взгляд и, наконец, отпускает волосы. К моему удивлению, они все еще держатся на голове. Она садится у стены и скрещивает ноги. Определенно, поднимать любимую тему всех таблоидов не было хорошей идеей. Последняя статья обвиняла Гарри Поттера в том, что у него есть незаконнорожденный ребенок от южноафриканской маглянки. Каждый день находится что-то еще и что-то новое, о чем тут же сообщается, хотя очевидно, что 99 процентов всего написанного — или сфабриковано, или преувеличено. Не уверен, что от этого Роуз и ее семье легче.

— Да, — ехидно сказал она. — Я слышала, что у меня есть южноафриканская малолетняя кузина. Хотя и не в прямом смысле, думаю. Не по крови.

Она язвит, конечно. Может быть, она в трех секундах от того, чтобы начать на меня орать, или проклясть, или и то, и другое. Ее глаза сверкают, и очень серьезное проклятье готово сорваться у нее с языка.

Я должен был позволить ей продолжать держать его у меня во рту.

— Значит, они все еще не рассказали о настоящей причине? — быстро говорю я, стараясь ее отвлечь, но понимаю, что, может быть, только ее провоцирую — она очень изощренная.

— Нет, — ровно отвечает она. — Потому что так все происходит в моей семье. Они требуют, чтобы мы вели себя как взрослые, но только пока это устраивает их. Когда не устраивает, они тут же начинают обращаться с нами как с детьми и скрывают все.

— Это должно быть хреново, — я опустил голову и подтянул колени. Может, она меня не убьет.

Вместо этого она фыркает:

— Хреново. Да, это точно. Конечно, нам не часто приходится беспокоиться о том, как мы должны себя вести, потому что они не часто бывают рядом, — я краем глаза смотрю, как она убирает волосы за уши. — Вот и вся история моей жизни. Радуешься, что так удачно заглянул в дела самой известной семьи в волшебном мире?

Ее тон ни в малейшей степени не звучит неприязненно. Нотки сарказма, но в остальном, вообще-то, она очень серьезна.

Я с секунду кусаю нижнюю губу, а потом смотрю на нее.

— Ты действительно ненавидишь своих родителей, да?

Она поднимает голову, и ее глаза снова загораются, но на этот раз по-другому. Они не сердитые, скорее, несколько нервные, мне кажется

— Я не ненавижу своих родителей, — наконец говорит она, но ее голос стал немного тише. — По крайней мере, я не думаю, что ненавижу.

— Ты совсем с ними не ладишь, верно?

Она пожимает плечами:

— Я хорошо общаюсь с отцом. Во всяком случае, иногда. Он не так назойлив, как мама.

Я не знаю, почему я продолжаю все это, может быть, потому что она такая другая, когда говорит без язвительности и стервозности.

— Значит, дело в твоей маме, — я не знаю, к чему я веду.

Но она смотрит на меня. Наконец она говорит:

— Она меня не понимает. А я не понимаю ее.

Я только киваю.

— О.

— Она хочет, чтобы я была, как она, думаю, — продолжает Роуз, почти не останавливаясь, — но она этого не скажет. И я не знаю, как мне быть, как она. Мы просто разные.

— А люди думают, что ты такая, как она.

Роуз приподнимает брови.

— Люди думают, что я такой, как мой отец, — продолжаю я. Она так смотрит на меня, что меня это нервирует. — Я имею в виду, мы похожи внешне, но это все.

— Ты с ним ладишь?

Я пожимаю плечами, не очень желая менять направление разговора.

— Наверное. Я не знаю, он старается, думаю. Все есть, как есть.

— А твоя мама?

Я снова пожимаю плечами:

— Она нормальная.

— Ты скучаешь по ним, когда ты в школе?

Ненавижу говорить о себе, но я все же честно отвечаю:

— Не очень, — сказав это, я тут же перевожу стрелки. — А ты скучаешь по своей семье?

Роуз вздыхает и скрещивает ноги перед собой.

— Я скучаю по брату, — я смотрю на нее, и, похоже, она читает мои мысли. — Не Хьюго. Лэндон. Мой маленький брат, — я все время забываю, что у нее есть еще один брат. Роуз хмурится. — В воскресенье ему исполнится три.

— Он не раздражает тебя?

Она качает головой:

— Он единственное, что делает мое пребывание дома терпимым. Но я все упускаю.

— Что ты имеешь в виду?

— Каждый раз, когда я его вижу, он уже на фут выше и выучил сотню новых вещей. Я не видела, как он пошел в первый раз, или как он сказал свое первое слово, или, когда он первый раз перечислил все буквы алфавита и все остальное. И теперь ему исполнится три, и меня там снова не будет.

Я уже даже не уверен, что она говорит со мной. Выглядит так, будто она говорит сама с собой, хотя я уверен, она помнит, что я еще здесь.

Удивительно слышать, что она вот так говорит вообще-то, учитывая, что она самый твердый человек, которого я когда-либо видел. Трудно представить, что она так привязана к своему малышу-брату, но она действительно кажется серьезной и не похоже, чтобы она преувеличивала.

Она вдруг погрустнела, и, так как я ни черта не знаю, что сказать, я протягиваю руку и обнимаю ее за плечи. Мне ведь можно это делать, так? Имею в виду, если мне можно ее целовать, то я ведь могу до нее дотронуться? Ну, если нет, уверен, я узнаю это через долю секунду. Она ничего не говорит. И моя голова, яйца, другие конечности все еще не оторваны.

Неловкая и странная тишина наполняет комнату, и мы сидим и ничего друг другу не говорим. Я задаюсь вопросом, разозлится ли она, если я поцелую ее снова, чтобы разрядить обстановку. Наверное, не стоит.

Вместо этого я пользуюсь случаем и говорю:

— Я испугался.

Роуз не поворачивает голову. Я рад этому и продолжаю смотреть прямо перед собой.

— Тогда, — я понижаю голос, чтобы он не сломался и меня не опозорил, — когда ты спросила, почему я отодвинулся, ты была права. Я испугался.

Вокруг нас снова повисает ужасная тишина, но, когда я бросаю на нее быстрый взгляд, Роуз улыбается самой себе, уставившись на какую-то точку на полу перед ней. Прекрасно. Теперь она будет надо мной смеяться.

Но она не смеется.

Секунду или около того спустя, она спрашивает:

— Я заставляю тебя нервничать?

Лгать напрасно, поэтому я отвечаю:

— Да.

Ее улыбка становится еще более зловещей, и, если глаза могут сверкать, то ее как раз сверкают. Когда я сдаюсь и поворачиваюсь к ней, чтобы взглянуть прямо в глаза, она поджимает губы на секунду, а потом просто говорит:

— Хорошо.

И когда она на этот раз придвигается ближе, я не отстраняюсь.

========== Глава 31. Ал. Вопросы без ответов ==========

Деньги, Власть и Драма Поттеров.

Жизнь Гарри Поттера никогда не была простой. Ребенком он осиротел и был оставлен на милость омерзительных родственников, с которыми вырос в атмосфере безразличия. Его юношеские годы были, конечно же, омрачены столькими ужасами и разочарованиями, каких и самый старый человек на свете не должен видеть за всю свою жизнь. Но Мальчик-Который-Выжил превратился в Мальчика-Который-Победил, и в возрасте семнадцати лет Поттер, наконец, получил частицу того, чего не знал ранее.

Как величайший герой, какого только когда-либо знал волшебный мир, Поттер быстро стал одним из самых завидных холостяков. К сожалению, его холостяцкие годы быстро закончились, потому что он вынужден был вступить в брак с беременной звездой квиддича Джинни Уизли. Брак и родительство пришло слишком рано к молодым людям, которым было двадцать четыре и двадцать три года соответственно. Тем не менее, их семья продолжала расти, и в течение пяти первых лет брака они произвели на свет трех детей.

Пытаясь растить своих детей настолько нормально, насколько это возможно, семья переехала в тихое маггловское поселение, где их дети были окружены магглами и имели очень отдаленное представление о славе своих родителей. Это счастливое мирное существование продолжалось многие годы, но всему хорошему однажды приходит конец.

Когда все трое их детей покинули отчий дом и отправились в Хогвартс, брак мистера и миссис Поттер начал испытывать проблемы. Казалось, что всех денег и всей славы мира не хватит, чтобы сделать их счастливыми. Чего-то не хватало паре, у которой, казалось бы, есть все.

Скука. Алкоголизм. Неверность.

Что именно послужило причиной разрыва Поттеров? Как живут их дети?

Рита Скитер имеет собственный взгляд на брак Поттеров и их разрыв. В чем подлинная причина их решения? Узнайте это от самых близких друзей пары, мисс Скитер проведет вас в мир Поттеров и снабдит деталями и секретами, которые вы не узнаете больше ни от кого.

Деньги, Власть и Драма Поттеров в продаже со вторника во всех книжных магазинах. Следите за выпусками Ежедневного Пророка для последующей информации.

Рита Скитер? Серьезно? Разве ей сейчас не шестьдесят с чем-то там? Какого хрена она так помешана на моих родителях, что даже вышла из своей (благословенной богом) отставки, чтобы написать целую гребаную книгу о них? Не просто статью — книгу!

Когда же это, наконец, нахер кончится?

И кто эти так называемые ближайшие друзья, которые дали этой суке ее предполагаемый «взгляд» на мою семью? У моих родителей очень мало ближайших друзей, и я могу гарантировать, что никто из них не ответит ни на один вопрос гребаной Рите Скитер. Ее «источники» — скорее всего, уборщики из министерства или какие-нибудь люди, которые были первогодками на Хаффлпаффе в мамин последний год в школе.

Я уже могу сказать, что, похоже, нарисуется чудесный портрет моей семьи. Серьезно, он был вынужден на ней жениться из-за внезапной беременности. Если это правда, то хорошо, можем винить во всем Джеймса. Хотя, конечно, это неправда. Естественно, Скитер забыла добавить, что мои родители встречались целую вечность еще с тех пор, как учились в школе. Но нет, уверен, выставить мою мать коварной и манипулирующей шлюхой, которая поймала в ловушку самого завидного холостяка планеты было намного выгоднее для истории.

К сожалению, у меня ужасное предчувствие, что «Деньги, Власть и Драма Поттеров» скоро появится на верхушке списка бестселлеров. Хотел бы я получить и себе одну, не пополняя при этом карман этой суки Скитер. Болезненное любопытство, наверное.

По крайней мере, там будет хоть какое-то объяснение, пусть даже и полностью лживое.

— Ты собираешься весь день валяться в постели или все-таки планируешь когда-нибудь спуститься в гостиную?

Я поднял голову и увидел ДжейДи, стоящего в дверном проеме. Он выглядит скучающим, стоит там, лениво прислонившись к косяку.

— У меня собрание префектов в одиннадцать, — бормочу я, глядя на часы на столике рядом с моей кроватью, они показывают 10:28.

— Ну, тогда я предложил бы тебе вставать, — отвечает ДжейДи. — Потому что тебе нужен душ, дружище.

Думаю, я перестал чувствовать собственный запах.

— Может, я просто скажусь больным, — я переворачиваюсь на бок и позволяю газете с рекламой книги упасть на пол у моей кровати.

— Что я должен сказать Мег?

Я рад, что сейчас спиной к ДжейДи, потому что он не видит, как я не могу сдержать гримасу и закатывание глаз. Хотя, наверное, он может их представить.

Я почти решаю сказать ему, чтобы он передал Меган, что она может пойти и сама с собой трахнуться, раз мой брат слегка занят своей новой девушкой, и он ее этим обеспечить не в состоянии. Но, конечно, я этого не делаю. Вместо этого я заставляю себя подняться и взять полотенце с полки. Комната чуть покачивается, когда я встаю, и я осознаю, что не поднимался на ноги уже четырнадцать часов.

— Попытайся не упасть, — благоразумно советует ДжейДи, когда я прохожу мимо него в ванную. Наша ванная прямо напротив комнаты, и я рад обнаружить, что она пуста. Я выбираю самую дальнюю душевую кабинку, предпочитая быть как можно дальше от кого-либо.

Вода не слишком горячая, но это ожидаемо, если ты поздно проснулся. Почти вся горячая вода закончилась уже давно. По крайней мере, она хоть не ледяная. Я раздеваюсь и кладу вещи на скамью, прежде чем взять мыло и полотенце и встать под едва теплые потоки воды. Она меня быстро пробуждает. Вода привела меня в сознание и заставила понять, что у меня только полчаса на то, чтобы собраться и отправиться в кабинет чар на собрание префектов.

И, конечно, это заставило меня понять, что я пройду почти всю эту дорогу рядом с Меган, не говоря уже о том, что мне придется сидеть рядом с ней все это чертово собрание.

Блять.

Она не говорила со мной уже несколько недель, а я, в свою очередь, не заговаривал с ней. Она смотрит на меня так, будто это я тот, кто испортил ей жизнь. Во-первых, это не я ее трахнул, а потом не сказал после этого ни слова. И она не может использовать то дерьмо, что натворил мой брат, против меня. Во-вторых, это она поцеловала меня. Она все это начала, так что только ее вина в том, что все кончилось не так, как ей нравится.

И с чего она взяла, что будет по-другому?

Я имею в виду, что я практически открытым текстом объявил ей о том, что сильно запал на нее, и она имеет наглость заявлять, что я должен был ей сказать, и тогда бы она меня дождалась? А потом поцеловать меня? Чего она ожидала от меня? Все то время, пока я целовал ее, все, о чем я думал было о том, как долго я этого хотел и, в то же время, насколько совершенно и абсолютно дерьмова эта ситуация. Второсортный товар.

Это я.

Я удивлен (и немного рад), что Меган не дожидается меня в Общей гостиной. Она определенно не собирается со мной мириться, так же, как и я не хочу мириться с ней, что замечательно. Я дохожу до импровизированного зала для собраний с запасом в пару минут, но, похоже, никого это не волнует.

Собрание проходит так, как я и ожидал: я скучаю до смерти и едва заставляю себя не засыпать. Фиона Энглтон все продолжает, и продолжает, и продолжает нести все одну и ту же херню, которая совершенно никому не нужна (хотя я не могу знать точно, потому что, если честно, понятия не имею, что она там втирает). Время от времени она кидает в меня испепеляющие взгляды, но ничего не говорит. Она одна из тех, кто меня боится. Обычно это раздражает, но не в ее случае. Я сам сужаю глаза в ответ, чтобы по-настоящему посеять в ней страх перед Гарри Поттером.

Если бы я не был посреди этого сборища, то расхохотался бы от этой мысли. Такие люди настолько смешны. Неужели они действительно думают, что моему отцу не насрать, кто целует мне задницу, а кто нет? Ну, если они так думают, то ужасно ошибаются. На самом деле, я уверен, он предпочитает тех, кто не целует. Хотя, не имеет значения, потому что я от отца и пары слов не слышал за прошедшие два месяца.

Наверное, он слишком занят обрюхачиванием южноафриканских женщин и покупкой пляжных домиков на юге Франции.

Меган сидит в другом конце комнаты. Она интересуется херней Фионы не больше меня, и видно, что ей так же противно быть здесь, как и мне. Интересно, знает ли она, что вся эта история по ее вине? Я бы не ненавидел ее и наполовину так сильно, если бы она меня не поцеловала. Да, я знаю, это то, чего я хотел годы, но не так. Не поцелуй приправленный отчаянием, потому что ее чувства были задеты Джеймсом. Нет. Только не так.

Она выходит из комнаты в ту же секунду, как Фиона нас отпускает. Я ее не виню, но все же выжидаю еще пару минут, чтобы дать ей хорошую фору по дороге в Гриффиндор. Я даже не чувствую, что мне хочется в общую гостиную вообще-то, но мне больше нечего делать. Несколько человек пытались со мной заговорить, но я отмахнулся и отговорился несуществующим домашним заданием по трансфигурации. Мне даже наплевать, что половина из тех, кому я врал, ходят со мной на трансфигурацию и могут знать, что никакого эссе не задавали. Они не станут мне противоречить.

Моя будущая невестка (ага, да) — тоже префект, одна из немногих прочих, кто думает, как и я, что все это идиотство. Она не принимает это совсем уж всерьез, но она же семикурсница, а значит, по умолчанию должна об этом заботиться. И она пытается, я думаю, но очевидно, что у нее мало выходит. У меня отлично получается ее избегать, но она, кажется, крутится вокруг меня сегодня специально, дожидаясь, когда я выйду. И когда я выхожу, то не удивляюсь, что она идет следом.

— Может, в следующий раз выпьешь кофе перед собранием? — предложила она, идя со мной рядом.

Я пытаюсь ее игнорировать, но это невозможно. Она довольно упорная и прямо-таки требует внимания.

— Может, в следующий раз я останусь в постели, — отвечаю я, не останавливаясь. Чем быстрее я уберусь от нее, тем лучше.

— Это не сделает тебя хорошим образцом для подражания, верно?

Ну да, я стал бы лучшим образцом для подражания, если бы сбегал из общежития каждую ночь, чтобы потрахаться со своим парнем. Я хочу сказать ей это, но не могу придумать, как это выразить, чтобы не прозвучало так, будто я признаюсь, что гей. Если вместо «парень» я скажу «подружка», она может не понять, на что я намекаю. Ну и хрен с ним.

Вместо этого я просто говорю:

— Ты знаешь, что мой брат меня ненавидит, верно?

— И?

— И согласно кодексу подружек, я уверен, ты тоже должна меня ненавидеть.

Я вижу, как она закатывает глаза, даже не поворачивая головы.

— Во-первых, я не следую никаким кодексам, — ядовито сказала она. — А во-вторых, Джеймс тебя не ненавидит.

Это меня рассмешило, вернее, я как бы фыркнул и закатил глаза:

— Ага, конечно, ненавидит.

— Нет, не ненавидит, — тут же отвечает она. — На самом деле он очень беспокоится о тебе.

Мне хочется, чтобы она ушла. Она действует мне на нервы и теперь пытается сыграть роль миротворца между мной и моим братом. Класс. Я решаю подыграть.

— Ого? И почему, ты думаешь, он обо мне беспокоится?

— Потому что беспокоится, — просто говорит она. Мы сворачиваем в коридор, ведущий к первой группе лестниц. — Ну, знаешь, из-за всего этого дерьма, что творится.

— А, имеешь в виду мою южноафриканскую малютку сестру?

Кейт легко улыбается, и я поворачиваюсь к ней и приподнимаю брови. Она только качает головой.

— Это и его любимая история тоже.

Кейт — хорошенькая, но далеко не самая роскошная девчонка в школе. Она больше миленькая, чем что-то другое, и она определенно не того типа, как кто-нибудь мог бы подумать, что Джеймс выберет себе в девушки. Сказать, что он популярный, будет большим преуменьшение. Он популярнейший из популярных, и большинство девчонок не потратили ли бы и секунды, чтобы бросить ради него своих нынешних парней, они левую руку бы отдали за один лишь шанс стать его девушкой.

Но Кейт единственная, кто как-то умудрилась заполучить его в единоличное пользование, так что, наверное, она сделала что-то правильное.

— Он хочет знать, как ты, но слишком боится спросить, — продолжает она, ускоряя шаг, чтобы успеть за мной. Я специально прибавляю скорость, чтобы ей пришлось потрудиться. — Он действительно волнуется.

— Да, волнуется, что нам придется делить одну комнату на выходных у папы, — сардонически бормочу я.

Кейт издает смешок, больше похожий на фырканье.

— Сомневаюсь, что он будет навещать отца.

Конечно, нет. Джеймс использует любой повод, чтобы поненавидеть отца. Чтобы не случилось, во всем будет виноват отец, даже если окажется, что это мама залетела от Невилла, это будет потому, что папа ее вынудил. Ответ Джеймса на все — вини отца. Когда я не отвечаю, Кейт закатывает глаза. Я вижу это, даже не поворачиваясь.

— Ты мог бы с ним поговорить, знаешь, — значительно сказала она. — Это работает в обоих направлениях.

Не давая ей даже секунды на рассуждение, я отвечаю:

— Не я это начал.

— Разве это имеет значение?

— Да.

— О господи, — теперь она кажется разочарованной. — Ты совсем как он.

Это заставило меня остановиться. Я в прямом смысле остановился и в шоке уставился на нее. Никто никогда не говорил, что я и Джеймс «совсем как». Никогда. И причина этого в том, что мы не похожи. Ни в коей мере. Точка.

— Я ни в чем не похож на Джеймса, — твердо сказал я серьезным и ровным голосом.

Кейт снова закатила глаза.

— О, пожалуйста. Говори, что хочешь, но ты такой же упрямый и твердолобый как он. Вы оба просто смешны в своем стремлении продолжать эту глупую ссору и ведете себя как малые дети.

Так, когда она на хрен превратилась в нашу мать? Уверен, Джеймс просто умрет, если узнает, что она это сделала. Конечно, он не знает, потому что он на поле с остальной командой, как всегда в воскресенье. Я тоже мог быть там. Вот с чего все началось. Это начал он.

— Почему ты об этом так волнуешься, Кейт? — Ровно спросил я, даже не пытаясь убрать нотки недружелюбия из своего тона. — Я имею в виду, какое тебе дело, ненавидим ли мы друг друга или дружим?

Кейт лишь посмотрела на меня как на ребенка. Она меня, наверное, таким и считает.

— Веришь или нет, — медленно сказала она, — я действительно забочусь о твоем брате. Очень. Я знаю, что люди думают, что я встречаюсь с ним из-за того, кто он, но я на самом деле не настолько корыстна.

Я немного шокирован, что она сказала это вслух, и чувствую себя некомфортно под ее взглядом, так что отворачиваюсь.

— Я этого не говорил.

— Возможно, — пожимает она плечами. — Но я слышу все, что говорят люди, и поверь мне, это не так.

Я не знаю, что она хочет от меня услышать, поэтому просто на нее смотрю.

— Слушай, я знаю, что я не первая красавица школы, так что очевидно он должен быть под любовным заклятьем, верно? — она сделала гримасу и покачала головой. — Я нравлюсь Джеймсу, ясно? И мне плевать, что говорят другие, потому что это их не касается.

Ого. Не знаю, с чего это началось, но она кажется предельно категоричной в своей тираде против слухов, что ходят по школе о ней и о том, что она могла сделать, чтобы привязать к себе Джеймса. Она ни капли не кажется расстроенной этим, и надо отдать ей должное, она точно не боится всего того, что скажут люди. Может, вот за это она и нравится Джеймсу.

— Я ничего такого не говорил, — снова отвечаю я. Формально это не ложь. По крайней мере, я не говорил этого вслух.

— Я знаю, — кивает она. — Но также я знаю, что ты слышал все, что говорят другие. Я просто хочу, чтобы ты знал, что это дерьмо собачье. Мы с Джеймсом нравимся друг другу, и на этом все. И я действительно забочусь о твоем брате и знаю все, о чем он думает, даже если он не говорит ничего об этом вслух, — совсем как я. Так, что? — Он действительно расстроен из-за ваших родителей и от того, что он с тобой в ссоре, легче ему не становится. Я хочу, чтобы вы оба переросли это и покончили с этим.

Теперь моя очередь закатывать глаза.

— Мы не будем заканчивать с этим, так что можешь не тратить свое время.

Я разворачиваюсь и ухожу, но она бежит за мной.

— Я буду пилить тебя, пока ты не сломаешься, — обещает она.

— Я запрусь в гриффиндорской башне.

Кейт смеется.

— Ты же не думаешь, что я не знаю пароля в Гриффиндор.

— Он дал тебе пароль?

— Он слишком ленив, чтобы спускаться, чтобы впустить меня в три часа ночи.

Фу, гадость. Я не хочу об этом думать, содрогаюсь из-за всплывшей передо мной картины, вызванной этими словами.

— Тебе лучше сдаться, Кейт, — веско сказал я. — Мы с Джеймсом ненавидим друг друга, и ты этого не изменишь.

— Ты не ненавидишь его, и он не ненавидит тебя. Если ты все еще расстроен из-за Меган…

Я останавливаюсь и разворачиваюсь. Она влетает прямо в меня, а потом делает шаг назад.

— Это не имеет отношения к Меган, — ледяным тоном сказал я. — Мне на нее насрать. Это связано с Джеймсом и с тем, что он обязан быть лучше во всем, он хочет иметь все лучшее и хочет быть лучшим. И меня достало с ним соревноваться.

— Просто поговори с ним.

Я качаю головой.

— Без обид, Кейт, но я считаю, что Джеймс — гребаный придурок, и очень хочу, чтобы мы с ним никогда не встречались, не то что были бы братьями. Я не знаю никого, кого я ненавидел бы больше, чем его, и это никогда не изменится.

— Ал, пожалуйста, — ее глаза стали умоляющими, но я не обращаю внимания.

— Нет, — ровно сказал я, развернулся и пошел по направлению к башне, проверяя, осмелится ли она пойти за мной и пролезть в Гриффиндор, когда я не сплю и готов ее поймать. Не осмелилась.

Мне немного совестно, если честно, потому что Кейт действительно выглядела обеспокоенной. Я не хочу, чтобы она думала, что я ублюдок, но не знаю, что еще сказать. Не ее вина, что ее парень полный мудак, который заслуживает смерти. И не моя вина, что он мой брат.

Комментарий к Глава 31. Ал. Вопросы без ответов

О да, старушка Рита все еще здесь и все дает джазу :)))

========== Глава 32. Горечь ==========

Она появилась многие годы назад, эта горечь.

В двадцать два года ей казалось, что весь мир у ее ног. Прошло уже пять лет с окончания войны, и, хотя некоторые раны все еще кровоточили время от времени, они затягивались. Медленно, но верно, все приходили в себя. Ее семья замещала потери новыми прибавлениями. Четыре племянницы и самый юный племянник бегали по коридорам Норы и играли в прятки в саду. Она жила отдельно, но часто возвращалась домой, чтобы провести время с семьей.

Ее дом теперь был в Холихеде, где она играла за основной состав Гарпий на позиции Охотника. Она только завершила свой третий сезон и даже завоевала первое место в плей-офф, добыв тем самым Гарпиям их первое чемпионство за последние десять лет. Она зарабатывала больше денег, чем могла себе представить, занимаясь тем, что любит. Не говоря уже о том, что она была юна и влюблена. И не просто влюблена - она была влюблена в Гарри Поттера, и ей завидовали почти все, кого она знала.

Они были счастливы. Гарри точно был счастливее, чем когда-либо в жизни. Его карьера только начиналась, но он все равно был очень успешен, и, хотя они не виделись постоянно, они точно проводили вместе достаточно времени для того, чтобы оба оставались довольны. Они уже начали задумываться о своем будущем, и у них был план.

Но, конечно, каждый план, как и каждое правило, всегда имеет исключения.

Беременность стала шоком. Незапланированная и неожиданная, она определенно заставила их пересмотреть свои планы. Они не были против брака, они всегда хотели пожениться, беременность только ускорила это. Но теперь, когда ребенок готовился появиться на свет, им обоим пришлось чем-то пожертвовать. Ему пришлось согласиться на дополнительную работу, чтобы быть уверенным, что у них будет все, что нужно, но, несмотря на это, она всегда испытывала горечь, что ее жертвы были намного значительнее.

Ее квиддичная карьера закончилась, едва начавшись. Трех коротких сезонов было недостаточно, чтобы удовлетворить жажду игры, но ей нужно было принять правильное решение и забыть про свои мечты, потому что следовало позаботиться о ребенке. Газеты начали печатать разные статейки об их свадьбе и размышлять о причинах столь внезапной и скорой помолвки. Когда она объявила о завершении карьеры, слухи получили подтверждение, и весь мир знал, что она беременна в день свадьбы.

О, какой скандал.

Когда родился Джеймс, она быстро забыла о прошлых мечтах и сконцентрировалась только на мальчике, который спал в детской напротив их комнаты. Он был очень красивым, конечно, с темно-рыжими волосами и большими глазами, которые к трем месяцам стали карими. Он был пухлощеким и веселым, совсем таким, каким и должны быть хорошие дети.

И она была счастлива.

Она редко видела мужа, потому что он брал дополнительные смены всегда, когда только было можно, чтобы покрыть все расходы на новорожденного ребенка. Она всегда думала, что у них и так уже достаточно денег, но не позволяла себе жаловаться, раз он считал, что им нужно больше, чем «просто достаточно для жизни». Когда она виделась с мужем, то была еще счастливее, чем когда-либо. Быть новобрачной было весело и волшебно, несмотря на то, что они уже делили дом с младенцем.

Она убеждала себя, что у нее есть все. Она была миссис Джинни Поттер, в конце концов, а это всегда было ее главной мечтой. Без всего остального она сможет прожить.

Два года спустя они были готовы увеличить их семью. Рон и Гермиона хотели ребенка, и никто не спорил, что идея иметь детей одного возраста достаточно притягательна. Они смогут расти вместе, быть лучшими друзьями, вместе пойдут в Хогвартс. Месяц спустя она снова была беременна, а два месяца спустя Гермиона тоже уже ожидала ребенка. Все было идеально.

Ал был зеркальным отражением его отца с самого момента рождения — черные волосы и изумрудно-зеленые глаза. Он был прекрасный, конечно, но все же болезненный. Ему тяжело удавалось спать по ночам, и иногда он до самого утра мог кричать, захлебываясь своими слезами и кашлем — всего-навсего легкая колика, как называли это врачи, но для его матери ничего не было легким. Она не могла этого понять. У Джеймса никогда не было таких проблем, и Роуз, несмотря на то, что была на три месяца младше, спокойно спала всю ночь, в отличие от Ала.

Она была вымотана. Больной младенец и двухлетний ребенок — это было бы чересчур для любого, но особенно это было тяжело для нее, потому что с каждым днем ей все больше казалось, что она растит их одна. Он работал еще больше, чем раньше, постоянно принося себя в жертву, чтобы она могла оставаться дома.

Он даже ни разу не озадачился вопросом, чего она хочет.

В двадцать шесть лет она была домохозяйкой и беременна в третий раз. Лили для всех стала сюрпризом, но каким-то образом это совпало с появлением у Рона и Гермионы второго ребенка. С Лили было легче, чем с Алом, но трое детей младше пяти лет — это было чересчур. Ей было все труднее бороться со стрессом, и про себя они иногда думала, какой была бы жизнь, в ее двадцать с лишним лет, если бы не было детей. Она любила детей больше всего на свете, но где-то на самом донышке все чесалась мысль о том, как все могло быть.

Прошли годы, дети подросли. Она начала работать в газете, освещая спорт, в который когда-то любила играть. Работа уводила от дома и давала передышку от материнства. Но этого было недостаточно, чтобы умерить горечь из-за раннего окончания карьеры. Вернувшись в сферу квиддича, она лишь все чаще стала думать о том, что могло бы быть, если бы все сложилось по-другому.

Он продолжал работать и поднимался по карьерной лестнице в аврорате, быстро перепрыгивая со ступени на ступень. Его слава помогала, конечно, но он был также и неоспоримо хорош в том, что делал. Он любил свою работу, любил так, как она никогда не могла полюбить работу журналиста. Она завидовала, что у него есть столь приятное место, куда он может сбежать, в то время как сама она не могла быть полностью удовлетворена своей карьерой.

Джеймс пошел в школу и вернулся чудовищем. Она никогда не могла предположить, какой негативный эффект может произвести то, что они решили растить детей подальше от света софитов, защищая от славы родителей. Пока Джеймс не вернулся после первого курса совершенно другим человеком. Он стал мерзким и избалованным и требовал все, что только видел вокруг. Дети в школе относились к нему с поклонением, как к герою, и это ужасно вскружило ему голову. Они пытались это исправить, пытались выбить из него все высокомерие, но битва была проиграна.

Она волновалась, когда в школу вслед за братом пошел Ал, но была счастлива, когда он вернулся домой, почти не заполучив всех тех черточек характера, что получил в школе Джеймс. В его характере появились изменения, и он стал намного более угрюмым, чем раньше, но зато не превратился в свирепого неконтролируемого психа. И потому она была рада.

Лили — это другая история. Лили вернулась даже еще более избалованной, чем Джеймс, если такое только было возможно. Она требовала все на свете и закатывала ужасные истерики, когда ее желания не исполнялись. Она стала злобной и иногда очень жестокой, но, несмотря на все эти особенности, ей все равно всегда удавалось уговорить отца на что угодно. Он давал ей все, что она требовала, портил ее окончательно.

Горечь в отношении к мужу подпитывалась тем, как он относился к дочери. Она не могла терпеть избалованность и с детства росла с пониманием, что приступы истерики следует наказывать, а не поощрять. Но ему не нравилось слушать бурчание, и он терпеть не мог видеть Лили несчастной. Поэтому он всегда сдавался. Это стало одной из причин их частых ссор.

Дети на самом деле стали причиной нескольких ссор. Он явно предпочитал Ала и Лили, и ей часто приходилось защищать Джеймса просто для того, чтобы не согласиться с мужем. Она не оправдывала те поступки, за которые его защищала, ни в коем случае, но это давало им обоснованную причину для ссор. Джеймс, как и остальные дети, физически существовал. И таким образом было что-то физическое, из-за чего им можно было поругаться.

Это было лучше, чем говорить об их невидимых проблемах.

Это было лучше, чем принять тот факт, что они больше не знают друг друга. Это было лучше, чем признать, что они говорят друг с другом только один или два раза в день и что большая часть их общения сводиться к обмену сердитыми и раздраженными взглядами. Когда они виделись, если виделись, потому что бывали дни, когда он уходил еще до того, как она проснулась, и приходил, когда она уже спала, им не о чем было говорить. Когда они говорили, то это было что-то настолько приземленное, как «передай соль», либо же это были злые слова, которые скорее прокрикивались, чем проговаривались.

У них не было любви. Если они и прикасались друг к другу, то это было вызвано лишь обоюдной физической неудовлетворенностью и больше ничего не значило. Ласковые прикосновения и нежные поцелуи сменились грубыми и небрежными движениями, и иногда ей казалось, а не пытается ли он причинить ей боль. Если даже так, ей было наплевать. Она отрастила ногти подлиннее, чтобы и у нее появилось свое секретное оружие, и царапины на его спине были доказательством того, что и она может причинить боль.

Время от времени все становилось лучше. Иногда у них случались хорошие недели, и она всегда спрашивала себя, почему они не могут жить так всегда. Но плохие недели всегда в десять раз перевешивали хорошие, и, в конце концов, она сдалась. Она не была уверена, когда именно поняла, что у них не осталось больше надежды, но однажды просто проснулась, уже зная это.

Она сказала ему, что несчастна, и сказала, что ее начало раздражать в нем все. Ее достала слава, ее достали деньги, ее достали постоянные попытки притворяться идеальной семьей, потому что как только они выходили на публику, их освещали вспышки фотокамер, и им приходилось улыбаться, несмотря на то, что они оба были несчастны. Ее достало все это. Ее достал Гарри Поттер. И она сказала ему это.

Он ушел в тот вечер и не возвращался шесть дней.

Она чувствовала себя ужасно, хуже, чем когда-либо чувствовала себя в жизни. Она знала, что сделала ему больно и что была несправедливо зла. Она знала, что должна была выразиться более обстоятельно и менее оскорбительно. И поэтому она начала просить его вернуться домой. Она плакала, и умоляла, и всхлипывала, и кричала, и, наконец, он сдался и вернулся.

Это была первая ночь за долгие годы, когда ей было хорошо в его объятьях.

Но это не продлилось долго. Он не мог позволить ей забыть о том, что она сказала, и припоминал ее слова чаще, чем стоило бы. Она извинялась снова и снова, но ему было больно, и, несмотря ни на что, обида на нее оставалась. Они снова начали ссориться, и с каждым днем все становилось хуже и хуже. Он не простит ей то, что она сказала, что он достал ее, и она начала его за это презирать. Горечь и обида по отношению к ней лишь усиливали ее горечь и обиду по отношению к нему.

Дни превращались в недели, и ничего не становилось лучше. Ссора их детей переросла в их собственную ссору, и не прошло много времени, прежде чем она начала испытывать в отношении к нему лишь отвращение. Казалось, что и он так же относится к ней. Она не знала, что случилось и когда исчезло ее «долго и счастливо». Она испытывала горечь по отношению к нему и всему в своей жизни. Она испытывала горечь из-за того, что он и был всей ее жизнью.

И когда он ушел на этот раз, она его не остановила.

========== Глава 33. Джеймс, нежное создание? ==========

Кейт прекрасна.

Она забавная, она умная, она не жеманная и не хихикающая. Она все то, что только можно хотеть от девчонки. Она почти совершенна.

И я даже не настолько обеспокоен тем, что не скучаю по другим девочкам. Я не ожидал на самом деле, что так получится. Я думал, что это будет куда тяжелее, и, если честно, если бы я был азартным человеком (а я азартный, хотя, конечно, я пропустил этот конкретный спор, когда на него начали ставить в общей гостиной), то поставил бы на то, что я все нахрен испорчу, и мы разбежимся через неделю. В конце концов, я никогда не воспринимал себя как кого-то, кто может быть хорошим бойфрендом, как минимум. Девяносто девять процентов всего времени за меня думает мой член, и, хотя я знаю, что это не лучшая черта характера, все есть так, как есть. Я — это я, и я ничего не могу сделать, чтобы это изменить.

Не считая того, думаю, что кое-что все-таки изменилось.

Прошел ровно месяц с того дня, когда Кейт вынудила меня сделать выбор между ней и остальными девчонками в школе, и я не заметил, чтобы хоть о чем-то скучал. На самом деле, я не думаю, что вообще что-то упускаю. Я даже не знаю в действительности, о чем мне скучать, потому что Кейт — это почти все, чего я хотел, и теперь я могу получить это, когда только захочу.

Она редко спит в Равенкло. Она пробирается в башню Гриффиндора после отбоя, и я даже дал ей карту Мародеров, чтобы ей легче было это делать. Я никому никогда даже не говорил об этой карте. То, что я ее дал Кейт на самом деле многое значит, если об этом подумать. Она знает, что это значит, и знает, что то, что я дал ей эту карту говорит громче, чем что-то, что я когда-либо мог сказать. К тому же, я хочу, чтобы она была рядом.

Это здорово, спать с ней. И я не имею в виду «спать» в смысле «трахать» (хотя я не испытываю отвращения к этой части). Нет, я имею в виду в прямом смысле с ней спать. Она пробирается в мою постель почти каждую ночь и после того, как опускает полог, ложится рядом и всегда кладет голову прямо мне под подбородок. Это заставляет меня чувствовать себя важным, будто я могу защитить ее от чего-то. Она такая маленькая, и это то, что я всегда в этот момент отмечаю. Это заставляет меня чувствовать себя мужчиной, ну, знаете, который бережет свою женщину. (PS — я никогда даже через миллион лет не позволю Кейт услышать, что называю ее «своей женщиной», потому что, я уверен, мои яйца будут оторваны в течение часа, а я к ним, знаете ли, привязан, так что ш-ш-ш).

Она очень теплая, ее кожа, я имею в виду. Она всегда кажется на пару градусов теплее, чем моя, и мне нравится, как она прижимается ко мне всем телом. И она потрясающе пахнет. У нее шампунь с запахом вишни, и мне нравится, что, даже когда она не в моей постели, я все равно чувствую ее запах на простынях и подушке. Она идеально совпадает со мной, и ее голова идеально располагается под моим подбородком, так что легче вдыхать запах ее волос. Мне на хрен нравится это.

Да, знаю, я превратился в полного гребаного слабака, но мне плевать. Это совершенно того стоит.

Солнце уже встало, и большинство моих соседей по комнате уже проснулись и готовятся к учебе. Кейт еще спит. Она разозлится из-за того, что я не разбудил ее пораньше, чтобы она могла успеть сбежать. Мне плевать, вообще-то. Она прекрасно выглядит, когда спит — то, как алеют ее щеки, и короткие светлые волосы взлохмачены во все стороны. Я не чувствую желания вставать, и поэтому просто лежу и слушаю звуки, которые издают мои соседи по комнате, пока одеваются и собираются на завтрак. Ни один не пытается проверить меня и поднять занавески, чтобы убедиться, что я встал, чему я только рад.

Когда я, наконец, убеждаюсь, что они все ушли, то немного подталкиваю ее плечом. Она что-то бормочет и еще ближе ко мне прижимается. Я прикидываю, оставить ли ее вот так вот спать навсегда, но знаю, что она убьет меня, если я хотя бы не попытаюсь помочь ей быть ответственным префектом (ага, точно).

— Кейт, — шепчу я и снова легонько подталкиваю ее. — Просыпайся.

Она просыпается. Наконец-то. Она сердито стонет и бормочет что-то, прежде чем заставить себя открыть глаза. Когда она, наконец, смотрит на меня, ее голос звучит хрипло и немного неясно:

— Который час?

— Пятнадцать минут.

— Пятнадцать минут чего?

— Девятого, — тихо говорю я, пряча улыбку, когда ее глаза тут же распахиваются и становятся в два раза больше обычного.

— Ты издеваешься надо мной? — выдыхает она, садясь прямо и глядя на меня, будто я совершенно спятил. — Почему ты меня, черт возьми, не разбудил?

Я переворачиваюсь на спину и смотрю на нее. Даже не думая об этом, я протягиваю руку и провожу кончиками пальцев по тонкой полоске кожи на ее пояснице, там, где пижамная рубашка немного задралась. Она легонько вздрагивает, но продолжает раздраженно на меня смотреть.

— Ты выглядела такой уставшей, — мягко объясняю я, пытаясь заговорить ее, как только умею.

Кейт недовольно стонет и закатывает глаза. Она закрывает лицо руками, и я слышу раздражение в ее голосе:

— Я опоздаю на урок, и я не знаю, как мне выбраться отсюда, чтобы никто не увидел и…

Я хватаю ее за руку, благополучно убираю ее руки от лица и притягиваю к себе на кровать.

— Давай просто прогуляем? — весело предлагаю я, охватывая ее рукой и притягивая к себе еще ближе.

— Джеймс, я префект, — ровно говорит она. — Я не прогуливаю.

— Пожалуйста, — нежно прошу я. — Я просто хочу побыть с тобой немного.

— ПАУК уже через пару месяцев…

— Пожалуйста, — она поворачивает голову, и по ее взгляду я понимаю, что почти ее убедил. — Только утренние уроки?

— Джеймс…

Я заставляю ее замолчать, просто перекатываюсь сверху и нависаю над ней. Я целую ее сначала нежно, а потом все настойчивее. Мне не приходит на ум волноваться о несвежем дыхании и всей этой тупой фигне, о которой люди постоянно беспокоятся. Ее, похоже, это тоже не волнует, потому что она целует меня в ответ.

— Хорошо, только утренние уроки, — соглашается она, когда я переключаюсь на ее подбородок, а потом шею. У нее уже есть один засос, который она пыталась прятать последнюю пару дней, так что я добавляю еще один. Не думаю, что ее это беспокоит.

— Хорошо, — отвечаю я, отстраняясь от ее шеи, чтобы посмотреть ей в глаза, — потому что знаешь, какой сегодня день?

— Среда? — спрашивает она, приподнимая одну бровь в недоумении.

— Это наш юбилей.

— Какой юбилей?

— Наш ровно месяц, — я смотрю на нее, а она заходится хохотом.

— О господи, ты просто девчонка! — она продолжает хохотать, но, я уверен, на самом деле она польщена и впечатлена.

— Ну, если это тебя не волнует, я отошлю подарок назад, — так бесстрастно, как только могу, говорю я, приподнимаясь чуть выше.

Это ее привлекает, и ее глаза немедленно загораются:

— Так тут есть подарки?

— Подарок, — поправляю я ее. — Один подарок за один месяц.

— Значит, в следующем месяце я получу два, верно?

Я рассмеялся и перекатился через нее, чтобы добраться до тумбочки. Мне пришлось заказать это по почте, потому что в единственный наш выходной в Хогсмиде она не отходила от меня ни на шаг. Но теперь это уже несколько дней лежало тут, маленькая упакованная коробочка, украшенная бантиком. Я задвигаю ящик и протягиваю ей подарок.

Она взволнована и жадно хватает его, привставая, чтобы сесть. Она не слишком возится с бантиком и без всяких отговорок разрывает оберточную бумагу своими ярко накрашенными фиолетовыми ногтями.

— Это просто браслет, — быстро говорю я даже до того, как она разглядела что это. Она достает его из коробки и поднимает, чтобы рассмотреть. Я внезапно начинаю нервничать. Кейт улыбается — великолепная легкая улыбка, великолепные белые зубки. Ее глаза весело блестят, когда она переводит взгляд с браслета на меня.

— Он такой красивый! Спасибо!

Я подавляю желание вздохнуть с облегчением. В таких ситуациях, уверен, лучше всего действовать настолько спокойно, как только можно. Похоже, ей действительно нравится это, что здорово, учитывая, насколько охрененно он дорогой. И учитывая, что единственное, что я раньше покупал девчонке, был только кофе (и то это получилось случайно).

— Ты красивая, — подлизываюсь я к ней, зная, что дальше все пойдет лучше, теперь, когда украшение у нее в руках. Я достаточно хорошо знаю девчонок, чтобы понимать это.

Она улыбается почти застенчиво. Она протягивает мне свое запястье, и, к счастью, мне хватило ума понять, что она хочет, чтобы я помог ей с браслетом. Я помогаю, и она благодарит меня, атакуя своими губами мои губы. Ее пальцы запутываются в моих волосах, когда она придвигается ко мне, и ее колени теперь по сторонам от моих бедер. Она всегда потрясающе целовалась, и ничего не изменилось. Я обхватываю ее лицо и наклоняю ее голову для лучшего угла. Мы делаем все в совершенном ритме, и я клянусь, иногда целовать ее настолько же хорошо, как и все остальное. Она настолько в этом хороша.

Я полностью потерялся в этом поцелуе, и мои руки начали блуждать по ее телу. Вниз по шее и плечам, назад к шее и спине. Они скользят все ниже и ниже, пока я не добираюсь до полоски кожи, к которой прикасался ранее утром. Она не расстреливает меня взглядом на этот раз, только решает сменить позицию и теперь пытается наградить меня засосом. Я вовсе не протестую, на самом деле я даже надеюсь, что она оставит там один. Ее кожа такая же теплая как всегда, и мне нравится, как она постанывает мне в шею, когда я провожу рукой по ее пояснице. Теперь есть только одно место, куда можно двинуться, и, когда она возвращается к моему рту, я опускаю руку к ее попке. С секунду я играю с ее пижамными шортами, но, наконец, просовываю обе руки под резинку. Нечестно, что я голый с самого пробуждения, а на ней все еще так много одежды, но сойдет, думаю. Иногда одежда так же сексуальна, как кожа. Я знаю, что Кейт заметила, куда передвинулись мои руки, потому что ее давление на мои губы удесятерилось, и ее бедра двигаются против моих в едином ритме.

У меня предчувствие, что послеобеденные уроки мы тоже пропустим.

Когда мы, наконец, спускаемся вниз, все уроки дня уже закончены, и пришло время квиддича. Кейт провозглашает, что ей надо пойти учиться, раз я заставил ее прогулять весь день. Я неохотно отпускаю ее после того, как удерживал и целовал минуты с четыре.

Она смеется и обещает увидеться со мной позже, а затем сворачивает в коридор, ведущий в Равенкло. Я смотрю, как она уходит, только немного ужасаясь тому, с какой чрезмерной неохотой я позволяю ей уйти. Ужасно настолько зависеть от кого-то другого, я знаю, но Кейт заставляет меня забыть обо всем. Каждая дрянь в моей жизни

просто исчезает, когда она приходит, чтобы отвлечь меня. Я не знаю, как она это делает, но определенно не могу жаловаться.

Я пытаюсь не думать о том, в какого гребаного слюнтяя превратился, пока иду к полю. Даже квиддич звучит недостаточно заманчиво по сравнению с возможностью вернуться в свою комнату с Кейт, но надо идти. Нам нужно тренироваться как можно больше перед весенними матчами. Моя команда меня все еще ненавидит и, как оказывается, до сих пор не думает, что это честно с моей стороны, ожидать, что они усовершенствуют свою игру и будут лучшими, но я не знаю, почему я должен ждать от них меньшего. Я взял их в команду не без причины, и они должны понять это и воплотить в жизнь.

Я прохожу мимо группы четверокурсниц, которые сразу же выпрямляются, как только видят меня, и некоторые даже поправляют свои дурацкие волосы, чтобы показаться привлекательнее. Они взорвались хихиканьем, как только я прошел мимо, хотя я и игнорировал их всех. Я не удивлен, так или иначе девушки всегда так себя ведут — хихикают, машут волосами и просто раздражают. Это выглядит жалко.

Я прохожу мимо маленькой группы девчонок и узнаю в них гриффиндорок. Третьекурсницы и пара с четвертого. Они все оборачиваются и смотрят на меня, и я готовлюсь проигнорировать их, как игнорирую всех остальных, но останавливаюсь, когда чья-то рука хватает меня за локоть. Я почти прогоняю девчонку прочь, но тут понимаю, что это моя сестра.

— Куда ты идешь? — спрашивает она, оглядываясь на подружек и отходя от них.

— На тренировку. А что, что-то случилось?

Лили хмурится и снова оглядывается на других девочек, прежде чем уйти вместе со мной.

— Я получила письмо от папы.

По ее голосу понятно, что это нехорошо. Она дерьмово выглядит, не то чтобы я скажу ей это. Она очень чувствительна в этом отношении. Но ее волосы свисают неровными прядями, а кожа бледнее обычного; она выглядит почти больной.

— И что он сказал?

— Он купил квартиру.

Я просто смотрю на нее, задаваясь вопросом, что она хочет от меня услышать. Я не знаю, чего она ожидает от меня. Так что я просто смотрю на нее.

— В Лондоне, — продолжает она, не обращая внимания на то, что я не ответил. — Он купил квартиру в Лондоне. Не просто снял, купил.

— А он сказал тебе, кого он трахает или нахер зачем он решил разрушить свой брак?

Эти слова звучат грубее, чем я хотел, и мне почти жаль, когда я вижу, что это задело Лили. Я не знаю, почему я все время такой ублюдок, это само собой получается. Обычно Лили не обращает внимания, но она сверхчувствительна в некоторых областях.

— Он не изменял ей, — яростно говорит она и сужает глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он этого бы не сделал! — суженные глаза теперь сверкают, и она выглядит разгневанной больше, чем какой-нибудь еще. — И ты не должен такого говорить!

Я подавляю желание закатить глаза. Я думаю, что есть очень большая вероятность этого. Может, она даже не понимает, насколько легко ему иметь связь на стороне, даже множество связей. Я уверен, что полно женщин, готовых отдать свою левую руку только за возможность запрыгнуть к нему в постель. В конце концов, он Гарри Поттер, и это многое значит для охотниц за состоянием и разлучниц. Я только не понимаю, почему он оказался настолько туп, что попался, раз уж решил завести интрижку. Это бесит меня больше всего — даже не то, что он сделал это, а то, что это разхреначило всю нашу семью.

Не то чтобы она до этого не была хреновой.

Я почти говорю Лили, чтобы она повеселила меня и выдала свою версию того, что вызвало Драму Поттеров, но даже я не могу быть к ней так жесток, когда она смотрит на меня вот так. Ее сердитые глаза начинают увлажняться, и она явно близка к тому, чтобы разрыдаться. Она, наверное, единственная плачущая девчонка, с которой я могу справиться, потому что девять раз из десяти она ревет, тем самым пытаясь добиться того, чего хочет. И девять раз из десяти это срабатывает. Но сейчас я твердо могу сказать, что она не прикидывается и действительно расстроена неминуемым концом брака наших родителей.

Так что я ее обнимаю.

Видите? Я не такой уж и ужасный. Она моя маленькая сестренка, в конце концов. Я беспокоюсь о ней и даже показываю это иногда. Я ведь не каменный, в конце концов. Верите или нет, я забочусь о нескольких людях. Так что я притягиваю ее к себе, и она сразу же заворачивается в мои руки, прячет лицо у меня на груди и немного трясется. Я смотрю поверх ее головы на группу подружек, что все еще стоят на некотором расстоянии от нас. Они выглядят шокированными внезапным жестом, но потом замечают, что я смотрю, поэтому быстро отворачиваются и уходят в другую сторону.

Сомневаюсь, что Лили хочет плакать посреди одного из главных коридоров, так что я мягко отодвигаюсь от нее и обнимаю за плечи. Она обеими руками держит меня за талию, но позволяет увести ее подальше от толпы, которая начала собираться, чтобы посмотреть. Я пытаюсь запомнить каждого любопытного ублюдка, который сует нос в мои дела, чтобы я мог позже как следует надрать им задницы, но их слишком много.

Она плачет все время, пока мы выбираемся наружу. Здесь холодно, а у нее даже нет пальто или плаща. Она все еще одета в форму. Я и сам только в форме для тренировки, но думаю, что могу легче справиться с ветром, чем она. Я быстро веду ее к раздевалке и провожу внутрь. Я немного рано и пришел первым, так что раздевалка пуста, когда мы туда заходим. Я провожу ее к скамейке и сажусь вместе с ней, она меня все еще не отпускает.

— Лили, — тихо говорю я и понятия не имею, что сказать. — Эй, послушай, — я немного отстраняюсь и пытаюсь заглянуть ей в лицо. Оно залито слезами, и она выглядит совсем как маленькая девочка, которой она так старалась не быть в последнее время.

Это заставило меня затосковать о прежних временах, когда она была веселой и милой, а не требовательной сверхдраматизирующей избалованной девчонкой, в которую превратилась. Проблема, конечно, в том, что она совсем не выглядит веселой и милой; она выглядит совершенно несчастной.

— Не плачь из-за них, ладно? — я пытаюсь быть настолько мягким, насколько могу, но это определенно очень трудно, потому что я не из мягких. — Они даже этого не стоят.

— Нет, стоят! — протестует она, и ее голос скрипит в подобии икоты. — Почему они это с нами делают?

— Они делают это с собой, — отвечаю я. — Это не имеет отношения к нам.

— Но почему? — она теперь ноет, но я даже не пытаюсь раздражаться. — Что если это мы что-то сделали?

— Слушай, — ровно говорю я ей, кладя руки на плечи. — Они сами отвечают за себя, ясно? Никто из нас не управляет тем, как они поступают.

Интересно, порадует ли их, что их тринадцатилетняя дочь думает, что это она ответственна за разрушение их брака. Она просто ребенок, хрен вас возьми. Они такие эгоистичные мерзавцы. Я не понимаю, как они сами с собой уживаются.

— Но они не говорят нам, что случилось?!

— Да, потому что они оба дерьмо, — я перестаю быть мягким. — Поэтому тебе не стоит тратить на них свои слезы. Они это сделали, они и должны это исправить.

Лили легонько кивает, но теперь плачет еще больше. Я снова обнимаю ее, и на этот раз она плачет только сильнее. Ее слезы увлажняют мою рубашку, но я не обращаю внимания. Я глажу ее по голове, как это делают старшие братья, и она обнимает меня еще крепче. Я рад, что она хотя бы однажды становится собой, и что она знает, что всегда может прийти ко мне, если у нее проблема. Иногда я чувствую себя виноватым за то, что я довольно дерьмовый старший брат, особенно по отношению к Лили, потому что она мне ничего не сделала, но я рад, что она знает, что, когда наступает в этом нужда, я всегда приду на помощь.

И конечно то, что она так плачет, заставляет меня ненавидеть родителей еще сильнее.

========== Глава 34. Роуз, не такая уж и счастливая ==========

Дорогая Роуз,

Надеюсь в школе у тебя все хорошо и не слишком лихорадочно. Я помню свои последние месяцы перед СОВами, и это определенно было не весело. Я надеюсь, ты себя сдерживаешь и следуешь расписанию вместо того, чтобы пытаться сделать слишком много за один раз. Не забывай делать перерывы и отвлекайся время от времени на что-либо другое.

Хотя твои экзамены и важны, я пишу тебе главным образом по другому поводу. Я знаю, что ты со своим братом и кузенами должно быть несколько запуталась во всем, что происходит. Я знаю, что каждый день приносит новые сплетни, но вы должны поверить мне, когда я говорю, что вам лучше не прислушиваться ко всем этим «новостям», которые печатают в газетах. Я также хочу, чтобы вы знали, что я говорила с Гарри и Джинни и сказала, что им следует съездить в Хогвартс и поговорить со своими детьми о том, что происходит. Я сказала им, насколько растерянными и запутавшимися все должно быть себя ощущают, но они ответили, что не хотят говорить с детьми таким образом и лучше дождутся пасхальных каникул. Я с ними не согласна, но это полностью их решение. И мне совершенно не следует вмешиваться в их дела, но хочу уверить вас, что то, что вы читаете, неправда. Нет никаких любовных связей и нет никаких южноафриканских незаконнорожденных детей. Так что, хоть я не могу рассказать тебе все, я думаю, важно, чтобы вы, по крайней мере, знали это, неважно, понравится это Гарри и Джинни или нет. Можешь рассказать об этом своему брату и кузенам.

Также я хочу особо выделить, сколь важно для вас быть осторожными с теми, с кем вы говорите. Я уверена, вы уже слышали новости о новой книге Риты Скитер, которая была недавно опубликована. Я хочу, чтобы ты знала, что эта женщина преследует нашу семью еще с тех пор, как мы были детьми, и она до сих пор точит на нас зуб. В любом случае, я прочитала эту книгу, просто, чтобы быть в курсе, какую ложь на этот раз она распространяет. Я не знаю, кто ее так называемые «близкие источники», так как она не называет имен, но, к сожалению, некоторые вещи в этой книге достаточно близки к правде. Это меня несколько тревожит, потому что это значит, что кого-то очень близкого к нам смогли обмануть и вытащить из него информацию. Так что вы должны быть очень осторожны в том, что касается того, кому вы доверяете и что вы говорите. Со всем тем, что происходит с Гарри и Джинни, а также выборами, пресса готова ухватиться за что угодно, до чего может дотянуться. Нам всем следует быть сверхосторожными.

Здесь все нормально, практически, все, как всегда. Отец помогает Гарри переехать в его новую квартиру, я работаю над шестью делами и выборами одновременно. Лэндон наслаждается тем, что ему три, суясь везде и повсюду. Он создает столько беспорядка и просто ужасен! Я до сих пор не знаю, как ему это удалось, но он каким-то образом разбил последнюю перильную перекладину на миллион маленьких кусочков. Мы с твоим отцом пытались множество раз, но так и не смогли ее починить. Думаю, это проигранная схватка, и нам придется заменить их все. Он часто делает так в последнее время — ломает вещи так, что их невозможно починить даже с помощью магии. Бабушка забирала его недавно, и я удивлена, что она не поколотила его до смерти до того, как я его забрала. Как оказалось, он весь день бил посуду и не понимал, почему она ее просто не починит магией. Ты была такой же в его возрасте. Тебя все время удивляло и разочаровывало, что дедушка и бабушка не могут сделать простейших вещей с помощью волшебства. Хьюго же этого даже не замечал, но я уверена, тебя это не удивило.

В любом случае, мне, наверное, следует пойти и поработать. Пожалуйста, помни все, что я сказала, и передай Хьюго, Джеймсу, Алу, Лили и Луи. Я надеюсь, все образуется, но пока все, что мы можем сделать — это ждать. Удачи с учебой, и не забывай время от времени развлекаться. Скоро увидимся!

Люблю,

Мама.

После того, как я прочитала письмо мамы, я почувствовала себя гораздо лучше. Я рада, что, по крайней мере, хоть немного знаю, что происходит, хотя очевидно, она не может рассказать мне все. По крайней мере, я рада, что ни у кого не было романов, тем более, что к этой мысли сходились все сплетни, которые я слышала и читала. Даже Джеймс так думает и не делает из этого секрета. Когда я сказала ему, что написала мама, он просто пожал плечами и отправился на квиддичную тренировку. Это был один из немногих моментов, когда я смогла поймать его наедине, потому что он почти все время где-то в углу, пытается сожрать Кейт целиком. Я честно не могу поверить, что это длится так долго, уже больше месяца. И Джеймса совершенно и полностью устраивает эта ситуация.

Больше того, он с ней даже нафиг мил. Он открывает ей двери, все время говорит комплименты и всегда носит ее сумку. Если бы не знала его лучше, я бы решила, что он полностью втрескался. Хотя, я думаю, что втрескался.

Но его это не волнует. Я знаю, что друзья устраивают ему ад, но его это даже не пугает. Если кто-то что-то говорит, он просто показывает им старый добрый салют двумя пальцами и плюет на это. Кейт, что ценно, не пользуется ситуацией. Я уверена, она могла бы заставить его сделать что угодно, но она этого не делает. И она не бегает повсюду, хвастаясь, что он ее парень. Уверена, тут полно девиц, которые бы стали просто тошнотворными, если бы получили хоть малейший шанс называться его девушкой, но Кейт ведет себя так, будто она всегда ею была, просто теперь он держит ее за руку на людях. Я даже один раз слышала, как он назвал ее Кейти. Интересно, зовет ли она его Джейми.

Хорошо было встретить его одного, делающего что-то не связанное со ртом Кейт. Конечно, единственное, что может привлечь его внимание кроме Кейт — это квиддич. Он действительно на этом помешан, и я знаю, что он работает сверх всякой меры, потому что скауты придут на весенние матчи. Я уверена, что у него не будет никаких проблем, учитывая его имя и то, что он довольно потрясающий в квиддиче.

Скорпиус тоже просто потрясающий. Я думаю, что никогда не замечала этого раньше, возможно потому, что до этого я хоть немного обращала внимание на квиддич, только когда играл Гриффиндор. И до сих пор всякий раз, когда Гриффиндор играл со Слизерином, я, естественно, болела за Ала, чтобы он поймал снитч, и не обращала никакого внимания на Скорпиуса и других слизеринских игроков. Теперь обращаю, и в прошлый уикенд Слизерин просто уничтожил Равенкло, и я не смогла удержаться от радостного вопля, за что получила несколько смертоносных взглядов от моих софакультетников. Негласное правило, что мы должны ненавидеть слизеринцев, несмотря ни на что, было нарушено моим проявлением радости, так что я тут же заткнулась. Но он действительно хорош. Я не очень понимаю эту тягу к квиддичу, но он его любит, и поэтому мне тоже это начинает нравиться.

И нет, я не знаю, что происходит. Я не пытаюсь все классифицировать и не хочу об этом говорить. Просто все есть так, как есть, и что с того, что мне это нравится? И нравится он. Он лучше всех, кого я встречала в жизни, и я знаю, что это не похоже на то, что должно мне нравиться, потому что я точно не самый хороший человек на свете. И он действительно умный, что для меня особенно ценно, просто ему иногда нужна моя помощь, и это замечательно. И он меня слушает. Я чувствую, что могу рассказать ему что угодно, и это меня немного пугает, потому что единственный человек, которому мне раньше так легко было все рассказывать, был Ал. Это меня немного пугает, потому что я обычно не особо открыта с людьми, не так во всяком случае. У меня большие проблемы с доверием, и даже годы терапии этого не исправили, так что вы понимаете, почему я так шокирована, и встревожена, и даже перепугана, что, как внезапно оказалось, я могу так легко разговаривать с кем-то, кто еще несколько месяцев назад был почти незнакомцем. Но я не могу этого изменить, я ему доверяю. Я не знаю откуда, но я знаю, что возможно я могу рассказать ему что угодно, и он сохранит мою тайну.

И да, это меня просто ужасает.

Он мне действительно нравится, даже, наверное, больше, чем было бы безопасно для девушки с таким недостатком психической стабильности, как у меня. Черт, намного, намного больше, чем было бы безопасно для Малфоя нравиться Уизли. Это само по себе просто кошмарно. Мой папа просто прикончит меня, даже если всего лишь заподозрит, что я провожу вечера, заперевшись в библиотечном кабинете, развлекаясь с сыном Драко Малфоя. Я даже не могу себе вообразить его реакцию, вот какой ужасной она будет. Мама, ну, не знаю, что сделает мама, но я уверена, она не будет довольна. И мои родители, наверное, просто будут лапочками, по сравнению с тем, что ждет Скорпиуса, если мы вдруг попадемся. Так что да, вот почему мы изо всех сил стараемся хранить тайну и скрываться ото всех как можно дольше.

И это хреново, я думаю, ведь мы даже не можем прикоснуться друг к другу на людях. Джеймс и Кейт ходят по всем коридорам, держась за руки и обнявшись, а мы со Скорпиусом даже не можем сесть вместе за парту во время урока, чтобы не привлечь внимания. Иногда нам удается, конечно, сесть рядом, я имею в виду. Мы пытаемся обставить это как совпадение, но, конечно, это не так. Это теперь мои любимые уроки, хотя ужасно тяжело концентрироваться на лекции. Обычно мы большую часть времени обмениваемся записками. Мы должны это делать как можно незаметнее, потому что я даже представить не могу, что случится, если одну из этих записок перехватит учитель.

Мы сидели за одним столом на прошлых Зельях в четверг, и Скорпиус весь урок тихо и незаметно шептал мне что-то на ухо, пока мы смешивали ингредиенты. Я даже объяснить вам не могу, как это было классно, потому что мне даже стыдно подумать о том, как мне это понравилось, и как ужасно я хотела, чтобы в этот день у нас были двойные Зелья. Но этого не было. Тем же вечером в библиотеке я позволила ему шептать мне часами.

Вот еще нечто в Скорпиусе, что почти хорошо, чтобы быть правдой — его устраивает просто сидеть и шептаться.

Конечно, мы делали уже больше, чем это. Мы целуемся и иногда немного прикасаемся, но большей частью это все очень невинно. Он не такой, как остальные мальчишки; он словно не понимает, что ему вроде как генетически предрасположено давить и требовать большего. Он вообще не давит. Когда бы мы ни пересекали вдруг линию того чего-то большего, чем просто поцелуи, это всегда первой делала я. Не знаю, делает ли это меня потаскухой, но, как оказалось, я больше нормальный мальчишка-подросток, чем он. Но это хорошо, что не нужно волноваться о таких вещах. Последний парень, с которым я встречалась, был слишком напористым и настойчивым, поэтому определенно здорово знать, что Скорпиус не будет толкать меня на то, чего я не хочу.

Он начинает уже здорово целоваться. Я единственная девчонка, которую он когда-либо в жизни целовал, но я должно быть хорошо его учу, потому что теперь всякий раз, когда я с ним не целуюсь, я только и делаю, что думаю о том, каково с ним целоваться. Я иногда отвлекаюсь на то, что думаю, как заставить его сделать что-то большее, чем это. Иногда я просто хочу толкнуть его на пол и воспользоваться ситуацией, но не хочу, чтобы он думал, что я шлюха и все такое.

Так что я просто удовлетворяюсь поцелуями и легкими прикосновениями. И шепотом.

Мне нравится шептаться.

Он сейчас на квиддичной тренировке, и мне почти хочется пойти на поле и посмотреть с трибун. Я этого не делаю, конечно, потому что это привлечет слишком много внимания. А внимание — это не то, что я могу себе позволить. Так что вместо этого я воспользовалась возможностью и пошла в библиотеку, чтобы использовать ее по прямому назначению впервые за последние несколько недель. Я разложила перед собой книги и начала изучать план, чтобы проверить, что у меня есть все, и я ничего не забыла. Я дошла до Трансфигурации, когда услышала, что приближаются знакомые голоса. Мне даже не надо было смотреть на них, чтобы понять кто это.

Ал и ДжейДи спорили о чем-то (связанном с квиддичем, совершенно уверена), и они не понизили голоса, когда вошли в библиотеку. Я подумала было устроить им нагоняй, но потом вспомнила, что мой кузен со мной не разговаривает, поэтому решила их игнорировать. Они, скорее всего, воспользовались той же стратегией, потому что ни один из них и взгляда на меня не бросил, когда они проходили к медицинской секции. Понятия не имею, что они изучают, но подозреваю, что это связано с проектом по заживлению ран, который надо сдать Невиллу через три дня. Ну, какая разница, что его задали три месяца назад. Я не удивлюсь, если окажется, что они сейчас впервые взялись за это исследование.

Я изо всех сил игнорирую их, несмотря на то, что они становятся все громче и несноснее. Я сохраняю свое внимание на плане и думаю о том, что еще мне нужно сделать перед СОВами. Я была не слишком предана учебе в последнее время, потому что меня отвлекали другие люди и другие занятия. Мне нужно напрячься и сфокусироваться.

Но черт возьми, почему бы этим ублюдками не заткнуться.

Появилась мадам Лоуренс и пошла прямо к ним. Я не расслышала, что именно она сказала, но легко понять, что она их проклинает за то, что они отвлекают других и нарушают правило тишины в библиотеке. Но они, конечно, не влипают в наказание, потому что тут Ал, а Ала никогда не наказывают. Одна из привилегий от того, что ты Поттер.

Она оставила их, и они оба скорчили рожи, как только она отвернулась. ДжейДи схватил книгу с полки и протянул ее Алу, который взглянул на обложку и покачал головой, прежде чем поставить ее назад на полку. Так продолжается довольно долго. Я пытаюсь сосредоточиться на своей работе, но это тяжело, потому что они так чертовски отвлекают. Наконец они выбирают пару книг и идут с ними к столу, чтобы отметиться.

Мадам Лоуренс уныло посмотрела на них поверх очков, но без вопросов выдала эти книги.

Они немного пихают друг друга (заслужив тем самым неодобрительный взгляд библиотекарши), когда идут к выходу. Они снова проходят мимо моего стола, и я пытаюсь выглядеть очень занятой, чтобы не пришлось на них смотреть. Я чувствую, что они смотрят на меня, и держу голову опущенной, пока они что-то там друг другу бормочут.

Когда я все-таки бросаю на них взгляд, то вижу, что Ал передал свою половину книг ДжейДи, который взял их и продолжил свой путь к выходу. Ал же, немного поколебавшись, разворачивается и идет к моему столу.

Я смотрю на него, пока он выдвигает стул напротив меня и падает на него. Его очки перекосились, как всегда, а волосы определенно с неделю расчески не видели. Около минуты он ничего не говорит, только смотрит на меня.

— Чего ты хочешь? — наконец спросила я. Последние три месяца он только злобно смотрел на меня и больше ничего, а теперь сидит тут напротив, пялится и отвлекает от занятий.

— Лили рассказала мне, что сказала твоя мама, — тихо проговорил он. Очень отличается от той игры в несносного мальчишку, каким он прикидывался с ДжейДи.

Я отстранено пожимаю плечами. Это напоминает мне реакцию Джеймса, когда я ему сказала.

Ал с секунду ничего не говорит и наконец:

— Думаешь, она говорит правду?

— А почему бы и нет? — мой голос резче, чем я собиралась. А может я и собиралась быть такой резкой.

— Не знаю. Может, она их просто защищает…

— От чего защищает? Им явно нет дела до того, что вы или другие думаете, потому что они даже не пытались объяснить. Только моя мама была хоть чуточку честна.

Он знает, что это правда, но видно, его злит, что я хоть малость задела его родителей. Но он игнорирует это. Просто сидит здесь тихо. И это так на хер раздражает.

— Есть причина, по которой ты решил со мной заговорить? — злобно спросила я.

Он пронзает меня взглядом с секунду, потом смотрит на стол. Не могу сказать, о чем он думает, и это еще больше меня нервирует. Обычно я вижу каждую мысль в его голове, но, наверное, это прошло. Наконец, спустя миллион секунд, он мямлит:

— Может, нам надо перестать ссориться?

Я смотрю на него, словно неправильно его поняла или типа того. Он, наконец, поднимает глаза, и я все еще могу его читать.

— Вот просто так? — недоверчиво спрашиваю я. — Ты просто перестанешь меня ненавидеть, просто так?

— Я не ненавижу тебя, — тихо говорит он. — Ты это знаешь.

Хрена с два я знаю! Он охрененно хорош в актерстве, если он меня не ненавидит. Я в шоке смотрю на него, совершенно не находя слов.

— Слушай, извини, ладно? — бормочет он. — Я не должен был тебя обвинять.

Он извиняется? Он не говорил со мной три месяца, и он извиняется?

— Ты чертовски прав, что не должен был меня обвинять! — выкрикиваю я, вызывая громкое шипение библиотекаря.

— Я же сказал, что извиняюсь!

Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки, немного расстреливая его взглядом.

— И что? Теперь ты думаешь, мы просто снова можем стать лучшими друзьями?

Его щека дергается, и он поправляет очки на носу. Он нервничает, это очевидно, но все же умудряется выдавить:

— Думаю, мы можем попробовать…

Я хочу еще побыть злобной стервой, но что-то внутри меня так безумно счастливо слышать это, что невозможно сказать ничего мерзкого. Я смотрю на него еще некоторое время, чтобы убедиться, что это не какая-то злая шутка. Но это не так, я вижу по его лицу. Так что я просто говорю:

— Хорошо.

Потрясающе, как все тут же перевернулось. Внезапно стало так, будто этих трех месяцев никогда не было. Мы смеемся и шутим. Потом он рассказывает мне все, что произошло у них с Меган, и я ему немного сочувствую. Мы двигаемся дальше и начинаем говорить о его родителях и о том, какие они сволочи. Я рассказываю ему все, что передала мама в подробностях.

И тут я понимаю, что теперь могу рассказать свой самый большой секрет.

— У меня есть секрет, — серьезно сказала я ему, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не слышит. Уже несколько поздно, так что библиотека медленно пустеет. — Никому не говори.

— Хорошо.

— Никому, — серьезно говорю я. — Обещай, что не скажешь.

— Обещаю.

— Клянись могилой Лили Поттер.

Он смотрит на меня со смесью легкого ужаса и растерянности. Я закатываю глаза.

— Мертвой, не той, что жива, — объясняю я. Идиот.

— А! — и после того, как он поклялся могилой бабки, я, наконец, объявляю свои новости:

— Я встречаюсь со Скорпиусом Малфоем.

Я ожидала шокированный взгляд, который получаю в ответ, но прошло три минуты, а он все так же смотрит на меня в изумлении. Рот на самом деле открыт, отвисла челюсть и все такое. Наконец, я продолжаю:

— Ну, мы не совсем встречаемся, наверное, — поясняю я. — Я не знаю, что это на самом деле.

— Ты с ним целовалась? — спрашивает Ал, и его голос дрожит от ужаса, на лице все еще шок.

Я кивнула:

— Ага.

— А вы с ним… — его голос замер, и он наморщил нос. Он смотрит на меня, ожидая ответ на незаданый вопрос.

— Нет! — тут же отвечаю я. — Конечно нет.

Это, похоже, его тут же успокоило, и он медленно кивнул.

— Но я встречаюсь с ним каждый вечер.

Ал трясет головой, очевидно пытаясь то ли вкачать в нее смысл ситуации, то ли избавиться от неприятной картины, вставшей перед мысленным взором.

— Но почему, Роуз? Скорпиус Малфой? Твои родители просто обосрутся!

— Заткнись! — угрожающе шиплю я ему, крутя головой во все стороны. К счастью, вокруг никого. — Да, я знаю, что они обосрутся, — вяло говорю я. — Вот почему они не должны узнать.

Ал хмурится, и я понимаю, что он многое хочет сказать, но воздерживается. Он вздыхает и снова качает головой.

— Ты просто хочешь их разозлить?

То, что он говорит это, меня нервирует, большей частью потому, что подтверждает, что я злобная стерва. Ал, несмотря на наше недавнее разногласие, знает меня лучше всех на свете, и он тут же нашел этот мотив. Но это больше не так, и я ему это говорю:

— Нет, он мне действительно нравится, — тихо говорю я, пугая саму себя, когда произношу это вслух.

Ал просто смотрит на меня. Его щека снова дергается, и он медленно качает головой.

— У тебя будут такие проблемы…

Я падаю лицом на стол и бормочу:

— Я знаю.

И я действительно знаю.

Внезапно мой короткий проблеск счастья уже не кажется таким уж и счастливым.

========== Глава 35. Скорпиус. Признания ==========

— Серая змея, красные глаза, рождается из огня? — Роуз смотрит на меня поверх учебника «Ухода за Магическими Существами». Она теряет терпение, конечно, потому что я сразу не ответил на ее вопрос.

— Хм, феникс? — сбивчиво пытаюсь угадать я.

Она закатывает глаза:

— Я сказала змея, а не птица!

Я просто смотрю на нее.

— Оставляет за собой следы пепла! — по тому, как она понижает голос, можно предположить, что она мне подсказывает, но я все равно понятия не имею. — Они живут только час. Их яйца могут сжечь целый дом!

— Роуз, я не знаю, — сдаюсь я. Она стонет и вытягивает ногу, чтобы пнуть меня в лодыжку.

— Пепельный вьюн, идиот!

Я рассеянно потираю ушибленную лодыжку и мрачно бормочу:

— Почему это вообще должно быть настолько всесторонним?

— Потому что СОВы предназначены для того, чтобы проверить твои знания по всем предметам. Они должны определить, к углубленному изучению каких предметов ты готов.

— Дайка угадаю, я не готов к углубленному изучению Магических Существ, да?

Роуз закатывает глаза.

— Пожалуйста, это же самый легкий предмет из всех, что мы изучаем, я не понимаю, почему у тебя с ним проблемы.

— Для тебя легкий, — поправляю я. — Профессор присутствовал при твоем нафиг рождении.

— Нет, не присутствовал, — тут же шипит она. — И вообще, это дела не касается. Хагрид не имеет никакого отношения к тому, что ты даже не открывал книгу, чтобы поучиться.

Уф. Мне хочется сказать, что он имеет всеобъемлющее отношение к этому, потому что я уверен, что не был бы и близко так запутан, если бы у меня был компетентный преподаватель. Но я знаю, что Роуз любит этого великана-идиота и убьет меня, если я хоть слово против него скажу. Так что я молчу. Вместо этого я дотягиваюсь и придвигаю к себе ее книгу, открываю на случайной странице и читаю первое попавшееся определение.

— Серебряная рыба в индийском оке…

— Рамора, — прерывает она меня, не давая даже закончить предложение.

О, блин. Я захлопываю книгу и пихаю ее через весь стол.

— Я все равно не буду ходить на эти занятия на следующий год, — прихожу я к решению.

Роуз же лишь усмехается и приподнимает брови:

— О, и я могу это гарантировать.

Хотел бы я, чтобы у меня был хотя бы шанс в дуэли против нее, потому что мне хочется проклясть ее прямо сейчас. К сожалению, я не настолько туп, чтобы думать, что у меня будет хоть один шанс выжить, а я не готов погибать в пятнадцать лет.

Роуз больше не давит на меня с Магическими Существами. Определенно, она решила, что я в этом полный профан и не стоит тратить свое дыхание, пытаясь меня обучить, потому что это будет не продуктивным. Вместо этого она снова вытягивает ногу, но на этот раз не пинает меня по лодыжке, а кладет свою ступню мне на колени. Я не обращаю внимания, совсем не обращаю. Она откидывается на стуле и развязывает ленту в волосах. Это точный сигнал того, что она закончила с учебой — она собирает волосы для концентрации, когда она заканчивает, то распускает их.

Волосы Роуз не похожи ни на что, что я когда-либо видел. Они совершенно неконтролируемы и безумны, странно, как они полностью отражают ее нрав. Чем они короче, тем пышнее. Сейчас они довольно длинные, и их длина тянет вниз локоны, выравнивая их и делая не такими всклокоченными. Не думаю, что она стриглась с начала учебного года, потому что они уже почти доходят ей до талии. Очень красиво, когда так, мне нравится. Цвет — это тоже нечто изумительное. Она не единственная рыжая в школе, в конце концов, ее семья составляет добрую часть гриффиндорского населения. Но все равно, я не знаю, на ней это смотрится лучше всего, может потому, что у меня предубеждение. Прежде чем она начала разговаривать со мной, я мог часами смотреть в классе на ее волосы и думать, какие они на ощупь. Теперь я знаю, они нежнее всего на свете и пахнут лимоном, хотя она клянется, что не пользуется шампунем с запахом лимонов. Да, я знаю, я псих.

— Видел, во что Сюзи была одета сегодня на обеде? — спросила она ни с того ни с сего, рассеянно проводя пальцами по локонам и пытаясь их распутать. — Я имею в виду, серьезно, неужели она действительно думает, что это прилично?

Я пытаюсь вспомнить, а видел ли я Сюзанну за обедом. Обычно я не обращаю на нее внимания, потому что считаю ее несколько раздражающей. Да, я видел ее, она сидела с Джастином, конечно, и они оба снова были отвратительно невыносимы. Не могу вспомнить, во что она была одета, поэтому просто качаю головой в ответ на вопрос Роуз.

Она издала вздох отвращения:

— Она выглядела как полная шлюха. Не могу поверить, что у него нет претензий по этому поводу.

Я могу. Джастин точно не самый благопристойно воспитанный человек из всех, что я встречал. Ему может даже нравится, что его подружка одевается как шлюха и расхаживает на глазах у всего Большого Зала. Если, конечно, она действительно была одета настолько непристойно. У Роуз что-то вроде вендетты с Сюзанной и другими соседками по комнате, так что она может смотреть на вещи несколько по-другому.

Похоже, она еще сильнее злится на них в последнее время, и, думаю, это связано с тем, что она помирилась со своим кузеном. Они снова лучшие друзья, и он, наверное, что-то рассказал ей (подозреваю, о Меган Томас, но я не спрашивал), что дало повод ненавидеть их еще больше. С другой стороны, ее кузен ненавидит меня. Не то чтобы он в этом признался, нет, конечно, но он не упускает возможности побуравить меня взглядом или посмотреть с видом «Я тебя убью». История стара как мир, думаю, во всяком случае, стара, как наши родители — Поттеры и Малфои должны друг друга ненавидеть. На самом деле, у меня никогда с ним раньше не было проблем, и не думаю, что у него со мной были (кроме квиддича, конечно). Его брат — немного (очень сильно) сволочь, а его младшая сестра выглядит так, будто ее начнет раздражать все, если я вдруг с ней заговорю. Но вот у Ала вроде никогда не было со мной проблем.

До настоящего времени.

Я знаю, он ее лучший друг, и она уверяет, что они никогда в жизни ничего друг от друга не скрывали. Предельно честны с самого рождения, вот как она это назвала. И все равно, я хотел бы, чтобы она некоторые вещи от него скрывала, например, это. Я знаю, он просто заботится о ней, и думаю, я не могу его винить. Уверен, он не думает, что я по собственной воле стану рисковать своей жизнью, банковским счетом и именем семьи без какого-то скрытого мотива, но никаких мотивов нет. Она мне просто нравится. Очень. И я ей тоже нравлюсь. Но, думаю, ему этого недостаточно.

После месяцев бойкота он теперь едва оставляет ее наедине. Он старается сесть с ней на каждом уроке, эффективно обрубая каждый шанс, что я вдруг мог бы сесть рядом, и сформулировал целый план, чтобы убедить Роуз, что ему нужна помощь с СОВами, чтобы она учила его почти каждый вечер. Это удар ниже пояса, потому что он знает, что эта хрень — ее слабое место. Он знает, что она бросит все, если решит, что он хочет учиться, и ему нужна ее помощь. В конце концов, она любит помогать другим людям с учебой. Конечно, я знаю это и знаю, что это ниже пояса, потому что это было моим собственным планом, который я воплотил несколько месяцев назад. И он великолепно сработал. Роуз все еще находит время помогать и мне учиться, хотя мы едва открываем книги в последнее время. Сегодня просто случайность, и все потому, что я действительно провалил последний тест по Уходу за магическими существами.

Но теперь она закончила.

Какую бы неприязнь не испытывал ко мне ее кузен, это он и только он. Не похоже, чтобы ее волновало его мнение, во всяком случае, не так, чтобы поменять что-то между нами. Не то чтобы я на самом деле знаю, что происходит между нами, учитывая то, что мы именно об этом до сих пор не говорили. Не думаю, что это вообще имеет значение. Даже если бы она сказала, что я ее парень (а она определенно не скажет), я ведь все равно не смогу даже заговорить с ней при других, не говоря уже о том, чтобы взять за руку или положить руку на плечо. Мы должны быть совершенно скрытны во всем, так что у меня, думаю, нет выбора кроме как довольствоваться тем, что есть. Я не могу жаловаться, это все равно больше, чем я вообще когда-либо предполагал получить.

— Так чем ты хочешь теперь заняться? — спрашивает она и, похоже, пытается кокетничать. Конечно, ни один из нас достаточно хорошо не специализируется в кокетстве, но я, по крайней мере, вижу, что она пытается, так что какая разница.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю.

Я хочу держать тебя за руку и провожать в Гриффиндор.

Роуз вздыхает, громко и наигранно. Ее ступня нетерпеливо подрагивает и стучит по моему колену. Она не слишком озабочена скукой, ее мозг слишком быстро работает, чтобы скуке потакать.

— Ну, если ты не хочешь учиться…

— Я не сказал, что не хочу учиться, — тут же поправил ее я. — Я просто не хочу учить это, — от отвращения я ударил идиотскую книгу кулаком.

— Жаль, что именно это тебе и надо учить, — вздыхает она. Но она не настаивает на этом; вместо этого она начинает крутить свою палочку на парте, глядя, как та вертится.

Я протягиваю руку и останавливаю это. Она смотрит на меня, когда моя рука накрывает ее, но ничего не говорит и не отдергивает руку. На самом деле, она разворачивает ее так, что ее ладонь теперь в моей ладони. А потом она улыбается.

— Расскажи мне секрет.

Я беспокойно нахмуриваюсь:

— Я не знаю никаких.

— Расскажи мне что-нибудь о себе.

Я не хочу играть в эту игру. Не то чтобы я ей не доверяю, я не люблю говорить о себе. Это заставляет меня чувствовать себя странно, а мне не нужно быть еще более странным рядом с ней. Когда я не говорю ничего, она поднимает свою вторую ногу и тоже кладет мне на колени. Бессознательно я подхватываю ее свободной рукой.

— Я не знал, что мой отец был Пожирателем Смерти, пока не пошел в школу, — я не знаю, зачем это сказал, и мне сразу же захотелось забрать свои слова обратно и проглотить их. Но я не могу, конечно.

Роуз смотрит на меня с тревогой. Она недостаточно быстро успевает скрыть гримасу ужаса на своем лице, хотя уже спустя секунду пытается ее прогнать. Она сглатывает, и, когда, наконец, заговаривает, я вижу, что она пытается придумать ответ получше для этой ситуации.

— Но он ведь не был настоящим Пожирателем?

Я пожимаю плечами и смотрю вниз на стол. Я не хочу видеть ее реакцию на следующее признание.

— Он должен был убить Альбуса Дамблдора.

Я может и не вижу ее реакции, но одна моя рука держит ее руку, а вторая лежит на ее лодыжке, поэтому я чувствую ее шок по тому, как напряглось ее тело. Спустя секунду я слышу, как она сглатывает и говорит:

— Но он не убивал.

Я снова пожимаю плечами:

— Только потому, что слишком испугался.

— Может он не слишком испугался, — спорит она со мной. — Может он просто знал, что это неправильно.

— Ты слишком к нему добра.

Я не хотел, чтобы это прозвучало так горько. На самом деле я даже не знаю, откуда взялась эта внезапная горечь. У меня не так много обид на своего отца. Может он и не выиграет каких-то там наград в ближайшее время, но он, по крайней мере, старается, я думаю. Я всегда просто принимал это. Но думаю, что я в обиде на него, по крайней мере, в одном. Больше всего на свете меня раздражает то, что он даже не озаботился тем, чтобы мне все рассказать. Я узнал, что он был Пожирателем Смерти, когда какие-то идиоты из моего общежития сказали мне это, когда я был на первом курсе. Ни у кого из них не было родителей-Пожирателей, только деды и другие старики из семей. Я был единственным, у кого отец — Пожиратель. Сначала я пытался притворяться, что это неправда, но старый разговор моих родителей, который я когда-то случайно услышал, всплыл в моей памяти, и я понял, что это правда. Я слышал своими ушами несколько лет назад, но тогда не понимал, что это значит: отец сказал матери, что он должен был убить Альбуса Дамблдора, и он почти это сделал.

И тут я перестал слушать.

Роуз почти с секунду соображает, что сказать дальше, но я слышу по тону ее голоса, что она пытается разрядить обстановку:

— Ну, я даже не знала, что мои родители знамениты, пока не пошла в Хогвартс.

Мне трудно в это поверить по многим причинам, конечно. Я шокировано смотрю на нее:

— Как ты могла этого не знать?

Она пожимает плечами.

— Я немного знала, конечно, но понятия не имела насколько. Они никогда нам ничего не говорили, и мы жили среди магглов. Когда я росла, единственные люди, которых я знала, были магглы и моя семья. И, думаю, друзья родителей. Но никто из них не воспринимал это всерьез, так что я даже не понимала, думаю.

— Ты ходила в маггловскую школу?

— Нет, мама меня учила дома. Она хотела отправить нас в школу, но папа не захотел. Я думаю, они боялись, что мы случайно привлечем к себе внимание и все такое, не знаю. Мама ходила в маггловскую школу, конечно, пока не пошла в Хогвартс. Думаю, она хорошо справилась.

Я пытаюсь вообразить ее детство, но это трудно. Меня тоже учили на дому, но мои родители наняли частного учителя. Не думаю, что кто-либо из них достаточно компетентен, чтобы учить меня самостоятельно, или же им не хватало терпения. Я пытаюсь представить, как она играет с соседскими магглами, но мне трудно представить, потому что у меня нет личных воспоминаний, на которых можно основываться. Дом моей семьи расположен слишком далеко от каких-либо соседей. И даже если бы у нас были соседи, вряд ли бы мне позволили с ними играть, особенно с магглами.

Пальцы Роуз сплетаются с моими, и моя ладонь лежит на ее.

— Ты не должен беспокоиться, — честно говорит она, — насчет твоего папы, я имею в виду. Вся эта фигня случилась миллион лет назад.

Она права, конечно. Но все равно ей легко говорить. Ее родители не были Пожирателями.

— Я слышала, твой дед пожертвовал огромную сумму на кампанию Эдмунда Вандивера, — в ее глазах игривость, и тон далек от серьезного, несмотря на то, что она говорит правду. Эдмунд Вандивер — главный конкурент ее мамы в предвыборной гонке за кресло министра. Ему где-то триста лет, и морда как у бульдога. Он собирается выдвигать законы в пользу чистокровных и не делает из этого секрета.

И мой дед вправду сделал очень щедрое пожертвование на его кампанию.

— У меня ощущение, — продолжает Роуз важно, — что он не хочет, чтобы моя мама победила.

Я фыркаю и качаю головой:

— Вот это мягко сказано.

Роуз смеется, и я рад, что она не использует это против меня. Хорошо, что она не озабочена тем фактом, что мой дед — настоящая сволочь, которая ненавидит ее семью.

— Теперь ты должна мне секрет, — говорю я ей, и мои пальцы танцуют по ее лодыжке, там, где брючина джинс немного задралась.

Она поджимает губы и думает с минуту.

— Я сделал ужасное темное признание, теперь твоя очередь, — подстрекаю я.

Роуз вздыхает и немного наклоняется вперед.

— Ладно, хорошо. Несколько лет назад меня похитили. Ты это знал?

Я закатываю глаза.

— Роуз, все это знают.

Она хмурится и перебрасывает волосы через плечо.

— Ну, все равно. Все то время, что я была там, та женщина обо мне заботилась. И она была милее ко мне, чем кто-либо когда-либо, и действительно беспокоилась обо мне, — ее голос затих, и на секунду мне показалось, что она на этом закончит признаваться. Я не удивлен, учитывая, что ни разу не слышал, чтобы она даже упоминала о похищении. Определенно это не то, о чем говорят и у нее в семье. К моему удивлению, она продолжает. — Я думаю, она любила меня больше, чем мои родители.

Ну, вот это меня шокировало. Она смотрит вниз на стол, и ее волосы лежат на плече, словно какой-то щит.

— Она похитила тебя, — указал я на очевидное.

Роуз бормочет что-то, чего я не расслышал, но я слышу нотки гнева в ее голосе. Секунду спустя она произносит более четко:

— Она сделала это, чтобы помочь мне.

Я, помнится, читал статьи в газете о суде над ее похитителями. Она свидетельствовала в их защиту, хотя ее вызвали для обратного. Промыли мозги, вот, что люди потом сказали. Ее похитители промыли ей мозги, и бедная маленькая девочка должно быть в шоке. Я помню тогда задавался вопросом, что из написанного правда, а что — ложь. Но теперь я сижу здесь и слушаю, как она своими собственными словами подтверждает, что это правда. Она не только подтвердила то, что было напечатано, она сказала «думаю» в настоящем времени. Она все еще верит.

— Она теперь в тюрьме, так? — спросил я, имея в виду женщину, о которой она говорила.

Роуз только кивает и разглядывает стол.

— Она училась с моими родителями. С твоим папой, я думаю, — добавляет она так, будто сразу об этом не подумала. — Она была со Слизерина.

Ну, конечно же, была. Кто еще будет похищать маленьких девочек кроме бывших слизеринцев. Неудивительно, что у нас такая ужасная репутация. Если она была со Слизерина, то мой папа должно быть ее хорошо знал, особенно если они были одногодками. Я подумываю с секунду, что, может, стоит его спросить об этом, но, конечно, не спрошу. Это не только повлечет за собой настоящий разговор, но и поднимает некоторые интересные вопросы, на которые я неуверен, что хочу отвечать.

— Ты все еще веришь в это? — осторожно спрашиваю я. — Что она любила тебя больше, чем твои родители?

— Я не знаю, — ее голос тих, но решителен. — Все, что она говорила, имело смысл.

Я не знаю, о чем она говорит, и не знаю, следует ли на нее давить. Я решаю пойти безопасной дорогой:

— Ты с кем-нибудь говорила об этом?

Роуз поднимает глаза и смотрит на меня в почти веселом изумлении:

— Ты шутишь? Я уже три года хожу на терапию! Каждую неделю.

Никогда об этом не слышал. Не представляю, что она находит время, чтобы ходить на терапию, но у меня не все уроки с ней. Думаю, у нее полно возможностей туда ходить.

— Тебя это беспокоит? — спрашивает она, и ее тон передразнивает мою осторожность. — Что я сумасшедшая?

— Я не думаю, что ты сумасшедшая, — мягко отвечаю я. И это правда. Она может иногда быть жуткой, но я не назвал бы это сумасшествием.

Роуз улыбается мне нежно и мягко. Она выглядит почти застенчивой и заправляет локон за ухо. Она такая хорошенькая, что это почти смешно.

— Ну, теперь ты знаешь мой ужасный темный секрет, — говорит она, и это звучит так, будто она почти смеется. — Так что, раз ты не сбежал в ужасе, то, думаю, мы со всем справимся.

Я пытаюсь выглядеть не слишком довольным тем, что она сказала «мы». Она говорит о себе и обо мне, как о чем-то едином. Когда она убирает свои ступни с моих колен обратно на пол, я расстраиваюсь. Но потом она использует их как поддержку, чтобы перегнуться через стол и быстро меня поцеловать.

И я уже больше совсем не расстроен.

========== Глава 36. Ал. Взрыв ==========

Пасхальные каникулы.

Они хороши по двум причинам: во-первых, школа почти кончилась, во-вторых, я некоторое время не буду видеть людей, которых видеть не хочу (большей частью Меган и ее подруг).

Но, конечно, обе эти причины меркнут в сравнении со многими, многими причинами, почему это ужасно.

Главная причина, конечно, в том, что я поеду домой и увижу родителей. Я знаю, что они с ужасом ожидают нашего приезда, ведь это значит, что им больше не удастся избежать вопросов. Они будут вынуждены ответить нам, и, я уверен, они не ждут этого с нетерпением, учитывая, что до сих пор даже намека не дали. Не говоря уже о том, конечно, что мне придется провести следующую неделю в непосредственной близости от Джеймса, что никогда не было хорошо, а особенно теперь, когда мы смертельные враги.

По крайней мере, стало лучше с Роуз. У нас уже почти все снова нормально, и я этому рад. Мне не нравится с ней ссориться, и я счастлив, что мы так легко это забыли. Если честно, мы, наверное, тянули это дольше, чем следовало, но мы никогда не ссорились за пятнадцать лет, так что, наверное, пришла пора. Но теперь все кончено, и все хорошо. И мне это нравится.

У нас свое отдельное купе в поезде, и она почти все время болтает о Скорпиусе Малфое. Она хотела, чтобы он сел с нами, но я сказал, что это плохая идея, потому что слишком многие заметят, и кто-нибудь догадается, а этого ей не хочется. Так что она не стала настаивать, и мы провели всю поездку до Лондона, говоря о нем. То есть, она говорила о нем, а я изо всех сил старался не закатить глаза.

Когда мы, наконец, прибыли на станцию, она выбежала, чтобы успеть поймать его, прежде чем он исчезнет. Думаю, она хочет быстренько попрощаться, и я даже не пытаюсь отговорить ее. Вместо этого я достал обе наши сумки с багажной полки и перекинул их через плечо. Ее сумка намного тяжелее моей; определенно, она решила упаковать половину своих вещей ради недельной поездки домой, а я почти ничего с собой не взял.

Я жду ее в коридоре и пытаюсь стать настолько худым, как только возможно, только бы избежать раздраженных и хмурых комментариев протискивающихся мимо людей. Наконец, я вижу, как Скорпиус выходит из одного из купе, и направляюсь в ту сторону. Роуз выходит минутой позже, как раз когда я дошел до двери. Я пихаю ей ее сумку, и она перебрасывает ее через плечо с громким пыхтением. Она думает, что я должен ее тащить, но нет уж. Если ей захотелось взять с собой кучу ненужных вещей, то пусть сама и разбирается с их тяжестью.

На платформе нетрудно заметить наших родителей, вернее, нетрудно заметить ее родителей. Моих нигде не видно. Родители Роуз глупо болтают о чем-то с тетей Флер, которая, очевидно, пришла забрать Луи. Они обернулись, когда мы подошли, и нам пришлось обойти их всех, чтобы обняться.

– Мы отвезем вас домой, – объяснила тетя Гермиона, прежде чем я задал вопрос. – Вернее, мы едем в Нору.

Я не знаю, почему наши родители не пришли забрать нас сами, но я подозреваю, что это связано с различными фотографами, которые толпятся вокруг. Уверен, они пришли сюда следить за моими родителями, но вместо этого им пришлось следить за кандидатом в министры.

Тут появляется Луи, и я не могу не почувствовать неловкости за ребенка, когда его мама схватила его и принялась покрывать поцелуями. Он пытается отклониться (в конце концов, вся школа в пределах видимости), но она, похоже, не понимает, какой это позор. Позже появляются Хьюго и Лили, и Лили закатывает глаза, когда видит, что мамы и папы нет.

– Где Джеймс? – спрашивает тетя Гермиона, и я знаю, что она теряет терпение и не может больше игнорировать журналистов и фотографов, которые сгрудились лишь в метрах от нас. Мы ждем, и ждем, и ждем. Он вообще был в поезде?

Наконец, он появляется из толпы, хотя вряд ли обращает внимание на что-либо кроме Кейт, которую он тесно прижимает к себе рукой. Он шепчет ей что-то на ухо, и она хихикает. Интересно, никто не против, если я сейчас блевану кому-нибудь на ботинки? Они совершенно никого и ничего вокруг себя не замечают, и мне интересно, не стоят ли ее родители поблизости. Определенно, они бы убили моего брата, если бы увидели столь омерзительное проявление чувств на публике, которое вижу я. Они остановились на полпути и принялись целоваться прямо посреди толпы.

Меня сейчас точно стошнит.

– О, господа ради, – громко сказала Роуз. – Найдите нафиг себе комнату или идем.

Ее мама многозначительно ткнула ее локтем, наверное, за то, что она так громко и грубо высказалась перед журналистами. Но не отчитывает, наверное потому, что с ней согласна. Джеймс оглядывается и закатывает глаза, но заканчивает свое свидание. Он шепчет что-то Кейт, и та кивает. Они снова целуются (по крайней мере, на этот раз быстро), и он отпускает ее и подходит к нам.

– Почти вовремя, – сказала Роуз.

– Ой, заткнись, – Джеймс выжидательно оглядел всех остальных.

– Нам придется пойти в Нору, – отвечает Лили, не давая ему шанса задать вопрос. – Оказывается маме и папе нельзя больше показываться на публике.

– Тихо, Лили, - сказала тетя Гермиона. Лили надулась, но ничего не сказала.

Мы идем за взрослыми к парковке и прощаемся с тетей Флер и Луи. Нашли машину и начали загружать сумки в багажник, уже предварительно расширенный магией, так что все нормально. Все вместе забираемся на заднее сиденье, и, к негодованию Роуз, она оказывается зажатой между Джеймсом и Хьюго.

Мы вечность добираемся до Оттери-Сент-Кетчпол, и Джеймс с Роуз всю дорогу пихаются локтями и ссорятся, пока ее мама, наконец, не срывается и велит им заткнуться. Я не знаю, как они сели вместе, но это была явно плохая идея. В один момент Роуз даже крепко схватила его за пальцы и пригрозила их ему переломать, если он не будет держать свои руки при себе. Не сомневаюсь, что она так и сделает, но Джеймс лишь рассмеялся и предложил ей попробовать. Еще одна угроза от тети Гермионы их, наконец, заткнула.

Когда мы добрались, оказалось, что в Норе на этот раз не так уж много народу. Судя по тому, что я увидел, когда вошел, тут только (кроме бабушки с дедушкой, конечно) моя мама, дядя Джордж, Фред и Рокси. Бабушка набросилась на нас со всей своей силой, когда мы вошли, и мы изо всех сил постарались как можно скорее выбраться из ее хватки. Джеймс немедленно направился к Фреду, конечно, и они тут же исчезли наверху, никто не успел и глазом моргнуть. Мама видела, как они ушли, но не попыталась их остановить. Она повернулась к оставшимся и слабо улыбнулась.

Она не выглядит изменившейся. Она не выглядит больной, или смущенной, или даже грустной. Она выглядит как-то устало. Как оказалось, одинокая жизнь ее не слишком ужасно сильно изменила. С той же секунды, как Лили увидела ее, понятно, что она злится. Когда мама попыталась ее обнять, Лили отвернулась и скрестила руки на груди. Секунду спустя она схватила Хьюго и утащила его куда-то. Мама посмотрела на тетю Гермиону, которая пожала плечом в каком-то их молчаливом разговоре. Я не настолько груб. Когда она обнимает меня, я ей позволяю. И когда она спрашивает про школу, я даю какие-то скучные ответы. Не вижу смысла в том, чтобы заставлять ее чувствовать себя еще хуже, чем есть. Но все равно мне неловко, и поэтому я пользуюсь первой же представившейся возможностью сбежать, что и делаю, следуя за Роуз в сад.

Еще слишком холодно для весны, и мы оба сжимаемся в своих куртках, когда ветер бьет нас по лицу. Накрапывает легкий дождь, как всегда весной в Англии. Мы к этому привыкли, но это все равно не привлекательно. Роуз находит место под одной из яблонь и с удобством располагается на влажной траве. Я присоединяюсь к ней, и ветки дерева защищают нас от большей части дождя.

– Интересно, где папа, – не вижу смысла плясать вокруг да около. Я могу задать вопрос, о котором все думают.

Роуз качает головой и отворачивается от ветра.

– Не знаю. Может, придет позже.

– Я даже не знаю, зачем мы сюда пришли, – горько сказал я, хотя даже ради запаха бабушкиного ростбифа с картошкой стоило.

Роуз читает мои мысли и просто отвечает:

– Обед.

Она права, конечно. Мы сидим в тишине еще немного, пока наконец я не сказал:

– Не знаю, зачем Джеймсу и Лили надо быть такими грубыми.

– Ну, Джеймсу «грубость» можно взять вторым именем. А Лили, думаю, просто запуталась.

Не то чтобы Роуз заступалась за Лили, но в последнее время она стала к ней добрее. И все равно, даже если она права, это Лили не оправдывает. Мы все запутались. Это не значит, что мы теперь все можем вести себя как идиоты.

Час или около того спустя нас позвали внутрь на обед. Оказывается, Виктуар и Тедди пришли, пока мы были снаружи, потому что они сидят за столом в ожидании обеда вместе с остальной семьей.

– А где ребенок? – спросила Роуз, проскальзывая на пустой стул рядом с Тедди. Она, не дожидаясь разрешения, придвигает плошку с горошком и начинает наполнять свою тарелку.

– С Доминик, – отвечает он, и он явно этому рад. – Слава богу.

Все смеются, вернее, все, кроме Виктуар, она некоторое время расстреливает его взглядом, но тут же отвлекается на бокал вина. Как раз в духе Вик – отвлечься от желания закатить кому-то сцену ради алкоголя.

Обед проходит довольно гладко и без особых событий. Почти весь разговор сводится к тому, чтобы довести Джеймса замечаниями о Кейт. Особенно над этим стараются Фред, мои дяди и Тедди, и все они считают всю эту фигню очень, очень смешной. Я бы тоже находил это смешным, если бы мне не приходилось смотреть на это целыми днями и удерживаться от рвотного рефлекса. А он не слишком обращает внимание и воспринимает все спокойно, к моему изумлению, я почти ждал, что он убьет каждого, кто об этом заговорит. А ему вовсе и не неловко, как оказалось, даже когда Тедди спросил, когда похороны, потом кашлянул и сказал, что имел в виду свадьбу. Вот Виктуар, думаю, нашла бы много, что на это сказать, но у нее уже третий бокал вина, и она не обращает внимание ни на что.

После обеда все снова разбиваются на свои маленькие группы. Папы по-прежнему не видно, и никто об этом не говорит. Я спрашиваю себя, сколько мы еще планируем тут оставаться. Роуз спрашивает о том же, и она выглядит ужасно уставшей, несмотря на то, что только полвосьмого. Мы снова сидим на заднем дворе, пытаясь не обращать внимания на капли, падающие нам на головы, когда мимо пролетает сова и влетает прямо в окно кухни. К ее ноге привязана газета, так что легко заметить, что это вечерний выпуск Ежедневного Пророка. Удивлен, что бабушка с дедушкой его все еще выписывают, учитывая, что там пишут в последнее время о моей семье. Ну, наверное, лучше знать, что о тебе говорят

Прошло ровно сорок три секунды между тем, как сова влетела в окно и взрывом (ладно, вру, я не считал, так что понятия не имею, но это случилось быстро!)

– РОУЗ ЭММЕЛИН УИЗЛИ!

Мы с Роуз тут же переглянулись. Ее глаза широко распахнулись, когда она услышала, как из дома кто-то проорал ее полное имя.

– Что я сделала? – шипит она, дико глядя на меня.

– Я не знаю, – шиплю я в ответ. – Что ты сделала?

– Я не думаю, что я хоть что-то сделала!

– РОУЗ!

– Блять, – ее глаза огромные и безумные.

– НЕМЕДЛЕННО ТАЩИ СЮДА СВОЮ ЗАДНИЦУ!

– Иди, – быстро сказал я ей, вставая, чтобы показать свою поддержку.

Она почти в панике, когда идет передо мной к дому. Интересно, что такого случилось, что могло так взбесить ее отца. По тому, как она выглядит, видно, что она понятия не имеет, что сделала. Я тоже не представляю, но понимаю, почему она в ужасе.

Когда мы входим, нетрудно сообразить, в чем причина скандала. Вечерний выпуск Ежедневного Пророка лежит раскрытый на кухонном столе прямо у нас на виду. Мы с Роуз вместе взглянули на заголовок.

«Дочь кандидата в министры состоит в тайной связи с внуком главного спонсора кандидата от оппозиционной партии».

И здесь же, чтоб богу и людям убедиться, фотография Роуз и Скорпиуса, занятых чем-то похожим на страстный поцелуй.

Я даже не утруждаюсь прочитать статью. Фотография сказала все. Я думаю, ее сделали сегодня днем, в поезде. Фотографировали явно снаружи, через окно купе, но кто на снимке, ошибиться нельзя. Все тут, в черно-белом цвете.

Роуз выглядит так, будто сейчас упадет в обморок. С ее лица исчезли все краски, и она без слов падает на стул напротив своих родителей. Она ни на кого не смотрит. Тетя Гермиона выглядит так, будто впервые за всю свою жизнь не может подобрать слов, а дядя Рон - будто хочет кого-нибудь задушить, кого угодно, но медленно и больно. Кухня забита всеми остальными членами семьи, которые сейчас оказались в Норе. Думаю, те, кто еще не был на кухне, прибежали, когда случился взрыв, а те, кто уже там был, парализованы ужасом.

– Роуз, – тетя Гермиона, наконец, нашла слова, так как заговорила напряженно, явно едва сохраняя контроль, – это правда?

Роуз ничего не отвечает. Она все еще выглядит так, будто сейчас грохнется, несмотря на то, что сидит. Или так, или ее стошнит прямо на всю кухню.

– Отвечай на чертов вопрос, – злобно рявкнул ее отец, когда она не ответила сразу. – Это правда?

– Ну, ты же видишь фотографию, - мрачно бормочет Роуз. Она все еще не подняла голову.

– Не смей умничать, юная леди!

– Рон, успокойся, – быстро вмешалась тетя Гермиона.

– Успокоиться? – он смеется очень тихо, опасным смехом. – Ты нахер видишь это? – он широко машет в сторону газеты, которая до сих пор не тронутая лежит на столе.

– Конечно, вижу, – отвечает она. – За все те годы, что ты меня знаешь, я еще ни разу не объявляла себя слепой!

– А сомневаюсь! – грубо хохочет он. – Судя по тому, что ты говоришь мне успокоиться, когда твоя дочь распутничает на глазах у всего мира с гребаным Малфоем! – его лицо ярко-красного цвета, и я уже почти боюсь, что его голова сейчас взорвется. – Как это вообще нахрен началось? – снова перевел он свое внимание с жены на дочь.

Роуз, наконец, выпала из своего ступора, и ее голова просто упала на стол.

– Ох, ебааать, - наконец медленно и почти умоляюще сказала она.

Тетя Гермиона тут же сказала:

– Роуз!

В ту же самую секунду, как дядя Джордж пробормотал:

– Ну да, это как раз так и можно начать, – и Тедди не сдержался и хихикнул.

Уверен, мне не надо говорить, что это не самое умное, что можно было сказать, потому что тетя Гермиона в прямом смысле подпрыгнула, обернулась и врезала им обоим (довольно сильно) по башке.

– Какого черта с вами? – злобно спросила она.

– Что тут смешного? – дядя Рон выкрикнул вслед за ней.

– Ну, ты должен признать, дружище, – весело сказал дядя Джордж, – есть в этом какая-то ирония…

– Нет тут никакой иронии! Я скажу тебе, где тут нахер…

– Можно мне уйти? – спросила Роуз, внезапно выпрямившись.

Ее отец сказал:

– Нет, тебе нельзя никуда идти! – в ту же секунду, как ее мама сказала:

– Да.

Ее родители с секунду смотрели друг на друга, и гнев был явно написан на их лицах. Роуз не стала дожидаться, чье слово перевесит. Она принимает мамин ответ и выбегает так быстро, как только ноги ей позволяют. Я присоединяюсь через некоторое время.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что она может идти? – выплевывает дядя Рон.

– Я сказала, что она может идти. Ты не можешь ее позорить.

– А, по-твоему, мне не насрать на ее позор? – он хватает газету со стола и пихает ей. – Ты это видела?

Тетя Гермиона хватает газету и расстреливает его взглядом.

– Да, – опасно шипит она. – Веришь или нет, но я нахер умею читать!

Когда тетя Гермиона начинает сквернословить, всегда лучший момент покинуть комнату. Я использую это, как повод выйти, и выскальзываю через заднюю дверь в том же направлении, куда сбежала Роуз. Она уже успела далеко убежать, но я вижу, как она идет через холм к пруду. Солнце уже село, и снова пошел дождь, сильнее, чем днем. Я бегу за ней.

Когда я ее, наконец, нагнал, она сидела на берегу пруда. Ее колени подтянуты к груди, и она спрятала в них свое лицо. Она трясется, и я знаю, даже не спрашивая, что она плачет. Я ненавижу, когда девчонки плачут, даже Роуз, но я знаю, что если уйду, то буду дерьмовым кузеном, а другом – еще дерьмовее.

Я сажусь рядом с ней, не зная, что сказать. Она не поднимает голову, но я уверен, она знает, что я здесь. Мы сидим так, в тишине, еще некоторое время, и наконец, я выдавливаю одно короткое предложение.

– Наши жизни дерьмо, да?

Она затряслась еще сильнее, и я спрашиваю себя, как получилось, что я заставил ее еще сильнее плакать. Она не поднимает головы, но я слышу ее тихие всхлипы. Я даже точно не знаю, почему она плачет, хотя уверен, это не связано с тем, что у нее проблемы. За все эти годы, что я ее знаю, она плакала из-за проблем, только чтобы выбраться из проблем. Она никогда не убегала поплакать в одиночестве.

Это пугает меня, потому что заставляет думать, что, может, она плачет по другой причине, но мне неудобно спрашивать.

Я не знаю, что еще сказать, правда, поэтому я делаю лучшее, что могу. Я обхватываю ее плечи одной рукой и составляю компанию, пока или слезы, или дождь не перестанут литься.

========== Глава 37. Роуз и дьявольское отродье ==========

За всю свою жизнь я не была в таком дерьме.

Хуже всего, что я даже не по-настоящему в дерьме! Меня не заперли или не наказали другим способом, но я не могу не желать, чтобы все было именно так. По крайней мере, тогда было что-то, на что я могла бы направить свою энергию и гнев. По крайней мере, тогда бы это все прошло.

Но нет, это даже не близко к завершению.

Хотите узнать, как прошли последние полтора дня? Ну, хорошо, дам вам несколько случайных реплик, обращенных ко мне, и попробуйте догадаться, как я из-за них себя чувствовала.

— Ох, Роузи, я не знаю, что на тебя нашло… — Бабушка.

— Это пройдет. Наверное, — Ал.

— О господи, расскажи мне все! — Лили.

— Какого хрена? Ты что не понимаешь, что этот маленький гаденыш просто использует тебя, чтобы вытянуть секреты Гриффиндора в квиддиче? — Джеймс.

— Слушай, просто держись от своего папы подальше пару дней, чтобы он остыл, — тетя Джинни.

И, барабанная дробь, пожалуйста:

— Как ты могла быть настолько нахрен тупой?

— Что нахрен на тебя нашло, что ты связалась с дьявольским отродьем?

— Ты думаешь, это смешно? Я что, по-твоему, нахер смеюсь?

— Твою мать!

— Дерьмо!

— Черт возьми!

— Блять, блять, блять, блять, блять!

— О, лучше не думай, что этот разговор закончен, юная леди!

Папа.

Так что не нужно и упоминать, что папа был не очень доволен рассказом в газете о моей «тайной связи» со Скорпиусом Малфоем. С тех пор, как все обнаружилось, он не прекращал орать на меня даже на пять секунд, и, если он не орал на меня, он орал на маму. Они скандалят друг с другом даже больше, чем кто-либо со мной. Думаю, мне следует быть благодарной, потому что мне так меньше попадает, хотя все еще достается. Папа ведь зол не на маму, он зол на меня.

Ему просто легче с ней ссориться.

Мама на самом деле пытается сохранять спокойствие. Она не кричала на меня, хотя и сальто назад на радостях, естественно, не делала. Похоже, она не думает, что я делаю это, чтобы саботировать ее кампанию и все такое. Хоть это хорошо.

А вот, что плохо — она решила со мной ПОГОВОРИТЬ.

Ага, ПОГОВОРИТЬ.

ПОГОВОРИТЬ о СЕКСЕ.

Ну… Позвольте сказать, я бы намного больше предпочла папу с ором и руганью, чем маму с вопросом «осторожна ли я». Я не знаю, почему взрослые считают, что это самый важный вопрос, который следует задавать, когда речь заходит о сексе, потому что и так ясно, что большинство подростков, которые занимаются сексом, осторожны. Ведь намного, намного больше ребят, занимающихся сексом, чем тех, кто забеременел. Да это вроде как единственная вещь на свете, где мы осторожны. Я использую термин «мы» в общем смысле, так как я сексом не занималась и не занимаюсь.

Но маме я этого не сказала.

Какой бы милой, как я думаю, она не пыталась быть, все равно я не могу не веселиться, немножко мучая ее. Я могла сказать: «Слушай, мам, я девственница», или «Не беспокойся, моя невинность полностью защищена» или «Да он мне даже рубашку ни разу не задрал, сомневаюсь, что он вообще попытается меня в ближайшее время трахнуть!». Но я этого не сделала. Разве б это было весело? Так что нет, я просто сижу и позволяю ей пытаться серьезно говорить со мной о сексе. Она намного больше сконфужена, чем я, и это о многом говорит, потому что я просто сгораю от стыда.

Но это хоть немного весело.

Я сидела в своей комнате уже четырнадцать часов. Не хочу выходить, потому что в ту же секунду, как я переступлю порог, или папа на меня набросится, или мама захочет «поговорить». Меня не устраивают оба варианта, так что я заперлась в комнате и занялась учебой. Хорошее оправдание, кстати. В последнее время я запустила учебу, так что у меня теперь хоть есть шанс на самом деле поработать. Не говоря уже о том, что это занимает меня и отвлекает от страха.

Да, признаюсь, я провела добрую часть времени после того, как прибыла эта чертова газета, заливаясь слезами. Почему я плакала? Ну, не потому, что у меня проблемы, если вы так думаете. Была ли я смущена? Ну конечно, я была смущена. Даже не тем фактом, что это был Скорпиус, любая смутится, если ее фото, где она целует своего парня (он ведь мой парень, так?) напечатают на первой странице газеты. Не говоря уже о том, что фотография сопровождалась статьей, в которой нас выставили несчастными Ромео и Джульеттой магического мира. Серьезно, так и написали. Они были довольно добры к нам, что было еще отвратительнее по отношению к нашим родителям и всем остальным злобным людям, что пытаются нас разлучить. И они выставляют все так, будто выборы — самая главная проблема, а не то, что наши родители ненавидят друг друга с тех пор, как им было, ну я не знаю, одиннадцать. Ну, какая разница для хорошей истории.

Это взбесило всю мою семью, и, если цель была в этом, то они ее достигли.

И конечно, я не представляю, какую отреагировали у Скорпиуса.

Не хочу об этом думать, потому что от этого я начинаю беспокоиться, а я не хочу беспокоиться. Не хочу ничего делать, только сидеть здесь и готовиться к СОВам, притворяясь, что ничего не случилось. Я не слышала о Скорпиусе, и я на хрен уверена, что не буду отправлять ему письмо, потому что вдруг его перехватят. Этого не случится.

Так что я просто не буду об этом думать.

О, и тут снова пришла мама. Прекрасно.

— Роуз? — тихо постучала она в дверь.

— Да? — я решаю, что лучше ее не игнорировать, раз только она на моей стороне.

Она открывает дверь и заглядывает в комнату, прежде чем войти и сесть на мою кровать.

— Что ты учишь?

В ответ я поднимаю свой учебник «Стандартной книги заклинаний, 5-й курс».

— Я надеюсь, ты не перетрудишься в учебе, — искренне говорит она. — Не нагружай себя этим. Это важно, верно, но тебе надо убедиться, что ты отвлекаешься и на другие вещи.

Я сдерживаюсь от закатывания глаз, но за ртом слежу куда хуже:

— Не волнуйся, определенно у меня полно развлечений.

Ну почему я не родилась немой? Боже, моя жизнь была бы намного легче.

Мама не ведется. Она явно не хочет ссориться со мной из-за Скорпиуса Малфоя, как бы я не напрашивалась. Она намного спокойнее в этом отношении, чем папа, что забавно, потому что это мама раньше спускала всех собак, как только я делала что-то неправильное. Папа обычно спокойнее и пытается найти другой подход. Но, как оказалось, я совершила самый тяжкий грех, какой только могла, по его мнению, во всяком случае, поэтому он просто бесится из-за меня.

И, хотя мама не решила читать мне строгую нотацию, перечисляя причины, по которым я не должна встречаться с Малфоем, она поднимает вопрос в более спокойной форме:

— Я хочу поговорить с тобой об этом.

В памяти у меня тут же всплыли воспоминания о вчерашнем разговоре о сексе. Не думаю, что выдержу это снова.

— Мама, пожалуйста, мы уже гово…

— Он тебе действительно нравится?

Я почувствовала, как мои щеки загорелись. Дурацкие, дурацкие, дурацкие уизлевские гены. Мама не злится, она просто задает честный вопрос, и, конечно, надеется на честный ответ. Это неловко, конечно. Я решаю попробовать перетянуть ее на мою сторону и ответить серьезно.

— Да, — ровно сказала я. — Да, нравится.

— И он хорошо с тобой обращается?

Я пытаюсь вообразить себе ситуацию, в которой Скорпиус повел бы себя плохо, но даже представить не могу.

— Мама, он самый лучший из всех, кого я в жизни встречала! — кажется, я в последнее время говорю это слишком часто, но это единственный способ все объяснить. Это правда.

Мама с секунду изучала меня, на ее лице сомнение, потому что ей трудно в это поверить. Наконец, она кивает:

— Что ж, это все, что имеет значение.

— Но тебе это не по душе, — это не вопрос, это утверждение.

Она вздыхает и отворачивается.

— Не то чтобы мне это не нравилось, — медленно говорит она. — Я хочу, чтобы ты была с кем-то, кто тебе нравится и кто добр к тебе. Мне просто трудно представить себе, что он так хорош.

— Почему это трудно? Только потому, что его фамилия Малфой?

— Ну, да, — она снова смотрит на меня.

— А тебе не кажется, что это несколько дискриминационно? — спросила я, садясь прямее за своим столом и многозначительно посмотрев на нее. — Что это двойной стандарт?

Она знает, о чем я говорю. Она всю свою карьеру потратила на борьбу с тем, что мы обсуждаем. Это ее очень нервирует, и это видно.

— Это просто… — она с трудом подбирает правильное слово. — Тяжело. Мне трудно себе представить, чтобы кто-то, выросший в этой семье, от них отличался.

— Это было миллион лет назад, неужели так трудно забыть школьные дрязги?

Но мама не говорит тут же «да» и не кивает согласно, как должна была, если бы хотела подавать хороший пример. Вместо этого она смотрит на пол и изучает стежки на ковре.

— Ты что действительно так сильно ненавидишь его отца?

Она сглатывает и снова поднимает взгляд. С секунду она собирается, а затем говорит:

— Его отец был очень, очень жесток ко мне, когда я была маленькой.

— А что случилось с «забыть и простить»? — это то, что она вечно пыталась вбить нам с Хьюго в головы.

— Я простила его, — медленно произнесла она. — Он сам был ребенком и не делал ничего, кроме того, что вбил ему в голову его отец.

— Тогда в чем проблема?

— Проблема в его отце! — ее голос немного повышается, но она собирается и снова контролирует себя. — Дед Скорпиуса. Люциус Малфой, — она снова отворачивается, потом опять смотрит на меня. — Он ужасен, Роуз. Он чистое зло.

Мама не из тех, кто вечно бросается такими словами, только если это действительно так. И это меня немного беспокоит, но я не собираюсь этого допускать.

— Ну, Скорпиус совсем не такой, — вызывающе ответила я.

Мама кивает:

— Я верю, я доверяю твоему суждению. Но поверь мне, это будет нелегко.

— Ты всегда говорила, что ничто ценное легко не достается.

Она хмурится, явно раздраженная тем, что я так хорошо использую против нее ее же слова.

— Люциус не сделает его жизнь легкой, Роуз. Я просто хочу, чтобы ты была готова, на случай, если все пойдет не так, как ты хотела бы.

Она думает, что Скорпиус меня бросит.

Она думает, его семья устроит ему такую тяжелую жизнь, что у него не будет выбора, кроме как закончить то, что бы это ни было, что между нами. Она думает, что Малфоям будет так отвратительна мысль, что я нравлюсь Скорпиусу, что они будут угрожать ему и заставят с этим покончить.

И, наверное, она права.

— Это нечестно, — пробормотала я больше себе, чем маме, но она меня слышала. Она грустно посмотрела на меня.

— Ты знаешь, что это его папа сказал нам, где тебя искать, когда ты пропала? — тихо спросила она и с жалостью мне улыбнулась. Наверное, чтобы мне было полегче, я думаю. Легче не стало.

— И папа все равно его ненавидит…

Мама закатила глаза и поднялась с кровати.

— Твой папа слишком упрям для своего же благополучия, и это уже смешно. Но он идиот, чего еще ты ждешь? — она еще раз улыбается, и я пытаюсь полу-улыбнуться в ответ. — Просто будь осторожна, — сказала она, проводя рукой по моим волосам. — Не хочу, чтобы тебе было больно.

Потом она уходит, закрывая за собой дверь в мою комнату. Когда она ушла, я уронила голову на руки и задумалась обо всем, что она сказала. Наверное, она права во всем. Неважно, какой Скорпиус замечательный, он не сможет спорить со всей семьей. Он не такой непокорный, как я, ни в коей мере, а ведь и я уже устала спорить со своей семьей.

Шум у окна заставил меня встрепенуться, и я в страхе обернулась. Я не слишком уж хорошо удерживаюсь от полувскрика, когда вижу лицо, глядящее на меня. Какого черта? Судьба меня ненавидит. Она меня нахер терпеть не может.

Там, за окном моего второго этажа, Скорпиус машет мне головой, что определенно означает просьбу впустить его.

Господи.

Я прыжком поднимаюсь со своего места и спешу к окну, пока его кто-нибудь не увидел. Я впускаю его (вернее, втягиваю), и он падает прямо в окно и довольно резко врезается в меня. Он втягивает за собой свою метлу (нет, он не парил сам собой в воздухе) и смотрит на меня очень серьезными серыми глазами.

— Какого черта ты делаешь? — шиплю я на него в приглушенном крике.

Он выдыхает и убирает мокрые волосы со лба.

— Меня убьют, — сказал он, и в его голосе нет ни намека на шутку.

Я просто смотрю на него.

— Ты не понимаешь, — серьезно говорит он. — Они меня убьют.

— Меня убьют, если тебя кто-нибудь увидит, — почти кричу я в ответ. — И тебя убьют! Мой папа прикончит нас обоих! — я пытаюсь представить сцену, как появляется папа и находит Скорпиуса в моей спальне.

Это точно будет не миленько.

— Ты не представляешь, в каком я дерьме! Серьезно, тебе нельзя быть здесь!

И тут я услышала шаги из коридора.

— Бля! — я безумно оглянулась. — Кто-то идет, прячься! — он открыл рот, чтобы протестовать, но я толкнула его в шкаф и захлопнула за ним дверцу, как раз, когда кто-то постучал в мою комнату. — Что?

Мама открыла дверь и с любопытством на меня посмотрела:

— С кем ты говоришь?

— Ни с кем, — огрызнулась я. — Я говорила с собой. Мне даже нельзя поговорить с собой в своей же комнате?

— Роуз, — предупреждающе сказала она, — смотри у меня.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрываю и складываю руки на груди.

— Тебе что-то нужно?

— Да. Мне нужно в министерство. Папы с Хьюго нет, а Лэндон спит. Проследишь за ним на случай, если он проснется?

Я как можно незаинтересованно пожимаю плечами:

— Хорошо.

Она кивает и подозрительно окидывает взглядом комнату, будто подозревает, что я прячу парня в своем шкафу. Наконец, она дарит мне быструю улыбку и исчезает. Как только я убеждаюсь, что она ушла, я бросаюсь к шкафу и открываю дверь. Скорпиус стоит у стены, одна из моих рубашек упала с вешалки и теперь свисает с его плеча. Я вытягиваю его оттуда, и он молча протягивает мне рубашку. Я бросаю ее назад в шкаф.

— Так. Какого черта ты здесь делаешь? — снова спросила я, скрестив руки и с выжиданием на него уставившись.

— Я сбежал, — ровно сказал он, будто это само собой разумеется.

— Ты летел сюда всю дорогу на метле? — он кивнул. — Откуда ты вообще узнал, где мой дом?

— Я полетел в Лондон, и там узнал твой адрес.

Звучит так просто, будто он просто прогулялся по району, а не летел через всю чертову страну!

— Что сказал твой папа? — я не стала объяснять, о чем я, он и так отлично знает.

— Он вообще-то вообще ничего не сказал, — медленно сказал он. — Он как бы сидел, а потом немного затрясся. Потом отшвырнул газету и ушел.

— Ну, не так уж плохо, да? — осторожно спросила я. Звучит намного менее скандально, чем реакция моего отца.

Он приподнял брови и посмотрел на меня так, будто думает, что я полудурочка.

— А потом нарисовался мой дед.

Слова мамы вернулись ко мне с прежней силой, и я постаралась не выказать эмоций, охвативших меня при этом:

— И что он сделал?

— Я не дал ему шанса ничего сделать, — Скорпиус покачал головой. — Я сбежал в ту же секунду, как услышал, что он пришел. Роуз, ты не понимаешь, он меня убьет.

Я бы сказала, что он драматизирует, но часть меня думает, что он, наверное, серьезно. Конечно, его дед не убьет его на самом деле (по крайней мере, я искренне на это надеюсь), но он определенно очень расстроится и превратит его жизнь в ад.

И Скорпиус не хочет иметь с этим дела.

— Значит, ты пришел сюда, чтобы со мной порвать? — спросила я, скрестив руки на груди, и отвернулась, прикинувшись, что мне интересно что-то на другой стороне комнаты. Я не хочу видеть его лицо, когда он это сделает.

Но он ничего не делает. Вместо этого он говорит со мной как с сумасшедшей:

— Что? С чего ты это взяла?

— Потому что тогда у твоего деда не будет причины злиться.

— Теперь он все равно будет в ярости! — Скорпиус передвигается так, чтобы попасть в поле моего зрения. — Ты хочешь порвать со мной?

Я просто смотрю на него. Это в первый раз, когда мы оба говорим об этом и даем этому имя. Говорить, что мы можем порвать, это все равно, что признаться, что мы встречаемся. Хотя, как мы можем встречаться, если все наши отношения состоят из спешных обжиманий в библиотечной комнате. Я бы хотела большего.

Я понимаю, что не ответила на его вопрос, и по его лицу читаю, что он не так все понял.

— Нет, — быстро сказала я. — Я просто подумала, что они могли заставить тебя…

— Роуз, — он вздыхает и с секунду смотрит вниз на пол. Когда он поднимает голову, у него опять серьезный вид. — Роуз, мне плевать, что они думают. Что все остальные думают.

— Правда?

— Да. Я… — он обрывает себя, и я вижу, как его лицо нервно дергается. — Мне плевать, если им это не нравится. Ты нравишься мне, — он говорит тихо, и я вижу, что он напуган до смерти. Это довольно мило.

Но все же его слова меня на секунду остановили. Я смотрю на него, пытаясь прочесть по глазам, но это трудно, потому что они выглядят так нервно и настороженно. Он сглатывает — наверное, нервная привычка — и ждет, чтобы я что-то сказала.

— Это для тебя важнее? — спросила я так же тихо, как он.

— Я пришел сюда, разве нет? — в этом есть смысл. Он пролетел через всю страну на гребаной метле. — Роуз, ты мне правда нравишься. Правда, — в его голосе почти отчаяние. И его глаза были такими умоляющими. И он так искренен.

И я сдалась.

Мы уже много раз целовались, но это никогда не было так. С той же секунды, как я схватила его за лицо и подтянула к себе, я поняла, что это все. Это кончено. Я больше даже не чувствую осознанного контроля. И его это, похоже, тоже не волнует, что немного удивляет, потому что он всегда очень осторожен в том, как все развивается.

Его определенно больше не заботят правила.

Его пальцы переплетаются в моих волосах, и, думаю, в другой ситуации могло бы быть больно. Но я едва замечаю. Это почти слишком легко. Дом пуст (кроме моего спящего братишки), и он в моей спальне. В моей спальне. И прямо здесь кровать. Мне не приходится слишком стараться, чтобы заставить его двинуться назад достаточно для того, чтобы споткнуться о край кровати и упасть на нее, и я больше, чем просто немного счастлива, когда он даже не думает протестовать, что я упала вслед за ним.

Мы никогда такого не делали раньше — целоваться вот так, лежа в кровати, не меньше. Это невероятно возбуждает, и мой пульс ускоряется от одной мысли об этом. Было трудно стащить с него куртку в нашей нынешней позе, но мы справляемся, и, когда мои волосы падают по обеим сторонам его лица, пока мы продолжаем целоваться, я не могу не возбуждаться. Мой мозг уже не работает ясно, ну и ладно. Мне на самом деле плевать, что я потеряла способность принимать здравые решения.

Он притягивает меня еще ближе к себе, но я не могу не чувствовать, что как бы близко мы ни были, этого недостаточно. По-моему, во мне запустилось что-то бесстыдное и гормональное, и я совершенно не понимаю, как это успокоить или контролировать. Не то чтобы я хотела. У Скорпиуса, по-моему, та же проблема, потому что, будучи обычно столь осторожным, сейчас он едва отмечает что-либо, кроме пустого дома и кровати.

Он теперь фантастически целуется. Благодаря мне, конечно. И я клянусь, он с каждым днем все симпатичнее. Я почти задыхаюсь, когда его пальцы скользят по моей спине, но, к счастью, удерживаюсь, потому что это было бы ну совсем неловко. Он тянет вверх ткань моей рубашки, а я держу обе руки на его подбородке и занята только его ртом. Я не знаю, что на меня нашло, я уверена, нормальный человек несколько больше бы озаботился тем, что родители могут вернуться домой в любую секунду. Особенно если этот человек и так в семи слоях дерьма. Но, думаю, еще никто не называл меня нормальной.

Когда одна его рука отчаянно хватает меня за обнаженную кожу на талии, я уже больше не выдерживаю. Заставив себя прервать поцелуй всего на секунду, я встаю и смотрю на него сверху вниз. Он смотрит на меня в замешательстве, но одна его рука все еще неуклюже лежит на моей талии. Я вздыхаю и опускаю руки, чтобы схватиться за полы моей рубашки, и стаскиваю ее через голову. Я не думаю о том, что делаю, потому что я испугаюсь и передумаю. Теперь слишком поздно. Я полураздета, и Скорпиус смотрит на меня так, будто это в первый раз, когда он даже видит бюстгальтер. Во всяком случае, вживую.

Я не буду лгать. Неловко быть настолько раздетой, и я быстро опускаю голову, чтобы поцеловать его, так что мне не приходится смотреть ему в лицо. Я знаю, это глупо, но я никогда такого раньше не делала, и намного легче, если не приходится смотреть в глаза. Он не знает, что делать с руками, потому что бесцельно шевелит ими на моей талии.

— Это грудь, Малфой, — бормочу я, прерывая поцелуй на секунду, но избегая смотреть ему в глаза. — Ты можешь потрогать.

И он это делает. Неловко.

Вся эта ситуация неловкая, и я знаю, что он должно быть по меньшей мере так же взволнован, как я. Это очевидно по тому, как кончики его пальцев едва касаются меня, прежде чем сразу же переместиться в более безопасную зону на шее. Определенно, даже голой кожи на шее и спине — уже слишком много. Ну и хорошо, вообще-то. Я тоже не знаю, что делать.

Звук чьей-то аппарации тут же вырывает нас из гормонального бессознательного состояния, мы отстраняемся так, будто нас кто-то оттолкнул друг от друга. Я встаю в ту же секунду, как он откатывается в сторону. Я чувствую, как мое лицо начинает гореть, что приводит меня к осознанию, что идиотская краска залила все мое тело. Обычно это не проблема, но, так как я стою тут полуголая, сейчас это так.

Я хватаю рубашку и быстро натягиваю ее через голову, пока Скорпиус хватает куртку. Стук в дверь пугает меня, хотя я и знала, что надвигается. Скорпиус не ждет, пока я втолкну его в шкаф, он запрыгивает туда сам, закрывая за собой дверцу.

Это снова мама, и она странно на меня смотрит.

— Что случилось с твоими волосами? — спросила она, и я дотрагиваюсь до них, понимая, что они спутаннее и растрепаннее обычного. Отлично.

— Я спала, — быстро вру я. Она, наверное, не купится, учитывая, что не так долго ее не было. Но она ничего не говорит, только оглядывает меня с головы до ног.

— Ну, я пришла проверить, не проснулся ли Лэндон. Забыла сказать тебе, что он должен поесть, как проснется, лишь небольшой перекус, чтобы он продержался до обеда.

Я растерянно киваю, пытаясь заставить ее скорее уйти.

— Ага, хорошо.

— Я скоро вернусь. Папа тоже должен скоро быть дома.

— Ладно, хорошо.

Мама странно меня разглядывает. Она знает, что что-то не то, но не знает, что. Но даже если догадывается, то не позволит себе в это поверить.

— Хорошо, ладно, увидимся позже.

Когда она уходит, дверь шкафа со скрипом отворяется. Скорпиус неуклюже вышел оттуда, его собственные волосы в кошмарном беспорядке. Не могу даже представить, как тогда выглядят мои.

— Ну, — робко сказал он. — Я, наверное, пойду.

Я киваю, ненавидя себя за то, что так ужасно хочу, чтобы он остался.

— Да, пока папа не пришел.

Он тоже кивает:

— Ага, — проходит секунда, и мы смотрим друг на друга, отлично понимая, что именно могло бы произойти, если бы мама не заявилась. Это делает воздух в моей комнате очень вязким. — Я рад, что мы поговорили.

Поговорили. Точно.

— И я, — сбивчиво отвечаю я. — Ты лучше иди назад через камин. Ты знаешь, тебе не надо все время летать.

Он снова кивает:

— Хорошо.

Снова неловкая тишина. Это раздражает. Я беру его метлу и веду за собой:

— Я провожу тебя вниз.

Он следует за мной, и мы идем вниз по лестнице в полной тишине. Когда мы добираемся до гостиной, я протягиваю ему метлу, и мы странно друг друга разглядываем.

— Ну, увидимся? — это вопрос. Он смотрит на меня, приподняв брови, и в его голосе что-то близкое к надежде.

— Если понадобится, можешь вернуться, — искренне сказала я. Я не знаю, насколько серьезно он насчет убийств, но я не вынесу, если ему причинят боль. В любом виде.

— Я напишу тебе, — обещает он. — И сообщу, что случилось.

— Меньше недели, — говорю я, напоминая, сколько осталось до школы.

— Меньше недели, — соглашается он.

И потом снова меня целует. Этот совсем не такой, как те поцелуи наверху, это совершенно нечто другое. Мягкий и нежный, и очень, очень искренний.

Секундой позже он вступает в огонь и исчезает. Я стою и смотрю, как к пламени возвращается нормальный цвет, а потом оно растворяется. Я ошеломлена и сконфужена. Я не знаю, что и думать, и точно не знаю, что будет дальше.

Но я знаю, что я ему правда нравлюсь. Правда.

========== Глава 38. Лили. Жалобы ==========

Одинокая.

Это я. Я одинока в своем доме среди своей семьи. Никто со мной не говорит, но я думаю, что не должна удивляться, потому что никто ни с кем не говорит. Вся семья завернулась в одиночество. Разница между ними и мной в том, что они так предпочитают. А я это ненавижу. Ненавижу, когда не с кем поговорить, и ненавижу быть одна.

Мама часто остается в своей комнате. Время от времени она уходит на работу на пару часов, а потом возвращается домой и готовит ужин, который никто не ест. Она пытается улыбаться и быть нормальной, но ужасающе проваливается в этом. Так что тогда она идет назад в постель. Джеймс заперся в своей комнате, бесится там на весь мир да пишет Кейт сентиментальные письма (для протокола, у меня нет доказательств, что он вообще пишет любовные письма, просто для красного словца — но в настоящий момент я бы в этом не сомневалась). Ал тоже все время в своей комнате. Могу поспорить, он не готовится к СОВам. Ну и папы, конечно, тут нет.

Он приходил в первый день нашего приезда, и мы, наконец, сели и поговорили об этом. Это в смысле «расставание». Они не называют это разводом, потому что, по их словам, не знают еще, развод ли это (Я закатываю глаза, хотя знаю, что вы не видите).

Думаете, после всего этого они дали нам грандиозный ответ, да? Нет. Мы получили какую-то отмазку, что времена, дескать, меняются, и что они хотят отдохнуть и проверить, что делать дальше. Им нужен перерыв, чтоб разобраться в себе и попытаться все исправить. Дерьмо собачье. Гребаное собачье дерьмо. Кто берет перерыв, чтобы все исправить? Назовите меня идиоткой, но как конкретно это может помочь? Как, черт возьми, предполагается исправить проблему в отношениях с кем-то, если вы с ним расходитесь? В этом нет никакого смысла.

И я на это не куплюсь. Это глупо и просто эгоистично. Как вы вдруг можете стать совершенно новой личностью, которая даже не знает, любит ли человека, с которым прожила в браке почти двадцать лет? Я думаю, это смешно. Они разрушают всю нашу семью просто потому, что они сами себя не знают? И это все, что было. Никаких романов, никаких незаконнорожденных детей, ничего. Я знаю, что тетя Гермиона уже говорила, что этого не было, но я все еще почти жду, что она, наверное, ошиблась. Я почти этого хочу. Хотя бы тогда будет оправдание. Будет настоящая причина для всего этого дерьма. Не какой-то идиотский кризис среднего возраста.

Мне надо прекратить так часто сквернословить. Если я не прекращу сейчас, то превращусь в своих братьев, и тогда мама попытается вымыть мне рот с мылом или что-то вроде этого. Но на самом деле нет. Она сдалась в отношении нас, думаю. Она просто приняла, что больше нас не контролирует, наверное, в этом причина, что Джеймс такой. Никто больше не пытается. Мама и папа уже давно сдались в отношении него, и теперь он живет так, как они от него и ожидают. Он на самом деле и вполовину не такой ужасный, как вы думаете, но я не осмелюсь ему это сказать. Ему нравится продолжать притворяться, что он действительно такой плохой. Правда в том, что Джеймс всегда был добр по отношению ко мне (большую часть времени, конечно, полно моментов, когда он совершенный идиот). Но вообще, он ко мне обычно хорошо относится и всегда заступается, если я в беде. И я знаю, что, если меня кто тронет, он тут же придет и надерет им задницы. И Кейт его изменила. Он совершенно не в себе, и ему на это даже плевать. Она мне нравится, впрочем, и я рада, что это она, а не одна из тех безмозглых дурочек, с которыми он обычно прогуливался. Кейт умная, забавная и может выбить из него дерьмо, если понадобится. Мне это нравится.

Когда у нас было «семейное собрание», Джеймс сидел на своем стуле с совершенно скучающим видом, только закатывал глаза и бормотал ругательства. Мама и папа, оба, его игнорировали, что, я уверена, с ума его сводило, хоть он и делал вид, что ему совершенно нет дела. Но они казались абсолютно решительными в том, что сделают это. Когда пришел папа, они сначала пошли на кухню поговорить наедине несколько минут, и, когда вышли, оба выглядели очень серьезными. Как будто они твердо решили пройти через это раз и навсегда и сделать это единым фронтом. Было так, как обычно, когда кому-то из нас попадало — пока они не выбирали стороны и не присоединялись к нашим ссорам. Я почти ожидала, что попаду под домашний арест, но, конечно, не попала.

Мы «говорили» почти сорок пять минут. И под «говорили» я имею в виду, они говорили, а мы все тихо сидели. Джеймс выглядел так, будто сейчас заснет. Ал, казалось, предпочел бы погрызть ногти, чем быть здесь. А я не знала, что еще делать, поэтому слушала и пыталась найти во всем этом смысл. Но это было бессмысленно.

Папе пришлось уйти, потому что тетя Гермиона позвонила и сказала, что это срочно. Оказалось, что-то насчет убийства, что свершится в их доме, и ей нужен папа, чтобы успокоить дядю Рона, пока Роуз еще жива и не похоронена на заднем дворе (под кустом роз, конечно). Папа сказал ей, что, может, стоит поглядеть на это иначе, потому что Роуз определенно нужно надрать задницу, и я думаю, он только наполовину шутил.

Но вот это совершенно другая история.

Роуз, наверное, в отчаянии, уверена. Не думаю, что в ее доме сейчас особенно мирно, учитывая, что первый час, прошедший с прихода газеты в тот вечер, был самым взрывным, что я когда-либо в жизни видела. Я серьезно думала, что Роуз умрет этой ночью. Я никогда не видела ее отца таким злым за всю свою жизнь. Я честно, правда, думала, что он ее убьет. Ал пару раз говорил с ней с тех пор, и, как оказалось, лучше не становится. Пару месяцев назад я была бы только счастлива, но сейчас это не так весело. Роуз ко мне сейчас добра, ну, добра в том смысле, как только она может быть добра (то есть все еще немного стервозно, но все равно). Она действительно была со мной последние несколько недель, и она достаточно умна, чтобы ее мнение обо всей ситуации выглядело обоснованным.

Но я не понимаю всей этой истории со Скорпиусом Малфоем.

Да, он симпатичный. Очень симпатичный, на самом деле. У него такие острые черты лица, что оно кажется абсолютно выраженным, и у него совершенная кожа (хотя немного бледноватая) и отличные зубы. У него такие шелковистые светлые волосы, какие обычно не увидишь ни у кого в возрасте старше трех лет. Он в таком роде симпатичный, что почти красивый, на самом деле. Он не выглядит настоящим, как фарфоровая кукла, которая разобьется, если не так ее тронешь. А еще он весь из себя такой таинственный, потому что никто о нем ничего не знает, потому что он почти никогда не говорит. А еще у их семьи денег больше, чем у бога. Но все равно даже со всеми этими положительными эстетическими и финансовыми качествами, я не понимаю.

Он странный. Первое и последнее. Он просто странный. Он ни с кем не говорит, и у него нет друзей. Я знаю, что акции Роуз на общественном рынке немного упали в этом году из-за зависания с бывшим парнем ее лучшей подруги и все такое, но все равно. Ее обычно волновало, что другие о ней думают. А теперь как будто ей на это насрать. Как будто она думает, что раз теперь на самом дне социальной лестницы, то значит, никогда назад вскарабкаться не сможет, а ведь она вполне могла. Ее мама будет министром магии, а это имеет значение! Это само по себе превратило бы ее в одну из самых популярных девчонок в школе, хотя бы потому, что люди любят дружить с теми, у кого, как они думают, есть власть. Поверьте мне, я знаю. Половина моих друзей любит меня только потому, что моя фамилия Поттер, и меня это устраивает. У меня есть несколько настоящих и двое лучших друзей (один из которых мой кузен, слава богу), и это все, что мне нужно. Все остальные дружбы поверхностные, и польза мне от этого та же, что и им от меня. И это хорошо. Я люблю быть популярной, и вот почему я не могу понять, почему Роуз не волнует мнение других людей.

Я уже даже не говорю про то, что он Малфой. Ладно, вру. Конечно, я с этого даже и начну. Она нафиг спятила? О’кей, ладно, у нее были определенные странные проблемы с психикой, но это? Это уж чересчур. Это Скорпиус на хрен Малфой! Я не знаю, насколько вы разбираетесь в законах Уизли, но правил там не слишком много. Одно правило точно существует в любом случае: Малфои — это зло. Ну, я понимаю, это уже немного наигранно, и нет, они не говорят такого на самом деле. Но мы знаем. О, мы знаем. Это одно из негласных правил: что-то, о чем не говорят, но лучше уж вам подчиниться.

Роуз, наверное, совсем надоело жить, не говоря уже о том, что она серьезно ненавидит своих родителей. Я имею в виду, она же должна была знать, что ничто на планете не разозлит ее отца больше. И конечно, она наверняка знала, что Люциус Малфой публично пожертвовал огромные деньги главному конкуренту ее мамы. Отличный способ саботировать кампанию, Роуз! Уверена, это часть ее тайного плана, не то чтобы он сыграл большую роль. Если тетя Гермиона не выиграет, я буду точно не единственным шокированным человеком. Она ведет с отрывом, и попытки Роуз устроить скандал просто бессмысленны.

До конца каникул остается пара дней, и я уже более чем готова вернуться в школу подальше от всего этого. Хотела бы я, чтобы мои братья не были такими истеричками и повели себя нормально хоть раз, может быть тогда я не была бы так несчастна здесь, в этой тишине. Это раздражает, и я это ненавижу. Это продолжалось постоянно, так что я более чем немного шокирована, когда из своей комнаты появилась мама и спросила, не хочу ли я сходить за покупками.

— За какими покупками? — скептически спрашиваю я.

— За одеждой, конечно! — говорит она со смехотворным фальшивым энтузиазмом, который сразу же мне подсказывает, что это ловушка.

Но все равно я обожаю покупки.

Мы оказываемся в магловском Лондоне, что меня вполне устраивает. Я рада, что, когда мама сказала «одежда», она имела в виду одежду, а не мантии. Я чувствую близкую привязанность к магловской одежде и чем дороже, тем лучше. В Лондоне полно самых роскошных магазинов в мире. Каждый знаменитый дизайнер на свете держит тут магазин, и я абсолютно точно это обожаю. Я могу часы проводить, просто ходя вокруг магазинов и глядя в витрины, но конечно, когда я покупаю вещи, я еще счастливее.

На самом деле я просто в эйфории!

Мама обычно не любит делать со мной покупки в этих местах. Она считает их слишком экстравагантными и любит бросаться словами вроде «слишком потакает» и «испорченная». Но иногда, время от времени, мы вместе транжирим деньги и устраиваем такой магазинный кутеж. Очень редко.

Похоже, сегодня один из таких случаев.

— Как тебе это? — спросила я, выходя из примерочной Koh Samui, моего самого любимого места на земле. Я до сих пор помню, как впервые тут побывала. Мне было шесть, и конечно, за мной приглядывала тетя Флер (кто бы еще привел меня в магазин вместо парка?). Я влюбилась, а сейчас я на нем просто помешана.

— По-моему, оно старовато, — мрачно сказала мама.

— Старовато? Мам, Френчи Маклюр — одна из самых новых восходящих звезд дизайна в городе!

— Не дизайн, Лили. Это длина тебя старит. Ты в ней выглядишь на двадцать.

— И? — я полюбовалась собой в зеркале во всю стену. — Что с этим не так?

— С этим не так то, что тебе тринадцать, — немедленно ответила она, вставая за моей спиной и подтягивая вверх широкий вырез платья.

— Через две недели мне будет четырнадцать.

Ее это даже не развлекло.

— Следующее.

Я закатила глаза, но не стала утруждаться и спорить. Вместо этого я бросилась назад в примерочную, аккуратно сняла первое платье и надела второе. Это винтажный дизайн, и конечно, это значит, ни у кого в школе такого не будет, У Триши Панабекер такого не будет, и это ее совершенно взбесит, когда она меня в нем увидит. Конечно, у меня нет ни малейшей идеи, куда я могу надеть такое платье в школе, но уверена, что я что-нибудь придумаю.

Оно сидит идеально, и я не могу не улыбаться своему отражению. Я не люблю думать, что я тщеславная, но думаю, что я хорошенькая. И я как бы люблю зеркала. Ал говорит, что я не могу ложкой воспользоваться без того, чтобы не посмотреться в нее. Да, это ужасная привычка, конечно, но я не думаю, что могу что-то с этим сделать.

Похоже, мама одобряет это платье куда больше предыдущего. Она улыбается мне, когда я ей его демонстрирую, крутясь на месте и показываясь со всех сторон.

— Ну? — жадно спросила я. — Что ты думаешь?

— Я думаю, оно красивое, — честно отвечает она. — Тебе оно нравится?

— Я его обожаю, — серьезно сказала я, настолько счастливая от того, что наконец-то мне по размеру взрослая одежда (взрослая одежда маленького размера, но все равно), которую я теперь могу по-настоящему примерить, а не просто смотреть на нее и прикидывать, какие сумочки и украшения к ней подходят. Мама посмотрела этикетку, и ее глаза немного округлились:

— Четыреста фунтов? Лили, оно даже не новое.

— Это винтаж, — тут же поправила ее я. — И это значит, что ни у кого такого нет, мам. Пожалуйста? — я посмотрела на нее своим самым жалостливым взглядом, добавляя трепетание ресницами. Если бы папа был здесь, у меня уже сейчас было бы платье, туфли и подходящая сумочка.

А вот с мамой труднее. Может быть сегодня она в очень подарочном настроении, потому что она, наконец, уступает и велит мне снять платье, потому что она его покупает. У нее явно какие-то скрытые мотивы, но я не могу заставить себя об этом волноваться, так что снимаю платье, осторожно вешаю его назад на вешалку и надеваю джинсы. Я почти взвизгнула, когда выскочила из примерочной и протянула его. Мама рассеяно взяла платье, разглядывая туфли на довольно высоких каблуках для себя.

— Не надо, — серьезно сказала я. — Ты никогда не сможешь на них нормально ходить.

Она прямо посмотрела на меня, потом сузила глаза и, поддразнивая, толкнула:

— Я умею ходить на каблуках, вот увидишь.

— Не на таких.

Мама закатила глаза, и мы пошли к прилавку, но по пути я уговорила ее на парочку сережек и подходящий к ним браслет, которые идеально подходили к платью. По дороге из магазина я испытала просто приступ любви к своей маме (наверное, вызванный товарами на четыреста шестьдесят фунтов в моей сумке). Я схватила ее за руку и крепко обняла.

— Ты самая лучшая мама во всей Вселенной!

Она засмеялась, ни разу не купившись, но согласившись с этим.

— Только помни, когда я состарюсь, за мной кто-то должен будет приглядеть.

Следующий час мы провели, просто прогуливаясь по улицам, разговаривая и смеясь. Это было довольно весело, учитывая, что обычно я стараюсь избегать с ней каких-либо разговоров. Она со мной ужасно мила, думаю, чтобы скрасить то, что они с папой разрушают наши жизни. Ну ладно, я буду первая, кто признается, что меня легко купить.

Я делаю предложение, хотя почти уверена, что она не согласится.

— Может, зайдем в министерство?

Она странно смотрела на меня, пока мы проходили мимо группы туристов, позирующих на фоне станции метро Ковент Гарден.

— Почему ты хочешь зайти в министерство?

Я невозмутимо пожала плечами:

— Я не знаю, я просто давно не видела папу, и каникулы уже почти кончились.

Она почувствовала себя виноватой, я могу сказать это по ее взгляду. Она не хочет идти в министерство, но она не скажет мне, что я не могу навестить своего отца. Это будет нечестно и по-детски, и, судя по ее настрою, именно так вести себя она не собирается.

Иногда с родителями даже слишком легко.

Мама аппарирует нас к входу для посетителей, и мы обе как можно незаметнее проникаем в телефонную будку. Она нервно вздрагивала, пока мы шли к министерству, а когда мы дошли до ужасно суматошного главного входа, она бессознательно поправила свою куртку и пригладила волосы. Я постаралась спрятать улыбку.

Папин кабинет на несколько этажей ниже, и я уверена, что мама специально так медленно идет, только бы отложить неминуемую встречу. Я не знаю, чего жду, но я рада увидеть все, чтобы это не было. Я не верю, что они не любят друг друга, и, если они просто начнут проводить время вместе, уверена, они это поймут. Вся их идея с разъездом, чтобы «все поправить» просто кусок дерьма, и они оба это знают. Или, по крайней мере, я это знаю. А если они не знают, то скоро поймут.

— Так, разве это не моя любимая сестренка?

Мы обе почти подпрыгнули, когда дядя Рон подкрался сзади. Мама сразу повернулась и шлепнула его, что было довольно забавно.

— И что же вас обеих сюда привело? — спросил он, обнимая нас за плечи, пока мы проходили мимо рядов столов и полок.

Мама ответила одним простым словом:

— Лили.

Он посмотрел на меня, и я невинно улыбнулась. Он с подозрением разглядывал меня с секунду, а потом покачал головой.

— Ох, Лили. Ты ведь не встречаешься с какими-нибудь белобрысыми малфойскими дьявольскими сынками, а?

— Такой только один, — я снова мило сверкнула зубами. — И моя кузина перехватила его первой.

Дядя Рон тут же страшно покраснел и потемнел лицом. Это смешно. Мама, похоже, тоже так думает, потому что она громко прыснула с другой от него стороны. Он тут же повернулся к ней, чтобы расстрелять взглядом, но, несмотря на не слишком старательные попытки, она не смогла сдержать еще нескольких смешков, упавших с ее губ.

— Какого черта ты находишь это смешным? — тихо потребовал он ответа.

Мама лишь покачала головой:

— Я в это не ввязываюсь, — пообещала она, хотя не могла скрыть веселой улыбки.

Секретарша заметила нас и мило помахала, прежде чем нажать кнопочку на столе. Папин голос ответил на звонок, и она спокойно сказала:

— Мистер Поттер, ваша дочь и жена хотят вас увидеть.

Жена. Она сказала «ваша жена». Не «ваша раздельно проживающая супруга» или «не женщина, с которой вы разошлись», даже не «Джинни». Просто «ваша жена». Оказывается, секретарша на моей стороне.

Когда появился папа, я устроила большое шоу, бросившись на него и крепко обняв. Он удивлен моим внезапным проявлением любви, но обнимает меня в ответ, хотя как-то странно на меня смотрит, когда отстраняется.

— Что вы тут делаете? — спрашивает он больше меня, чем маму, хотя и посмотрел на нее.

— Я просто хотела тебя увидеть, — сказала я, пытаясь подольститься как можно сильнее. — Я скучала.

Он стесненно хмурится. Я вижу, что он смотрит мне через плечо, но потом понимаю, что он смотрит на моего дядю, а не на маму. У этих двоих какой-то таинственный способ переговариваться без слов, и это довольно сильно раздражает, потому что ты никогда не знаешь, о чем они говорят. Думаю, папа спрашивает его, почему я вдруг сошла с ума, а дядя Рон, наверное, отвечает что-то вроде: «По крайней мере, она не в двух шагах от того, чтобы залететь от антихриста»

Ну, по крайней мере, так проходит их разговор в моей голове.

— Папочка, смотри, что у меня есть, — говорю я со всем возможным энтузиазмом. Я даже сыграла этой картой с «папочкой», чтобы он почувствовал себя ужасно виноватым. Поставив свою сумку на ближайший стол, я достала платье и показала ему.

Он, конечно, тут же тянется к этикетке и тихо выдыхает.

— И чем ты это заслужила?

Я невозмутимо пожимаю плечами:

— Мама купила, потому что сегодня у нас с ней особый день.

Ладно, я только что это придумала сама, но звучит неплохо. Может, это заставит его завидовать: у меня с мамой есть особые дни и прочая всякая миленькая чепуха.

Я начала щебетать обо всем, что мы сегодня делали, заставляя простую прогулку за покупками выглядеть намного веселее, чем она на самом деле была. Я все жду, что мама перебьет меня и поправит, когда я время от времени преукрашиваю детали, но потом замечаю рассеянный взгляд папы и то, что он только притворяется, что слушает меня. Он продолжает поглядывать на что-то за моей головой со странным выражением лица. Наконец, я обернулась, и у меня тут же чуть голова не закружилась. Мама облокотилась о стол какого-то аврора и тихо с ним о чем-то разговаривает. Она все время смеется, будто он самый забавный человек на свете, и очень, очень часто перебрасывает волосы то на плечо, то снова за спину.

Я смотрю с чем-то похожим на легкий ужас, как ее глаза отрываются от собеседника и смотрят на папу. На ее лице появляется что-то вроде усмешки то ли вызывающей, то ли торжествующей. А может и то, и другое, не знаю. Его глаза немного темнеют, когда она снова перебрасывает волосы и возвращается к своей веселой беседе.

И мне уже не очень хочется изображать фальшивый энтузиазм.

========== Глава 39. Скорпиус. Ад и рай ==========

Я пока не уверен, какие у меня взгляды в отношении рая, ада и всего, что между ними. Если честно, я об этом не часто думал. Но думаю, что ад наверняка похож на постоянное проживание этой недели, которую я только перенес. Потому что я никогда в жизни не чувствовал себя таким отчаявшимся. Странно, как самые лучшие дни твоей жизни могут быть одновременно самыми худшими. Странный феномен природы, что самые лучшие происшествия влекут за собой самые ужасные последствия.

У меня были большие проблемы, когда я вернулся домой от Роуз. Этого следовало ожидать, думаю, учитывая, что я ушел без предупреждения и отсутствовал почти два дня. Это все еще странно, потому что я никогда не попадал в большую беду. Я не часто делаю что-то плохое, и, если я вдруг перестаю следить за своим языком, то затыкаюсь после первого же предупреждающего взгляда. Я просто не привык попадать в дерьмо.

Я знал, что теперь я глубоко в дерьме, в ту же секунду, как вышел из камина. Тут же объявилась мать и посмотрела на меня так, будто действительно собиралась заколотить до смерти и удерживается только потому, что может вдруг сломать ноготь. Но она определенно хочет мне как следует задать, крича во все горло, что мне, черт возьми, лучше бы придумать чертовски хорошее объяснение того, где я был.

Я не придумал, конечно, поэтому сказал правду:

— Я сбежал.

— Ты сбежал? Ты сбе… — она театрально воздела руки к небу, и я задался вопросом, как быстро случается аневризма мозга. Она определенно выглядит к ней близкой.

— Я не хотел иметь дело с дедом, — объяснил я полнее.

Мать закатила глаза:

— Ну, если ты думаешь, что избежишь этого разговора, то ужасно ошибаешься.

Я знаю, что она права, но странно, меня это больше не беспокоит.

Появился отец, медленно войдя в комнату. Сначала он ничего не говорил. Он вроде как просто посмотрел на меня, только его глаза предавали спокойствие лица. Я чувствовал себя довольно неуютно, пока мы смотрели друг на друга, не желая первыми отводить глаза. Наконец, он спросил меня, где я был, и я дал тот же ответ, что и матери:

— Я сбежал.

Я понял, что ни один из них не озаботился тем, чтобы меня поискать или заявить о моей пропаже. У меня не было возможности задуматься об этом, потому что отец задал мне вопрос, который мать еще не задавала.

— И куда ты ездил?

Он уже знал ответ, я уверен. Если бы я сказал что-нибудь другое, он бы понял, что я лгу. Я не уверен, насколько ложь была бы для него сильным оскорблением, но не захотел рисковать.

Так что я ответил так уклончиво, как только смог.

— Лондон.

Его лицо оставалось все таким же спокойным. А вот глаза яростно засверкали при подтверждении его предположения:

— Уверен, тебя приняли в их доме с распростертыми объятьями, — холодно сказал он.

Он знал. Он знал с той же секунды, как только обнаружил мое исчезновение, уверен. Во мне вдруг появилось странное чувство уверенности в себе, и я как-то умудрился не дрогнуть.

— Я вернулся.

— Если ты думаешь, что это тебя от всего избавило… — мать была в ярости. — Накажи его! — резко приказала она, дико глядя на отца, который посмотрел на нее так же спокойно, как на меня.

Он снова перевел взгляд на меня, на его лице была легкая скука.

— Ты под замком.

Я никогда за почти шестнадцать лет своей жизни не был заперт. Я понимаю, как жалко это звучит, но я никогда ничего такого не делал, чтобы меня запирали. Идея сама по себе смехотворная. За что меня запирают? Это даже звучит смешно. И все же, я не знаю, откуда взялась во мне эта уверенность стоять на своем, но она была.

— За что меня наказывают? — спросил я, и мой голос был отражением его спокойствия. — За то, что я сбежал? Хорошо, тогда я заслужил, — он с любопытством приподнял брови. — Но если это из-за Роуз, то ты ничего не сможешь с этим сделать. Можешь меня запереть, если хочешь, но это ничего не изменит.

Я даже сам себя удивил. А еще я был в ужасе, потому что, хотя мама выглядела шокированной, отец казался куда опаснее.

— Ты представления не имеешь, что ты делаешь, — его голос в первый раз повысился с предыдущего зловеще-спокойного. — Я не знаю, что происходит в твоей голове, и какие иллюзии ты питаешь, но это тебе не дозволяется.

— И кто же мне это запретит? — с вызовом спросил я, с каждой секундой чувствуя себя все увереннее. — Ты?

Он с жалостью покачал головой и улыбнулся мне печальной саркастичной улыбкой:

— Я знаю, что люди думают, что они там все открытые, любящие и дружелюбные, — мне не надо было спрашивать, о каком «там» он говорит, — но я могу тебе пообещать, что они этого не потерпят. Они никогда не примут тебя.

Это был первый раз, когда мы на самом деле это обсуждали. Когда газету только доставили, он ничего не сказал, и я точно не спрашивал его, что он думает. Я с опаской смотрел на него, пока он продолжал.

— Ты заблуждаешься, Скорпиус. Девчонке нет до тебя никакого дела, она просто использует тебя, как оружие смехотворного подросткового бунта.

Его слова задели меня больше, чем я бы хотел. Я знал, почему Роуз сначала мною заинтересовалась, и мне не нужно было об этом напоминать. И все равно, он понятия не имел, о чем говорит.

— Ты ее даже не знаешь, — медленно сказал я, желая, чтобы мой голос меня не предал.

Но отец лишь снова покачал головой:

— Мне не нужно ее знать. Я знаю, откуда она. Я знаю ее идиота-отца и праведницу-всезнайку мать. Если ты хоть на секунду допускаешь, что они это потерпят, то ты полный дурак.

— Не имеет значения, что они думают, — злобно выкрикнул я. — Не имеет значения, и что ты думаешь тоже!

— Следи за своим тоном, — предупреждающе прошипела мать. Мы с отцом ее проигнорировали.

— Этой девчонке приходится соблюдать больше правил, чем ты можешь себе даже представить, — усмехнулся он. — Я не знаю, насколько вы оба с ней идеалисты, но она не станет их нарушать.

Я был без понятия, о чем он говорит, но это не имело значения. Твердо стоя на своем, я сделал глубокий вдох.

— Мне не важно, что ты думаешь.

Его глаза потемнели. В воздухе повисла долгая пауза, и, наконец, прозвучало:

— Иди в свою комнату, Скорпиус, — так же спокойно, как в начале разговора.

— Не имеет значения, — продолжал я, полностью его игнорируя. — Нравится тебе это или не нравится, но это ничего не изменит.

— Иди в свою комнату, — выдавил он так ровно, как только возможно, хотя это было больше похоже на шипение.

Я ушел. Меня больше ничего в тот момент не волновало. Я сказал все, что хотел сказать, и знал, что каждым словом только поглубже рыл себе могилу, но все равно чувствовал себя странно воодушевленным, когда поднимался по лестнице к себе в комнату. Я защищал себя и был собой горд.

Следующий день я провел, запершись в своей комнате, игнорируя родителей, как они игнорировали меня. У меня было ощущение, что мать хотела еще на меня покричать, но отец ей не позволил. Они просто оставили меня одного, как я и хотел. Я написал Роуз, чтобы сообщить, что все еще жив. Я не углублялся в детали разговора, потому что не хотел ранить ее чувства тем, что мой отец сказал о ее семье. Я просто передал ей суть и сказал, что у меня куда большие проблемы, чем я сначала думал. Мои родители не были довольны и этого не скрывали.

Она написала в ответ, что хочет, чтобы я так и прятался в ее шкафу.

Как я уже говорил, удивительно, как плохое и хорошее может переплетаться и влиять друг на друга. Я был действительно расстроен спором с отцом, но не мог в действительности обращать на это особое внимание. Не тогда, когда есть что-то лучшее, на чем можно сконцентрироваться. Тот короткий промежуток времени, что я провел в ее спальне, был самым лучшим в моей жизни. И я говорю это не потому, что я мальчишка-подросток с бушующими гормонами, хотя я такой и есть. Но все там было потрясающе: наконец целовать ее так, как я представлял, ну, не знаю, с двенадцати лет, быть с ней в ее спальне, на ее кровати, быть так близко к ней. Когда она сняла рубашку, мне хотелось изучить ее; я хотел немного — пять минут или час — просто запоминать ее. Конечно, я был слишком смущен, чтобы что-то делать, и она, кажется, была так же сконфужена, потому что мне не так уж много удалось увидеть. Я не жалуюсь, это даже больше, чем я когда-нибудь думал увидеть.

Роуз прекрасна. На самом деле, по-настоящему божественна. И она даже этого не знает, что хуже (или лучше) всего. Она застенчивая и стеснительная в том, что касается ее внешности, и плохо принимает комплименты. Но она просто нахер прекрасная. Я уверен, что она самая красивая девочка в школе, и даже не думаю, что я чересчур пристрастный. Она красива без стремлений к этому, без усилий.

Она совершенно великолепная, очевидно, и это делает ее еще привлекательнее. Она не стыдится быть умной, но я не нахожу ее за это раздражающей. Она знает больше, чем кто-нибудь другой, но она никогда этим не хвасталась. Она помогает всем, кто попросит, и очень заботится о том, чтобы люди могли понять непонятное. Она обычно никогда не хвастается своими оценками, но и не принижает при этом свой ум.

Нет ничего такого, за что я был хоть немного достоин ее. Я не понимаю, что она во мне видит и что ей во мне нравится? Если честно, я провел большую часть этой пары прошедших месяцев беспокоясь, что может она действительно только хочет позлить своих родителей, но после того дня в ее спальне мне больше не нужно об этом волноваться. У нас был настоящий разговор, там, где она спросила меня, бросаю ли я ее. Бросаю ее. Так, не хочу перебарщивать с анализом, но, чтобы я мог с ней порвать, то технически я должен был сначала встречаться? А так как она спросила это, то подразумевала, что мы встречаемся. Что означает, что у меня есть девушка. И эта девушка — Роуз Уизли.

И это райская часть моей жизни.

Адская часть, с другой стороны, началась на следующий день после того, как я вернулся из моего недолгого вторжения в образ жизни беглых подростков.

Как мать и обещала, я был обречен на этот разговор, неизбежный разговор о том, что я позор всего рода Малфоев. Я этого ожидал и пытался собраться с силами перед ним, несмотря на то, что втайне надеялся, что этого просто не случится. Но, конечно, случилось.

И мой дед объявил о своем прибытии самым роскошным способом из всех возможных — стоя внизу у лестницы, проорал мне спускаться. Мило.

Я не совру, мое сердце перестало биться в эту секунду. Я сразу же вроде как запаниковал и стал спрашивать себя, а что я собственно, черт возьми, могу сказать, чтобы хоть в какой-то форме, каким-то способом защитить себя от той кровавой бани, что меня ожидает. Мой дед разорвет меня на части, я был уверен. Но я был в порядке, я знал, что это произойдет, и знал, что я смогу за себя постоять.

И я пошел вниз и не был удивлен тем, что там увидел. Мой дед стоял у самых ступеней, пристально разглядывая меня, пока я медленно спускался. Родители тоже были здесь, хотя и немного в стороне. Мать выглядела странно довольной, словно она была рада, что я, наконец, как следует получу. Выражение лица отца было невозможно расшифровать. Я ненадолго поймал его взгляд, но он тут же отвернулся. Я не знаю, где была бабушка, но не думал спрашивать об этом в ту минуту.

Я пытался сохранять спокойствие на своем лице и изо всех сил старался скопировать отцовское нечитаемое выражение. Я посмотрел деду в глаза и постарался дать ему понять, что я его не боюсь, и он не сможет меня запугать. Конечно, он из тех, кто живет, чтобы запугивать, так что я не удивился, что он не обратил внимания.

— Скорпиус, — сказал он с натянутым радушием. Он наклонил голову, что я должен был принять за приветствие.

— Привет, дед, — ответил я, сохраняя голос как можно более нейтральным.

Мы долго смотрели друг на друга без слов, и я почти что слышал его мысли, пока он представлял себе способы, которыми мог бы меня убить, и пытался остановиться на самом кровавом.

— Хорошо, что ты снова к нам присоединился, — сурово сказал он. — Надеюсь, твоя внезапная поездка была приятной?

— Да, довольно приятной, — тут же ответил я. Он этого не ожидал и немного поморщился.

— В школе, я предполагаю, все хорошо? — он приподнял брови, давая понять, что это был вызов, но я не видел смысла быть тем, кто первым начнет ссору.

— Да, все отлично.

— Я слышал, ты завел там неподобающие развлечения.

— Я не думаю, что термин «неподобающий» тут уместен.

И это было все, что мне следовало сказать, как оказалось, чтобы смехотворное спокойствие деда начало омрачаться, и он сузил глаза в моем направлении.

— На твоем месте я бы подумал дважды, прежде чем выказывать такое неповиновение.

Я не был полностью уверен, что он знает настоящую суть неповиновения, но не стал говорить об этом вслух. У меня появилось ощущение, что неминуемый след от пощечины на моем лице, наверное, будет проходить дольше, чем я предполагал. И я просто спокойно стоял и сказал:

— Я уже знаю, зачем ты здесь.

— О, неужели? И зачем же, позволь мне спросить?

Он пытался напугать меня, пытался устрашить. Я не собирался ему этого позволять.

— Я уже говорил об этом с родителями. Ты тоже ничего не сможешь с этим сделать.

Мне не нужно было и упоминать, что за «это» я имею в виду, потому что лицо деда тут же стало угрожающим, и он злобно посмотрел на меня сверху вниз. Это было страшно. Он никогда так на меня не смотрел, и мне никогда не хотелось быть тем, на кого направлен этот Взгляд Смерти. Его голос был низким и угрожающим:

— Ты прекратишь это, ты меня понял?

Меня это достало. Меня достало, что мне говорят, как проживать свою собственную жизнь, и с меня хватило.

— Ты не заставишь меня ничего сделать, — сказал я ему, превозмогая свой легкий испуг внезапным чувством храбрости. — У тебя нет над этим никакой власти, — я быстро оглянулся на отца. — Никто из вас не имеет такой власти.

— Я это запрещаю, — серьезно прошипел дед. — Ты не будешь ходить, пороча имя нашей семьи! Я не позволю.

Я не смог сдержаться. Я рассмеялся или, скорее, прыснул.

— Имя этой семьи уже давно опорочено, — с неверием сказал я. — Ты позаботился об этом много лет назад.

Если честно, я был удивлен, что он меня не ударил. Он, впрочем, схватил меня за руку и так сжал ее, что у меня до сих пор там синяк. Я попытался вырваться, но он оказался удивительно сильным для старика.

— Ты, слушай меня, — резко приказал он. — Я этого не потерплю.

И снова я попытался вырваться, но это было невозможно, потому как он сжимал мою руку.

— Отпусти его.

Это заговорил отец, и я вскинул голову и в шоке уставился на него. Все остальные тоже, и я могу сказать, они были так же удивлены, как и я, что он заговорил. Дед и его пробуравил взглядом.

— Это твоя вина, — упрекнул он. — Ты это знаешь, верно?

Отец не дрогнул.

— Отпусти его, — медленно повторил он.

Дед проигнорировал его.

— Ты позволил ему одичать. Этот мальчишка не понимает порядка!

Когда стало ясно, что дед не собирается меня выпускать, отец, наконец, подошел к нам и силой заставил его меня отпустить, отдернув его руку и встав между нами. Я был слишком шокирован, чтобы говорить или что-то делать, и взгляд моей матери отражал мой.

— Это твоя вина, — снова сказал дед. — Ты совершенно его не контролируешь!

Отец ничего не сказал.

— Ты позволил ему пойти в эту богом проклятую школу. Чего ты ожидал? Неудивительно, что это случилось, его голова набита всем тем дерьмом, чему они учат там. Ему нужно преподать настоящий урок.

Отец вскинул голову, и его лицо было таким серьезным, каким я никогда его не видел.

— Он мой сын. Тебя это не касается.

— Черта с два не касается, — ответил он. — Если ты ничего с этим не сделаешь, это сделаю я.

— Тебе лучше уйти.

Челюсть деда отвисла, и он выглядел так, будто убьет кого-нибудь от шока.

— Ты собираешься просто стоять здесь и позволять ему марать имя нашей семьи?

— О, господа ради, отец! Скорпиус прав. У этой семьи не осталось чести, которую можно было бы замарать.

Слова отца, казалось, звенели вечность, пока дед, наконец, не собрался достаточно для того, чтобы нанести следующий удар. К его голосу вернулось предыдущее мрачное холодное спокойствие.

— Что ж, отлично. Надеюсь, вы оба как следует насладитесь, пачкаясь в мерзости, что принесут эта девчонка и ее грязнокровная сука-мать.

Это меня довело:

— Не говори так о ней!

— Скорпиус, — отец предупреждающе посмотрел на меня. Я его проигнорировал:

— Ты не имеешь права так говорить! Ее мать сделала уже больше, чем многие за всю свою жизнь!

— Ты это слышишь? — спросил дед, явно взбешенный.

— Скорпиус, иди, — снова сказал отец.

Я еще не закончил и решил, что раз уж отправлюсь в ад, то могу идти туда до конца.

— Ты даже не понимаешь, каким идиотом выглядишь со всей этой чепухой о крови?

— Астория! — похоже, папа понял, что я его не послушаю, и решил использовать мою мать. Она схватила меня за плечи и тут же вытащила из комнаты. Я не боролся с ней, конечно, но не был доволен, что отец и дед будут говорить обо мне, пока меня не будет рядом.

Прошло пять минут, и отец прошел через кухню, где мы с матерью стояли и ждали. Он посмотрел сначала на мать, потом на меня. Я ничего не сказал, только попытался прочесть по его лицу. Он тоже ничего не сказал, просто покачал головой и ушел.

Я все еще не знаю, что произошло, но дед с тех пор больше не приходил. Думаю, он, наверное, занят со своими адвокатами, переписывает завещание и все такое. Отец об этом не говорил, и это считается закрытой темой. Я все еще «под замком», а вот за что понятия не имею. Не имеет значения, все равно скоро школа, и я не мог не радоваться.

Я удивлен, что отец решил пойти с нами и проводить меня на поезд. Он не всегда ездит с нами в Лондон, и я думал, что он точно не пойдет в этот раз, не после всех этих проблем вокруг. Но он пошел, и, когда мы идем на станцию, он выглядит странно решительным.

Платформа 9 ¾ всегда заполнена и битком набита, и сегодня все так же. Большинство моих одноклассников ворчат из-за окончания каникул. Обычно я бы их за это не винил, но сейчас я предпочел бы быть в школе, чем где-нибудь еще. Я не очень хорошо скрываю свое нетерпение поскорее вернуться в общество единственного человека во всей вселенной, которого могу терпеть.

И, конечно, ее нетрудно заметить.

Она стоит рядом со своей семьей, и я вижу даже отсюда, с другого края платформы, что она спорит о чем-то со своим братом. Их мать им что-то тихо шипит, явно замечая присутствие журналистов, окружающих их и жаждущих нового громогласного заголовка. Роуз потрясающе выглядит как всегда, несмотря на то, что одета для поездки в простой джемпер и джинсы. Ее волосы собраны в хвост, но некоторые выбились, образуя обычные неровные пряди. Мне хочется бежать прямо к ней, но это невозможно. Она оглядывается, ловит мой взгляд и начинает улыбаться озорно, но в то же время застенчиво.

И мне тут же стало наплевать на все, что случилось на прошлой неделе.

Ее отец заметил улыбку и проследил за ее взглядом. Сам он олицетворяет что угодно, но только не улыбку. На самом деле, он выглядит так, будто может швырнуть в меня Авада Кедаврой прямо сейчас. Интересно, сможет ли он за это ничего не получить, раз уж его жена будет министром магии? Наверное, да. Так что, это нехорошо.

Прежде чем я это даже понял, он уже шел к нам, совершенно злой и на сто процентов жаждущий убийства. У моего отца очень похожий взгляд, и он стоит, расстреливая его взглядом в ответ. Я запаниковал, потому что это нормальная реакция для того, кого сейчас будут убивать. Роуз была в таком же ужасе, пока бежала за отцом, проталкиваясь среди людей.

— Я просто хочу, чтобы ты знал одну вещь, — грозно сказал ее отец, как только его стало хорошо слышно. Он обращается к отцу, не ко мне, что, наверное, хорошо, исключая тот факт, что отец, похоже, не собирается удерживаться от драки. — Если твой сын, — он выплюнул это слово будто какое-то ругательство, — даже подумает о моей дочери, я сам переломаю каждую кость в его теле.

О. Великолепно

— Отлично сыграно, Уизли, — ухмыляется отец, и у меня появилось ужасное ощущение, что он всем этим втайне наслаждается. — Угрожать пятнадцатилетнему ребенку, какая прелесть.

— Да, и прими это за обещание, — он с секунду пронзает меня взглядом и снова поворачивается к отцу. — И когда я покончу с ним, то можешь быть уверен, я покончу и с тобой.

— Папа! — Роуз, наконец, пробралась сквозь толпу, и у нее такой же убийственный взгляд, как и у ее отца. Она выглядит так, будто готова убить его прямо сейчас. — Хватит.

Он ее, конечно, игнорирует, но мой отец одаривает саркастической улыбкой:

— Твой отец только что сказал моему сыну, что он собирается… О, как же он это сказал? Ах, да, «переломать каждую кость в его теле».

Глаза Роуз стали в два раза больше, и она выглядела перепуганной.

— Папа! — почти выкрикнула она в негодовании.

Он просто пожал плечами:

— Он получил честное предупреждение.

— О, не волнуйся, — успокоил отец Роуз. — Твой отец всегда только говорит и ничего не делает.

Мистер Уизли выглядел так, будто готов прямо сейчас показать отцу, что он ошибается, но тут прибежала его жена и встала между ними.

— Прекрати, — тихо сказала она. — Сейчас же.

— Так-так-так, ну разве это не будущий министр магии? — сказал отец, и его «милый» тон просто сочился сарказмом. — Могу вас поздравить?

Миссис Уизли медленно обернулась и посмотрела так, будто хочет врезать ему по носу. Она ничего не сказала, но была явно раздражена его сарказмом. Она явно собрала каждую унцию своего самоконтроля, чтобы не повестись на провокацию.

Роуз выглядит так, будто хочет умереть, и я ее не виню. Я точно испытываю то же самое, и, когда она хватает меня за руку и тащит к поезду, не говоря ни слова, я ее не останавливаю. Она тянет меня за руку всю дорогу, но останавливается прямо перед входом. Невысокий мужчина в жуткой шляпе встал прямо перед нами, и меня ослепила вспышка его камеры. Роуз тоже несколько раз моргает и с секунду кажется растерянной. И секунда — это все, что у нас есть, потому что тут же появился ее отец. Он немедленно вырвал камеру из рук коротышки и разбил ее о землю.

— Эй! — запротестовал фотограф, с неверием глядя вниз на разбитую камеру.

— Еще раз подойдешь к моей дочери, и я сломаю тебе шею, — он пнул останки камеры через платформу и ушел.

Все вокруг уставились на нас, и Роуз обалдело стоит с полминуты, но потом срывается с места и вбегает в поезд. Я следую за ней, конечно, потому что она все еще держит меня за руку так крепко, что я не смог бы остаться, даже если бы захотел. Но я не хочу.

— Они все идиоты, — сердито сказала она, захлопывая дверь и проскальзывая в пустое купе.

Я полностью с ней согласен.

— Мы не должны их какое-то время слушать.

Нахмуренное лицо Роуз немного просветляется, и она притягивает меня для поцелуя. Это великолепный поцелуй, как и все остальные. И мне это очень нравится.

— Мы вообще не должны их слушать, — сказала она, наконец улыбаясь, когда отстранилась.

Дверь в купе снова открылась, и вошел ее кузен Ал. Он выглядит довольно сильно раздраженным, когда бросает сумку на пол. Предполагаю, это ее, потому что у нее сумки не было. Он гневно посмотрел на нее.

— Твоя мама велела передать, что любит тебя.

Он поправил очки на носу, а потом посмотрел на меня так, будто хочет швырнуть проклятьем. Я просто уставился на него в ответ.

— Спасибо, что принес мою сумку, — сказала Роуз, наконец отпустив мою руку, и положила сумку на полку.

— Не за что, — сварливо сказал Ал. Он повернулся, чтобы уйти, но Роуз его остановила.

— Куда ты идешь? Ты не хочешь ехать с нами?

— Я так понял, что вы хотите побыть наедине.

Хотим. Спасибо, что подыграл. Увидимся в Шотландии.

— Не будь идиотом, — а, черт, Роуз, как оказалось, так не думает. — Конечно, ты можешь ехать с нами. Вы двое должны узнать друг друга получше.

Она хватает нас за руки и сажает друг напротив друга. Мы пристально рассматриваем друг друга и по какой-то причине друг другу не нравимся.

Это будет долгая поездка.

========== Глава 40. Кейт. Совершенства не бывает ==========

Я выросла, слушая истории о Гарри Поттере, как и каждый ребенок в волшебном мире. Рассказы были те же, что и в учебниках истории, но, конечно, немного приукрашены, чтобы было интереснее. Он был героем, его все любили и ля-ля-ля. Это было круто, конечно, не поймите меня неверно. Я думала, что он должен быть жутко героическим и классным, но я никогда не думала о нем, как о чем-то большем, чем какая-то легенда.

А потом мне исполнилось одиннадцать, и я сидела за одним столом с его сыном на Чарах.

Джеймс Поттер был, мягко говоря, не очень внимательным студентом. Он мне чуть глаз не выколол, выполняя Вингардиум Левиосу, и, когда я попыталась его поправить, он сказал, что у меня кривой нос. Это не ложь. Именно так он и ответил. «И что? А у тебя нос кривой». Ну, я не знала тогда, какое отношение кривизна моего носа имеет к Чарам, и так и не знаю этого теперь, шесть лет спустя. Я помню, что решила его в тот день ненавидеть. Это была просто естественная реакция, потому что после этого у меня развился комплекс в отношении моего носа, спасибо ему за это огромное.

Джеймс в одиннадцать совсем не отличался от Джеймса в восемнадцать. Он полностью помешан на себе и самоуверен до ужаса. Он, похоже, думает, что ему принадлежит весь мир, и страдает манией величия в тяжелой степени. Конечно, все вокруг целуют ему зад и заискивают перед ним только из-за его имени и того, кто его отец. Это ужасно раздражало и вовсе не преуменьшало мою неприязнь к нему.

Но все равно, когда он попросил списать у меня домашнюю работу, я позволила.

Когда мне было пятнадцать, я начала с ним спать.

Это, наверное, распутно, думаю, учитывая то, что я более чем хотела этого еще до того даже, как он проявил ко мне хоть какой-то настоящий интерес. Он был моим первым, и я вас заверяю, абсолютно ничего романтического не было в ту ночь, которую мы провели, запершись в чулане на четвертом этаже. Хуже всего то, что я все еще его как бы ненавидела. О’кей, ненависть — сильно сказано, но я действительно не находила в нем достаточно искупающих его грехи черт. Но он был Джеймсом Поттером и к тому времени уже самым популярным парнем в школе, хоть и учился на пятом курсе. Он был звездой квиддича и центром всех школьных сплетен. Так что я последовала за толпой, решив, что вреда не будет. Он уже переспал с половиной школы, и я была для него лишь очередным номером. Так что да, распутно — подходящее описание, особенно учитывая то, что он назвал меня Кайлой в первую ночь.

Прошло время, и скоро он уже определенно помнил мое имя. Мы начали сближаться, и некоторое время спустя я начала считать его своим другом, может, даже своим лучшим другом. И это было странно, потому что я не из тех, кто трахается с лучшими друзьями. Но мы с Джеймсом ценили друг друга, и под конец он начал говорить, что я его любимая девочка, и что я ему действительно нравлюсь. Проблема была, конечно, в том, что он продолжал трахать пятнадцать девок одновременно.

Но теперь больше нет.

Теперь он только со мной, и я бы солгала, если бы сказала, что этим недовольна. Я его первая девушка, я. Он бросил всех остальных. Ради меня. И да, это стоит того, чтобы позлорадствовать.

Но даже более того. Он мне нравится. Он мне по-настоящему, по-настоящему нравится. А я нравлюсь ему. Я знаю, потому что у него появилась привычка говорить это по двадцать раз на дню.

И это тоже здорово. Я люблю слышать это, а у него появился талант сходу определять, когда мне именно это нужно услышать. Он так отличается от моих ожиданий, что это почти смешно. Я ожидала, что если он примет мой ультиматум, то будет таким же как раньше — грубым, безрассудным и несколько раздражающим. Но он не такой. Он действительно, действительно мил со мной, и почти все так, как я надеялась (но не верила), должно было быть. Что, конечно, меня немного пугает.

Я не верю в совершенство. Все то, что совершенно, логически не может быть реальным, так что меня пугает, что я не вижу никаких изъянов. Конечно, я не совершенна, и Джеймс точно не совершенен, но я чувствую, что мы совпадаем друг с другом и становимся чем-то совершенным. Потому что, когда я рядом с ним, я чувствую себя блаженно счастливой. И это меня пугает. Потому что я всегда слышала, что если что-то слишком хорошо, чтобы быть правдой, то возможно это фальшивка. А я правда не хочу, чтобы это оказалось фальшивкой.

Моя мать чуть не обосралась от счастья из-за этого. Она думает, что это восхитительно, но, конечно, так считает не по правильным причинам. Когда она впервые услышала об этом, она стала чересчур настойчивой, и на пасхальных каникулах я едва не упаковала свои вещи и сбежала, лишь бы больше не слушать, какая я умная девочка, что выбрала кого-то с таким хорошим «положением». И что Джеймс Поттер — абсолютно точно лучший вариант, и это так хорошо для меня!

Она ведет себя так, будто мы завтра женимся.

Кроме того, она ведет себя так, будто я какая-то пробивающаяся к верхушке шлюшка, которая с Джеймсом только из-за имени и денег. А мне на самом деле насрать на это. Иногда я даже забываю, что он сын Гарри Поттера, и единственная причина, по которой это важно, это то, что теперь у меня есть способ его позлить. Это не касается больше ничего другого, и меня тошнит от того, что моя мама думает, что это единственная причина, по которой я им заинтересовалась, или, что это единственные качества, которые важны в мужчинах.

Я не удивлена, конечно. Она моя мать, в конце концов, и пять раз была замужем. Каждый из них был, как она выражалась, «ступенькой выше» предыдущего, и вот на чем она основывает свои отношения. Грустно. Мы с мамой не встречались наедине уже очень давно. Она все еще живет в смешной уверенности, что я однажды превращусь в ее клон, но я определенно не собираюсь превращаться в нее. Когда я обрезала волосы, у нее почти случился приступ истерики, и она сказала мне, что я никогда не найду парня, если буду выглядеть как один из них. Так что я стала носить юбки покороче, чтобы это восполнить, с маминой подачи, конечно. Моя мать — такая дура. Я почти рада, впрочем, потому что, вырастая в таком окружении, я понимала, кем именно я точно не хочу быть. Но меня это беспокоит, потому что все всё видят так же, как она.

Я слышала все, что об этом говорили, и, конечно, слышала, что я с Джеймсом только по этой причине, или так, или еще что-то. Я слышала, что я, наверное, тайно беременна, потому что ну ни за что Джеймс Поттер не выбрал бы меня, если бы ему не пришлось. Я слышала, что я недостаточно красива, что я слишком странная, что он боится, что не сможет сдать экзамены, и я нужна ему для домашней работы. Я все это слышала. Большей частью, я способна это игнорировать, потому что я знаю, что это все неправда. Но все равно я солгу, если скажу, что это не причиняет мне боли.

Джеймс не обращает на все это внимания. У него, похоже, есть суперспособность слышать только хорошие новости, полностью блокируясь от всего, что может показаться негативным. Он игнорирует сплетни, но для меня это трудно, вы знаете, я не самая популярная девчонка в школе. Я не женская версия Джеймса, и люди не будут любить меня, несмотря ни на что. Так что это трудно.

Но думаю, это того стоит.

Шесть лет спустя, а я все еще рядом с ним на Чарах, и он все еще слишком рьяно размахивает палочкой.

— Может ты, наконец, к черту будешь смотреть, куда ты тычешь этой штукой? Ты пытаешься меня ослепить? — спросила я, шутя только наполовину.

Он улыбается мне этой идиотской кривой улыбкой, которую я так глупо обожаю.

— Конечно нет, если ты ослепнешь, кто будет говорить мне, как я шикарно выгляжу?

Я закатила глаза:

— О, я уверена, ты кого-нибудь найдешь. Подбери одну из своих фанаток.

— Слушай, милая, давай не будем ненавидеть фанаток? Только они держат новости о нас на плаву, — снова с кривой улыбкой. Иногда мне хочется его ударить, но вместо этого всегда получается так, что я снова хочу его трахнуть. Странно, да.

— Какие-то проблемы? Мистер Поттер? Мисс Милтон? — профессор Флитвик разглядывает нас с другого конца комнаты.

Даже Флитвик не может противостоять печально известной поттеровской улыбке, и Джеймс сверкает ею в его адрес с пугающей невинностью:

— Никаких проблем, профессор. Мисс Милтон помогает мне с работой над моей палочкой.

— Я думал, она это делала сегодня ночью в три тридцать, — Брэмптон фыркает своей же шутке, и Джеймс, конечно же, как предсказуемый мальчишка-подросток, тоже смеется.

И Пенни Фэммонс, которая ненавидит меня без причины, смотрит на нас, будто унюхала что-то мерзкое и бормочет себе под нос что-то ужасно похожее на «шлюха».

Мой рот раскрылся, и я шокировано уставилась на нее. Буквально, шокировано.

— О нет, — неверяще сказала я. — Ты не посмела.

Я даже не могу выдавить ни одного слова. А тем временем Джеймс и его друзья просто смотрят, явно выглядя развлеченными.

Пенни просто ухмыляется.

— Прошу прощения, — громко сказал профессор Флитвик, грозно оглядывая класс. — Если хоть кто-то из вас хочет сдать экзамен и все-таки окончить школу, я предлагаю всем снова обратить внимание на главу двадцать два.

Все последовали его совету, потому что никто из нас не хочет провалиться, но, когда Джеймс кокетливо пытается закинуть на меня свою руку, я раздраженно ее стряхиваю. Он странно на меня смотрит, но, когда я расстреливаю его взглядом в ответ, он оставляет этот вопрос.

Пока урок не окончился.

— Что с тобой? — спросил он полурассеенно, стукаясь кулаками с Брэмптоном и Эллиотом, прежде чем повернуться ко мне и дождаться, пока я соберусь.

— Ничего, — кратко ответила я, хватая сумку и перекидывая ее через плечо.

Джеймс протягивает к ней руку:

— Слушай, давай ее сю…

Но я отворачиваюсь и прижимаю ее к себе.

— Я сама понесу свою сумку, спасибо.

— Боже, что это ты вдруг разошлась? — он идет за мной сквозь ряды столов наружу, в коридор.

Повернув голову, я расстреляла его взглядом.

— Ты не слышал эту суку? Она назвала меня шлюхой! — прошипела я, проталкиваясь сквозь толпу студентов, которые заполнили коридоры.

Джеймс, похоже, не считает это важным. Какой сюрприз.

— Ну и? — совершенно равнодушно пожимает плечами он. — Кому какое дело, что говорит Пенни? Это Пенни, она шлюха. Поверь мне, я знаю всех шлюх в этой школе.

Великий боже. И я пять минут назад называла этого идиота совершенным? Да, ну и кто теперь идиот?

— Не надо мне напоминать, — злюсь я.

Джеймс вздыхает и оборачивает руку вокруг моей талии — одна рука легла на бедро, а вторая потянулась, чтобы на этот раз забрать мою сумку. Я позволяю ему ее взять, но не реагирую на прикосновения.

— Не злись на меня, — тихо говорит он, подлизываясь. Я знаю, что он делает. Я умнее его.

— Ты даже ничего не сказал.

— Потому что Флитвик велел нам заткнуться! — я буравлю его взглядом, и он поднимает брови. — Слушай, ты хочешь, чтоб я пошел, нашел прямо сейчас Пенни и сказал ей, что она гребаная сука?

— Нет, я хотела, чтобы ты заступился за меня, когда она оскорбляла меня на глазах всего класса.

— Прости, — он смотрит на меня идиотскими щенячьими глазками, которые совсем не преуменьшают моего желания и ударить его, и сорвать одежду одновременно. — Она просто тебе завидует.

— О да, — я закатила глаза. — Это уж точно.

— Завидует, — настаивает он. — Потому что ты намного умнее ее, — он приподнимает брови и улыбается мне. — И ты намного сексуальнее ее, — он притягивает меня ближе и сжимает мое бедро, целуя в щеку.

— Ты должен был за меня заступиться, — упрямо сказала я, хотя мое упорство медленно таяло. — Я вроде как твоя девушка.

— Прости, — повторил он, его голос был прямым и искренним. Я продолжала смотреть прямо перед собой, отказываясь так легко сдаваться. — Не злись, Кейти, — тихо сказал он мне на ухо. Обычно я ненавижу имя Кейти, но, когда это говорит он, у меня мурашки по коже. Когда я ничего не ответила, он продолжил шептать. — Как я могу все исправить? Я сделаю что угодно, — он намекающе понизил голос.

— Хватит так делать, — грозно сказала я.

— Как делать?

— Так, — я снова подавила дрожь. — Хватит заставлять меня забыть, что я на тебя зла.

Джеймс смеется и качает головой:

— Ты действительно прелесть, когда злишься, ты это знаешь?

Я пытаюсь держаться, но, похоже, это проигранная битва. Я не могу продолжать на него злиться, не сейчас, когда он так на меня смотрит, и кончики его пальцев вычерчивают какие-то фигуры на моем бедре, и мысли обо всем просто мелькают у меня в голове.

— Слушай. Все знают, что Пенни — просто завистливая сука. Никто не обращает внимания на ее слова.

Ага, кроме каждой девчонки в этой школе, что ненавидит меня без причин. Я смотрю на Джеймса пустым взглядом и не отвечаю.

— Прости. Я должен был сказать ей, куда она может пойти. Не злись на меня, ладно? Мне не нравится, когда ты злишься, это меня печалит, — в нем столько дерьма, что он мог бы зваться туалетом. Но щенячьи глаза на меня действуют, как обычно, и я сдаюсь.

— Готов идти на обед?

Щенячий взгляд превращается в другой.

— Эм, у меня как бы тренировка во время обеда, — он посмотрел на часы. — И я уже почти опоздал.

Уверена, мои чувства отражаются на лице.

— Прости, — говорит он уже тысячный раз за день. — Но матч на следующих выходных. Ты знаешь, как это важно.

Ах да. Гриффиндор против Слизерина, легендарное соперничество. Обе команды были непобедимы. Победитель получит Кубок. Это единственное, о чем твердит вся долбаная школа. Не говоря уже о том, что туда прибудут скауты. Этот матч для Джеймса значит очень многое, и он не раз говорил, что все его будущее зависит от этого. Полагаю, это правда, потому что у него нет никаких планов на жизнь после Хогвартса, кроме игры в профессиональный квиддич и тонны денег…

— Почему бы тебе не пойти на тренировку со мной? А потом я отправлю Роуз на кухню, и мы сможем пообедать вместе? — он с надеждой смотрит на меня, и эти большие карие глаза такие милые и благонамеренные. Я против этого совершенно бессильна.

Я принимаю его предложение, и мы вместе идем на поле. Он держит руку на моей талии все дорогу и рассказывает какую-то чушь о чем-то, что Брэмптон сделал прошлой ночью. Это действительно довольно забавно, и, когда мы дошли до поля, я была уже в гораздо лучшем настроении. Он быстро целует меня и идет в раздевалку к своей команде. Я иду наверх на трибуны и достаю свое домашнее задание. Квиддич — не самое мое любимое увлечение и не вызывает во мне особого интереса. Так что не надо упоминать, что есть что-то, чем я могу себя занять.

Гриффиндор хорош. И Джеймс хорош. Он всегда говорит, что половина команды его ненавидит за то, что он так с ними жесток, но они должны быть ему благодарны, потому что он превратил их в нечто совершенно фантастическое. Они летают как хорошо смазанная машина, и почти безукоризненно читают реакцию друг друга, и предугадывают каждый шаг. Ловец — маленькая первокурсница по имени Челси, та, которой Джеймс заменил Ала, и с чего началась вся эта вражда. Я не уверена, что это было плохо, потому что Челси просто великолепна. Она очень маленькая, поэтому ей легко летать среди других игроков и ускользать от бладжеров.

Я немного отвлеклась от домашней работы, заглядевшись на их тренировку. Особенно на Джеймса, он потрясающе летает. Он летает так, будто рожден для этого, будто это в его генах, что, конечно, правда. Очень часто он смотрит на меня и улыбается, а я не делаю вид, что меня это не заводит. Клянусь, эта улыбка меня однажды просто убьет. Он такой сексуальный, и то, как он покрыт грязью и потом делает его только еще привлекательнее. Конечно, когда я подойду поближе и принюхаюсь, я сменю мнение, но издалека это только вызывает миллион гадких мыслей, которые не подходят благовоспитанному префекту, уверена. Думаю, это хорошо, что я точно не самый благовоспитанный префект. Я среди них паршивая овца, но это меня не особо волнует.

Я так сосредоточилась на своих непристойных мыслях, что почти не видела этого или почти не заметила этого.

Бладжер пролетел с огромной скоростью. Его послал Эллиот, и он, наверное, ударил с правильного угла, потому что я никогда не видела, чтобы бладжер так быстро летел. Он пролетел почти через все поле и ударил Джеймса, моего Джеймса, прямо по затылку с громким тошнотворным треском. Даже если бы он сразу не потерял сознания, а я уверена, что он потерял, то ни за что не смог бы удержаться на метле. Кто-то закричал, кажется, Маришка, но я не могла издать и звука. Я беспомощно смотрю, как руки Джеймса отпускают метлу, и он падает почти медленно с пятидесяти футов на твердую, жесткую землю.

Я, наконец, вернулась в реальность, и то, что произошло в предыдущую секунду, словно ударило меня. Я побежала вниз по лестнице почти с той же скоростью, как команда полетела к земле. Про книги я забыла, и меня не волнует ничего, кроме того, что я должна успеть как можно скорее. Это занимает почти вечность, но, наконец, я добегаю до поля и несусь прямо туда, где он лежит неподвижно.

— Кто-нибудь позовите на помощь, — истерически кричит Маришка, спрыгивая с метлы и приземляясь на ноги, а ее метла падает за ней. Я поднимаю голову и вижу, что Джошуа и Эмили уже почти достигли школы, несясь так быстро, как я никогда не видела.

Я задыхалась, когда, наконец, добежала до него, но все-таки смогла прокричать:

— Не трогай его! — и Эллиот тут же отдернул руки. Он бледен, его кожа кажется почти серой. Когда он беспомощно на меня смотрит, в его глазах ужас.

— Мне жаль, — задыхается он, его голос дрожит. — Я не думал, что ударю так сильно, — он выглядит так, будто сейчас расплачется, и я не удивлена, ведь Джеймс — один из его лучших друзей. Но мне сейчас плевать на Эллиота.

Джеймс не двигается. Я даже не уверена, что он дышит. Это как-то нереально, я знаю, что должна сейчас биться в истерике, но не бьюсь. Думаю, я в шоке. Маришка сходит с ума, Эллиота сейчас словно хватит удар, Челси в ужасе. А я просто не могу говорить.

Я осторожно сажусь рядом с ним на колени и молча смотрю на него. Все вроде как что-то говорят, но я едва замечаю. Его тело скрючено, нога определенно согнута не под правильным углом, а рука как-то оказалась под спиной. Его глаза закрыты, и на лице никаких красок. Тонкая ниточка крови течет из его носа в полуоткрытый рот, но ничто из этого не волнует меня. Я пытаюсь этого не замечать, но трава начинает приобретать уродливый багровый оттенок. Мне не надо догадываться почему, ведь его волосы становятся все краснее. Кровь идет откуда-то из задней части головы быстрее, чем это было бы безопасно.

Но я ничего не могу сделать.

Поэтому я сижу здесь, беспомощная и шокированная, и удивляюсь, почему слезы все никак не потекут.

========== Глава 41. Ал. Потрясение и смятение ==========

Когда мне было семь, Джеймс подговорил меня залезть на единственное дерево на нашем заднем дворе, и, когда я, наконец, забрался, он столкнул меня оттуда. Кости срастались два полных боли дня, прежде чем я снова смог ходить, и я был удивлен, что Джеймс еще жив, учитывая, в какой ярости была мама. Но он выжил и с пеной у рта твердил, что это был несчастный случай, не то чтобы ему кто-нибудь поверил, но он держался этой версии. И он хихикал про себя, когда мамы с папой не было поблизости.

И я ему сказал:

— Надеюсь, однажды ты тоже упадешь и покалечишься, тогда я посмеюсь над тобой.

Я хорошо это помню, наверное, потому, что заживание разбитых костей в моей ноге было самым болезненным в моей жизни. Это больно. Ужасно. И я помню, как хотел, чтобы Джеймсу было так же больно, и надеялся, что однажды он тоже покалечится и испытает все это.

Четыре месяца назад я пожелал ему смерти. Глядя прямо в лицо. И думаю, я говорил серьезно, по крайней мере, тогда. Я сказал ему, что хочу, чтобы он умер, и сказал, что ненавижу его. И после того я не сказал ему и больше десяти слов, и ни одно из этих слов не было добрым.

Я точно думал о самых ужасных вещах. То, как я один раз сказал ему это в лицо, не идет ни в какое сравнение с тем, сколько раз я об этом подумал. Мы с Джеймсом никогда не были лучшими друзьями, ни в коей мере, но никогда не было так, как сейчас. Месяцы каждый раз, когда я его видел, мне приходилось бороться с желанием подойти и ударить его. Каждая мысль о нем была злобной и мерзкой, и я даже не чувствовал себя виноватым.

Но сейчас я хотел бы, чтобы ничего этого не было.

Если б я мог вернуться в прошлое, я никогда не сказал бы, что желаю ему смерти. Я бы даже не позволил себе думать об этом. Потому что ужасно желать этого, особенно своему брату. И чувствовал я себя вправе делать это или нет, я никогда на самом деле не хотел, чтобы он умер, по крайней мере, я так не думаю.

Сейчас он лежит без сознания на койке в Святом Мунго с двумя загипсованными ногами, рукой на перевязи, в сотне синяков и с самой огромной повязкой, когда-либо повязывавшейся на чью-либо голову. Он не двинулся ни на миллиметр с тех пор, как его нашли, не открывал глаза и не подавал ни малейшего сигнала, что он понимает, что вокруг него происходит.

А целители говорят, что они даже не уверены, будет ли он когда-нибудь это понимать.

Нет, они не сказали, что не будет, в большей степени, что они понятия не имеют. Он выглядит совершенно хреново, и я не знаю, больно ли ему. Я не знаю, больно ли тебе, пока ты без сознания. Может, он и не без сознания, в конце концов, может, он в себе, и может нас слышать, и понимает, что происходит, просто не может открыть глаз. Тогда, абсолютно уверен, ему больно.

Я был на обеде, когда это произошло.

Это был нормальный вечер, ничего особенного, как всегда. Я сидел с ДжейДи, и он нес какую-то фигню о том, что он запал на Элизабет и собирается попросить ее помочь с «учебой» сегодня вечером попозже. Я полуслушал большей частью потому, что уже слышал все это раньше и совершенно не хотел слушать снова. Но, по крайней мере, я хоть изображал поддельный интерес, потому что он хотя бы хотел со мной говорить. Роуз сидела чуть дальше за столом со Скорпиусом, и они точно не выглядели готовыми встречать новых собеседников, склонившись друг к другу в серьезном, серьезном разговоре. Я изо всех сил старался их игнорировать и не злиться, думая, о чем нафиг таком важном и серьезном они могут говорить, и поэтому пытался отвлечься, восклицая «угу» и «хм» время от времени, чтобы ублажить ДжейДи.

Весь большой Зал был забит, и было так шумно, что вы даже свои мысли не услышали бы, так что я не заметил, что ко мне идет Невилл, пока он не положил мне руку на плечо. Я посмотрел на него и почти сразу понял, что что-то не так. Он выглядел ненормально встревоженным и серьезным.

— Что случилось? — я тщательно оглядел его, пытаясь сообразить.

— Ты должен пойти со мной, — тихо сказал он определенно слишком серьезным для него тоном. — Не знаешь, где Лили?

Я оглядел гриффиндорский стол, но ее там не было. Я поднял голову и посмотрел на него.

— Что происходит?

Он только качнул головой:

— Идем.

ДжейДи смотрел на нас, и, когда я оглянулся, он как бы округлил глаза. Я заволновался, конечно, потому что понятия не имел, что произошло, и скрипел мозгами, пытаясь понять, не сделал ли я чего-то, из-за чего у меня могут быть проблемы. Я ничего не мог придумать… Никто особо не обращал внимания на то, как мы с Невиллом идем к выходу, но я поймал взгляд Роуз. Она с любопытством приподняла брови, и я лишь пожал плечами в ответ. Как оказалось, она приняла это за знак, что произошло что-то ужасное, потому что она тут же встала, бросая свой серьезный разговор со Скорпиусом. Она быстро догнала нас и немедленно спросила, что случилось.

Невилл, наконец, дал прямой ответ, придерживая дверь и проходя за нами в коридор:

— С Джеймсом произошел несчастный случай.

Несчастный случай? Миллион разных вариантов тут же промелькнули у меня в голове, и я пытался понять, какой из сценариев наиболее возможен.

— Какой несчастный случай? — резко спросила Роуз. — Квиддич?

Невилл кивнул, его лицо было мрачным и серьезным. Я не понял, что в этом нафиг особенного? Я имею в виду, на квиддиче постоянно случается всякое, это обычное дело.

Он ничего не сказал, только молча повел нас в больничное крыло. Я продолжал поглядывать на Роуз, которая или пожимала плечами, или качала головой в ответ. Было видно, что она больше встревожена потенциальным несчастьем, чем я, потому что она абсолютно ничего о квиддиче не знает. Люди не травмируются на квиддиче серьезно, а, если и травмируются, магией можно залечить любую травму почти моментально. Я не видел в этом ничего особенного.

Когда мы дошли до больничного крыла, вся команда стояла снаружи. Они не говорили и не переговаривались друг с другом; они просто стояли и выглядели очень опечаленными. Я посмотрел на Роуз, чтобы увидеть ее реакцию, но она смотрела в другую сторону, на Кейт, которая стояла, прислонившись к стене и закрыв глаза. Она выглядела так, будто ее сейчас стошнит, и, словно почувствовав на себе наши взгляды, она открыла глаза и посмотрела на нас.

— Что случилось? — повторил я уже, наверное, в миллионный раз. Это что-то серьезное? Это точно не первый раз, когда Джеймс травмируется на квиддиче, почему все ведут себя словно на похоронах?

Никто не ответил, к удивлению, и Невилл просто открыл дверь в лазарет. Я не хотел, но начал немного волноваться. Во-первых, я явно был не первым (и даже не сотым) человеком, которого Джеймс захотел бы увидеть, учитывая, что мы месяцами не разговаривали. Не говоря уже о том, что все вели себя так странно, что я нервничал сильнее, чем мне хотелось бы.

Я увидел причину всей странности, как только вошел в дверь.

Здесь было намного больше народу, чем просто школьная медсестра, и все столпились вокруг одной кровати. Они оглянулись, когда мы вошли, и мадам Помфри повернулась к нам с таким видом, словно хочет нас убить, и прикрикнула, приказывая держаться подальше. Она была страшной старухой, и я думаю, что мы не первые студенты, которые пытались войти, хотя мы первые, кого привел учитель. Она расстреляла Невилла взглядом.

— Никаких студентов, — твердо сказала она, и ее тон не оставлял надежды на возражения, но Невилл стоял на своем:

— Они подождут приезда родителей, — его голос тоже не давал пространства на споры.

— Невилл, что происходит? — спросила Роуз, выгибая шею, чтобы разглядеть, что там, за людьми. Это было невозможно.

Невилл выглядел сомневающимся — то ли рассказать нам что-то, то ли нет.

— Джинни уже едет, просто оставайтесь здесь и посидите, пока она не приедет, — он подтолкнул нас к ряду откидных стульев у дальней стены. — Я попытаюсь найти Лили, просто оставайтесь здесь и держитесь подальше, хорошо?

Я кивнул, но Роуз с подозрением сузила глаза. Она пошла со мной к стульям все же, и мы сели. Невилл с секунду разглядывал нас, а потом ушел.

— Какого черта? — спросила она, недоверчиво глядя на меня. Я ничего не сказал. Я пытался не пугаться, но какой-то узел у меня в животе заставлял дергаться. Что-то было не так, и это было очевидно.

Роуз нельзя было так просто усмирить, так что она решила встать, забралась с ногами на стул и посмотрела поверх голов людей, столпившихся вокруг кровати Джеймса.

— Роуз Уизли, немедленно спускайся со стула, или я так быстро вышвырну тебя отсюда, что у тебя голова закружится! — мадам Помфри испепеляла ее взглядом, но, зная Роуз, я ожидал от нее какой-нибудь дерзости в ответ. Но она этого не сделала. Она просто слезла со стула и села, ее лицо было пустым.

— Что там? — спросил я, когда Роуз села рядом со мной.

— Там много крови, — тихо прошептала она, и потому, как она это сказала, я понял, что это должно быть плохо.

Много крови.

Что-то было серьезно не так, это было ясно с того момента, как Невилл вошел в Большой Зал. Взгляды всех членов команды, не говоря уже о Кейт. И теперь Роуз это подтвердила.

Двери снова распахнулись, и все оглянулись, чтобы увидеть, кто ворвался. Это была моя мать. Она была в панике, и очень торопилась, и тут же бросилась к группе людей, игнорируя, или скорее не замечая, меня и Роуз. Один из мужчин, которого я не знал, попытался ее остановить, но он был недостаточно скор, и она протолкнулась сквозь людей, закрывающих Джеймса.

— О господи!

Ей больше ничего не нужно было говорить. Я слышал по тому, как задушено звучал ее голос, что что-то точно не так, и я устал от того, что ничего не знаю и не вижу сам. Я прошел через комнату, пока никто не видит, и протолкнулся туда, где стояла мама.

И тогда я все увидел сам.

Джеймс был покрыт кровью и синяками. Он лежал на животе, пока они что-то делали с его ужасной зияющей раной на затылке, откуда все еще текла кровь, несмотря на то, что почти десять человек пытались ее остановить. Я понял, что незнакомые люди были со скорой помощи Святого Мунго, чего я раньше никогда не видел в Хогвартсе. Его ноги выглядели сломанными, но к ним еще никто и не прикоснулся; все были сосредоточены на его голове.

Мама выглядела так, будто сейчас упадет в обморок, и на секунду мне показалось, что упадет. Она, наконец, заметила меня, когда я замер и уставился на кровать, где лежал мой брат. Увидев меня, она словно тут же выпала из внезапного шока, и сразу же схватила меня, и развернула, словно пыталась закрыть от меня то, что я уже видел. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но что — понятия не имел, потому что мама меня тут же оборвала.

— Уведи ее отсюда! — она дико уставилась на Невилла, который только что вернулся с Лили. Лили выглядела растерянной и перепуганной, и было видно, что она на грани истерики. Но Роуз уже пробежала через всю комнату и вытолкнула ее из палаты, прежде чем та что-то сказала.

Невилл посмотрел, как они ушли, и подошел туда, где мы стояли. Мама покачала головой в неверии.

— Невилл, что случилось?

Невилл выглядел таким же растерянным, и он сам беспомощно покачал головой:

— Я не знаю. Его ударило по голове, и он упал. Они хотят забрать его в Святой Мунго, когда остановят кровь.

Я задался вопросом, с какой высоты он мог упасть, чтобы так страшно покалечиться. Или как сильно должен был ударить бладжер.

Мама все еще выглядела близкой к обмороку, и она очень тихо задала следующий вопрос:

— Ты сказал Гарри?

Если бы я так не волновался о том, что мой брат, возможно, умирает, я бы заметил тогда тень грусти в ее тоне.

Невилл снова покачал головой:

— Я пытался, но не смог его найти. Я говорил с Гермионой, она сказала, что попытается его поискать.

Мама кивнула.

— В командировке. Я думаю.

В воздухе повисла неловкая тишина, и Невилл почувствовал себя особенно не в своей тарелке. Наконец, мама взяла себя в руки, так как она выпрямилась и придала своему голосу самый деловой тон.

— Ал, почему бы тебе не выйти и не поискать свою сестру? Его скоро заберут в Мунго.

Я не спорил. Я вышел в коридор, подальше от неловкости, подальше от мамы и Невилла. И подальше от Джеймса. Я больше не хотел на него смотреть.

Я все еще не хочу на него смотреть. Я ненавижу Святой Мунго и всегда ненавидел. Он навевает на меня плохие мысли, и меня всегда передергивает, когда я здесь. Джеймс все еще лежит без сознания, но теперь он перевязан, а его сломанные кости зафиксированы. Нет никаких следов того, что ему становится лучше, и становится все яснее, что никто не знает, когда — если будет это «когда» — он очнется.

Мама провела последние три часа, превращаясь из полностью собранной и деловой в совершенно беспомощную, и обратно. В одну минуту она выкрикивает распоряжения, в другую — падает на стул и всхлипывает. Лили тоже в истерике, и я не думаю, что она переставала плакать хоть на секунду после того, как мы сюда прибыли. Собралась почти вся семья, и все они старались утешить маму, хотя она едва реагировала. Единственный человек, которому она вроде ответила, была бабушка, которая смогла увести ее наверх выпить кофе.

А папы все нет.

Тетя Гермиона, наконец, нашла его час назад, он работал во Франции. Она сказала ему, что случилось, и он уже в пути. Это не займет много времени, я надеюсь, только для осмотра на магической таможне и все. Я надеюсь, он торопится, потому что у меня ужасное чувство, что я должен что-то делать, а я не знаю, что.

Фред падает на сиденье рядом со мной и предлагает половину бутерброда, который он купил в кафе. Я взял его, хотя ни капли не голоден. Уже поздно, но я не устал. Я не уверен на самом деле, что могу сейчас испытывать хоть какие-то нормальные человеческие чувства.

— Ты в порядке, приятель? — спросил он, глядя сбоку, как я бессознательно жую мясо и хлеб.

Я пожал плечами, удивляясь, почему он думает, что ему так важно поговорить со мной. Возможно, ему меня жаль, но я ожидал, что он должен был быть ко мне более раздраженным. Они с Джеймсом так же близки, как мы с Роуз. Определенно, он был на стороне Джеймса всю эту историю, и я уверен, он думает, что я ужасный человек, который во всем виноват. Может, он и прав.

— С Джеймсом все будет хорошо, — сказал он мне, и я спросил себя, почему он так в этом уверен. Он действительно выглядит так, будто верит всему, что говорит. — Ни за что на свете этот парень не пропустит матч со Слизерином.

Я пытаюсь улыбнуться, но это тяжело. Это было бы лучшим способом пробудить его от комы — напомнить про предстоящий матч. Может, кто-то должен сказать об этом целителям.

— Я думал, его девушка придет, — продолжает он, не обращая внимания, что я не отвечаю. На этот раз я ответил.

— Ее не пустили. Она пыталась, но ее оставили в школе.

Фред кивнул:

— Она должно быть сильно волнуется.

— Она видела, как это произошло.

Мы просто сидим после этого, жуя каждый свою половину несвежего сэндвича, погруженные в свои мысли.

— Папочка!

Я поднял голову, когда Лили практически завизжала и спрыгнула со своего стула, чтобы пробежать через всю комнату ожидания к папе, который только вошел. Она кинулась на него, и он обнял ее, одновременно задавая дедушке миллион вопросов. Я не обращаю внимания на то, что говорят, я просто рад, что он, наконец, приехал. Он выглядит страшно растерянным, и на его лице написано ужасное беспокойство. Все остальные молча смотрят, прислушиваясь, думаю.

Спустя несколько секунд возвращаются мама и бабушка. Они обе остановились, когда увидели, что папа пришел, и интересно, чувствуют ли все остальные в кромнате немедленно установившееся напряжение, как его почувствовал я. Мама и папа не отрываясь смотрят друг на друга, а потом, словно они умеют читать мысли друг друга, одновременно выходят в коридор.

Никто ничего не говорит, и на несколько минут в комнате ожидания устанавливается тяжелое молчание, и мы просто смотрим друг на друга. Я оглянулся на Лили, которая нервно встретила мой взгляд. Она выглядит усталой и расстроенной, и я ее понимаю. Я думаю, ей надо прилечь, но я не знаю, захотят ли мама с папой, чтобы она осталась или вернулась в Хогвартс. Не говоря никому ни слова, я выхожу в коридор следом за родителями, чтобы спросить, не хотят ли они, чтобы я увез Лили в школу.

— Ал, — это бабушка пыталась остановить меня, положив руку на плечо. Я не обратил внимания и просто вышел, открывая дверь и проскальзывая в коридор. Я сразу же остановился, и моя рука все еще держит дверь. Мама с папой дальше по коридору, и ни один из них не оглянулся на меня, когда я вышел.

Мама снова плачет, на этот раз сильно, и обе ее руки обернуты вокруг шеи папы, а он прижимает ее лицо к своей груди. Он опирается спиной о стену и обеими руками обнимает ее за талию, его голова склонена к ней, и он что-то шепчет ей на ухо, поднимая одну руку и проводя ею по ее волосам.

Я неподвижно стою здесь и молчу, глядя на них. Я понимаю, что вторгаюсь в очень личный момент, и я знаю, даже не задавая вопросов, что это что-то серьезное и что-то интимное, что-то, что между ними. Но все равно. Прошли месяцы, когда я последний раз видел, чтобы они были так добры друг к другу. И, увидев это сейчас, я испугался.

Я забываю, зачем пришел, и поворачиваюсь, чтобы войти в комнату ожидания. Я сел в дальней стороне комнаты, в одиночестве. Это смешно. Я чувствую себя как в какой-то альтернативной вселенной, типа того, как будто все вокруг ненастоящее. Я не понимаю, как это могло случится.

Джеймс не должен был покалечиться. Джеймс — это Джеймс, бога ради. С ним никогда не происходит ничего плохого, у него все есть, и он во всем хорош. Такие вещи не происходят с Джеймсом. И почему я был таким придурком весь год? Что если он не в порядке? Что если я никогда этого не исправлю?

Что если моя семья действительно разваливается?

Я даже не понимал, что плачу, пока не почувствовал вкус слез на своих губах.

========== Глава 42. Джеймс. Забытье ==========

Боль.

Это все, что я заметил. Боль. Везде. В руках, в ногах, в груди и в спине. И в голове. Особенно в голове. Я чувствую себя так, словно кто-то колотит моей головой о бетонный пол снова, и снова, и снова.

На секунду мне показалось, что я мертв. Я пробудился от чего-то, и понятия не имею, где я и как там оказался. Я ничего не вижу, но знаю, что я не в своей постели. Если бы я был в своей постели, подушка была бы мягче, одеяло теплее, и рядом была бы Кейт. А ее точно нет. Подушка жесткая, я замерз, и нет, рядом со мной не свернулась калачиком красивая девушка.

Наверное, я умер, и это ад.

Меня словно ударила мысль о том, что я ничего не могу увидеть. Может, слепота и боль — две части ада. Я не думаю, что даже верил в ад, по крайней мере, до сих пор. Я хочу оглядеться и посмотреть, где я и что тут делаю, но не могу. Все вокруг меня черное. И боль, пульсирующая в каждом сантиметре моего тела, дает мне мало надежды сконцентрироваться на чем-то другом.

Итак, следующий вопрос: как я умер?

Я напряг мозг, чтобы вспомнить, но бля, даже думать больно. Я чуть не рассмеялся, когда подумал, что сказала бы Роуз, если бы это услышала, но я, конечно, не смеюсь, потому что даже не вижу, так что уверен, я не смогу смеяться и говорить. Как это произошло? Я помню, что был на уроке, и на меня ворчал Флитвик… Помню, немного поспорил с Кейт, или, вернее, она поспорила со мной. Помню, что пошел на квиддичную тренировку. Квиддич. Ну конечно. Очевидно, вот что случилось. Я, наверное, упал с метлы.

Но я много раз падал с метлы, и до сих пор еще ни разу не умирал.

Может, я не мертв. Может, я сильно ударился и отрубился. Да, вот, наверное, так. Это объясняет и странную кровать, я, наверное, в больничном крыле. И да, я уверен, что это гипс на моих ногах. Но у меня нахер так кошмарно болит голова. Это облегчение — осознать, что я не ослеп. Я просто не могу открыть глаза, потому что явно без сознания. Лучше так, чем мертвым, по крайней мере.

— Невилл отправит Лили и Ала назад после обеда.

Я легко узнал голос. Это мама, и вслед за ее замечанием слышно щелканье двери, так что, думаю, она вошла. Я узнал и голос, ей ответивший, и, признаюсь, я немного шокирован.

— Они не могут оставаться тут после ужина. Им пора снова начать нормально спать.

Папин голос раздается слева, в противоположном направлении от маминого голоса и звука закрывающейся двери. Это значит, что он уже был здесь, ждал, когда я проснусь. Их голоса не звучат грубо, или раздраженно, или злобно, или какие там есть еще наречия, чтобы описать то, как они последние несколько месяцев друг с другом говорили. Интересно, что происходит.

— Какие-нибудь изменения? — спрашивает мама и, судя по направлению ее голоса, она идет через комнату туда, где папа.

— Нет, никаких.

— Возьми. Черный кофе и черничный кекс, — она принесла ему его любимый завтрак. Может, он отравлен?

— Спасибо. Ты поела?

— Я не голодна.

— Джин… Тебе надо поесть хоть что-то, — Джин. Он не зовет ее Джин, когда зол на нее. И он волнуется о том, что она не ест. — На, возьми половину.

Она вздыхает, но сдается.

— Хорошо, — наверное, кекс не отравлен.

Это странно. Они были почти нормальные. Я решаю попытаться открыть глаза, но это совершенно невозможно. Больно слишком уж хреново. А-а-а-а…

— Ты это слышал? — мамин голос тут же посерьезнел и встревожился. Я чувствую, что она возвышается надо мной, хоть и не вижу ее.

— Он что-то сказал? — папин голос рядом с ней. Они оба теперь стоят. Это странно, как я могу определить это только по тому, как они говорят, но это довольно круто.

И все равно, я немного удивлен, что я, оказывается, что-то сказал или издал какой-то звук. Я не собирался, и интересно, что это было.

— Джейми? — голос мамы был тише, это почти шепот. Она кажется такой встревоженной, что я даже почти не злюсь, что она зовет меня Джейми. Я чувствую кончики ее пальцев на своем лице, и она проводит ими по моему носу, потом по щеке, под глазом. — Джеймс, милый, ты меня слышишь?

Я никогда не слышал ее такой раньше, во всяком случае, не со мной. Обычно она не такая нежная и мягкая, по крайней мере, не была с тех пор, как я подрос. Это довольно мило, и я жалею, что ей приходится так беспокоиться. Я хочу ей ответить, но мое горло слишком пересохло, и я не могу понять, как заставить губы двигаться.

— Он что-то сказал, — голос отца звучит почти как мамин — нервный и шепчущий, но с оттенком надежды.

Но все-таки, что нахер я сказал? Они-то что-то слышат.

— Джеймс, — мама, похоже, боится надеяться, но явно проваливается в этом.

Мне действительно жалко, что она так обо мне беспокоится, так что я борюсь со всей болью (и блядь нахер, ее много) и заставляю свой рот шевелиться.

— Шосчилось?

Это все, что я смог выдавить, но даже это было большим достижением. Моя голова аж загудела в ответ, и я мог бы закричать от боли, если бы мог заставить свой рот открыться.

— Он спросил, что случилось, — объяснил папа, в его голосе облегчение. Я впечатлен, что он понял мой изломанный вопрос, но он прав, это я и спрашивал. Так что — очко в пользу папы.

Пальцы мамы все еще на моей щеке, и она передвигает их, чтобы провести вдоль линии роста волос. Я знаю, она пытается быть нежной, но даже самое легкое прикосновение отдается жуткой болью, и я внутренне вздрагиваю, но уверен, что эта реакция не отражается на моем лице, потому что она не останавливается.

— Может, нам стоит позвать целителей? — предлагает папа, но я едва слышу его, потому что его голос так тих, и, когда мама отвечает, ее голос так же тих.

— Пока нет. Еще несколько минут побудем с ним наедине.

И тогда я чувствую на себе вторую ладонь, которая потяжелее, но она не трогает мою щеку или лоб, а ложится на мамину руку и оттягивает ее. Даже без сознания я чувствую изменение в воздухе. Я не знаю, должен ли разозлиться, расслабиться или испугаться. Я просто рад своей временной слепоте.

Я ничего не слышу несколько секунд, только учащенное дыхание. А потом я слышу такое, что в нормальных условиях заставило бы меня блевануть:

— Я скучаю по тебе, Джин, — звучит так тихо, что я еле слышу, но недостаточно тихо.

— Скучаешь?

Кто-то громко сглатывает (наверное, я — пытаюсь удержаться от рвоты).

— Каждый день.

Ох, гадость! Я снова внутренне содрогаюсь, но определенно делаю это слишком сильно, потому что что-то словно колотит меня по затылку. И это худшая боль, что была за всю мою жизнь, она проходит сквозь голову и достигает пальцев ног.

Твою мать!

Родители шокировано смотрят на меня, и у них уходит секунда, чтобы выйти из того, чем они там занимались. Они держатся за руки, но выпускают их, когда оба оборачиваются и бегут ко мне. Мама дерьмово выглядит, как будто она плакала часами, или не спала целыми днями, или и то, и другое.

Подождите.

Кажется, мои глаза открыты, раз уж я могу их видеть. Это значит, что я очнулся. Что значит, что… Где я, черт возьми?

— Ох, бля… Твою мать! — боль, господи, это больно.

— Ох, Джеймс, — мама выглядит так, будто сейчас снова расплачется. — Иди, позови целителя! — быстро сказала она папе, не отворачиваясь от меня. Он выбегает, и мама склоняется надо мной, проверяя что-то, понятия не имею что. — Ты в порядке? — задушено спрашивает она.

— Это нахер больно! — раздраженно сказал я, желая снова вернуться в слепоту, потому что, когда глаза открыты, боль увеличивается раз в десять. — Какого черта произошло? — мое горло пересохло, и слова звучат хрипло.

— Ты травмировался на тренировке. Бладжер ударил тебя по голове, а потом ты упал. О боже, я так испугалась…

Моя голова меня убивает, и я двигаю рукой, чтобы проверить, но обнаруживаю, что рука привязана. В раздражении я тяну ее, но мама меня останавливает, приподнимая другую мою руку. Эта не привязана, так что я приподнимаю ее и проверяю рану. Все, что я чувствую — это бинты, хотя и очень толстые бинты, которые явно обернуты вокруг всей моей головы. Это должно быть очень плохо.

— Кто меня ударил? — спросил я, нахмуриваясь в попытке вспомнить.

Мама как-то грустно мне улыбается.

— Эллиот. Это был несчастный случай.

Эллиот. Ха.

— Гребаный пидор, — дождись только, когда я выйду.

— Джеймс! — я смотрю на нее, удивляясь. Она что, серьезно собирается отчитать меня за мой язык, когда я полумертвый? Она не отчитывает, просто качает головой и немного выдыхает, явно давно затаив дыхание.

— Где я вообще? — спросил я, все еще раздраженный по большей части всей жизнью.

— Святой Мунго. Им пришлось доставить тебя сюда.

— Как долго я так лежал?

— Три дня, — тихо сказала она, и у меня появилось чувство, что, когда прошло три дня, люди начали сдаваться.

— Боже, где папа? Мне кое-что нужно, — я неудобно свернулся, но только для того, чтобы получить очередную порцию боли в моей голове. — Блять! — я закрыл глаза, но это не помогло.

— Папа здесь, — сказала мама, и я услышал шаги, снова входящие в комнату. Я открыл глаза и увидел, что она тянет его ко мне.

— Что нужно, дружище? — спросил он, и я с удивлением вижу, что даже он выглядит испуганным и в то же время расслабившимся.

— Скажем им, чтобы дали мне какую-нибудь нахрен хрень, — выкрикиваю, снова зажмуривая глаза. — Я дышать не могу, ужасно больно.

И это правда. Когда я дышу, болит грудь, от чего еще сильнее болит голова, и это нахер убивает меня!

Папа исчезает секунд на тридцать, и, когда на этот раз возвращается, с ним несколько человек. Вот так вот, есть несколько положительных сторон в том, чтобы быть Поттером, когда половина мира боится твоего отца и говорит: «Откуда?», когда папа велит: «Прыгай». Женщина, у которой на бейдже написано «Мирна», запрокидывает мою голову и заливает мне в глотку зелье, по вкусу напоминающее старые носки. Я борюсь с поднявшимся приступом тошноты, чему я рад секунду спустя, когда оно сразу же начинает действовать. Блаженное онемение растекается по всему моему телу, и мне тут же стало спокойнее и намного веселее. На самом деле, я чувствую себя так, будто покурил что-то совершенно отличное. Хотелось бы, чтобы у меня было что-то покурить. Где, черт побери, Эллиот?

Следующая пара часов проходит быстро, и я не обращаю внимания ни на что и ни на кого. Целители проводят на мне уже миллионный тест, и один из них был довольно позорный и задевающий самолюбие, но мне даже плевать. Все кажется спокойным и мирным, и я это принимаю, думая, что, может, все не так уж и плохо, в конце концов. Люди слушаются каждого моего слова, приносят мне еду и все, что я попрошу. Вообще-то это даже круто. Становится все лучше и лучше, потому что они продолжают и продолжают заливать мне в глотку зелье так часто, что я даже уже перестал замечать мерзкий вкус.

Мама и папа носятся вокруг меня и не спорят друг с другом. На самом деле, они довольно милы, хотя это и немного неловко. Но я всего этого не замечаю, а сижу и думаю, смогу ли взять с собой немного этого зелья в школу, чтобы попытаться распознать его ингредиенты. Это определенно лучшая штука во всей вселенной. Уверен, Роуз разберется, она хороша в такой херне. Я поймаю ее в один из тех дней, когда она не будет меня ненавидеть, хотя это будет нелегко. Но ее будет легче уговорить, если я смогу дать ей попробовать. В конце концов, она может быть раздражающе умной, но она явно не совершенство, и у нее есть задатки плохой девочки. Если мы начнем варить эту херню в школе, мы просто разбогатеем.

Мои мысли прерваны легким стуком в дверь. Папа открыл ее, и в палату медленно вошла Кейт. Слава богу. Как бы мне ни нравилось, что меня балуют, я рад видеть кого-то младше тридцати пяти. Особенно, если это Кейт, и черт, она выглядит шикарно.

Она выглядит напуганной и настороженной, и быстро и нервно мне улыбается, прежде чем повернуться к моим родителям.

— Здравствуйте. Я Кейт, — она сглатывает и пытается им улыбнуться, но у меня ощущение, что она почему-то перепугана до смерти. — Профессор Лонгботтом разрешил мне прийти во время обеда, если вы согласны, конечно.

— Конечно, — ласково говорит мама. Она улыбается мне и говорит:

— Просто позови, если что-то будет нужно. Мы будем в коридоре.

Я киваю, желая, чтобы они поторопились и, наконец, оставили меня с Кейт. Кейт такая миленькая, когда нервная и напуганная. Кейт. Да, Кейт. Они, наконец, уходят, закрывая дверь за собой, и Кейт стоит в другом конце комнаты и смотрит на меня.

— Кейти, — сказал я, улыбаясь ей, последняя порция зелья все еще действует, и все вокруг просто прекрасно.

Она подходит к моей постели и стоит рядом, разглядывая меня. Ее лицо все еще встревоженное, и она кусает нижнюю губу. Я хочу, чтобы она подобралась поближе, чтобы я мог укусить эту губу.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросила она.

— Великолепно, — честно ответил я.

— Тебе не больно?

— Я вообще ничего не чувствую, — серьезно сказал я. — Ты могла бы шлепнуть меня по лицу, и я бы не почувствовал.

— Мне проверить эту теорию? — она приподняла брови, и я ей усмехнулся.

— А ты хочешь?

Она лишь качает головой и склоняется надо мной.

— Нет, — и потом она целует меня, сначала очень нежно, и видно, что она боится причинить мне боль. Это не больно, совсем нет, и я целую ее в ответ, раздраженный тем, что у меня работает только одна рука. Но все равно я хватаю ее затылок и притягиваю ближе, из-за чего она теряет равновесие и падает вперед. Она успевает выровнять свое тело надо мной на вытянутых руках по обеим сторонам моего тела.

— Я не хочу сделать тебе больно, — сказала она, отстраняясь немного, чтобы посмотреть на меня. Я притягиваю ее назад здоровой рукой.

— Это не больно, — обещаю я. Ее волосы такие мягкие, и ее рот на вкус просто потрясающ, как корица и шоколад. Черт, Кейт и зелье — как раз то, что нужно для полного экстаза.

— Твои родители прямо за дверью, — говорит она сквозь сбившееся дыхание, когда я здоровой рукой чуть задираю ей голову и целую ее подбородок.

— И что? — кожа на ее шее такая же вкусная, как и рот, но она, наконец, отстраняется и садится на краю постели, убирает мою руку от своего лица и кладет ее себе на колени.

— Джеймс, ты уверен, что в порядке?

— Я клянусь, я шикарно себя чувствую, — я улыбаюсь ей во весь рот, потому что знаю, как на нее это действует. — А теперь ты здесь, и все просто идеально.

— Джеймс…

— Ш-ш, — я высвобождаю руку из ее хватки и провожу пальцем по ее губам. — Ты такая красивая.

Кейт смеется.

— Ты полностью обдолбанный, да?

— Немного есть, — смеюсь я, и она закатывает глаза. — Отличная хрень.

— Что это? — она берет пустой флакон со столика у кровати и разглядывает его.

— Не знаю, но это просто фантастика. Когда мы вернемся в школу, — я останавливаюсь, потом указываю пальцем на свою грудь, — когда я вернусь в школу, я стащу с собой немного. Потом мы заставим мою кузину разобрать это на компоненты, а потом начнем варить. И мы станем охрененно богатыми.

— Так теперь ты хочешь стать наркоторговцем? — она поднимает брови, а я радостно пожимаю плечами.

— Где Эллиот, кстати?

Кейт серьезнеет на глазах:

— Наверное, где-то пытается самоубиться.

— Хочет меня опередить, значит.

Она хмурится:

— Люди действительно беспокоились. И Эллиоту было очень плохо. Я имею в виду, все думали, что ты умрешь.

Я закатываю глаза:

— Ты ведь знаешь, что этот гаденыш так легко не отделается.

Кейт ничего не говорит, только смотрит на свои колени.

— А ты беспокоилась? — осторожно спрашиваю я и смотрю ей в лицо, изучая ее реакцию.

— Я боялась.

— Не бойся, — отвечаю я, внезапно ощущая дремоту. — Я еще жив, и теперь мы можем пожениться.

Она напрягается, все ее тело напрягается, и она смотрит на меня широко открытыми глазами.

— Джеймс, — резко говорит она, и я просто улыбаюсь, развлекаясь ее реакцией.

— А что? Ты не хочешь за меня замуж?

— Перестань.

Я хватаю ее руку, борясь со своими тяжелеющими веками.

— А если бы у меня было кольцо? — нетвердо спрашиваю я. — И я надел бы его сюда? — я натягиваю воображаемое кольцо на ее безымянный палец и оцепенело слежу за ее реакцией.

Она просто в ужасе.

Я больше не выдерживаю и хихикаю.

— Ты ведь знаешь, что я нахрен обдолбан сейчас, а?

Кейт выдергивает руку.

— Да, — резко говорит она. — А теперь хватит.

— У меня нет кольца.

— Хорошо.

Я не могу не начать улыбаться снова, мне это ужасно нравится.

— Не сегодня, во всяком случае.

— Спи, Джеймс, — она встает, и мои глаза тут же закрываются. — Мне пора назад в школу.

Я не могу думать твердо и борюсь со сном, собрав до капельки всю свою волю. С закрытыми глазами я протягиваю к ней руку.

— Стой.

— Хм? — тихо спрашивает она, беря меня за руку и дожидаясь ответа.

Я не очень помню, что хотел спросить, поэтому улыбаюсь и говорю:

— Поцелуй меня.

Даже с закрытыми глазами я чувствую, как ее решимость рушится, и она наклоняется, чтобы нежно меня поцеловать, едва провести своими губами по моим. Это великолепно.

— Кейт? — пробормотал я, когда она отстранилась и выпрямилась. Она ничего не говорит, и я просто бормочу, глаза открыть уже больше невозможно. — Я люблю тебя.

Я слышу, как она вдыхает, но это последнее, что я помню. Я засыпаю, прежде чем она что-то отвечает.

И у меня самые лучшие сны за всю мою жизнь.

========== Глава 43. Роуз. Некоторые уроки лучше не учить ==========

Скорпиус расстроен.

Он расстроен уже несколько дней, и каждый раз, когда я пытаюсь поднять ему настроение, он резко мне отвечает и тут же извиняется двадцать секунд спустя. Всегда. Я не знаю, почему он постоянно извиняется, может, мне стоит спросить своего терапевта, вдруг она обнаружит тут какие-нибудь глубоко захороненные детские психологические комплексы. Я начинаю понимать, что у Скорпиуса таких полно.

Причина его расстройства в том, что его дед написал ему письмо, где практически отрекался от него и говорил, какое он ужасное разочарование. Его дед сказал, что он даже «грязнее» меня, потому что у меня, по крайней мере, есть оправдание, учитывая, что я «родилась в мерзости». Но Скорпиус… Ну, Скорпиус добровольно соглашается на эту мерзость. Не думаю, что это было мое дело, но, когда Скорпиус прочитал письмо за завтраком, он выглядел просто раздавленным, и я выхватила его из его рук и прочитала, прежде чем он успел меня остановить. Оно было несколько богато на прилагательные, многие из которых относились ко мне. Даже трудно разобрать, какой из моих грехов наихудший: то, что моя мать маглорожденная, или, что я Уизли. И то, и другое кажется преступлением, заслуживающим смерти в его кодексе. Я была шокирована, если говорить мягко, во многом больше потому, что я представить себе не могу, чтобы мои бабушка с дедушкой были ко мне так жестоки, как он к Скорпиусу. И я не могу представить, чтобы они хоть о ком-нибудь так говорили, как он говорил обо мне, даже о своем худшем враге, не то, что о незнакомом подростке.

Когда я закончила, то просто сидела и пыталась все осознать. Когда я не ответила сразу, Скорпиус тут же начал долго извиняться. Ну конечно.

— Тебе-то за что извиняться? — выплюнула я, и мой голос был жестче, чем мне хотелось. — Не ты его написал.

Когда я увидела его лицо, то почувствовала вину и заткнулась. Я не знала, что еще сказать, так что мы просто неловко сидели некоторое время, а потом разошлись в разные стороны на уроки. И я больше об этом не упоминала. Во всяком случае, не ему. Я не могла выбросить это из головы, и даже хоть и пыталась, не могла об этом не думать, я была на этом зациклена. И пару дней между нами со Скорпиусом все было как-то странно. Мы пытались притворяться, что письма не было, но, конечно, мы оба знали, что оно было. Так что я сделала то, что мне и присниться за миллион лет не могло.

Я написала маме, чтобы получить совет о мальчике.

Я решила, что это не навредит, учитывая, что она единственная в нашей семье, кто не совсем против меня и Скорпиуса. Не то чтобы она обожала эту идею или типа того, но она, во всяком случае, не собирается меня за это убивать. Она более спокойная, чем другие, которые родились с уизлевским буйным темпераментом. Она более логична и яснее смотрит на некоторые вещи, чем, ну, например, папа. Так что, хотя она на сто процентов смехотворна и раздражает большую часть времени, в ней есть некоторые хорошие черты.

Так что я написала ей, и детально все расписала: от того, что Люциус Малфой сказал обо мне, до того, что он сказал о ней и об остальной семье. Я так же в деталях описала, как он говорил со Скорпиусом, и как зло и жестоко это было. Я сказала ей, как странно мы себя теперь ощущаем, и спросила, что мне теперь делать. Не говоря уже о том, что она уже предупреждала меня, каков Люциус Малфой и насколько он ужасен. Я не ожидала немедленного ответа, учитывая, что выборы уже через три недели и вдобавок Джеймс все еще в больнице, что отнимает у нее огромную кучу времени. Но я получила ответ следующим же утром.

Сказать, что я была удивлена, было бы большим преуменьшением.

Роуз,

Прежде всего, я хочу сказать, как я рада, что ты решила поделиться этим со мной. Я знаю, что это, наверное, что-то, что ты предпочла бы решить самостоятельно, и это, естественно, понятно. Но, тем не менее, я хочу, чтобы ты чувствовала себя спокойно, сознавая, что ты всегда можешь обратиться ко мне, если тебе будет нужна помощь. Я обещаю, что не буду испытывать твою самостоятельность и никогда не буду осуждать тебя или говорить, как ты должна жить. Поверь мне, как бы мне не хотелось сказать тебе, что делать и когда именно это следует сделать, я предпочту, чтобы ты сама принимала решения и делала выбор.

Я могу быть только благодарна за то, что ты живешь в мире, где хотя бы имеешь шанс познакомиться со Скорпиусом Малфоем. Если бы все пошло не так, это не было бы возможным. Я знаю, что мы с твоим отцом не слишком много говорили о нашем детстве, но мы много лет назад решили попытаться защитить вас от всего плохого, как только возможно. Но теперь я начинаю понимать, что, скрывая от вас все это, мы неожиданно для себя заставили вас поверить, что все это неправда. Теперь ты старше и мудрее, и я уверена, что ты справишься, когда узнаешь правду.

В то время, когда мне было восемнадцать, я даже не была допущена к школе. Я не планировала этого в любом случае, потому что нас ждали более важные дела. Гарри собирался уйти, и мы с твоим отцом последовали за ним. Но даже если бы я захотела вернуться в школу на свой седьмой курс, я не смогла бы. Был издан закон, который запрещал маглорожденным посещать Хогвартс и требовал, чтобы все маглорожденные зарегистрировались в министерстве магии. Если они не могли представить ни одного близкого родственника-волшебника, их признавали виновными в «краже сил» и сажали в Азкабан. Конечно, мы обе с тобой понимаем, что идея о «краже сил» просто глупа, но министерство в то время было более чем несколько коррумпировано. В том возрасте я не могла и представить более ужасного будущего, чем работа в министерстве, а потом министра убили, и все стало еще хуже. Я не зарегистрировалась, поэтому, сбежав с Гарри и твоим папой, я нарушила закон. Некоторые недавние статьи упоминали об этом, но, конечно же, не рассказывали полной истории.

Одним вечером нас заметила группа Егерей, они были наняты министерством для поимки беглых маглорожденных и «предателей крови». Я смогла несколько замаскировать Гарри, но они узнали меня, и нас всех троих отправили к Малфоям. Люциус и его жена были там, ее сестра была там, и Драко был там. Теперь, я думаю, очень важно разъяснить тебе, какого рода отношения связывали нас троих с отцом Скорпиуса. Это было больше, чем просто школьная перебранка, у нас намного больше оснований для взаимной неприязни. Драко Малфой был самым отвратительным ребенком, которого я когда-либо встречала за всю свою жизнь, о чем я говорю со стопроцентной честностью. Он был высокомерным, злобным и горделивым до бесконечности. Конечно, его растили в уверенности, что он имеет право таким быть, потому что он лучше всех остальных. Не только потому, что у него чистейшая кровь, но и потому, что он был членом одной из самой влиятельной семьи магического мира того времени. Он ненавидел нас по, как он думал, веским причинам. Трудно сказать, кого из нас он ненавидел больше, потому что я честно не знаю. Он ненавидел Гарри, конечно, по очевидным причинам, и он ненавидел меня, потому что мои родители были маглами. Он ненавидел твоего отца, потому что Уизли и Малфои имели разное представление о поведении чистокровных волшебников, и все их дети выросли, впитывая различные убеждения. Я бы желала сказать, что ненависть его была односторонней, и что мы были выше этого и игнорировали его, но это будет ложь, к несчастью, потому что и нас есть в чем винить. Я не могу даже назвать количество ссор, обзывательств, проклятий и драк, которые были между нами, пока мы учились в Хогвартсе, и хоть я и не горда этим, я сама однажды ударила Драко Малфоя по лицу, когда была на третьем курсе, кажется. Так что нет. Мы не игнорировали его; мы и сами делали все, что могли, и я этим не горжусь.

В тот день, когда нас доставили в его дом, думаю, я впервые увидела проблеск человечности в Драко. Годом раньше его отца посадили в тюрьму за то, что он был Пожирателем Смерти, и Волдеморт лично приказал Драко убить профессора Дамблдора для какого-то рода «защиты чести», хотя, разумеется, что к приказу прилагалось изрядное количество угроз. Думаю, именно тот момент оказался поворотной точкой в его жизни, потому что он, наконец, понял, что это не игра. Люди умирали, и некоторые из этих людей были на «его» стороне. Он не убил Дамблдора, и я не думаю, что он мог, но думаю, этого было достаточно, чтобы он с ужасом осознал реальность. Когда нас доставили в Малфой-Мэнор, его мать попросила его нас опознать, и, хотя он не сдал нас сразу, он и не дал прямого ответа. Годом раньше он бы с радостью раскрыл наши имена, но что-то изменилось, и это было видно. Я не буду вдаваться в детали того, что было дальше в тот день, потому что это не то, что я люблю вспоминать. На самом деле, если бы мне можно было выбрать день, который я хотела бы забыть, это был бы этот день. Меня пытали так сильно, что я не могла дышать, и мы потеряли своего хорошего друга в тот день, домового эльфа по имени Добби, одного из самых величайших героев, что я знала. То, что произошло в тот день неизвестно никому, кроме нескольких человек, и мне важно, чтобы все так и оставалось. Хоть это были физически и эмоционально самые болезненные минуты моей жизни, я, по крайней мере, увидела другую сторону своего старого врага, и я не забыла этого до сих пор.

Люциус Малфой — тот, кто ответственен за то, каким Драко был ребенком. Он воспитал и взрастил в нем эту предвзятость к крови. Для него кровь — самая важная черта любого человека. Чистая волшебная кровь придает значительнейший вес в его глазах, если, конечно, чистокровный — не «предатель крови». В этом случае, он столь же отвратителен и омерзителен, как магл или маглорожденный. Он, скорее всего, в ужасе, что его собственный внук пошел против всего, чему он учил столь дерзко и столь решительно. Для него Скорпиус — «предатель крови» просто потому, что он считает тебя равной ему. Люциус не может этого потерпеть, и он не потерпит. Если он уже не вычеркнул Скорпиуса из завещания, то это лишь вопрос времени. Я просто хочу, чтобы ты была готова к этому, потому что он не станет облегчать вам жизнь. Твой отец смирится и примет это, Драко смирится и примет это, но не Люциус.

Роуз, я не преувеличиваю, когда говорю, что он само зло. То, что он сделал, было ужасно и непростительно. Я провела свои юные годы, видя, как страдают и даже умирают люди, которых я любила. Это был ужасный мир, и во многом это было благодаря Люциусу Малфою и таким как он. Они взращивали ненависть и предубеждение, и они не видели ничего особенного в причинении боли невинным людям. Джинни чуть не умерла в одиннадцать лет, потому что Люциус Малфой дал ей дневник, одержимый Волдемортом. Она была маленькой девочкой, которая не сделала ничего, чтобы заслужить участь быть убитой. Для него она была лишь мерзкой дочерью самых отвратительных предателей крови в волшебном мире. Именно так он всегда будет видеть Уизли. Ты, боюсь, еще более отвратительна в его глазах, потому что ты моя дочь, а я воплощаю все то, что он ненавидит — маглороженных и так далее. Ты не сможешь изменить его мнение, и я даже не хочу, чтобы ты пыталась. Ты ничего не добьешься, кроме того, что пострадаешь. Ты просто должна стараться игнорировать его и надеяться, что у Скорпиуса хватит сил его игнорировать тоже.

Я люблю тебя больше всего на свете и сделала бы что угодно, чтобы защитить тебя от всего плохого в этом мире. И долгое время я пыталась. Я думала, что, не рассказывая о тех страшных вещах, через которые мы прошли подростками, защитит тебя от подобного же опыта. Я была неправа, потому что как бы я не пыталась, всегда будет существовать предвзятость, и тебе придется с этим столкнуться. Ты сильная и умная и то, что у тебя есть возможность постоять за себя делает все то, через что мы прошли, стоящим того. Это подтверждает, что наши семьи и друзья погибали не напрасно. По крайней мере, у тебя есть право делать выбор, вот, что для меня важно.

Мне надо идти, потому что письмо уже затянулось, и твой брат становится невыносим. Я думаю, что должна его накормить, пока он не замучал меня до смерти! Тем не менее, я здесь, на случай, если у тебя есть еще вопросы или что-то еще, что ты хочешь знать. Я надеюсь, что у нас с тобой честные отношения, и что ты доверяешь мне достаточно, чтобы снова прийти ко мне. Сосредоточься на том, что важно, а все остальное утрясется само.

Я люблю тебя,

Мама.

_PS._ Я знаю, что ты поделишься этим с Алом, но, пожалуйста, не говори Хьюго и Лили. Они слишком малы, и я не хочу, чтобы они в это вмешались. Ты понимаешь.

Каждый, кто считает мою маму чрезмерно щепетильной, не ошибается. Письмо, казалось, длилось вечность, но, чем больше я читала, тем больше я увлекалась. Было рассказано все то, из-за чего мы годы провели, жалуясь, что нам ничего не рассказывали. Мы всегда слышали отговорки, что они делают это, чтобы нас защитить и все такое, но это всегда звучало полной хренью. Теперь я лучше все понимаю и думаю, что одной из причин, почему они так настаивали на том, чтобы не говорить об этом, было то, что им слишком больно было это вспоминать, поэтому они отодвинули это от себя.

Но мамино письмо также и заставило меня понять, о чем она говорила, когда предупреждала, что дед Скорпиуса не допустит этого. Я поняла, что она не преувеличивала, когда говорила, что он зло. Я никогда и половины тех вещей, что она написала в письме, не знала. Я никогда не знала, что ее пытали в доме Малфоев, не знала, что тетя Джинни была одержима гребанным Волдемортом. Я не знала о том, что маглорожденных не пускали в Хогвартс, или, что их сажали в Азкабан только за то, что у них были волшебные способности. Я знала, что им следовало регистрироваться в министерстве одно время, но я понятия не имела, что все это заходило так далеко. Большинство всего того, что я знаю о войне пришло из книг по истории магии, где больше восхваляли Гарри Поттера, скрывая неприятные детали.

Но если все, что говорит мама, правда, то как вообще возможно, чтобы Скорпиус вырос в этой семье и не верил в те же вещи? Я уверена, его учили смотреть свысока на всех нечистокровных, таких как я, всю его жизнь, так как же возможно, что он во все это не верит? Мне от этого тошно. А я не хочу, чтобы мне было тошно хоть от чего-то, что касается Скорпиуса, потому что он мне слишком нравится, и, кроме Ала, он мой единственный настоящий друг теперь. Он больше чем друг, что делает все еще сложнее. У меня никогда раньше не было парня, который сделал бы для меня абсолютно все. У меня не было парня, которому бы я так верила, как верю Скорпиусу. На самом деле, я никому не верю так, как ему, кроме Ала, конечно, потому что он исключение из любого моего правила, потому что он самый близкий мне человек за всю мою жизнь с самого дня моего рождения.

Я разрешила Алу прочитать письмо мамы, и он был так же удивлен, как и я. Его родители никогда не говорили ему больше, чем мои — мне. Он спросил, что я собираюсь делать, и я даже не стала переспрашивать, что он имеет в виду. Он говорил о Скорпиусе. Ему не нравится Скорпиус, и он не делает из этого секрета. Я действительно не понимаю, почему они не ладят, и я не скажу, что они ссорятся или грубы друг с другом. Они просто друг другу не нравятся, но оба стараются это как можно сильнее скрыть, ради меня, думаю (или надеюсь).

Я не знаю, что делать со Скорпиусом. Я не думаю, что вправе рассказывать ему о его семье, но мне интересно, как много он знает. Он сказал мне, что не знал, что его отец был Пожирателем Смерти, пока не пошел в Хогвартс, так знает ли он, что его дед пытался убить мою тетю, и что мою мать чуть не запытали до смерти в доме его деда? Конечно, он знает, что Люциус жесток и предвзят (по крайней мере, должен бы знать, судя по письму, что он получил), но знает ли он насколько? И что он сделает, когда узнает?

Мы не говорили об этом. Я не упоминала о письме моей мамы, и мы не говорили о письме его деда. Нам намного удобнее представлять, что этого не было. По крайней мере, пока мы в школе, мы далеко от наших семей (кроме моих кузенов, конечно), так что мы делаем вид, что наших фамилий и вражды наших семей не существует. Мы можем притворяться, что наши родители не сражались друг против друга на войне, или, что они вообще друг друга знали.

Но, конечно, я думаю, что лучше бы столкнулась с Люциусом Малфоем, чем с половиной всех этих людей, что теперь поливают меня дерьмом, прямо глядя мне в лицо.

Я не понимаю этого. Я не знаю, почему людям так нахер интересно, что я делаю. Мне нравится Скорпиус, и мне насрать, кто об этом знает (ну да, все знают, но все равно). Но мне не слишком радостно, когда люди мне говорят грубые вещи о нем и тем самым задевают меня. Я признаю, он не самый популярный в школе, но это просто потому, что он застенчивый и не хочет себя выставлять напоказ. Он тихий, из-за чего, думаю, многие считают, что он странный (ладно, признаю, я сама так считала), но он хороший, и действительно забавный, и совсем не странный, когда вы его получше узнаете. И к тому же он по-настоящему симпатичный, и это, кажется, единственная хорошая вещь, которую хоть кто-нибудь может о нем сказать.

И, конечно, мы в глубочайшем дерьме, потому что все на свете видели нас на первой странице газеты.

Хорошо, конечно, что нам больше не приходится волноваться о том, что люди узнают. Мы можем сидеть вместе на уроках и обеде, и это теперь совсем как настоящие отношения. Конечно, есть и кое-какие сложности. Потому что теперь я зову его своим парнем, и это его немного пугает. У него никогда не было девушки кроме меня, и я не думаю, что он знает, как с этим себя следует вести. Но, думаю, у нас все в порядке.

Когда я поймала его за обедом, он потный и очень грязный. Он выглядит так, будто ему как следует надрали задницу на квиддичном поле, и, судя по его плохому настроению, так и есть.

— Это отвратительно, ты знаешь? — спросила я, кивая на его запачканную одежду, когда он садится напротив меня.

— Я думаю, Эймерс пытается нас убить, — мрачно сказал он. — Я голоден.

Он начал наполнять тарелку едой, и я смотрю на него, думая о предстоящем матче и о том, как это должно быть важно.

— На твоем месте я бы побоялась сидеть здесь, — сказала я, глядя на других гриффиндорцев. — Уверена, это какой-то грех для обеих сторон.

Скорпиус ничего не сказал. Он продолжал смотреть вниз и есть.

— Джеймс завтра вернется. Так что у него будет пара дней, чтобы попытаться убить гриффиндорскую команду.

На это Скорпиус отвечает. Он поднимает глаза и странно смотрит на меня:

— Он не будет играть.

— Что? — покачала я головой, совершенно растерянная. — Кто это сказал?

— Все говорят, — он тоже растерян. — Они уже нашли замену. Ты не знала?

— Нет! — я не верю своим ушам. — Джеймс не знает этого!

Скорпиус хмурится:

— Ну, это правда.

— Но его ноги и рука уже полностью залечены. Только его голова еще немного…

— Роуз, — он серьезно посмотрел на меня, — они не позволят ему играть. В Святом Мунго сказали, что он не сможет.

— Но никто не сказал об этом Джеймсу, — заспорила я, глядя на Ала, чтобы проверить, знает ли он об этом. Я не понимаю, как я могла это пропустить.

— Ну, его родители знают, — ответил Скорпиус, и у меня ощущение, что эту историю уже много раз перетерли в слизеринской раздевалке. — Это его отец сказал Лонгботтому искать замену.

Я в шоке, буквально в шоке. Я уверена, у меня челюсть отвисла.

— Джеймс просто умрет от бешенства.

И тогда Скорпиус будто пожал плечом.

— Нам же лучше.

Мой шок тут же превратился в гнев и раздражение.

— Ты спятил? — недоверчиво спросила я. — Это мой гребаный кузен, ты ведь это знаешь, так?

— Извини, — Скорпиус хмурится и обиженно смотрит на меня. — Я не знал, что вы с ним лучшие друзья.

— Не в этом дело, так? — выкрикиваю я. Несколько человек оборачиваются и смотрят на нас, так что я понижаю голос до шипения. — Дело в том, что это моя семья, а тебе явно на это насрать. Ты так зациклен на каком-то тупом квиддичном матче!

— Почему ты кричишь на меня? — обороняясь, спрашивает он.

— А что, похоже на то, что я кричу? — рявкаю я, мой голос напоминает злобное шипение.

С чего бы ему беспокоиться? Всего лишь одним Поттером меньше, чтобы беспокоить его семью. Я возненавидела себя в ту же секунду, как подумала об этом.

— Но я не имел в виду…

— Забудь, — выплевываю я, злобно скрестив руки на груди.

— Но…

— Я сказала, забудь! — не знаю, почему мое настроение так быстро меняется, потому что резкая смена настроения — это вроде как прерогатива Скорпиуса. И мне жаль, что я обвинила его, пусть даже и в мыслях, но я в то же время и зла, и это так трудно.

— Роуз, прости ме…

Хватит этих гребаных извинений.

— Мне надо учиться, — быстро говорю я, поднимаясь над своей полуполной тарелкой.

— Я думал, мы будем заниматься вместе?

Я качаю головой.

— Нет. Не сегодня. Мне нужно поучиться самой, — я хватаю сумку с пустого места рядом со мной. — Тебе лучше пересесть за слизеринский стол.

Скорпиус смотрит на меня так, будто я убила его щенка. Я почувствовала себя виноватой. Правда. Но я не хочу быть рядом с ним сейчас. Не знаю почему.

— Ну, — нервно сказала я, пытаясь сохранять свое лицо невозмутимым, — увидимся завтра.

Он просто смотрит на меня и ничего не говорит. Дальше за столом я вижу Элизабет и Меган, которые склонились друг к другу, разглядывая нас. Я могу только представить, что они говорят.

Я ухожу и иду прямо в Гриффиндор.

Я поверить не могу, что провела пятнадцать лет, умоляя рассказать мне о прошлом моих родителей, чтобы понять, что это не то, что я хочу знать.

========== Глава 44. Ал. Все есть так, как есть ==========

Если б я поспорил с кем-то, я бы сказал, что только две вещи на свете хоть немного волнуют моего брата.

Девчонки и квиддич.

Учитывая его внезапную моногамию, я бы поставил на то, что квиддич стал ему еще важнее, чем раньше. Если об этом подумать, с квиддича все и началось, вся эта ссора между нами. Если б я сказал, что не обижен, или что я пережил это, я бы солгал. Но я уже не так расстроен, как был, потому что, во-первых, Челси действительно оказалась очень хорошим Ловцом. Я не знаю, лучше ли она меня (она побила меня в тот единственный раз, когда мы играли друг против друга), но она точно не ужасна. Она, наверное, очень хорошее приобретение для команды. Но все равно хреново, потому что и для меня квиддич был единственным, что я любил, тоже.

Но Джеймс перевел увлечение квиддичем на совершенно новый уровень. Он практически измотал команду тренировками, и тренировками, и тренировками в течение года. У них больше нет времени ни на что другое, так что неудивительно, что у них всех ужасные отметки в этом году. Но может им плевать. Джеймсу точно плевать. Зачем ему хорошие оценки, когда все его будущее обеспечит гипотетический квиддичный контракт профессионала.

Или нет.

Папа, наконец, сказал ему, что он не будет играть против Слизерина. Я слышал об этом от Роуз, которая, как оказалось, слышала от Скорпиуса. Это довольно хреново, что вражеская команда узнала об этом раньше, чем сам Джеймс, но не скажу, что я очень удивлен. Мама с папой, наверное, боялись, что Джеймс спятит, слетит с катушек и еще сильнее себя травмирует.

И они были правы, насчет слетания с катушек, по крайней мере.

Мы с Джеймсом не говорили на самом деле с тех пор, как он в больнице. У нас будто негласное соглашение — не быть друг к другу полными ублюдками, но мы не стали лучшими друзьями. Мы как будто просто избегаем друг друга. Я был рад, что он в порядке, но не мог заговорить с ним, чтобы произнести большую речь с извинениями, которую придумал в своей голове, пока он был без сознания. Было слишком странно.

Я оказался в Мунго в тот день, когда папа ему, наконец, сказал. Это было за день до выписки, и мама хотела, чтобы мы с Лили забрали некоторые его вещи и отвезли в Хогвартс. Мы вообще-то были наверху в столовой, чтобы перекусить, когда ему объявляли новости. Когда мы вернулись вниз, Джеймс был уже на ногах и орал во все горло, что все хотят сломать ему жизнь.

— Вы не можете запретить мне играть! — кричал он, полностью проигнорировав то, что мы вошли в комнату. — Я взрослый и могу делать все, что хочу!

— Целители не подпишут твой допуск к игре, — спокойно сказал папа. Определенно, он подготовился к неизбежной драке. Лили выглядела растерянной, и я не удивлен, учитывая, что я узнал все детали прежде самого Джеймса.

— В жопу целителей, — Джеймс тоже не шутил. Он выглядел просто спятившим, и его глаза были огромными и серьезными. — Я должен играть!

— Ты снова можешь покалечиться. На этот раз хуже.

— Я уже почти умер, не знаю, что может быть хуже!

— Джеймс, — вступила мама, используя свой тон «постарайся-хоть-раз-подумать». — Твоя голова не полностью залечена.

— Ну, не знаю, в какой квиддич ты играла, мама, но я что-то не помню, чтобы мне хоть раз приходилось рулить метлою головой.

Она его проигнорировала:

— И твои кости еще слишком хрупкие.

Кто-то должен был ей подсказать, что говорить восемнадцатилетнему парню, что его самого или какую-нибудь его часть можно описать словом «хрупкий» — не самая верная тактика. Джеймс уставился на нее так, словно она спятила.

— Мои кости не нахер «хрупкие», господа ради, мама!

— Если больница не подпишет разрешение на игру, школа не допустит тебя, — ответила она, и ее тон был резче и раздраженнее. — И на этом все.

— Это последний матч! — спорил он, полностью игнорируя все ее попытки заткнуть его. — Это Кубок! И скауты придут туда!

— Мне жаль, Джеймс, но здесь уже ничего нельзя сделать, — снова вступил папа, потому что мама была уже на взводе.

— Ох, да это чертова ложь, и ты это знаешь! Ты всегда можешь что-то сделать, — прорычал Джеймс, и папа громко вздохнул, что еще больше разъярило Джеймса. — Это все мое будущее!

Интересно, сколько еще ждать, пока нарисуется целитель или какой-нибудь ассистент, чтобы прекратить всю эту суматоху. Джеймс орал и был явно разозлен; на самом деле, он был очень близок к истерике. Я все еще не понимаю, где я смог так повредить голову, что решил заговорить, но, наверное, я где-то потерял свой мозг и не заметил — кстати, терял ли кто-нибудь мозг, не заметив этого?

— Майкл Граст выйдет на замену. Он тренировался всю неделю.

Комната погрузилась в тишину после моего небольшого вступления. Я глянул на Лили, которая выглядела так, будто сейчас от меня отречется, мама с папой — будто хотят меня убить, а Джеймс… Ну, Джеймс выглядел так, будто не знает, кого убивать первым.

— Значит, вы все знали об этом, так? — спросил он, оглядывая нас всех.

— Не я! — сразу же сказала Лили.

— Джеймс, — попытался вмешаться отец, но Джеймс ему не позволил.

— Значит, так все было с самого начала. Ты, наверное, даже не пытался уговорить их позволить мне сыграть!

— Мы знаем, как для тебя важен этот матч, — тихо сказала мама, — но ты не подвергнешь свое здоровье опасности.

— Ох, не делай вид, что тебе не насрать, — хмыкнул он. — Тебе плевать!

— Джеймс, — снова папа, но его снова прервали.

— Если бы тебе не было плевать, ты бы знала, что это самый главный матч в моей жизни!

Я снова заговорил, удивляясь тому, что мой язык живет сам по себе:

— Ты отлично справишься на летних просмотрах, наверное.

Я пытался помочь, но мне следовало знать, что Джеймс этого не поймет.

— О, а ты, наверное, в восторге, а? — обвинил он, злобно сузив глаза в моем направлении. — Ты ведь на это надеялся весь год, ведь так?

Я ничего не сказал. Просто посмотрел на него. Я уверен, мама с папой пытались вмешаться, но ни я, ни Джеймс не обратили внимания.

— Ну, давай же, позлорадствуй, — едко сказал он. — Давай! Я знаю, что ты чуть не обоссался от счастья от того, что я не смогу играть. Ну, теперь твое долбаное желание исполнилось, верно? Теперь вся моя жизнь испоганена! — он серьезно смотрит на меня так, будто действительно меня ненавидит. — Извини, что не умер и не исполнил все твои желания. В следующий раз постараюсь лучше.

— Джеймс! — мама была в ужасе. Я просто продолжал смотреть на него, не отрывая глаз. Наконец, меня это достало.

— Я даже не понимаю, нахера я вообще пытаюсь, — пробормотал я, напоследок сузив глаза, а потом повернулся и вышел из палаты. Я пошел к камину и отправился прямо в школу, ни слова не говоря семье.

И с тех пор мы с Джеймсом не говорили. Он вернулся в школу вчера и, конечно, был встречен идиотски бесконечным обожанием и восторгом, которого вовсе не заслуживал. Он не слишком это оценил и, я думаю, ранил чувства многих, когда проигнорировал их милые попытки, занявшись вместо этого жалостью к себе. Квиддичная команда попросила его прийти на их последнюю тренировку, и, если честно, я был удивлен, что он пошел, но думаю, это связано с его желанием сказать им, что они все дерьмо и превратились в жуткую дрянь за те две недели, что его не было. В любом случае, он объявил, что это все еще «его команда», и что им нахрен лучше бы выиграть Кубок, даже если он не может сыграть.

Я долго спорил с собой, идти ли мне на матч. Я почти решил не идти, но, конечно, сдался, потому что, чтобы я не думал о Джеймсе лично, квиддич все еще единственное, что делает эту школу терпимой. И это действительно матч всех матчей.

Трибуны начали заполняться сразу после завтрака, несмотря на то, что матч не начнется раньше полудня. Думаю, люди хотят занять как можно лучшие места, и, когда я туда пришел, было уже порядком все забито. В итоге я сел с ДжейДи с одной стороны и Роуз с другой. Роуз в плохом настроении, и, думаю, это связано с тем, что они со Скорпиусом больше ссорятся, чем занимаются чем-то другим последние дни. Она ведет себя так с тех пор, как получила письмо от своей мамы, где она рассказала практически все, чего Роуз не хотела бы знать о Малфоях. Хуже всего то, что она ничего об этом Скорпиусу не рассказала, так что он, наверное, ни черта не понимает, что на нее нашло. Если бы я не считал его раздражающим, я бы даже посочувствовал бедолаге. Роуз, к чему бы это ни было, решила не поддерживать сегодня ни одну команду, так как нарядилась просто в джинсы и белую футболку. Это мудрое решение, наверное, потому что, если бы она хоть как-то проявила поддержку Слизерину, ее, наверное, убили бы прямо тут, на трибунах. Так что, думаю, она решила, что лучше оставаться нейтральной и не выказывать никаких предпочтений.

Матч начался просто ужасно, и спустя пятнадцать минут становится еще хуже. Я не хочу сказать, что это все связано с новым Охотником, чтобы не давать таким образом Джеймсу хоть отдаленной похвалы, и мне совсем этого не хочется. Но в любом случае трудно отрицать, что голов забивается мало. Даже Маришка и Эмили словно в отключке, а обычно они очень хороши. Майкл Граст выглядит полным идиотом и ни в чем себя хорошо не показывает, кроме избегания бладжеров.

Мы на несколько рядов выше того места, где Джеймс сидит с друзьями. Они сбежали вниз, к краю трибун, и он выкрикивает оттуда приказы команде. Трудно сказать, слышат ли они его, но они точно не обращают особого внимания. Они просто продолжают проваливаться. Слизерин уже ведет 70-10, и, похоже, не только наши Охотники, но и наш Вратарь сегодня в жопе. Он бы с таким же успехом мог попивать чаек и болтать с судьей на полянке, судя по тому, как он «защищает» ворота.

На другой стороне слизеринская болельщицкая секция просто взбесилась. Если они выиграют, они получат Кубок, а если так продолжится, то Гриффиндор даже не будет вторым. Слизеринцы даже ударили ниже пояса и начали распевать «Мы любим Поттера», что явно показывало, что они просто не в себе от счастья, что он не может играть.

Джеймс же, в свою очередь, с каждой секундой все злее, и ругательства, что сыплются из его рта, вряд ли подходящий для ушей кого-нибудь младше тринадцати. Большинство гриффиндорцев присоединились к нему, и, кажется, развернулась настоящая война насмешек и подколок между противоборствующими факультетами. Учителя делают все возможное, чтобы держать все под контролем, но это бесполезно. Парочка из них даже брала комментаторский микрофон и призывала к порядку, но не получила ничего в ответ. Равенкловцы и хаффлпаффцы были вынуждены выбирать стороны, и неудивительно, что Равенкло выбрал Слизерин. Если они достаточно разгромно уничтожат Гриффиндор, равенкловцы займут второе место, так что, думаю, они это поняли и присоединились к чествованию Слизерина.

Матч, кажется, идет уже вечность. Слизерин продолжает убивать Гриффиндор, и спустя некоторое время счет уже 120-30. Мы могли бы уже просто сдаться. В ту же секунду, как я это подумал, я заметил проблеск чего-то золотого, кружащегося у земли. Я проклял то, что я не в команде и не могу спасти день, схватив снитч и обеспечив победу. Но без разницы, Челси уже заметила пятнышко, почти сразу же после меня. Она развернула метлу и понеслась к земле на огромной скорости. Толпа тут же забесновалась, и Скорпиус без колебаний отправился за ней. Его метла быстрее ее, поэтому, несмотря на то, что она раньше стартовала, он скоро ее обходит. Прежде чем они оба успели добраться до него, снитч взлетает вверх в небо, и они оба разворачивают свои метлы и мчатся за ним. Тяжело услышать сквозь все эти вопли, но голос Джеймса как-то перекрикивает их всех:

— Выбей его! — громко кричит он, дико размахивая руками Эллиоту, который на этот раз ловит его взгляд. — Малфой! Сбей его с его гребанной метлы! Выбей его нахер!

Я сразу же глянул на Роуз и увидел, что она все расслышала. Она была невероятно тиха весь матч, но, когда я взглянул на нее, я был шокирован тем, насколько ее лицо было красным, и сколько на этом лице было ярости. Прежде чем я смог что-то сказать, а тем более остановить, она уже проталкивалась сквозь толпу, спускаясь на несколько рядов вниз, туда, где стоял Джеймс. И когда она добегает до него, она так его сзади толкает, что я почти удивлен, что она не выкинула его за край трибуны.

— Заткнись! — злобно выкрикнула она.

Он яростно развернулся и толкнул ее в ответ, из-за чего она отлетела назад на одного из его друзей. Полагаю, правило не драться с девчонками не применяется к девчонкам, которых купали в одной с тобой ванне (пока у них не появилось право выбора).

— Держись от этого подальше, Роуз! — кричит он в ответ.

Она не отступает и снова толкает его, на этот раз прямо в грудь:

— Ты такой ублюдок!

— Отстань от меня нахер! — по крайней мере, он ее больше не пихает.

— Как насчет того, чтобы я врезала тебе по гребаной морде? — кричит она, и я могу сказать, что отсюда видно, что у нее какой-то приступ бешенства. Джеймс, похоже, это понимает, но решает продолжить ее провоцировать.

— Ну, попытайся нахер! Как насчет этого?

Кто-то, не знаю кто, велит им остановиться, но они оба это игнорируют. Секунду спустя, тем временем, толпа начинает бурлить еще сильнее, вопли радости и разочарования одинаково громки. Я посмотрел вверх, боясь того, что могу увидеть, и вижу, что Скорпиус поймал снитч и сейчас с ликующим видом держит его в руке. Джеймс и Роуз моментально отвлеклись, как и все, но секунду спустя все замолкают, когда Джеймс снова оборачивается к ней, то смотрит с такой ненавистью, что это пугает даже меня.

— Ты гребаная предательница! — орет он на нее. — Ты нахер предала весь свой сраный факультет и всю свою долбаную семью!

Трибуны все еще ужасно шумят, но небольшая часть вокруг нас погрузилась в молчание, и все смотрят на назревающую драку. Кейт, которая сидит здесь же, выглядит расстроенной, но она ничего не говорит и не делает. Джеймс понятия не имеет, но он задел самое больное место Роуз, хотя я уверен, он не волновался бы об этом, даже если бы знал. Роуз замирает на несколько секунд, и, когда она, наконец, отвечает, на ее глазах слезы, и ее лицо еще краснее, чем раньше.

— Пошел ты, Джеймс! — тихо сказала она и ушла, прежде чем он успел ответить. Я вижу, что она готова разрыдаться, и думаю, это видят все. Я почти встал, чтобы пойти за ней, но я в шоке, когда слышу, что кто-то другой кричит ее имя вместо меня.

— Роуз, подожди! — это Элизабет, и она уже на ногах и бежит за Роуз почти сразу же. Я не знаю, какого хрена вот это случилось, учитывая, как злобно она относилась к Роуз почти весь год. Но у нее совершенно искренне и неподдельно озабоченное лицо, и Меган с Сюзи тоже бегут за ними.

Джеймс тоже уходит в противоположном направлении. Кейт идет за ним, но она оборачивается на Роуз, которая изо всех сил старается протолкнуться сквозь толпу и убежать, прежде чем кто-нибудь ее остановит. Я правда не знаю, что мне делать. Я вроде разозлился, что Гриффиндор проиграл с разницев в больше чем двести очков, из-за чего мы упали с первого места на третье. Но в большей степени я в шоке. Я даже не знаю, из-за чего я в шоке, наверное, из-за всего подряд, что сейчас случилось.

Произошло столько всего, и большая часть этого — просто дерьмо.

Общая гостиная Гриффиндора — не самое радостное сейчас место. Сумасшедшая вечеринка, на которую надеялось большинство, теперь совершенно исключена, и все топчутся вокруг в мерзком настроении. Я не видел Роуз и ее соседок по комнате с тех пор, как они ушли с трибун, и я не видел Джеймса с Кейт. Я не знаю, куда и те, и другие могли убежать, но думаю, это не мое дело.

СОВы начнутся через две недели, так что я решил, что это подхоящее время перечитать изученное. У меня невысокие ожидания в отношении оценок, но я решил хотя бы не выглядеть полным троллем, когда получу результаты. В конце концов, меня неизбежно будут сравнивать с

Роуз, которая наверняка получит двенадцать «П», уверен. Иногда это ужасно хреново, быть одного с ней возраста, потому что теперь меня сравнивают с ней так же, как и ее родных братьев.

Зелья. Экзамен, который я наверняка абсолютно завалю. Я даже не знаю, зачем я стараюсь. С той же секунды, как я начал снова повторять все, я понял, что мне полный пиздец. Я не знаю ничего из теории, а в практике я буду вообще полным дерьмом, можно даже не пытаться. Но все же, голос Роуз пилит меня где-то в глубине моего мозга: «Если ты не будешь учиться, то у тебя не будет никакого выбора в будущем».

— Я даже не понимаю, зачем ты стараешься. Нам всем полный пиздец на Зельях.

Я поднимаю голову, когда слышу реальный голос вместо воображаемого. Я узнал этот голос, конечно, так что не удивлен увидеть говорившего, но все же я в шоке, потому что Меган Томас не говорила со мной с января.

Я не знаю, что ответить, так что просто сижу и глупо себя чувствую. Меган приподнимает брови и немного улыбается.

— Не против, если я присяду? — она показывает на пустой стул напротив меня.

Я пожимаю плечами.

Меган садится и начинает барабанить пальцами по дереву, прежде чем снова кивнуть на мой учебник:

— Я серьезно сказала про Зелья, нам всем полный пиздец. Никто не сдаст, кроме Роуз.

Если Монтагю постарается, то даже и Роуз.

— Они с Лиззи помирились, — продолжает Меган, то ли не заметив, что я не отвечаю, то ли решив не обращать на это внимания. — Ну, мы все вроде как помирились. Ты ведь знаешь, Роуз плакала, и, думаю, Лиззи уже больше не могла видеть ее такой несчастной.

Я удивлялся, почему Элизабет за ней побежала. Они ссорились весь год, но я подозревал, что это не навсегда. Они ведь были лучшими подругами с первого курса. Это был только вопрос времени.

— Это заставило меня задуматься, — продолжает Меган, и мне на самом деле интересно, чего она хочет, и действительно ли она не заметила, что я ей ни слова не сказал? — Мы были друзьями, ведь так? Мы с тобой?

Я, наконец, смотрю на нее, хотя все еще ничего не говорю. Она выглядит нервной, но решительной, бездумно барабаня по крышке стола.

— Я просто хотела попросить прощения, — наконец говорит она. — Я знаю, что я, наверное, все на хрен испортила.

— Ты не можешь что-то испортить, если этого нет, — резко отвечаю я. Я даже не уверен, что думал так ответить, но это произошло само собой.

Меган хмурится, потом медленно кивает:

— Верно. Но ведь мы были друзьями, так?

Я пожимаю плечами.

— Я знаю, я, наверное, сделала тебе больно, — продолжает она, ее голос натягивается, как будто она думает, что сказать. — Но я не знала.

— Не имеет значения, — отвечаю я. — Все есть так, как оно есть.

— Но ведь все не так, верно? — она громко вздыхает, и я рад, что все так сконцентрированы на своем дурном настроении, что никто не замечает нас. — Это по-другому, потому что теперь я знаю.

— Знаешь, что? — требую я, хотя и не позволяю своему голосу повыситься. — Ты думаешь, что во всем разобралась, так? Ты пошла, трахнула моего брата, но потом, когда он начал обращаться с тобой как с дерьмом, я должен был явиться и собрать разбитое по кусочкам, так? Ну, так я не собираюсь этого больше делать. Я больше не подчищаю за ним, как и ни за кем другим!

— Слушай, я знаю, вы с Джеймсом не ладите…

— Ты ни хрена не знаешь обо мне и Джеймсе, — прервал я ее. — Ты ни хрена о нас не знаешь.

— Я знаю, что вы полные противоположности. Я знаю, что он мерзавец, а ты слишком хорош для своего же блага, — она все еще выглядит очень решительной.

— Мы не настолько разные, — спорю я, не понимая, откуда это взялось. — Ты не знаешь только потому, что не знаешь никого из нас.

— Слушай, мне плевать на Джеймса, ясно? Мне плевать, если я больше никогда его не увижу.

Я закатил глаза:

— Ну, к счастью для тебя, через месяц тебе не придется об этом беспокоиться. Я же не настолько удачлив.

— Неужели мы должны его сюда вмешивать? — по тому, как она вздрагивает и как меняется ее голос понятно, что это для нее все еще больная тема.

— Нам не нужно никого никуда вмешивать, потому что ничего тут нет, — ровно говорю я.

Меган снова вздыхает и долго смотрит на меня, прежде чем снова успокоить голос.

— Я просто подумала, что мы снова сможем стать друзьями.

Я не знаю, почему я веду себя, как ублюдок, но не могу ничего поделать:

— Ну, значит не такая уж ты и умная, да?

Меган смотрит на меня, потом закатывает глаза и отходит. Я не смотрю, как она уходит. Вместо этого я возвращаюсь к книге, чтобы доказать, что она не права. Нам не полный пиздец на Зельях.

И мы с ней никогда не будем друзьями.

========== Глава 45. Кейт. Кончено ==========

Обязательная подготовка.

Полнейшая чушь. Обязательная подготовка — это глупость! Кого они думают обмануть этим дерьмом? Я не знаю, кто в этом больше виноват — профессора, которые придумали эту чушь, или идиоты с моей параллели, которые дали им на это причину. И им надо было ввести новое правило на моем седьмом курсе, да? Мы должны были провести эти две недели до ПАУК, учась, но семикурсники оказались настолько идиотами, что администрация не поверила, что мы распорядимся этим временем «мудро». Так что они придумали эту чушь с обязательной подготовкой, что означает, что теперь мы все обязаны каждый день с девяти до четырех проводить в Большом Зале, занимаясь «обязательной подготовкой».

Основная проблема в том, конечно, что у остальных курсов уроки еще продолжаются, что оставляет очень мало возможностей для присмотра за семикурсниками. Не говоря уже о том, что никого из учителей, конечно же, не прельщает идея нянчиться с толпой семнадцатилетних студентов весь день. Так что мы просто остаемся там сами по себе, что делает всю эту ситуацию еще более бессмысленной, чем если бы за нами приглядывал какой-нибудь профессор.

И конечно, мало кто воспользовался этим временем для учебы. Большинство пишет письма, играет в карты или спит. Единственные, кто воспринял это серьезно — равенкловцы, но это неудивительно. Даже после часов «обязательной подготовки» равенкловская общая гостиная наполнена студентами, едва шею не ломающими в попытках выучить и запомнить как можно больше информации. Пятикурсники занимаются тем же, и я часто задаюсь вопросом, когда ребята с моего Факультета хотя бы понимают, что солнце село или встало, так как они ничем кроме подготовки не занимаются.

Гриффиндорская гостиная — прямая противоположность.

Зайдя туда, вы и не поверите, что СОВ и ПАУК на носу. Единственная, кто хотя бы пытается учиться — Роуз Уизли, и она, наверное, единственная во всем факультете, кому учиться не нужно.

Я не многое знаю о пятикурсниках (исключая тот факт, что не все из них достаточно умны), но я хорошо знаю седьмой курс. И поверьте мне, многим из них следовало бы провести несколько часов в библиотеке.

Меня напрягает, что я словно превратилась в среднее между этими двумя. С одной стороны, я равенкловка не просто так. Я забочусь о своих оценках и не могу бросить все ради какой-нибудь глупой игры в Исчезающие Карты. С другой стороны, я не люблю многих с моего факультета, так как я считаю их несколько раздражающими и выпендрежными. Гриффиндорцы более веселые и расслабленные, и приятно иногда сбежать от удушающей атмосферы Равенкло во время экзаменов. Но, все же, я не делаю себе поблажек, проводя время за развлечениями с гриффиндорцами вместо занятий с учебниками. Так что я пытаюсь это совмещать.

Во время наших часов в Большом Зале я обычно сижу с Джеймсом и его друзьями. Они молодцы, потому что понимают, что ПАУК действительно для меня важны, так что обычно дают мне заниматься спокойно. Не знаю, о чем они говорят в настоящий момент, но не думаю, что много пропустила, так как все, о чем они обычно говорят — это квиддич и секс. Я не комментирую ни то, ни другое, так что, когда они пытаются втянуть меня в разговор, я лишь качаю головой и продолжаю читать. Сегодня я сконцентрировалась на Древних Рунах. У меня были небольшие проблемы с ними в этом семестре, и я не знаю потому ли, что они стали тяжелее, или потому, что я часто отвлекалась. Я пытаюсь не смешивать личную жизнь с уроками, но последние месяцы были довольно насыщенными и лихорадочными.

И то, что у меня есть парень, мало помогает.

Кстати о моем парне, я не уверена, что он даже принес с собой сегодня книги. Перед ним определенно ничего не лежит, и они с друзьями сейчас читают журнал, явно не из тех, что я захотела бы видеть. Клянусь, гриффиндорцы вообще не обращают внимания на ПАУК.

Я занята особо труднопереводимым отрывком. Кажется, что это длится вечность, но, по крайней мере, я его структуризовала. Я волновалась, что не смогу все сделать. Но кое-что из этого становится понятно, и чем дольше я над ним работаю, тем легче становится. Я так занята заданием, что не заметила, что что-то нехорошее происходит рядом, и, лишь когда я услышала, что все разговоры смолкли, я поняла, что что-то начинается. Против своей же воли я опускаю перо и поднимаю голову, чтобы взглянуть в чем дело.

И тут же жалею об этом.

— Эй! — Джеймс вспрыгнул на стол рядом со мной, прежде чем кто-то заметил. — Слушайте! — без нужды заорал он. Как только он запрыгнул на стол, весь Большой Зал замолк, так что ему совсем не нужно было просить их слушать.

Я оглянулась, чтобы увидеть реакцию остальных. Большинство смотрели с интересом, хотя несколько его друзей выглядели развеселившимися. Я лично понятия не имею, о чем он, но у меня ощущение, что все это будет не так уж хорошо.

— Кого еще здесь достало, что нам говорят, что делать? Обязательная подготовка! Что за куча дерьма! — о, прекрасно. Теперь я уверена, это хорошо не кончится. Несколько человек поддерживающе и согласно заорали, так что Джеймс продолжил. — Да кто они такие, чтобы говорить нам, что мы должны учиться?

— Они не заставят нас учиться! — это Роберт Сандуол, хаффлпаффец, неизвестен ничем, кроме склонности к идиотским шуточкам.

— Ты прав, приятель, — серьезно соглашается Джеймс. — Они не могут заставить нас учиться, и они не могут заставить нас готовиться. Кто они такие, чтобы говорить нам, как проживать свои жизни? Кто они такие, чтобы заставлять нас приходить на эти идиотские тесты, наконец?

В ответ он получил очень громкий рев одобрения. Лично мне захотелось умереть, но явно, что я в меньшинстве, вместе с теми, кто считает, что он идиот. Большая часть равенкловцев тоже смотрит на это неодобрительно, но почти все остальные в восторге от его тупости.

— Мы все сдавали эти гребаные СОВы, и что нам это дало? — громко спрашивает он. — Весь их смысл был в том, чтобы подготовить нас к ПАУК, а что нам даст ПАУК? Они думают, что заставят нас сдавать этот идиотский экзамен? Почему парочка гребаных экзаменов должна определять наше будущее? Как эта бумажка может охарактеризовать нас как личность?

— Экзамен не может этого сделать! — выкрикнул какой-то раздражающий придурок по имени Маркус.

— Да, какое отношение оценка за экзамен имеет к тому, кто мы есть? — присоединяется еще одна раздражающая идиотка по имени Бет.

— Никакого! — Джеймс взлохмачивает волосы рукой, он делает так каждый раз, когда чувствует себя «крутым». Думаю, он считает, что это привлекательно. Ладно, признаюсь, я тоже так думала. Сейчас же я думаю, что это раздражает.

— Так что ты предлагаешь? — спрашивает Эллиот, и ухмылка на его лице выдает его. Десять галеонов на то, что они это спланировали, и еще удваиваю ставку на то, что у них есть гребаный сценарий, и Брэмптон подаст голос в скором времени.

— Ну, — уверенно продолжает Джеймс. — Думаю, мы должны за себя постоять.

— И как ты предлагаешь это сделать? — Брэмптон. Конечно. Черт, я сейчас могла бы быть на двадцать галеонов богаче.

— Рад, что ты спросил, Брэмптон, — глупо улыбается Джеймс, но даже эта тупая улыбка у него получается мило. — Вот мое предложение — перестать поклоняться традициям и делать все, что они нам говорят. Они не могут нас контролировать, мы все здесь взрослые, разве нет?

Еще один согласный вопль.

— Так что я говорю, что мы скажем им взять свои экзамены и подавиться ими! — словно чтобы подчеркнуть свои слова, он достает одну из тех брошюр, что нам раздали ранее на неделе. Название гласит: «ПАУК И ТВОЕ БУДУЩЕЕ: КУДА ТЕБЕ ПОЙТИ?». Джеймс держит брошюру так, чтобы все могли увидеть, а затем медленно рвет ее прямо посередине. Большинство выкрикивают слова одобрения, а некоторые даже аплодируют. Джеймс, конечно, выглядит чертовски довольным собой. — Если мы все вместе сплотимся и откажемся сдавать эти экзамены, то они ничего не смогут с этим сделать!

Травма мозга. Я пытаюсь повторять это снова и снова, чтобы удержаться от желания схватить палочку и оторвать ему яйца заклятьем. Он ударился головой. Это просто пробитая голова. Мой парень вовсе не такой идиот на самом деле. Я не на самом деле встречаюсь с тупицей, который предложил сейчас сорвать самые важные экзамены в нашем образовании. Нет. Это не правда. Он ударился головой. Сильно.

Ну и что делает все хуже (конечно), у него столько власти и влияния на большинство наших однокурсников, что они взрываются в громком порыве согласия. Джеймс сияет и продолжает:

— Мы все откажемся сдавать эти тупые экзамены, какого черта они смогут сделать? Они не смогут лишить нас всех работы, ведь так? Конечно нет! Так что нам пора постоять за себя и сказать им, что мы не позволим, чтобы наши жизни определяли оценки за этот гребаный тест!

— Правильно, правильно! — я даже не знаю, кто это кричит, потому что я настолько в ужасе, что не могу делать что-то кроме того, чтобы смотреть на тот кошмар, что творится передо мной, абсолютно ошеломленная. Как такое возможно, что это происходит на самом деле? Что мой парень действительно настолько нахрен туп?

— ПАУК ничего не значат, — беззаботно продолжает Джеймс. Он смотрит на меня и быстро подмигивает. Наверное, предполагалось, что я должна счесть это очаровательным. Я не считаю. Но Джеймс не замечает, конечно, потому что слишком уж захвачен собой и своим планом. — Мой отец не сдавал свои ПАУК. Черт, он даже на седьмом курсе не учился!

Многие кажутся шокированными подобным известием. Я клянусь, несколько человек даже вскрикнули, когда им раскрыли такую потрясающую и шокирующую информацию. Это просто смешно, то, как они относятся к нему как к какому-то пророку или типа того, а не как к такому же тупоголовому бездельнику, как и они все.

— Ну, и что нам тогда делать? — снова этот идиот Маркус. Он выглядит как восторженный щенок, и мне ужасно хочется его ударить.

— Вот что мы сделаем, друг, — немедленно отвечает Джеймс. — Мы скажем, чтобы они взяли свои ПАУКи и подтерлись ими. Мы просто тупо откажемся их сдавать. Мы даже устроим забастовку протеста, если понадобится!

Весь зал наполнился ревом восторга и радости. Я просто безнадежно смотрела, зная, что, что бы я ни сказала, это не остановит это безумие. На другой стороне зала я вижу глаза своих софакультетников, и я знаю, что они думают. Они думают, что я в этом замешана, и теперь я буду еще большим изгоем, чем раньше. И десяти минут не пройдет после того, как мы покинем комнату, как двое или трое из них побегут жаловаться разным учителям, и уверена, меня назовут одной из тех, кто устроил беспорядки. В скором времени меня достает весь этот идиотизм, и я отворачиваюсь к книге, решив не вмешиваться в это. Все равно никто не замечает, по крайней мере, за гриффиндорским столом. Они слишком погружены в планирование того, что, как они думают, станет одной из важнейших вех в истории Хогвартса. На секунду я задумываюсь, а не вернуться ли за свой стол, но мне не слишком хочется выслушивать нотацию, что меня наверняка ожидает. Так что я остаюсь и пытаюсь забыть все это.

В конце концов, профессор Лонгботтом приходит нас проверить, и, само собой, он понимает, что что-то не так в ту же секунду, как входит в зал и видит полнейший хаос. Он велит Джеймсу слезть со стола, а остальным — вернуться на свои места и продолжить занятия. Джеймс останавливает его, и я знаю, что это не кончится хорошо.

Мои подозрения подтверждаются, когда он говорит:

— Расскажи нам о своем седьмом курсе.

Лонгботтом абсолютно не в курсе происходящего, и он совершенно не понимает, что Джеймс хитростью хочет подтвердить свои слова. Учитель выглядит несколько растерянным, но, когда он видит, как пристально все на него смотрят и жадно ждут его ответа, он сдается и начинает рассказывать нам историю о том, каким кошмаром был его седьмой курс, как всем заправляли Пожиратели Смерти, и как они не учили ничему кроме Темных Искусств. Он говорил, как их заставляли накладывать Непростительные на других студентов, и как их избивали, если они говорили или делали что-то, что им запрещали Пожиратели. Он рад рассказать нам эту историю, это видно, и то, что каждый студент в зале жадно ловит каждое слово, лишь подбивает его говорить дальше. Если честно, это очень интересная история, и такого никогда не писали в учебниках. Не нужно много времени, чтобы профессор Лонгботтом так завладел всеобщим вниманием, как ему не удавалось за все наши семь лет обучения здесь. Даже Джеймс выглядит заинтересованным, хотя он наверняка слышал эту историю уже миллион раз.

— А где был мой отец? — спрашивает Джеймс, и блеск в его глазах подтверждает, что он использует профессора Лонгботтома в своих интересах.

— Ну, твоего отца тут не было, — с небольшим напряжением отвечает Лонгботтом. — Он ушел, чтобы закончить это дело с хоркруксами. И ему надо было бежать. Если бы он вернулся в школу, его бы тут же поймали.

Интересно, как там было все в те дни. Мы знаем то, что пишут в учебниках, но не так часто слышишь рассказы от того, кто в этом напрямую участвовал. Моя мама уже выпустилась из школы и второй раз была замужем, когда Гарри Поттер спас мир, так что она мало что рассказывает, кроме: «О, да. Это было ужасно». А вот профессор Лонгботтом был хорошим другом родителей Джеймса и учился на том же курсе, что его отец. Но об этом так редко хоть кто-то по-настоящему рассказывает. Джеймс даже сказал, что он на самом деле не знает, что произошло, потому что все взрослые в его семье молчат о девяноста пяти процентах всего этого. Это странно. Не могу представить, как можно быть замешанным в чем-то таком великом как спасение мира и не хотеть об этом рассказать.

Профессор Лонгботтом решает, что сказал слишком многое, так что останавливается и велит нам вернуться к учебе. Он внимательно смотрит на Джеймса, словно знает, что тот задумывает что-то бунтарское, но тот лишь одаривает его этой своей тупой улыбкой, которая каким-то образом выходит совершенно невинной, и учитель на это покупается, несмотря на то, что он знает Джеймса с рождения и на него это не должно оказывать такого очаровывающего эффекта, как на остальных учителей в этой школе. Он оставляет нас, и Большой Зал погружается в гул — болтовня о предстоящей забастовке против ПАУК и обсуждение того, что рассказал Лонгботтом.

Я пытаюсь все это игнорировать и возвращаюсь к Древним Рунам.

Позже, когда нас, наконец, отпустили, я иду вместе с Джеймсом по коридору, чтобы приготовиться к ужину. Я специально долго возилась с упаковыванием своих вещей, чтобы он дождался меня без своих друзей, которые выскочили из зала в ту же секунду, как часы отбили четыре. В любом случае, он терпеливо меня дожидается и даже предлагает понести мою сумку. Я ненавижу, когда он так делает, но это обычное дело, что он превращается в идеального джентльмена, как только его друзья пропадают из поля зрения. Хотела бы, чтобы это меня беспокоило больше, чем оно есть.

— Что с тобой? — спрашивает он, и я держу голову, смотря прямо перед собой, так что мне не приходится встречаться с ним взглядом. Так намного легче злиться на него, если я не буду на него смотреть.

— Ничего, — я знаю, что голос меня предает, и слышу, что ненамеренная сжатость моего ответа получается сама по себе, без каких-либо стараний.

— Что-то не так, — тихо говорит он, и я знаю, что он делает. Он знает, что я не слишком довольна его великим планом, и он будет изо всех сил играть в глупость и невинность, пытаясь заставить меня забыть, что именно испортило мне настроение.

Это не сработает.

— Что-то не так, — я остановилась, и ему пришлось отстраниться, чтобы не врезаться в меня, — с тобой.

Он выглядит изумленным, и, похоже, он не ожидал, что я вот так просто это скажу, но ему не надо было спрашивать, если он не хочет слышать правду.

— Что я сделал?

Я закатила глаза и, наконец, посмотрела на него в твердой решимости не позволить его глазам или чему-либо еще меня отвлечь.

— О, нет, ничего, — с сарказмом ответила я. — Ты всего-навсего умудрился уговорить практически весь наш курс на забастовку против самых важных экзаменов в нашей жизни.

— Так ты злишься на меня за это?

Я не сдержалась. Я в прямом смысле топнула ногой. Как двухлетний ребенок. Но я не могу сдерживаться. Он сводит меня с ума.

— Джеймс, ты серьезно так сильно ударился головой, что теперь стал абсолютно тупым?

Мимо нас проходит группа четверокурсников, и они чуть шеи не ломают, разворачиваясь, чтобы посмотреть. Джеймс это тоже замечает, поэтому он хватает мою руку и втягивает меня в ближайший пустой класс, где мы, вероятно, поссоримся наедине. В ту же секунду, как мы скрываемся от глаз толпы из коридора, я выдергиваю руку и скрещиваю их на груди.

— Нет, — ровно говорит он, закрывая дверь и оборачиваясь. — Я не тупой, — он выглядит раздраженным, и я понимаю, что задела больное место.

Мне плевать, если и так.

— Ну, тогда ты хорошо это скрываешь!

— То, что я не хожу тут, уперевшись носом в книгу все чертово время, не значит, что я тупой.

— Что это должно означать? — требую я. — Ты хочешь меня в чем-то упрекнуть?

— С тех пор, как я вернулся из больницы, ты мне и двух слов не сказала! Каждый раз, когда я хочу провести время с тобой, ты отговариваешься учебой!

— Это не отговорка! — выкрикиваю я. — ПАУК очень важны, Джеймс. И вообще, Джеймс, это гребаная ложь, потому что я много времени провожу с тобой!

— Да, во сне!

— Ну, уж прости меня, что я устаю, потому что мне не наплевать на мое будущее, и я действительно готовлюсь к экзаменам вместо того, чтобы разрабатывать идиотские планы, как их избежать. И раз уж я была не такой страстной с тобой, то, может, подумаешь о том, как ты себя вел с тех пор, как выписался.

— Что это значит?

Я закатываю глаза:

— Ты ходил все время мрачный. И это ты не мог найти времени поговорить, потому что тебе нужно было поныть о квиддиче, будто это самая важная вещь на всей гребаной земле!

— Это так и есть!

Несколько секунд проходят в тишине, потому что не думаю, что я ожидала такого ответа. Он выглядит так, будто хочет почувствовать себя виноватым, потому что его лицо заливается неловким румянцем. Я чувствую себя идиоткой, потому что как-то уговорила себя, что я могла быть важна, а он сейчас просто признался в обратном.

— Ну что ж, отлично, — я сглатываю, чтобы вернуть себе голос, когда, наконец, снова решаю заговорить.

— Кейт…

Я качаю головой и обрываю его.

— Отлично.

Он недовольно стонет:

— Ты не понимаешь.

Я лишь качаю головой:

— Да, наверное, потому что я не могу представить, чтобы спорт был самым важным в моей жизни. Но если это так для тебя, то отлично.

— Ты не понимаешь, потому что ты умная, — продолжает он, полностью меня проигнорировав. — Ты можешь быть кем угодно, потому что ты умная, и люди будут драться за тебя, когда ты закончишь школу.

Я закатываю глаза. Сколько в нем дряни.

— Это просто дерьмо собачье! Если и есть кто-то, кто может иметь все, то это ты, и ты это знаешь.

— О да, потому что для меня это так легко, — саркастически отвечает он. — Просто произнеси имя «Поттер», и получишь все, что хочешь, да?

— Именно так!

Джеймс выглядит по-настоящему злым. Похоже, я задела больное место.

— Ты не понимаешь! — обвиняет он, и его голос опасно повышается. — Ты понятия не имеешь, какой это прессинг, постоянно жить в тени! И каждый раз, когда ты что-то получаешь, люди говорят, что ты получил это только из-за того, кто твой отец!

— О, бедный мальчик! — слова выходят куда более злобно, чем я хотела, но мне сейчас плевать. — Меня так достало, что ты вечно ходишь этой картой! Ты ведешь себя так, словно то, что у тебя есть так ужасно, в то время как стольким, стольким многим приходится намного тяжелее, чем тебе. Но ты даже не думаешь об этом, потому что ты слишком на себе зациклен, чтобы подумать о ком-то кроме себя!

— О, ты так думаешь?

— Да! — я снова хочу топнуть ногой, но сдерживаюсь. — Ты такой гребаный эгоист, Джеймс! Ты думаешь, что мир тебе что-то должен, когда ты не сделал ничего, чтобы это получить!

— Ты понятия не имеешь, каково это, — говорит он, злобно сужая глаза.

— Ты прав. Я не знаю, каково это, когда тебе все подносят на серебряном блюде, потому что не все мы родились в богатстве и знатности, когда все, что ты на хрен хочешь, все нахрен и получаешь!

— Квиддич — это все, в чем я хорош! — на этот раз он кричит. — Это единственное, где меня никто не обвинит в том, что я получил это только из-за моей фамилии!

— Тогда иди на эти идиотские просмотры! Господи, ты ведешь себя так, будто упустил единственный шанс.

Джеймс по-настоящему выглядит так, будто хочет что-то ударить.

— В ту же минуту, как я выйду на просмотр, на меня будут смотреть как на Поттера. Ты не понимаешь этого. По крайней мере, если бы они пришли сюда, они могли бы увидеть меня как часть команды, как настоящего игрока, а не просто имя!

Я снова закатываю глаза. Он просто гребаный младенец.

— Ну, иногда что-то не получается так, как ты хочешь, — горячо сказала я. — Иногда жить трудно, и с этим придется смириться.

— Ты не понимаешь, Кейт, — злобно выкрикивает он. Меня уже так достало, что он говорит, что я не понимаю; это так раздражает. — Ты не понимаешь, что мне пиздец. Когда дойдет до экзаменов, уроков и всего такого, мне пиздец. Ты не понимаешь, потому что тебе это легко дается.

— Дерьмо собачье! — теперь я зла. — Я чуть задницу не надорвала, зарабатывая эти оценки. Я не какой-то там природный гений, я нахер работала. Твоя проблема в том, что ты даже не пытался!

— Я пытался…

— Нет, ты не пытался! — пришло время указать на его же дерьмо, и я твердо решила рассказать ему все о нем. — Ты ждешь, что тебе все просто так свалится прямо в руки, и, если что-то идет не по твоему плану, ты ничего не делаешь кроме того, что ноешь об этом и придумываешь идиотские планы, как этого избежать! — он расстреливает меня взглядом, но я держусь курса. — Может, ты думаешь, что сможешь избавиться от этого с помощью этой идиотской забастовки или как ты там еще это нахер зовешь, но это тебе отзовется и как следует накажет и тебя, и всех остальных, потому что реальный мир не купится на эту хрень в отличии от всех в этой школе!

— Когда это ты вдруг решила превратиться в мою мать?

— Наверное, когда ты решил вечно оставаться ребенком. Подрасти, наконец, нахер, Джеймс!

Несколько секунд висит мертвая тишина, и мы просто смотрим друг на друга. Я не знаю, между нами словно беззвучная борьба. Я только секунду сдерживаю себя, прежде чем забрать у него мою сумку.

— Значит так? — спрашивает он, когда я натягиваю ее на плечо.

Я пожимаю плечами и отворачиваюсь.

Еще одна долгая пауза, и затем я углом глаза вижу, как он качает головой:

— Ну и ладно, — вяло говорит он, а потом словно усмехается. — Ну и нахер ладно.

Дверь громко хлопает, когда он выскакивает вон, и я даже не вздрагиваю. Ну и ладно — это так по-Джеймсовски. Что вообще это значит? Ну и ладно?

Что ж, ну и нахер ладно и с тобой.

Господи, он меня с ума сводит. Всего несколько недель назад он звал меня замуж, конечно он был обдолбан обезболивающими в то время, но все равно. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, так ведь говорят… Не только это, он еще и сказал, что любит меня. Он никогда не говорил этого раньше и точно не говорил этого после. Но он точно сказал это один раз, и, может, я была наивной, когда думала, что он действительно имел это в виду. Определенно это я была дурой, потому что Джеймс никогда не изменится. Он всегда будет думать сначала о себе, а потом о других, и я никогда не смогу этого изменить.

Я должна быть была дурой, что думала, что это сработает.

========== Глава 46. Скорпиус. В шестнадцать, в напряжении ==========

Я никогда не был популярным.

На самом деле, сколько себя помню, я был полной противоположностью. Я не рос среди других детей, и моему положению в обществе, которое сложилось в школе, вряд ли можно позавидовать. Я даже не думаю, что это меня особо волновало; недостаток друзей — это то, с чем я вырос и к чему привык. Тяжело скучать по тому, чего у тебя и не было, поэтому, думаю, я просто перестал это замечать. В любом случае это не имело значения, потому что все вокруг меня были идиотами.

Кроме одной девочки, которая была более чем далека от идиотизма.

У Роуз никогда не было проблем с приобретением друзей. Она пришла в школу, уже зная многих, и быстро сошлась с теми, кого не знала. Люди хотели быть ее друзьями, и, хотя было очевидно, что многие больше очарованы легендами об ее родителях, чем ей самой, она не обращала особого внимания. Она была популярна. Я думаю, для некоторых людей популярность имеет значение. Теперь я понимаю, что ее впервые по-настоящему заметили тогда, учитывая, что она пришла из огромной семьи. Так как в ее семье, кажется, мало потакают детям за геройское прошлое их родителей, я представляю, как она была растеряна, попав во весь этот круговорот. Не говоря уже о том, конечно, что я теперь знаю, что она не так уж и ладила с другими детьми из своей семьи. Не то чтобы я знал их всех особенно хорошо, но по тому, что я знаю, я не могу сказать, что могу ее винить. Те, кого я знаю — зациклены на себе, избалованны, и особенно милыми их не назовешь. Ну, кто-нибудь может сказать, что и Роуз в точности такая же, и, может быть, она и может такой быть, но у нее, по крайней мере, есть оправдание. По крайней мере, когда она относится к кому-то, как к человеку ниже себя, то это лишь потому, что это правда. Я не представляю, как можно быть такой умной и при этом терпеть таких людей, как ее кузены. Они меня раздражают, а я ведь и вполовину не так умен, как она.

Но, если посмотреть на них снаружи, легко понять, почему люди их так обожают.

Я не думаю, что кто-нибудь из них понимает (или хотя бы допускает), что они настолько похожи. Может, это из-за того, что они часть большой семьи, или, может, просто потому, что это у них от родителей, которые спасли мир, но у всех них яркие характеры. Особенно у Роуз и Джеймса. Они оба значительны во всем, что делают, у обоих такие заметные характеры. Я думаю, именно поэтому они друг друга и ненавидят (или притворяются, что ненавидят). Очевидно, что у них глубоко закоренившийся соревновательный комплекс, потому что все, о чем они думают, это как быть значительнее или заметнее. Вот почему они такие исключительные. Но, так как это больше чисто автоматическая реакция, я думаю, они словно думают, что должны друг с другом бороться. Но, когда доходит до дела, они смешно друг друга защищают, так что, думаю, их так называемая «ненависть» — просто показуха. Поэтому я уверен, что, если бы они были более благосклонны, Роуз и Джеймс шикарно бы поладили и захватили мир, если б захотели.

Но они никогда не доставят друг другу такого удовольствия.

Джеймс обожает над ней издеваться, а Роуз, ну, Роуз нужны люди, которые не будут выражать желания бороться с ней за власть. Вот почему они с Алом так хорошо ладят. Он сделает все, что бы она ни сказала, и даже никогда с ней не спорит, по крайней мере, не так, чтобы она не смогла его заставить думать по-другому. Я полагаю, что так было всю их жизнь. Он, наверное, всегда делал то, что она говорила, и я хотел бы поспорить, что он, вероятно, не раз попадал в неприятности, виновницей которых была она. Даже когда они были маленькими, я представляю, сколько раз она втягивала его в многочисленные истории, потому что он, скорее всего, никогда не задавал ей вопросов, когда она ему что-то говорила. И именно это ей нравится. И, наверное, думаю, что поэтому ей нравлюсь я. Если честно, мне кажется, ей нравится ссориться, и иногда я уверен, она наезжает на меня специально, но вообще, думаю, ей нравится, что я не пытаюсь управлять ситуацией вместо нее. Она любит командовать и любит, когда все идет, как она хочет, и когда люди делают то, что она говорит. К счастью для нас обоих, я и не знал бы как командовать, даже если бы вдруг попытался.

Думаю, это некоторые из причин, почему ей всегда легко было быть популярной. Она любит власть, которую дает популярность, и она обычно всегда была на самой вершине, по крайней мере, своего курса. Люди стекались к ней толпой. Ей даже не нужно было ничего делать. И вот такой была ее жизнь последние несколько лет.

Так что вы можете только представить, как тяжело ей было, когда все это рухнуло.

Я полагаю, она сама это заварила. Во всяком случае, она так сказала. Что-то про девчоночьи правила и тому подобную херню, которую я не понимаю, и вообще-то мне на нее плевать. Думаю, это началось с Дэвида Джордана, из-за того, что Роуз решила начать встречаться с ним, после того как он порвал с ее лучшей подругой. Я лично не вижу в этом проблемы, ведь технически Элизабет и Дэвид разошлись (единственная проблема, которую я вижу это то, что он придурочный мудак, который ни хрена не знает, потому что держит свою голову в своей же жопе так глубоко, что, наверное, и солнечного света никогда не видел), но, оказалось, в Девчоночьем Мире это какой-то непростительный грех.

И так и было. Долгое время.

Роуз потеряла всех своих друзей. Не только Элизабет отвернулась от нее — все девчонки. И ей приходилось смотреть, как ее популярность тает. Я думаю, что должен быть за это благодарен, потому что, если бы ни то, что у нее не было друзей, она, наверное, никогда не отчаялась бы до такой степени, чтобы начать со мной говорить. Да, я не дурак. Я не представляю, чтобы она вдруг начала общаться со мной, потому что, мол, у нее такое доброе сердце, и она такая лапочка. Ей было скучно, она отчаялась, и это сработало в мою пользу. Так что, может, мне стоит поблагодарить Дэвида Джордана. А может, и нет. Мне хочется его вместо этого проклясть.

Теперь все по-другому, тем не менее. Она помирилась с друзьями и медленно, но верно снова становится лидером их группы. Я думаю, это просто естественная для нее роль, так что, когда она скажет прыгать, ее только спросят откуда. Люди сами становятся за ее спиной, и, когда я уже не за границей всего этого, я вижу это даже еще яснее, чем раньше.

Но что теперь со мной?

Ну, трудно сказать на самом деле. По правде, я немного переживал, что, если она помирится с друзьями, то решит, что я ей больше не нужен. Или это, или же она решит, что я создаю помехи для ее новообретенной популярности, и бросит меня, объяснив все случившееся временным помешательством. Но она этого не сделала. Пока, во всяком случае. Главная проблема в том, что наши семьи все еще хотят нашей смерти — моя немного больше, чем ее. Ее отец предпочел бы убить меня своими собственными руками, уверен, но, как оказалось, ее мама хорошо поработала над тем, чтобы его немного приглушить. По крайней мере, Роуз больше не получает писем с угрозами совиной почтой. Я же, в свою очередь, раз в неделю получаю весточку, сообщающую, что я позор, мерзость и разочарование — все от дедушки, конечно, который уже успел вычеркнуть меня из завещания и отречься, так что я действительно не понимаю, почему он считает нужным продолжать мне писать о том, как он меня презирает. Я уже давно уловил общую идею, спасибо.

Но я даже не знаю, что теперь делать со свежевернувшейся популярностью Роуз. Все еще не закончилось совсем, но определенно теперь все по-другому. Не то чтобы она меня игнорировала на публике, потому что она этого не делает, но у нее теперь остается на меня меньше времени. Она снова сидит с подружками и иногда уговаривает меня сесть с ними. Но даже если я это и делаю, она большую часть времени проводит с ними, больше смеясь и сплетничая с девчонками, чем разговаривая со мной. Это нормально (я полагаю), но ведь никто не сказал, что мне должно это нравиться.

И мне не нравится.

Я ревную, признаю. Я привык за последние месяцы, что она полностью сосредоточена на мне. Я никогда не умел делиться, поэтому у меня плохо получается. Я знаю, я должен был быть благодарным за то, что она совсем меня не бросила ради своих придворных, но все равно хреново. Ее друзья не из тех, кого я могу назвать интересными, и меня раздражает, что она так благодарна за то, что они снова ее приняли.

Но все равно она умудряется найти время и для меня. И вот это определенно хорошо.

Мы потеряли наше место в библиотечном кабинете. К сожалению, слухи в Хогвартсе распространяются со скоростью лесного пожара даже среди учителей. Не говоря уже о том, что мы с Роуз удостоились великой чести лицезреть статью о нашей так называемой «любви, противной звездам» на первой странице газеты. Ну, я не знаю, что эта «любовь, противная звездам» значит, но Роуз сказала, что это нехорошо: по крайней мере один из нас обречен на смерть… Короче, ладно, мадам Лоуренс теперь относится к нам так же, как к другим студенческим парочкам, что занимают отдельные библиотечные кабинеты «поучиться»: она шпионит за нами, когда захочет, и объявляет, что делает это как член администрации и куратор библиотеки. Так что теперь нам приходится вести себя как другим возбужденным подросткам и лазить по складским кладовкам и чуланам для метел.

И это интересно…

Это не так уж плохо на самом деле. Вообще-то это довольно весело, потому что так даже еще опаснее, и все время надо торопиться, из-за чего все еще безумнее. И это не плохо, потому что это означает, что мы можем делать больше, чем просто целоваться и немного касаться друг друга, что было нормально в библиотечной комнате. На самом деле все это стало заходить немного дальше с того дня, как я пришел к ней домой и пробрался в ее спальню. Я думаю, это был переломный момент, а то, что нам теперь приходится прятаться по чуланам, только делает все еще интереснее. Она теперь больше не так стесняется снимать рубашку, а потом настал момент, когда и я чаще оказывался без рубашки, чем был в ней. Дальше этого мы не заходили, но это не имеет огромного значения. Пусть мы и не прошли дальше точки, где не снимаем ничего кроме рубашек, ограниченное пространство и недостаток сидений в чуланах дают маленький выбор сидячих мест, что означает, что она чаще всего оказывается на мне. А не нужно и говорить, что школьные юбки оставляют мало простора воображению, когда кто-то сидит у вас на коленях. Но это все, дальше мы не заходили, что чаще всего означало, что мне приходилось после этого заглядывать в душ. И это становится все более неудовлетворяющим. Думаю, я наконец-то превратился в нормального шестнадцатилетнего мальчишку, и знаете, это не так уж и классно. На самом деле это очень неловко. И раздражает.

Но сойдет. Я имею в виду, не то чтобы я собирался толкать ее на что-то большее и все такое. Не то чтобы она была против, думаю. Она сама довольно настойчива. Один раз она спросила меня, когда я собираюсь ее потрогать, и, когда я сказал, что все время ее трогаю, она только закатила глаза и сказала, что имеет в виду под «потрогать». Я заволновался, конечно, и сказал, что не очень уверен насчет того, что трогать ее будет очень приличным. На это она снова закатила глаза и спросила, в каком веке я родился. Потом она остановила все, и мы пошли учить трансфигурацию.

Вот еще кое-что о Роуз. Она легко может думать о нескольких вещах сразу, так что даже с этими ее новыми старыми друзьями и нашим не-троганием, она все равно хорошо помнит о СОВах и много времени уделяет подготовке. Она использует библиотеку на полную катушку, хотя теперь занимает столы в общих залах. Она больше не пытается сидеть в отдельной комнате, даже когда одна. Не то чтобы она часто оставалась одна, конечно. Как я говорил, Роуз легко заставить людей делать так, как она хочет, так что она чаще уговаривает людей готовиться вместе с ней, чем нет. Время от времени она уговаривает своих подруг, а если они не соглашаются, то она легко умудряется затащить в библиотеку своего кузена или меня. Иногда она тащит нас туда одновременно, что раздражает, потому что Ал Поттер — не первый человек во Вселенной, с которым я захотел бы общаться. Я даже не уверен, что он был бы сотым в списке.

Ал меня ненавидит. В этом я совершенно уверен. Я даже не знаю, что он имеет против меня, ну, кроме очевидного фактора в виде моей фамилии, но должно быть что-то большее, чем это, уверен. Может он думает, что я воспользуюсь его кузиной или что-то там еще. Например, развращу ее и превращу в распутную шлюху или типа того. Ничто не может быть дальше от правды, чем это, что, как мне кажется, довольно иронично. Если кто здесь и занимается развратом, то это точно Роуз. Точно не я, в конце концов, как оказалось, я даже не из этого века, согласно мнению Роуз. Но от меня, наверное, исходят какие-то волны разврата, что ли. Не знаю, правда.

Сейчас он смотрит на меня таким взглядом, будто планирует мое убийство. Я спорю с собой, а сказать ли ему или нет, что он мог бы сохранить себе нервы, просто обратясь к моему деду. В конце концов, тот уже, вероятно, нанял кого-то выполнить эту работу в ту же секунду, как я приеду домой на летние каникулы. Но я ему этого не говорю, просто на случай, если он действительно планирует мое убийство. Мне не нужен еще один человек, планирующий мою кончину, в конце концов; одного более чем достаточно, спасибо. Поэтому я изо всех сил стараюсь его игнорировать и держать голову опущенной, глядя в книгу.

— Знаешь, — сказала Роуз ни с того, ни с сего, — ты заработаешь проблемы с позвоночником, если будешь так сидеть.

— Извини, — мямлю я, тут же выпрямляясь.

— Ты слишком много извиняешься, ты знаешь? — строго сказала она. — Я даже не говорила с тобой, кстати. Я говорила с этим идиотом, — она подчеркнула слово «идиот» ударом по затылку Ала. Он дал ей хороший повод, учитывая, что так навис над книгой, что вполне могло оказаться, что он спит. Думаю, он сейчас одарит ее убийственным взглядом.

— Не бей меня, — стряхивает он ее руку и садится. — Боже, Роуз, что за гребаное насилие.

— Какой ты писклявый ребенок.

— Ну да, я ведь скоро сдохну, если не соображу, как на хрен выучить пять лет Зелий за три дня, — он в потрясающем настроении, это очевидно.

— Может тебе стоило подумать об этом пять лет назад, — Роуз перебрасывает груду локонов через плечо, когда говорит. Пара из них бьет меня по лицу, но она не заметила, а запах ее шампуня ощущается стеснительно приятно.

— Ну спасибо, мама, — отвечает ее кузен с сарказмом. — Или, вернее, ты говоришь больше как твоя мама.

Роуз недолго пронзает его взглядом, а потом садится чуть прямее и говорит:

— Ну, моя мама в двух днях от того, чтобы стать министром магии. И я точно знаю, что она обращала внимания на Зелья, и так, о чем это тебе говорит?

Это тоже правда. Выборы в воскресенье, и, судя по последним опросам, нет никакого повода думать, что ее мать может проиграть. Роуз хорошо с этим справляется, учитывая, что были времена, когда она была менее чем довольна этой ситуацией. Оказалось, это прошло, потому что она часто упоминает о выборах и грядущих маминых действиях и больше не выглядит этим расстроенной.

Ал смотрит на меня и Роуз.

— Так вы пойдете на вечеринку в честь победы вместе?

Вечерника в честь победы? А, точно. Кампания ее матери. Забавно, что, несмотря на то, что я привык к мысли, что ее мать выиграет выборы, но я как-то не думал о том, что теперь Роуз станет дочерью министра магии. Не совсем, конечно. Я имею в виду, конечно, я думал, но как-то особо это не обдумывал раньше. И вечерника в честь победы? Настоящее светское мероприятие, на котором новый министр магии представляет себя и свою семью миру (который, впрочем, и так их хорошо знает). Это довольно абсурдно, если обо всем этом вот так подумать.

Роуз, похоже, решила, что эта идея смехотворна, потому что она это и делает — смеется, я имею в виду.

— Да, конечно. Ты себе представляешь последствия этого?

— Ну, один из вас точно умрет, — довольным тоном говорит Ал. — Хотя я не уверен кто.

— Значит, она устраивает вечеринку? — спрашиваю я, и я говорю тихо, потому что ну вот такой вот я трус. Роуз и Ал перестают дразнить друг друга и смотрят на меня явно непонимающе.

— Ну да, — говорит Роуз и оглядывается на Ала, тщетно стараясь сделать это незаметно. — Они, наверное, подождут конца учебного года, чтобы мы с Хьюго смогли прийти.

Я киваю и стараюсь не выказать свою заинтересованность:

— И ты можешь пригласить кого-то с собой, так?

Тут Роуз снова смеется. Я чувствую себя придурком и не знаю, какого черта моему языку понадобилось произносить хотя бы половину всего того дерьма, что он говорит. Ал выглядит повеселевшим, хотя это больше похоже на коварство и злость, что странно, потому что обычно вроде бы это Роуз занимает такую позицию.

Когда я немедленно не присоединяюсь к смеху, Роуз понимает, что я серьезно, и выглядит перепуганной.

— Слушай, я не сделаю этого, понимаешь? — быстро говорит она — Боже, ты можешь себе хотя бы представить, какую это вызовет реакцию?

— Что «это»? — спрашиваю я, и я не знаю, раздражен ли больше или оскорблен. Оба чувства кажутся логичными.

— Ну, если моя мама станет чертовым министром магии, я не смогу привести на ее первое публичное мероприятие внука Люциуса Малфоя, как можно?

— Я вообще-то уверен, что весь мир уже знает, — отвечаю я немного горячее, чем хотел. — Вряд ли для кого-то это будет сюрпризом.

— Да, вот только мой папа, наверное, сломает тебе шею, и, если этого будет недостаточно, придет кто-нибудь из лагеря твоего дедушки и закончит эту работу, уверена, — она снова смеется и качает головой. — Одно дело, что люди знают, а другое — вот так вместе появиться на публике.

Значит, она стыдится. Это вполне видно по тому умудренному жизнью и сверхнебрежному тону, которым она говорит об этой возможности. Я такой гребаный придурок.

Один человек кажется очень развлеченным этим разговором — это Ал, который смотрит с той же самой полуухмылкой, которая не сходила с его лица с той секунды, как он завел разговор о вечеринке. Мне ужасно хочется ударить его в нос, но не думаю, что смогу достать его через Роуз.

— Слушай, — сказала она, и ее голос стал немного нежнее. Она изо всех сил старается не казаться очень развлеченной этой придурочностью. — Может, это не самая лучшая идея ни для кого, замешанного в это дело, если мы появимся вот так на публике. Но, может, ты мог бы… Я не знаю, мог бы прийти к нам на ужин как-нибудь летом? — она пожимает плечами как раз в тот момент, когда ее кузен взрывается смехом. Роуз пронзает его взглядом сузившихся глаз, словно что-то говорит ему на тайном языке. Он ржет еще громче и качает головой.

— Ой, да брось, Роуз! Ты это представить можешь? Воскресный ужин в Норе? Все просто умрут!

— Ох, заткнись, — грозно сказала Роуз, и я думаю, на моем лице написано расстройство, потому что она хмурится и хватает мою руку под столом. — Не обращай на него внимания, — сказала она мне, и я не говорю ей, что стараюсь игнорировать его уже на хрен вечность. — Ты можешь прийти в мой дом, если захочешь, ясно? Моему папе придется с этим смириться, — она берет мою руку под столом и кладет ее на свои колени, прежде чем ободряюще мне улыбнуться.

— О, на хер, блин, — Ал закатывает глаза. — Не думаю, что хочу блевануть на свои книги.

— Тогда уйди куда-нибудь, — многозначительно сказала Роуз, перед тем как снова обменяться с ним взглядами. Она снова мне улыбается, и я ужасно хочу ее поцеловать. Но я, конечно, не делаю этого по двум разным причинам, и не самая маловажная из них та, что она только что сказала, что ей стыдно появляться со мной на публике. Ее кузен, кажется, следует ее инструкциям, потому что он поднимается и оставляет нас одних, забирая с собой книгу по Зельям.

— Не обращай внимания на Ала, — говорит Роуз, едва заметив, что он вообще ушел. — Он несчастен и любит делать других несчастными тоже.

— И почему он несчастен?

Она закатывает глаза:

— О, ну знаешь, как обычно… Ему шестнадцать, он сексуально озабочен, и ему некого трахнуть, — она говорит это так бесстрастно, что трудно поверить, что она не о чем-нибудь другом, вроде списка зелий для ее практики.

— Я могу его понять, — я даже не понимаю, что на меня нашло и заставило это сказать, но я выпалил это, прежде чем успел проглотить свои слова. Если бы у меня была манера краснеть, то сейчас я был бы уже весь красный, но я не краснею, так что все в порядке.

Роуз, со своей стороны, лишь приподняла брови и слегка покачала головой:

— Нет, не можешь, — сказала она тоном, который не слишком приличен для нормальных пятнадцати— или шестнадцатилетних подростков, обсуждающих секс. — Ты мог бы трахнуть меня уже давно, ты сам выбрал этого не делать.

Хорошо, что я ничего не ел в этот момент, потому что я уверен, что я бы поперхнулся. Даже так я долго кашляю, а Роуз смотрит на меня с любопытством, и на ее губах играет почти веселая усмешка.

— Теперь лучше? — спрашивает она, когда я, наконец, откашлялся. Я уныло смотрю на нее и пытаюсь понять, как она умудряется оставаться настолько собранной в такой момент. И только тут я понимаю, что моя рука все еще на ее коленях. И мое внимание тут же переключается на то, как очень медленно, но очень обдуманно, она продвигает своей рукой мою под подол ее юбки и вверх по бедру. Я ничего не говорю, но не сопротивляюсь, так что она продвигает ее еще выше по голой коже.

— Ты мог бы, ты ведь знаешь? — тихо говорит она, оглядываясь на несколько занятых столов в библиотеке, чтобы убедиться, что никто не обращает внимания, или же пытается привлечь внимание. С Роуз никогда точно не скажешь. Она снова смотрит на меня, кокетливо и решительно. — Трахнуть меня, я имею в виду. Мы могли заняться сексом, так? Если бы ты захотел, — где-то посередине этой краткой речи решительное выражение лица сменилось на застенчивое и скованное. Но все же она продолжает, — Ты ведь это знаешь, так?

Мой лоб входит в контакт с деревянной столешницей библиотечной парты в ту же секунду, как мои пальцы прикасаются к ее трусикам. Она смеется, и я выдергиваю руку, будто меня обожгли.

— Ты такой смешной, Скорпиус, — весело сказала она, выпрямляясь и поправляя юбку.

— Если под «смешной» ты имеешь в виду «жалкий», — бормочу я, сдвигая ноги поближе, и благодарю стол за то, что он иногда может скрывать ужасно стыдные вещи.

— Нет, смешной, — утверждает она, проводя пальцами сквозь волосы на моем затылке и скользя ими по моей шее, пока я продолжаю лежать лицом на столе. — Ты не такой как все…

Я подавляю желание застонать. Каждый, кому было шестнадцать, понимает, что быть «не таким» — это последнее, чего нормальный человек хочет. Роуз могла бы, и сама это знать.

— Ты не хочешь? — спрашивает она, и ее голос внезапно становится тише, так что ей приходится нагнуться к моему уху. — Заняться со мной сексом, я имею в виду?

Она совершенно спятила. В этом я уверен. Еще несколько недель назад она не была бы такой прямой. Она точно помешалась.

— Ну, хорошо, если ты не хочешь… — разочарованно. Она действительно звучит разочарованно.

— Ты нахер спятила? — шиплю я, поворачивая голову, но не поднимая ее, чтобы встретить ее взгляд. — Конечно, хочу.

— Тогда чего мы ждем?

— Мы посреди библиотеки.

— Я не имею в виду прямо в эту минуту, — живо говорит она. — Но, честно, чего мы ждем?

Я хочу умереть. А еще я хочу затащить ее под стол и стащить с нее одежду. Это очень запутанное чувство, и я проклинаю свои подростковые гормоны уже в миллионный раз. Она выглядит почти жадно, и я спрашиваю себя, а возможно ли, что она действительно хочет этого.

— Я думал, мы хотим убедиться, — тихо говорю я.

Роуз вздыхает, кладет подбородок на свои руки и смотрит на меня:

— В чем убедиться?

— Во всем, — я хотел бы исчезнуть, но также я хочу, чтобы она приблизилась еще ближе, чтобы я смог ее поцеловать.

Ее кожа становится бледно-розовой, и я удивлен, что она не покраснела полностью. Она часто краснеет, в конце концов, ее бледная кожа и рыжие волосы делают свое дело. Но я не уверен, что ей сейчас стыдно; может, дело в чем-то другом.

— Я думаю, мы уже убедились, — она почти шепчет, не поднимая голову. — Я думала об этом, — о, господи боже, она думала об этом. Я неудобно поерзал на своем стуле, все еще радуясь, что здесь есть стол. Она продолжает тихим и легким голосом. — Я думала об этом, и думаю, мы должны попробовать…

Мать твою. Мои брюки сейчас чересчур малы, и я не думаю, что смогу встать в ближайшем будущем. Роуз улыбается мне своими идеальными белыми зубками и розовыми губами. Она такая красивая. Я не знаю, как это возможно, что мы говорим об этом — я и она.

— Ты хочешь попробовать? — спрашивает она, и я вижу, что она начинает нервничать.

Я один раз киваю, не в состоянии сказать ни слова. Во рту пересохло, а голова опустела.

Хорошо, что Роуз сохраняет сознание.

— Тогда завтра вечером? — ее щеки начинают густо краснеть. — Если хочешь.

Я снова киваю, совершенно ошарашенный.

— Ага, хорошо, — умудряюсь выдавить я, хотя звучит это задушено и хрипло.

Роуз еще раз улыбается и выглядит такой же красивой, как всегда. Потом она поднимается и начинает собирать книги. Я тоже выпрямляюсь и смотрю на нее.

— Мне надо идти, — наконец говорит она, прикусывая губу, когда поднимается и поправляет на себе одежду. — Увидимся завтра, — она дарит мне еще одну быструю улыбку, и я киваю ей, прежде чем она хватает свою сумку и уходит.

Я очень хорошо понимаю, что не смогу сейчас встать и куда-то пойти, и что температура в библиотеке почему-то выросла градусов на тридцать за последние полчаса. Это неудобно и неуютно, но все равно круто. В моей голове скачет сразу миллион мыслей, и я уверен, мой пульс бьется куда быстрее, чем обычно. Но мне плевать. Я почти не верю в то, что сейчас произошло.

А завтра, кажется, придет недостаточно быстро.

========== Глава 47. Роуз. Взлеты и падения ==========

Так. Сначала главные новости.

Я больше не девственница.

Ну, не технически, я думаю. Я имею в виду, я достаточно уверена, что был произведен контакт, который теперь может убрать этот конкретный эпитет из моего описания. Но кроме этого… Знаете, мало что было кроме этого. Грустно говорить, но думаю, тот факт, что я даже не уверена на сто процентов, а действительно ли девственность была в техническом отношении потеряна, говорит о многом.

О господи, мне дурно даже вспоминать об этом.

Сказать, что это было ужасно, будет большим преуменьшением. Сказать, что это было просто позорно, и, возможно, это худший момент в моей жизни будет, наверное, то, что надо, учитывая ситуацию. Ну, может быть немного преувеличено; уверена, что что-то в моей жизни было куда хуже, но определенно, в списке ужасных моментов этот будет одним из первых.

Я даже не знаю, кого больше винить — меня или Скорпиуса. Я думаю, что скорее меня, ведь это я все устроила. Я прямо-таки предложила ему это посреди библиотеки, а потом назначила место и время. Наверное, прямо тогда что-то должно было мне подсказать, что я устраиваю себе разочарование. Мама говорила мне когда-то давно, что если ждешь чего-то слишком сильно, то получишь очень мало. Конечно, она не надеялась, что я применю эти ее слова к сексу или потере девственности, но это всегда так с матерями — они часто говорят не то, что надо. Я думаю, она все-таки не решит, что идея эта чересчур притянута за уши, учитывая, что не далее, как пару месяцев назад она прочитала мне подробную лекцию о сексе и о важности того, что надо «быть осторожной». Ну, по крайней мере, тут она может мной гордиться — мы определенно были осторожны, если даже не больше. Не то чтобы это имело значение, потому что я и представить не могу, чтобы то, что случилось между мной и Скорпиусом привело бы к появлению ребенка, уверена, для этого должно быть сделано что-то немного большее. Но, зная мое везение, я могла бы воплотить в жизнь папино предсказание и залететь очередным Малфоем. Так что мы были осторожны, это точно, потому что никто из нас не хотел даже вообразить ситуацию, как я еду домой на летние каникулы, неся в подоле упомянутого Малфоя. Так что очко в мамину пользу, полагаю.

Это, правда, было ужасно. Просто кошмарно. Честно, я даже не понимаю, почему кто-то находит это приятным. Я, например, вообще не поняла, что здесь должно быть такого особенного. Я вообще едва что-то почувствовала, и то, что я почувствовала, точно не было приятным. Это было совсем не то, о чем я читала в книгах (да, я прочла просто постыдное количество магловских любовных романов — хватит смеяться), и я точно не чувствовала, как ноги подкашиваются и прочая такая ерунда.

И было стыдно, кстати. Я имею в виду, мы уже миновали тот момент, когда мне было стыдно снимать рубашку, потому что мы уже на этой стадии почти два месяца. Он уже отлично знает мой бюстгальтер и даже что под ним, так что не то чтобы эта часть была слишком уж плоха. Проблема в том, что дальше мы не заходили. Я видела его без рубашки, конечно, и, хотя Скорпиус определенно симпатичный, я не думаю, что кто-нибудь назовет его сексуальным. Он довольно низкого роста (хотя, по крайней мере, догнал меня за последнюю пару месяцев, что хорошо, может, он даже перерастет меня к концу лета), и он определенно не слишком мускулист, он бледный и худой и несколько слаборазвит в районе груди и бицепсов. Но это нормально, я не обращаю внимания на самом деле. В конце концов, я и сама чересчур бледна, и тоща, и, да, малоразвита в районе груди, а Скорпиусу на это плевать. Так что я против него ничего не имею. В наших телах нет ничего такого, чем можно было восхищаться или хвастаться, так что, думаю, мы друг другу подходим.

Но это все равно было странно — впервые все увидеть.

Все было слишком формально. Мы просто стояли там и смотрели друг на друга, наверное, с вечность, и, наконец, я решила взять быка за рога и сделать первый шаг. Так что я стянула рубашку через голову и выжидательно на него посмотрела, пока он не сделал то же самое. Затем еще некоторое время прошло в кошмарной неловкости, и мы оба стояли и ждали, когда кто-то что-то скажет или сделает. Это было смешно. Наконец, меня достала эта странность, и я решительно сбросила кроссовки, расстегнула джинсы и сняла их. Ну и конечно, в ту же секунду, как мои джинсы упали на пол, я сразу же осознала, что стою тут перед ним ни в чем, кроме бюстгальтера, трусиков и носков, так что я тут же превратилась в красный шар из горящей кожи, что отлично гармонировало с ужасным цветом моих волос. Клянусь, если бы я могла загадать одно желание во всей вселенной, то я бы загадала никогда больше не краснеть. Так что, так как я опозорилась еще больше, превратившись в идиотский помидор, я решила занять себя тем, что начала собирать свои вещи и аккуратно складывать их в стопку. Я ни разу не взглянула на Скорпиуса, потому что мне было стыдно, и я каким-то образом сверх меры осознавала, насколько почти совсем раздето мое слишком высокое, слишком тощее и слишком уродливое тело.

Когда уже больше не осталось одежды, чтобы складывать, у меня не осталось выбора, кроме как обернуться к нему и сделать вид, что меня вообще ничего не волнует, что дальше от правды и быть не могло. Скорпиус смотрел на меня, и я сделала ужасную ошибку, посмотрев ему в глаза на полсекунды. Половины секунды было достаточно, чтобы мы оба даже еще больше сконфузились (не думала, что такое возможно). Ему явно было стыдно, что я засекла, что он смотрит, а мне было стыдно, что это на меня он смотрит. Мы оба отвернулись, и мне ужасно захотелось схватить свою снятую одежду и сбежать отсюда. К счастью (или к несчастью, зависит от того, как посмотреть), Скорпиус решил воспользоваться этим моментом, чтобы снять свои джинсы, что заставило мой отведенный было в сторону взгляд вернуться. Так что он там стоял в трусах, я стояла в нижнем белье, и мы оба смотрели друг на друга и были до предела смущены.

Не буду врать. Я была в ужасе в эту секунду. Просто в ужасе. Внезапно оказалось, что, несмотря на то, что я читала столько книг и провела весь год, слыша идиотские рассказы Сюзи о ее предположительно «потрясающем» сексе с Джастином, я все равно на сто процентов понятия не имею, что делать. Конечно, я знаю, что куда должно поместиться, но я понятия не имею, как до этого дойти, и как нам снять нижнее белье так, чтобы не стало еще ужасно стеснительнее.

И тогда я его поцеловала.

Это был внезапный, резкий поцелуй. Я никак его не предупредила и не дала шанса сбежать. Я схватила его лицо и притянула к себе, а затем обрушилась своими губами на его губы и просунула язык ему в рот. И это слегка сработало. Он поцеловал меня в ответ, и это было даже немного возбуждающе — целоваться так страстно с таким малым количеством на нас одежды. Никогда еще мы не прижимались друг к другу, чтобы было столько голой кожи, это было что-то новенькое, и, как оказалось, это не так уж плохо. В этом чулане было не так уж много пространства, так что понадобилась всего пара запинающихся шагов, прежде чем мы были прижаты к стене. Я держала некоторое время свои руки на его лице, но потом, наконец, отпустила и использовала их, чтобы переместить его руки чуть ниже. Он держал их на моей талии со странной смесью неловкости и отчаяния, так что я решила ему помочь и провела их немного ниже, давая ему разрешение схватить меня за задницу. Он абсолютно понятия не имел, что с этим делать, но, по крайней мере, попытался. И это дало ему уверенности расстегнуть мне бюстгальтер — то есть попробовать во всяком случае. Он в этом не слишком умел, и обычно у него это занимает минут три или четыре и то, когда он смотрит прямо на застежку. Ну а тут это было и вовсе бессмысленно, потому что а) он ничего не видел, б) на мне было намного меньше одежды, чем он привык, в) я почти душила его своим языком, г) он был более чем совсем возбужден (поверьте мне, я стояла к нему очень близко). Так что я помогла ему и сняла его сама, прежде чем он совсем расстроится.

И отсюда все пошло наперекосяк.

Не то чтобы он первый раз видел меня голой сверху, но в ту же секунду, как я сняла бюстгальтер, меня словно ударило осознание, что мы с ним оба в одних трусах, и что обратного пути нет. Мне стало нехорошо где-то в районе живота, и я почувствовала себя так, будто ужасно хочу писать. Я была в ужасе и, оторвавшись от поцелуя и посмотрев на Скорпиуса, поняла, что он тоже. На самом деле он выглядел так, будто сейчас расплачется. Я почувствовала себя немного виноватой, как будто я вынудила его на это, что смешно, конечно, потому что было видно, что он и сам хочет этого. Доказательство того упиралось мне в ногу. Но все равно, даже, несмотря на то, что мы оба этого хотели, это не становилось менее страшным. Так что, чтобы избавить нас обоих от страданий, я решила взять контроль над ситуацией; в конце концов, сам Скорпиус ни за что в жизни не решится взять над чем-то контроль.

— Тебе надо снять трусы, — сказала я, отступив на шаг, чтобы мы не стояли слишком близко, и скрестив руки на груди (и для того, чтобы показать свою власть, и чтобы прикрыться).

Скорпиус с неуверенностью на меня посмотрел, и на секунду у меня появилось ощущение, что его сейчас стошнит. Наконец он пробормотал:

— Хорошо, — но все равно понадобилась еще минута, а может и двенадцать минут, чтобы он, наконец, послушался и стянул их.

У меня два младших брата и несколько двоюродных, так что не то чтобы я никогда не видела пенисов раньше. На самом деле несколько видела, учитывая, что моя бабушка, к несчастью, считала нужным беречь воду, а потому когда-то заставляла нас принимать ванну одновременно. Ну и добавьте к этому тот факт, что у меня в родственниках пара мальчишек, которых можно было бы назвать эксгибиционистами. В любом случае, я никогда не видела это раньше вот так, ну знаете, поднятое и все такое. Я не знаю, я думала, это будет хоть немного попривлекательнее и посимпатичнее, но на самом деле это было просто кошмарно. А еще очень пугающе. Это должно туда влезть? Даже учитывая мой логический и научный склад ума, я не могла представить себе, что это возможно. Я даже сейчас не понимаю, как это получилось.

Скорпиусу было неловко, конечно, я его тут не виню, если бы меня кто-то вот так стоял и разглядывал, пока я стою полностью и абсолютно голая, мне б, наверное, тоже было бы неловко. Я не уверена, что у меня было особо ободряющее выражение лица, так что, думаю, и это не делало все лучше. У него заняло минуту или две, чтобы набраться храбрости сказать мне:

— Ну, наверное, тебе тоже нужно твои снять?

Его вопрос вернул меня к реальности, и я перевела взгляд на более приличное место. А еще он заставил меня паниковать. Я быстро покачала головой.

— Нет, пока нет, — уверена, он хотел запротестовать, но я не дала ему такой возможности. Я заторопилась, сказав так быстро, как могла:

— Нам, наверное, лучше лечь.

Он посмотрел на меня так, будто я спятила:

— Лечь? — спросил он. — На пол?

— Ну а что ты думал, мы будем делать? — сварливо спросила я, заставляя себя смотреть ему в глаза, сдерживаясь от того, чтобы снова посмотреть на эту его штуку.

Он выглядел сконфуженным и немного пожал плечами:

— Я не знаю, я думал, может, стоя…

Я уставилась на него.

— Стоя? Боже, Малфой, я не проститутка!

Он внезапно стал бледно-розовым и уставился на пол.

— Извини, — пробормотал он.

Он выглядел так неловко, что мне стало его жаль, и я не стала наезжать на него за то, что он предложил сделать это стоя у стены, как какие-нибудь дворовые личности. Вместо этого я взяла его за руку и села на пол, потянув его за собой. Я ничего не говорила, а просто попыталась лечь, изо всех сил стараясь не выглядеть глупо. Он остановил меня, и я с любопытством смотрела, как он тянется к своим сброшенным джинсам. Когда он достал палочку, я подумала, что он хочет нанести еще одно противозачаточное заклинание, хотя мы оба уже это сделали (даже дважды, на всякий случай), но нет. Вместо этого он сотворил мягкое хлопковое одеяло и осторожно его расстелил.

— Тебе не нужно лежать на грязном полу, — тихо объяснил он, стараясь избегать меня взглядом, когда отошел, чтобы дать мне место улечься.

Я не знаю почему, но этот простой поступок едва не заставил меня расплакаться. Определенно я была чересчур на гормонах, но это была одна из самых милых вещей, что для меня делали. Я не могла этого сказать, но это действительно так много значило для меня, что он даже подумал об этом, что он на самом деле думает о том, что мне нужно. Я совершенно уверена, что немногие шестнадцатилетние мальчишки подумают о чем-то вроде одеял, когда им предстоит в первый раз заняться сексом.

Одеяло было мягким и чистым, и я почувствовала себя немного легче, когда осторожно откинулась на нем. Я посмотрела на Скорпиуса и была рада, когда он присоединился ко мне. Я поцеловала его — намного нежнее, чем в прошлый раз — а он поцеловал меня в ответ, медленно и мягко. Я знала, что все хорошо, потому что честно могла сказать, что он заботится обо мне. И этого было достаточно.

— Я думаю, что ты красивая.

Он прошептал это так тихо, что я почти не уверена, что слышала это. Но когда я посмотрела на него, я поняла, что правильно расслышала. Он смотрел на меня так серьезно, что не было никакой вероятности, что он лжет. Все в нем было настолько искреннее в эту секунду, что мои глаза действительно немного увлажнились.

— Я просто… — он сглотнул и облизал губы — определенно он более чем перепуган. — Я просто хочу, чтобы ты знала. Я думаю, ты самая красивая девушка во всем мире, и ты самый умный человек, которого я когда-либо встречал, и…

Я поцеловала его, прерывая его сбивчивую речь. Он был настолько нахер милым, что я просто хотела убедиться, что он настоящий. И он был. И когда он поцеловал меня в ответ, я ему поверила. Я действительно почувствовала, что он правда думает, что я красивая, и что я так сильно ему нравлюсь. И я немного успокоилась и просто позволила себе наслаждаться тем, каково это — с ним целоваться. Я почти забыла, что мы собираемся заняться сексом, пока он, наконец, не оторвался от меня и не уронил свой лоб на одеяло рядом со мной.

— Роуз, — сказал он, и его голос казался почти задушенным. Он неловко надо мной поерзал. — Я… Мне надо…

— Хорошо, — сказала я, удивленная тем, что мой голос звучит так же придушенно. Я не думала заставить его действительно это сказать. Я чувствовала, что он и так уже сконфужен сильнее, чем должен был быть хоть один человек в мире. Я отодвинулась, чтобы освободить бедра, а потом опустила руки и неловко начала снимать оставшуюся деталь одежды. Конечно, мои трусики зацепились за лодыжку, так что стало еще неудобнее, и мне пришлось все-таки сесть и стянуть их, из-за чего мне захотелось умереть. А Скорпиус смотрел на меня так, будто я что-то самое потрясающее на свете. Я не уверена, что возможно еще гуще покраснеть, чем я покраснела тогда, но он не обратил внимания или не заметил.

И вот мы так сидели — оба полностью голые. И Скорпиусу понадобилось выбрать самые романтические слова на свете, какие можно было сказать. Как и следовало ожидать.

— Я не знаю, что делать.

И вся нежность и мягкость предыдущих минут тут же вылетела в окно, и я закатила глаза, раздраженная тем, что из всех слов на свете, которые он мог сказать, он выбрал: «Я не знаю, что делать». Нахмурившись, я снова откинулась на одеяло и с выжиданием посмотрела на него снизу-вверх, уже больше совершенно не волнуясь о том, что я полностью обнажена.

— Да просто воткни это туда.

Оглядываясь назад, это уже кажется почти смешным. Почти. Такого не было ни в одной из моих книг, — чтобы было сказано так прямо — но что еще я должна была сказать? Я не собиралась призывать пергамент и перо и рисовать ему гребаную схему. Хотя, наверное, должна была, потому что у него определенно не получилось с первой попытки.

— Не туда! — выкрикнула я, протянув руку и направив его в верном направлении. Он задохнулся в ту секунду, когда я прикоснулась к нему, и я слишком поздно осознала, что может быть была чересчур груба. Это было понятно по выражению агонии, которое внезапно пробежало по его лицу, и по тому, как сильно он зажмурил глаза, что я подумала, что он их сейчас выдавит из своей головы. Я провела его к правильному месту и отпустила. — Сюда.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы взять себя в руки или просто набраться храбрости, не знаю. В воздухе повисла очень громкая тишина, и он посмотрел на меня вниз, внезапно снова став очень серьезным.

— Ты уверена? — спросил он, и я видела, как тяжело ему дались эти слова. Я просто быстро кивнула, а затем закрыла глаза. Секунду спустя я это почувствовала. Было немного больно, но не слишком, больше было очень странно. Я думаю, я должна была предупредить, что собралась немного подвинуться или повернуться, что было хоть немного удобнее, и тут все полетело к чертям. И под «полетело к чертям», я имею в виду, что Скорпиус сделал самое странное выражение лица, что я когда-либо в жизни видела, и издал какой-то стонущий звук. А потом все кончилось.

Вот так.

Он был в шоке. Я была в шоке. Никто из нас не мог ни говорить, ни смотреть на другого. Мы как можно быстрее отцепились друг от друга и изо всех сил постарались прикрыться. Это было глупо, конечно, учитывая, что мы уже видели все, что можно было увидеть. Но в тот момент это казалось правильным. Я чувствовала полное отвращение и унижение, но не могла одеться достаточно быстро. Он тоже одевался как можно быстрее, и интересно, как это поразительно, как быстро мы оделись, учитывая, как долго мы раздевались. Мы обменялись быстрыми пожеланиями спокойной ночи, не глядя друг другу в глаза, а затем разбежались по своим общежитиям.

И вот это вот было все.

Мы провели последнюю неделю, любой ценой избегая друг друга. Хорошо, что у нас есть СОВы, на которых следует сконцентрироваться, а потому у нас мало времени для общения. Я проводила каждую свободную секунду, готовясь, и не то чтобы кто-то посчитал это странным, потому что я на самом деле из тех, кто волнуется об этих экзаменах. Мы видели друг друга во время экзаменов, но старались изо всех сил заняться чем-то еще. То же касалось обедов и ужинов. На самом деле мы выработали традицию, что один приходит на обед рано и ест быстро, а другой приходит попозже, когда второй уже ушел. Когда мы встречаемся, то обмениваемся быстрым «Привет» и расходимся по своим делам. Я не знаю, что еще делать. Только взглянув на него, я тут же начинаю хотеть заползти в какую-нибудь дыру и умереть там. Не в том дело, что он мне не нравится, мне просто так нафиг стыдно. И я знаю, что ему тоже, и от этого все еще хуже. Я никому не говорила об этом, даже Алу. Но он что-то подозревает, я думаю, потому что мы с Скорпиусом несколько очевидно друг друга избегаем, но он меня ни о чем не спросил. Не думаю, что он хочет знать.

Я его за это не виню.

Хорошо, что СОВы прошли очень хорошо. Нет ни одного экзамена, в котором я была бы не уверена. Остались только Древние Руны и Астрономия, а потом я буду свободна. Я смогу убраться из Хогвартса, и от Скорпиуса, и от всей этой странности, неловкости, позора, и унижения, и всего остального. Единственное, о чем мне придется волноваться дома — это мои родители, но я хорошо умею их игнорировать.

Мама выиграла выборы, кстати, за нее проголосовало восемьдесят четыре процента. Это потрясающе, самое большое лидерство в истории. Вот и еще один рекорд, который она побила. Кроме того, она первая женщина, которая стала министром и первая маглорожденная. Это действительно что-то, и, хотя обычно мне насрать, это заставляет меня гордиться тем, что я ее дочь. Кажется, я многое узнала о своей матери за последние несколько месяцев. И о моем папе тоже, к слову. Я теперь лучше понимаю, через что они прошли. Я даже иногда чувствую себя глупо, когда устраиваю какие-то глупые подростковые сцены, потому что, когда они были в моем возрасте, у них не было времени волноваться о такой глупой херне, как это. Они оба были заняты, стараясь не быть убитыми. Им приходилось сражаться и защищать то, что было правильно, пусть это даже и могло стоить им жизни. Я не уверена, что была бы такой же храброй. В конце концов, я слишком боюсь посмотреть своему парню в глаза сейчас, так что точно уверена, что я не смогла бы и взглянуть на Пожирателя Смерти. Но благодаря моим родителям мне не приходится. И надеюсь, никогда не придется.

Я чувствую себя глупо, когда думаю о том, как по-детски я себя веду, и о дурацких сценах, которые я закатываю, когда что-то идет не так, как я хочу. Я чувствую себя виноватой за все то дерьмо, что устраивала своим родителям, хотя они ничем этого не заслуживали. Если подумать, они не такие уж и плохие на самом деле. Они вообще-то довольно хороши, как родители. Они о нас заботятся и дают нам все, что нужно, и иногда даже больше, чем мы заслуживаем. Они не просят ни о чем в ответ, и они не давят на нас своими достижениями и не требуют благодарности. И они нас любят. И любят друг друга. Это большее, чем ребенок мог бы желать. Я полагаю, нам есть за что быть благодарными, и я уверена, что могла бы получше им ее выказывать. Может быть, и буду, но думаю, им хватит, если я медленно к этому приду. Не надо устраивать им сердечные приступы, в конце концов, они старые.

Ну, теперь я кажусь сентиментальной из-за своих родителей. Фу. Если этого недостаточно, чтобы меня затошнило, то я не знаю, что и нужно. Так что все, окей, хватит об этом. Теперь, когда мы с этим разобрались, надо решить что-то насчет Скорпиуса. Мне хреново, типа того. Я хотела бы, чтобы это было не так странно. Но я не знаю, что теперь делать. Он на меня даже не смотрит.

Боже. Ну почему, когда в одной части моей жизни подъем, другая часть скатывается в дерьмо?

Судьба меня правда ненавидит.

Комментарий к Глава 47. Роуз. Взлеты и падения

Честно признаюсь: переводить эту главу было чертовски трудно. Хихикала, как ненормальная, после каждого предложения минут пять XD

========== Глава 48. Джеймс. Провал ==========

Кто ж знал, что ПАУК могут быть такими веселыми?

Я провел всю прошлую неделю, возглавляя общешкольную забастовку против них, и сказать, что она была широко поддерживаемой, будет большим преуменьшением. Скажу, что как минимум восемьдесят процентов учеников седьмого курса пришли на первый экзамен с пустыми руками и без какого-либо желания сдавать тесты. Прийти туда было частью плана — чтобы наш протест был виден. Мы спорили, а не прогулять ли нам их полностью, но решили, что наше послание будет более явным, если мы придем и просто откажемся участвовать.

И это сработало.

Профессора просто спятили. Они угрожали нам всем, что только могли придумать, но это оказало на нас мало влияния. Мы твердо стояли на своем и сидели за нашими пустыми партами, не доставая даже пера. И учителя хотели нас убить. Они знали, что это произойдет, конечно, потому что парочка зубрил сочли себя обязанными сбегать и сдать нас всех. И профессора нас, конечно, предупреждали, что если мы устроим забастовку, о которой ходят слухи, то нам следует ожидать больших последствий, и возможно, мы не получим диплом.

Но, конечно, мы это устроили.

Это было весело, если не сказать иначе, — смотреть, как профессора теряют голову из-за того, что только несколько человек пришли на экзамен действительно готовые его сдавать. Я был, мягко говоря, развеселен, большей частью потому, что обнаружил, что управлять людьми довольно забавно. Весело, что у меня столько власти, и я решаю, когда, кто или даже будет ли вообще кто-нибудь с моего курса сдавать самые важные экзамены в нашем образовании. Это классно, конечно же, потому что я уговорил намного больше половины своих однокурсников наплевать на экзамены, и теперь мои низкие оценки, которые я мог бы получить в обратном случае, не сыграют против меня. Никто не сможет ничего сказать о том, как плохо я сдал ПАУК, потому что я и не сдавал их — я и большая часть других семикурсников.

Я мудро избегал писем от родителей, конечно, потому что был уверен, что они жаждут пробить во мне новую дырку. Несомненно, их проинформировали, что это я был основной движущей силой этой великой забастовки, и я более чем уверен, что они не остались довольны этими новостями. Они снова выступили против всего идиотским единым фронтом, но какая разница, правда. Проще говоря, это значит, что папа теперь, наверное, согласится меня подержать, пока мама будет убивать меня голыми руками.

Но мне плевать. Они ничего не смогут сделать. Что сделано, то сделано, и ПАУК закончены. Это последняя ночь года, и завтра мы уедем домой, навсегда — ну, или до следующей недели, когда они привезут нас назад на церемонию выпуска (и я не уверен, что большую часть нас на нее пригласят). Но оценки, которые мы могли получить, ничего не значат, и мир не сможет их против нас использовать. В итоге выиграли все.

И потому осталось много времени для вечеринок.

Вторая половина года несколько поумерила мои привычки развлекаться. Когда у тебя постоянная девушка, то меньше возможностей сходить выпить или покурить чего-нибудь незаконного да поболтать с другими девчонками. Ну а теперь, когда меня бросила моя первая и единственная девушка, я думаю, не будет вреда, если я восполню упущенное, так ведь? И не то чтобы я даже старался. Девчонки сами сбегаются ко мне толпами, и мне даже ничего не надо делать.

Так как это последний вечер года, все в настроении повеселиться. ПАУК закончился, СОВ закончился, все последние экзамены закончились, и теперь не осталось ничего, кроме как потрахаться и повеселиться. И я совершенно точно намерен как следует повеселиться. Повсюду проводятся разные вечеринки, но лучшие всегда в Гриффиндоре, конечно, потому что у нас самый расслабленный декан, который всегда предпочитает посмотреть в другую сторону, когда дело доходит до подростковых гулянок. Здесь полно ребят из других факультетов, конечно, потому что, как я говорил, это лучшая вечеринка, и это все знают.

Эллиот принес немного замечательной травы, которая определенно не из теплиц Невилла, и он замечательно и туго скрутил ее для нас, чтобы поделиться. На вкус отлично, очень свежо и совершенно крышесносно. В прямом смысле. Не понадобилось много времени, чтобы ощутить эффект, и цвета комнаты начали сливаться вместе, словно прекрасная радуга.

— Когда я буду думать о школе, именно эту ночь я хочу вспоминать, — громко сказал Эллиот, и мы с интересом посмотрели на него. Он медленно и долго затянулся, а потом широко улыбнулся. — Этой ночью нам ни о чем не нужно беспокоиться, все, что нам нужно — это как следует потрахаться.

Все засмеялись и согласно закивали, и Дэниэл Блантон схватил Полли Блейк и начал тискать ее, как сумасшедший, прямо перед всеми. И так везде и повсюду — кругом почти все целуются и тискаются, а те, кто этого не делают, смеются вместе со своими друзьями у бутылочки огневиски.

Брэмптон прочитал мои мысли и достал свою бутылку.

— Давайте напьемся, — серьезно сказал он, и в его глазах уже видны последствия нашего предыдущего веселья. — Это последняя ночь, когда мы видим всех этих девчонок, в конце концов.

И мы выпили. И еще выпили. Глоток за глотком, и мы выпиваем без особых проблем. У меня на самом деле не такое уж и плохое настроение, как ни удивительно, учитывая, что я в последнее время немного прибит тем, что Кейт решила меня бросить. Но я из-за всех сил стараюсь не думать о ней. Я просто хочу наслаждаться этой ночью и повеселиться с друзьями. И не думать о девчонках, которые злобны, жестоки и которым насрать на мои чувства. И мать вашу, я уже пьян. Но я продолжаю, только заставляю себя смеяться вместе с парнями и не думать о Кейт Милтон и обо всем, что я больше не смогу с ней делать.

Но тут оказалось, что она здесь. Прямо передо мной. Я не могу поверить, что она действительно пришла на эту вечеринку.

Она выглядит такой же красивой как всегда — волосы растрепаны, и ее неоново-желтые брючки выглядят так, будто спадут в любой момент. Ее тушь размазалась под левым глазом, и лак на ногтях сколот, наверное, потому, что она недавно полностью обрезала ногти.

И она выглядит просто потрясающе.

Это забавно, что один только ее вид делает с моей головой (и моим членом, к слову). Просто взглянув на нее, мне хочется сделать что-нибудь этакое драматическое — броситься к ее ногам и молить о прощении. Грустнее всего, что я бы это сделал, если бы думал, что это поможет. Но это не поможет. Кейт меня теперь ненавидит, и она дала это ясно понять, постоянно посылая меня нахер, нафиг, к черту, и да, пойти, убиться об стену. Так что, я думаю, ее чувства ко мне сейчас предельно очевидны.

И, может быть, именно поэтому я ее так ужасно хочу.

Это странно, но я слышал, что ты всегда больше всего хочешь то, чего не можешь получить. Осознание того, что она меня и вторым взглядом не удостоит, не то, что трахом, заставляет меня сходить с ума от жажды и нужды. И я абсолютно уверен, что мне следует уехать в Сибирь, или куда-то так же далеко, чтобы она никогда там не появилась, чтобы я мог хоть каким-то образом сохранить свою гордость. И спасти свой член от пытки, постоянно наблюдая ее в пределах видимости.

Сейчас она облокотилась о стену и болтает с каким-то парнем по имени Дерек, который, наверное, думает, что он невероятно крут, потому что смог заставить такую девочку, как Кейт, с ним поболтать. Он не знает, конечно, что единственная причина, по которой она с ним говорит, это потому что знает, что я вижу, и хочет заставить меня ужасно помучиться. Она пьет какую-то красную жидкость, и то, как ее губы кокетливо обхватывают соломинку — само по себе самое жестокое и невыносимое наказание. Это отнимает весь оставшийся во мне самоконтроль, чтобы не пойти к ней, схватить за плечи, толкнуть к стене и начать целовать ее до полного бесчувствия.

К счастью, я могу себя сдерживать.

Возможно, большей частью потому, что Мишель Фостер держит меня за руку и пытается оттащить к ее друзьям — наверное, для оргии или чего-то вроде, не знаю. Проблема в том, что как бы приятно не звучало слово «оргия», это все равно не так возбуждающе, как было бы сбежать с Кейт, целовать ее ярко-красные губы и прикасаться к ее растрепанным волосам. Определенно я потерял все самоуважение, что имел, и теперь, оказывается, превращаюсь в полного педика. И самое худшее, что я даже не могу заставить себя из-за этого волноваться. Меня это больше не напрягает, что смешно и страшно одновременно.

Боже, ну почему я все всегда нахер хреначу?

Ведь не то чтобы я не предупреждал ее. Я очень четко сказал ей, что шансы на то, что я буду хорошим бойфрендом, стремятся к нулю. Конечно, я думал, что потеряю ее потому, что трахну какую-нибудь другую девчонку или типа того, а не потому, что она думает, что я ребенок. Это напрягает меня, кстати, потому что я никогда не просил ее быть моей матерью. Я никогда не просил ее обо мне заботиться, так что не понимаю, почему ее дергает, что я все еще веду себя как ребенок (по ее мнению). Ее не касается, согласно какому возрасту я себя веду, потому что она не несет за это ответственности.

— Пойдем, поиграем вместе, — говорит Мишель голосом, который, как я предполагаю, должен был быть «кокетливым и милым». На самом деле не так. Она звучит как дура и так же выглядит, хлопая ресницами в чересчур очевидной попытке флирта. Хорошо, что она симпатичная, ведь ничего другого в ней нет. Но она хорошенькая, действительно хорошенькая. У нее длинные темные волосы и очень темные глаза, выглядит почти экзотично. Вообще-то, я предпочитаю блондинок.

Она оборачивает руки вокруг моей шеи, прежде чем я это понимаю, и теперь я внезапно держу на себе весь ее вес, потому что она вообще-то здорово пьяна и не держится на ногах. Чтобы там Эллиот не скрутил, это должно быть по-настоящему круто, потому что я неровно держусь на ногах, а ведь я не так уж и много выпил.

— Я рада, что ты один, — мерзко воркует Мишель, глядя на меня своими ониксовыми глазами и прогибаясь в моих руках, которые сейчас обернуты вокруг ее талии, чтобы она держалась прямо. — Мне больше нравится, когда ты один.

— Тогда, теперь я тебе должен ужасно нравиться, — нет причин плакать о потерянном, по крайней мере, так моя мама всегда говорит. Когда это я нахер начал слушать свою маму?

Мишель хихикает, и, если бы я не был полностью и вдребезги пьян, то, наверное, скривился бы от этого раздражающего звука.

— Ты мне нравишься, Джеймс, — один палец скользит с задней стороны моей шеи вперед и к груди. Она «флиртующе» прикусывает губу и «стыдливо» улыбается. Потом шепчет: — Пошли со мной наверх, и я позволю тебе все, что хочешь.

Алкоголь, трава, предложение сексуального характера. Мечта любого мальчишки-подростка. И Мишель хорошенькая, так что не то чтобы она была совсем мелко плавающей. Но, даже несмотря на то, что я вроде как должен восполнить потерянное и все такое, я все равно не могу заставить себя заинтересоваться.

Но она целует меня, прежде чем я это осознаю. Ее язык проскальзывает мне в рот, и у него вкус лакрицы, которую она постоянно жует. Она хорошо целуется, или, по крайней мере, так мне кажется в нетрезвом состоянии. И потому, что я полный и абсолютный идиот, я целую ее в ответ. И я даже начинаю задумываться над ее предложением сделать «все, что хочешь».

Это быстро заканчивается, впрочем, потому что врывается чей-то раздраженный голос:

— Отличный улов, Джеймс.

Это Кейт, и она смотрит на меня с ненавистью. Я отодвигаюсь от Мишель, которая теперь тоже смотрит на меня с ненавистью. Она скрещивает руки на груди и пыхтит. Я не обращаю на нее внимания. Кейт усмехается и закатывает глаза.

— Кейт, стой… — быстро говорю я, но она уже отвернулась и пошла в другую сторону общей гостиной. Я спешу за ней, хотя и понятия не имею зачем. Я очень, очень уверен, что сейчас опозорю себя.

— Пожалуйста, поговори со мной.

Кейт, наконец, оборачивается и осуждающе смотрит на меня. Ее руки тесно скрещены на груди, и она смотрит на меня так, что я начинаю волноваться за будущее своих половых органов, потому что она явно хочет оторвать их заклятьем.

— Мне не о чем говорить с тобой, Джеймс, — упрямо говорит она.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил я слишком отчаянно. Смесь травы и алкоголя полностью меня забила, и я сейчас полностью унижусь, но я не могу остановиться. — Я сделаю все, что ты хочешь. Я буду умолять, если ты этого хочешь, если это порадует тебя.

— О чем умолять? — резко отвечает она. — Нам больше нечего обсуждать.

— Я хочу, чтобы ты перестала на меня злиться.

— Ну, а я хочу, чтобы ты повзрослел, но, похоже, нам обоим придется ждать очень, очень долго.

— Прости меня, ладно? — сказал я, снова слишком близко приближаясь к отчаянию. — Прости! Пожалуйста, давай я все исправлю, пожалуйста.

— За что простить? — спрашивает она, подняв брови. — За что ты просишь прощения?

Я ничего не говорю, потому что действительно не могу придумать, за что я прошу прощения. Если честно, я вообще не думаю, что сделал что-то не так. Она разозлилась на меня из-за моего решения по поводу ПАУК. Но ведь не то чтобы я действительно что-то сделал.

— Ты даже не знаешь, — обвиняет она и говорит это с отвратительным саркастическим смехом. — Пожалуйста, оставь меня.

— Кейт, — я делаю шаг вперед, пытаясь схватить ее, но она отодвигается. — Кейти, пожалуйста, не делай этого со мной.

Я слышу, что говорю, но не могу заставить себя остановиться. Я выгляжу как полная и совершенная баба, и все вокруг подслушивают, хотя и прикидываются, что не делают этого. Я хотел бы не быть таким пьяным, может, тогда бы я мог хотя бы убрать этот ноющий тон из своего голоса.

— Я ничего тебе не сделала! — злобно говорит она, и ее глаза сужаются. Исчезли все следы саркастического смеха.

Я ни с того, ни с сего решаю, что она хочет, чтобы я извинился за Мишель. И я это делаю. Потому что я такой хороший парень.

— Я прошу прощения за то, что ты видела нас с Мишель. Но это она меня поцеловала. Она мне даже не нравится.

Для меня этого должно быть достаточно. Она должна понять, что это не я начал все это с Мишель Фостер, и что не моя вина, что она напилась и начала соблазнять меня играми ниже пояса. Но, оказалось, этого недостаточно, совсем недостаточно.

— Ты можешь трахать, кого тебе только хочется, Джеймс, меня это на хрен не волнует! — несколько человек смотрят на нас, уже даже не притворяясь, что не подслушивают. — Мишель Фостер всего-навсего шлюха, не то чтобы тебя это волновало. Рыбак рыбака и все такое.

— Эй! — я почти уверен, что она сейчас назвала меня шлюхой. По крайней мере, так это для меня прозвучало, но кто нахер сейчас знает? Я так пьян, что даже вижу с трудом. Это было так давно, когда я настолько напивался. Но, да, я почти уверен, что она назвала меня шлюхой.

Несколько человек рассмеялись, так что можно предположить, что она действительно меня так назвала.

Кейт тоже их слышит, и видно, что она застыдилась того, что вокруг благодарная публика. Без лишних слов она быстро убегает, и дверь-портрет со стуком захлопывается за ней.

— Не делай этого, приятель, — серьезно шепчет Брэмптон, и я в шоке, когда понимаю, что он стоит здесь. — Ты опозоришься.

— Чего не делать? — спрашиваю я, оглянувшись на него и удивляясь, какого хрена тут происходит.

— Не иди за ней, — он качает головой, и я спрашиваю себя, неужели я действительно так же выгляжу, как он. Его глаза настолько налились кровью, что кажутся совсем красными, и он с трудом стоит. Я должен узнать, что же за хрень мы курили. Хорошо, сконцентрируйся. Брэмптон действительно пытается мне что-то сказать, я должен хотя бы попытаться послушать. — Она… Она просто девчонка, и ты… Она этого не стоит, ладно?

Не стоит.

Самая прекрасная девушка в мире только что ушла от меня, и я должен вести себя вроде: «Супер! Она все равно того не стоит!». Ох, мать твою господи. Даже то, что я думаю что-то типа: «самая прекрасная девушка в мире» — доказывает, что мне полностью, окончательно кранты. Почему я так пьян?

— Слушай, мужик, иди наверх и позволь Мишель тебе отсосать или что-то еще. Забудь о Кейт, ладно? — отлично, теперь Эллиот присоединился к вечеринке. Он выглядит совсем не таким обдолбанным, как Брэмптон, но я даже не пытаюсь думать почему.

Это мои лучшие друзья. Серьезно, эти двое — единственные во всей вселенной, на кого мне не насрать. Мы были лучшими друзьями по-настоящему долгое время, и тут меня словно ударяет, что это все. Мы действительно заканчиваем школу и заканчиваем навсегда. И на этом все.

— Это мой последний шанс, — я проговариваю эти слова тихо и знаю, как жалко они звучат, слетая с моего языка. Но я не могу остановиться. Какие-то раздражающие девчонки крутятся вокруг, пытаясь подслушать, и, когда Брэмптон видит, что я смотрю на них, он разворачивается и велит им убраться.

— Это твой последний гребаный шанс, точно, — говорит он, снова разворачиваясь ко мне. — Ты можешь выбрать любую из долбаных девчонок отсюда. Можешь трахнуть любую из них, а вместо этого стоишь тут и плачешь о девчонке, которая уже дала тебе все, что надо, и велела убираться. Так что будь мужиком, возьми трех или четырех этих девчонок и забудь о Кейт.

— Но я думаю, что люблю ее.

Повисла мертвая тишина после того, как я это сказал. Они оба шокировано смотрят на меня долгое время, прежде чем повернуться друг к другу и покачать головами.

— Он полностью спятил, ты, мудак! — Брэмптон толкнул Эллиота прямо в грудь. — Ты и твой гребаный бладжер!

Эллиот выглядит таким же обалдевшим, как я себя чувствую. Он смотрит на меня с растерянным видом и качает головой в недоумении:

— Серьезно, Джеймс, что не так с твоей головой?

— Нет ничего такого с моей гребаной головой! — у меня появилось ужасное желание поднять руки и начать рвать на себе волосы. — Мне просто нужно это сделать, ясно?

Я не жду, пока они дадут мне разрешение на что-то или поделятся своим мнением. Я знаю, что они назовут меня педиком и скажут, что я полностью свихнулся, но не могу заставить себя об этом волноваться. Я бегу наверх, в спальню, не заботясь о том, кто что скажет или подумает. Кейт вернула карту Мародеров, когда официально бросила меня, вернув все, что я ей давал или оставлял у нее. Ее нетрудно найти, когда я достаю карту из сундука и разворачиваю на кровати. Не так уж много людей в коридорах в это время ночи, и я рад, что она не двигается, а застыла где-то на втором этаже. Я не останавливаюсь, когда снова прохожу через общую гостиную, даже когда Брэмптон и Эллиот зовут меня по имени; я лишь выбегаю в коридор и бегу к лестнице.

Она именно там, где, как я и знал, должна быть, сидит в одиночестве в нише у кабинета истории. Она подтянула к себе колени и сидит, опустив голову на них, и мне не нужно подходить слишком близко, чтобы понять, что она плачет, что я заставил ее плакать. Я хотел бы, чтобы я мог сам себе врезать по лицу, или, по крайней мере, пнуть себя.

— Пожалуйста, не плачь, — тихо сказал я, падая на колени рядом с ней. Она выдыхает и смотрит на меня, она явно не слышала, как я подхожу. На ее щеках следы слез, размазавшаяся ранее тушь теперь течет прямо по лицу. Но даже сейчас она выглядит красивой, и я не могу думать ни о чем, кроме как о том, как ее поцеловать.

— Оставь меня, Джеймс, — говорит она, как, наверное, должно было быть, ровным голосом, но на самом деле он звучит как задушенный. Она трет глаза, пытаясь скрыть слезы, и ее черная тушь еще больше размазывается. Не думаю, что она это понимает.

Я не слушаю ее. Это мой последний шанс.

— Кейт, мне жаль. Прошу, поверь мне. Прости за то, что причинил тебе боль и заставил плакать, и мне жаль, что я самый большой придурок во всем мире.

Она ничего не говорит. Она просто смотрит на меня и качает головой.

— Просто хватит болтать, — выдавливает она.

Мне так плохо, что я готов кричать. Я хочу этого, но не делаю. Я пытаюсь себя контролировать, чтобы сконцентрироваться на своей задаче.

— Я просто хочу, чтобы ты меня простила.

— Я этого не сделаю.

На этот раз мое разочарование берет надо мной верх, и я испускаю громкий рык и сжимаю кулаки.

— Почему ты так усложняешь это?

Она расстреливает меня взглядом и стирает последние слезы. Потом встает и еще раз говорит очень ровным голосом:

— Оставь меня.

Я не делаю этого, и, когда она уходит, я поднимаюсь на ноги и, спотыкаясь, иду за ней. Идти кажется все труднее с каждой секундой, даже просто стоять прямо для меня слишком большая проблема. Но я догоняю ее, прежде чем она доходит до конца коридора, и хватаю за запястье, чтобы остановить.

Она гневно разворачивается и резко дергает руку.

— Отпусти меня! — она говорит это так громко, что я нисколько не удивлюсь, если какой-нибудь учитель придет посмотреть в чем дело. Я реагирую недостаточно быстро, так что, еще раз дернув рукой, она освобождает свое запястье, скрещивает руки и отворачивается, чтобы уйти. Я спешу обогнать ее и перекрыть дорогу.

— Может, пожалуйста, выслушаешь меня? — отчаянно попросил я.

Она выглядит так, будто хочет меня убить, и я спрашиваю себя, сколько осталось времени до того, как она вытащит палочку и швырнет в меня Непростительным.

— Я не хочу слышать ничего, что ты скажешь, — злобно говорит она. — Меня достало тебя слушать.

Я даже не думаю. Я просто смотрю прямо на нее и вдруг выдаю:

— Я люблю тебя.

И тогда она ударила меня. Сильно. Прямо по лицу. И это больно. Очень.

Я смотрю на нее, совершенно пораженный, долгое время. Ее руки снова скрещены, и она смотрит на меня с таким презрением, что я даже не могу его полностью охватить. Мое лицо горит, и, уверен, оно ярко-красного цвета, но каким-то образом это заставило меня четче соображать и стоять прямее. Но все же.

— Ну, не на такую реакцию я надеялся…

Кейт сужает глаза:

— Не смей даже говорить мне это, ты последний и конченный ублюдок!

Она кричит последнее слово, и я абсолютно уверен, что один учитель, или сразу пара, скоро нарисуются здесь. Я сглатываю, ничего не понимая. У меня нет даже шанса открыть рот, потому что она продолжает:

— Ты больше не будешь играть со мной этим дерьмом, Джеймс! Я знаю тебя слишком хорошо и больше на это не куплюсь. Ты не будешь делать это со мной!

— Что я делаю? — я понятия не имею, что я пропустил. Я извинился, сам не знаю за что, и нахрен сказал, что люблю ее. А она ударила меня, и назвала ублюдком, и обвинила, что я пытаюсь играть с ней. Что, черт возьми, это значит?

— Ты не любишь меня!

Моя челюсть отвисла.

— Я ведь только что сказал это, разве нет? Это первый раз, когда я сказал это за всю свою жизнь, ну, разве что с тех пор, как мне было пять лет!

— Ты сказал это только потому, что думаешь, что я хочу это услышать, но я хочу слышать правду!

— И правда в том, что я тебя люблю!

Она закатывает глаза так сильно, что они чуть не исчезают.

— Ты любишь себя, Джеймс. Ты любишь себя больше, чем сможешь когда-либо полюбить кого-то или что-то. Кроме, разве что, квиддича, ведь, как оказалось, это самое важное в твоей жизни!

И тогда меня словно ударило. Вот что ее злит. Я не думал, когда говорил это, и не думаю, что действительно имел это в виду. Разве что, исключая то, что это действительно для меня важно. Но она не понимает этого. Она не может этого понять, потому что она умная, и может делать все, что захочет. Она не будет опираться на имена своих родителей, чтобы получить работу. Я пытался ей это сказать, но она не поняла.

— Кейт, — я пытаюсь выстроить речь в голове, прежде чем начну говорить и снова все испорчу. — Я не лгу.

— Тогда почему ты не говорил этого раньше? — требует она. — В тот единственный раз, когда ты сказал это, ты был так обдолбан обезболивающими, что даже не мог нормально видеть!

Что?

— Я говорил это? — бешеное выражение на ее лице дает мне понять, что это был неправильный ответ. Так что я торопливо продолжаю: — Я и тогда имел это в виду! — отличная попытка. Да, замечательно. — И я говорю это сейчас.

— Ты пьян в стельку!

— И что? — я быстро качаю головой. — Это не делает мои слова меньшей правдой!

Кейт больше не выглядит злой, она выглядит так, словно ей больно. И, может, она снова расплачется.

— Джеймс, пожалуйста, просто хватит, — тихо говорит она.

— Почему ты мне не веришь?

— Ты делаешь все хуже, — тихо говорит она. — Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Я понятия не имею, что происходит. Моя голова начинает болеть, и временное протрезвление после удара проходит. Комната немного кружится.

— Я совсем тебе не нравлюсь? — тон моего голоса напоминает нытье, и я ненавижу себя за это. Я так жалок.

Но Кейт смотрит на меня с таким запутавшимся выражением лица, что я даже не могу этого полностью понять.

— Джеймс, — она ненадолго закрывает глаза и открывает их снова. — В последний раз у меня был парень, когда мне было четырнадцать. Четырнадцать. Я все это время ждала тебя, что я понравлюсь тебе.

— Ты мне нравишься. Нравилась, я всегда тебе это говорил! — она не в себе. Я никогда не делал секрета из того, что она мне нравилась, и что она единственная, на которую мне не насрать. Даже до того, как она выставила тот ультиматум.

— Я нравилась тебе достаточно для того, чтобы ты трахал всех девок в этой школе.

Я просто смотрю на нее. Я не знаю, что сказать.

— Ты знала это с самого начала.

Проходят долгие секунды тишины, и она качает головой:

— И в этом проблема. Я знала, кто ты, и думала, что ты можешь измениться. Но ты не можешь.

— Я не прикасался ни к одной девице с самого января! До сегодняшнего дня, и я говорил, это она поцеловала меня.

— Мне плевать на Мишель! — она закрывает глаза и вздыхает. — Джеймс, — она сглатывает. — Джеймс, разговор не совсем о других девчонках. Я о том, что ты не изменился совсем. Ты все еще слишком зациклен на себе, чтобы хотя бы подумать о ком-нибудь другом. Ты не готов к отношениям, а я не хочу больше ждать. Я уже и так ждала три года.

— Но я люблю тебя.

— Даже если и так, этого недостаточно, — она выглядит такой грустной, что мне хочется обнять ее и так и держать. — Мы должны были оба повзрослеть, но ты не вырос.

— Кейт, пожалуйста, я сделаю все, что ты попросишь. Пожалуйста, дай мне шанс! — блядь! Пожалуйста, пожалуйста, напомните мне не пить и не курить больше никогда. Я такой педик.

— Я давала тебе шансы.

— Но я люблю тебя, а ты не слушаешь меня.

— Джеймс, просто хватит.

— Нет! Моя жизнь и так уже достаточно расхерачена, и ты единственное, что сейчас имеет значение! Мне явно кранты с ПАУК, — она открывает рот, чтобы перебить меня и сказать, что это моя собственная вина, но я не даю ей этого шанса. — Я просрал свои шансы в квиддиче. Если я получу другой шанс, я никогда не буду знать, что лежит в его основе. Мои родители — дерьмо, и я даже не знаю, что за нахер с ними не так; они не могут включить свои мозги и сообразить, любят они друг друга или ненавидят, и меня достало пытаться держаться. Все, кого я знаю, считают меня разочарованием и ошибкой, но мне насрать, потому что меня волнует только то, что думаешь ты. А ты думаешь то же, что и они! И я просто хочу, чтобы у меня был шанс показать, что я забочусь о тебе, и я хочу быть с тобой. Просто позволь мне это тебе доказать!

Я не знаю, зачем это делаю, и, может, я лишь обеспечиваю себе еще одну пощечину. Но я целую ее. Я хватаю ее и целую, и не отпускаю, даже когда она пытается вырваться. Я не отпускаю ее. Я просто продолжаю ее целовать, и через несколько секунд она целует меня в ответ. И это потрясающе, конечно, потому что целоваться с ней всегда было потрясающе. Но это заканчивается слишком быстро.

Кейт, наконец, отрывается от поцелуя и отворачивает голову:

— У тебя на губах лакрица.

— Кейт…

Но она качает головой. На ее глазах набухают слезы, и я в ужасе понимаю, что она плачет, потому что я ее поцеловал. Я ничего не говорю, и она ничего не говорит. Мы просто смотрим друг на друга, и я вижу, что все действительно кончено. Она не даст мне второго шанса.

— Прости, — шепчет она, и слеза, наконец, скатывается по ее щеке. — Я бы хотела, чтобы все было не так, но ты никогда не научишься.

Я все еще ничего не говорю. Мне больше нечего сказать. Я сказал ей за последние пять минут больше, чем говорил кому-либо когда-либо за всю свою жизнь, и это ничего не изменило. Она все еще меня ненавидит. Она все еще думает, что я ребенок, и все еще не хочет иметь со мной дела.

И я все еще себя ненавижу.

Она разворачивается и очень быстро уходит. Я шокирован и расстроен, и я не знаю, как я, черт возьми, до этого дошел. Это моя самая последняя ночь в Хогвартсе, и я трачу ее на то, что стою в одиночестве посреди пустого коридора на втором этаже, смотрю, как единственная девушка в мире, которая что-то для меня значит, уходит от меня. Навсегда. И мои глаза мокрые, что означает, что я еще больший неудачник, чем я вначале думал.

И все кончено.

Я действительно, действительно провалился.

========== Глава 49. Ал. Все хорошо ==========

Итак, СОВы совершенно ударили меня по яйцам.

И я имею в виду в совершенно буквальном смысле. Нет, правда, во время экзамена по Уходу за Магическими Существами, меня, в самом деле, стукнули по яйцам. Технически, полагаю, экзамены не совсем были в этом виноваты, но в любом случае. Нам необходимо было чистить огнекрабов (зачем — понятия не имею, наверное, потому, что Хагрид думает, что это весело), но Сюзи так испугалась своего, что в ту же секунду, как решила, что он ее обожжет, запаниковала, бросила его, а затем решила пнуть. Но, конечно же, она промахнулась, и в итоге зарядила мне по яйцам.

И если она полностью достигла цели, я подам официальную жалобу.

Не нужно и говорить, что я согнулся от боли и действительно почти расплакался. Сюзи закричала и прикрыла ладонью ротик (будто это может чем-то помочь), потом схватила меня и сказала, как она извиняется. Вот только фигово она притворялась, что ей жаль, учитывая, с каким трудом дались ей эти слова, пока она пыталась сделать серьезное лицо и подавить хихиканье. Она, и все остальные девчонки, конечно, все они хихикали с таким восторгом над тем, что они вообразить себе не могут, насколько это ужасно. Они все стояли там и смеялись, включая мою великолепную кузину, которая, вообще-то, должна была быть моим настоящим товарищем. Но она не такая, конечно, потому что настоящий товарищ не будет смеяться, когда у его друга яички раздавлены школьной туфелькой. Никто из пацанов не смеялся, потому что они знают, что это такое, и они все знают, что это совершенно не смешно. Но нет, не девчонки; они все стояли там, хихикали и смеялись, включая мою кузину.

Кстати, о Роуз-Предательнице, думаю, стоит упомянуть, что она трахает Скорпиуса Малфоя. Она, конечно, не стала делиться со мной этой информацией. И это называется «мы шестнадцать лет не имели друг от друга секретов». Нет, она решила совершенно забыть упомянуть о том, что она занимается сексом. Единственная причина, по которой я в курсе, это потому, что я знаю ее лучше всех других. У нее на лице все написано, и я уверен, я даже могу назвать конкретный день, когда это произошло, потому что она после этого ни с того ни с сего начала вести себя странно. Мне понадобилось немного времени, чтобы понять почему, когда я заметил, что они со Скорпиусом стараются любой ценой друг друга избегать. Она перестала о нем говорить, перестала приглашать его за наш стол и перестала пытаться превратить меня в его лучшего друга. Так что, думаю, на самом деле сказать «она трахает Скорпиуса Малфоя» будет технически неверно, потому что я уверен, секс у них был только раз. Но что бы ни случилось в этот единственный раз, это было довольно ужасно, потому как они теперь так очевидно друг друга избегают.

Я бы спросил ее, но мне тошно даже думать об этом. Я определенно не думаю, что хочу об этом говорить. Мы с Роуз говорим практически обо всем, но, честно скажу, мы никогда не говорили о сексе. Это такая странная категория, где пол действительно имеет значение, когда стоит что-то или не стоит обсуждать — например месячные и мастурбация. Но все равно, она могла, по крайней мере, мне сказать, ведь не то чтобы я спрашивал о деталях и тому подобное.

Это хреново. Теперь, когда Роуз обналичила свою Д-карточку (кстати, я использую слово «Д-карточка» в исключительно ироничном смысле, я ненавижу этот термин), я официально самый отстойный во всей моей семье. Я более чем уверен, что никто в моей семье не добирался до шестого курса, ни разу не трахнувшись и/или не состоя в официальных отношениях. Ну, вот теперь я смог, ура мне. Я официально главный неудачник. Потрясающе. Технически, я думаю, Роуз побила меня еще раньше, ведь у нее было несколько бойфрендов, а я не дошел дальше парочки поцелуев с парочкой девчонок. И, конечно, девчонка, которая мне нравилась в итоге трахнулась с моим братом. Короче, снова — потрясающе.

Да, но в любом случае.

Год закончился, и дальше все будет хорошо. Этот год был, возможно, одним из худших в моей жизни, так что то, что он, наконец, закончен, и теперь я могу оставить все это позади — единственное, что из него вышло хорошего. В следующем году все будет по-другому. Я продолжаю себе это говорить и, надеюсь, однажды в это поверю. На самом деле, я надеюсь, что это правда. В конце концов, шестой курс просто должен быть бесконечно лучше, чем пятый, верно?

Шестой курс — это вроде как «свободный» год. Нет больших экзаменов, из-за которых мы должны весь год учиться и паниковать. СОВы закончены, а до ПАУКов еще целый год. К тому же, шестой курс — последний год, когда ты можешь по-настоящему повеселиться, если только, конечно, вы не такие, как семикурсники этого года, которые, как оказалось, веселились весь год и решили прогулять все вместе ПАУК. Черт, может, мы тоже должны были это сделать. Может, тогда бы мне не досталось по яйцам, и тогда у меня оставался бы шанс заиметь детей когда-нибудь.

Знаете, если у меня когда-нибудь будет секс, конечно. Что на данный момент очень сомнительно. Так что, может, мне и не стоит так злиться на Сюзи.

Что еще хорошего в шестом курсе — так это то, что Джеймса не будет нигде поблизости. Это официально последняя ночь, которую я провожу в зоне его видимости. Ну, разве что, мы ведь живем вместе, так что думаю, что глупо это говорить, и это определенно не говорит о том, что я хочу сказать. Но надеюсь (и молюсь любым богам всех волшебников и ведьм), Джеймс уберется к чертям из дома так быстро, как только это возможно для человека. Не то чтобы ему не хотелось уходить, уверен. В конце концов, он ненавидит там быть, и он ненавидит нас всех, так что он очень постарается убраться оттуда нахер как можно раньше.

И это будет, я надеюсь, завтра.

Он где-то здесь. Общая гостиная наполнена людьми, празднующими последний день в школе всеми возможными нелегальными и аморальными способами. Семикурсники особенно счастливы, хотя я действительно не понимаю почему, учитывая то, что они обрекли себя на нищету и безработицу. Я думаю, они решили, что ничего с ними не случится, раз уж столь многие из них участвовали в этой анти-ПАУКовской забастовке или как там они это нахер зовут. Но правда в том, что случится многое. Они не смогут найти хорошую работу, и они все очень, очень скоро об этом пожалеют.

И все это было идей Джеймса, конечно.

Мама с папой в ярости. Они продолжали слать письма, которые он избегал и игнорировал, и когда не получили ответов, стали только писать чаще. Они, наверное, ворчали на него или пытались рассказать о последних событиях, о том, что папа возвращается домой. Они дали друг другу, по крайней мере, шанс, но кто знает, что случится. По крайней мере, они решили попытаться, это хоть что-то. Не думаю, что они нашли то, что хотели, когда расходились. Может, станет лучше. Так что, думаю, они, наверное, пытались сказать Джеймсу об этом, кроме того, что пытались привести его в чувство из-за этого полного и абсолютного идиотизма с ПАУК. Я не знаю, что творится у него в голове большую часть времени, когда он делает вот такое дерьмо. Я клянусь, некоторые вещи он делает просто потому, что может. Ну и что хуже всего, он манипулирует всеми вокруг и может убедить их сделать все, что он захочет. Это смешно, правда, но я не должен быть удивлен. Он уговаривал меня на многие вещи, так что не мне говорить.

Плохо то, что из-за того, что Джеймс не отвечал, мама с папой стали слать письма мне, спрашивая меня, где он, и что делает, и почему их игнорирует. Как будто я знаю. Я не говорил с ним почти весь учебный год — я точно не слежу за его личной жизнью. Не считая того, конечно, что трудно не следить за чем-то, что и так всем известно и является одной из самых популярных тем для сплетен в школе. Люди любят говорить о Джеймсе, потому что разговоры о нем всегда получаются интересными, думаю. Большие новости о том, что его бросили. Кейт его бросила. Я думаю, это забавно, особенно потому, что никто не ожидал, что это она будет той, кто бросит его. Плохо то, что теперь все девочки в школе чуть ли не писаются из-за того, что у них теперь может быть шанс, что тупо, ведь он определенно уходит из Хогвартса завтра и никогда не вернется. Но я думаю, они считают, что у них есть шанс и все такое, не знаю. Я даже не понимаю, что в этом такого особенно нахер важного. Хотел бы я знать. Хотел бы я знать, что заставляет всех этих девчонок так ужасно по нему сохнуть. Какой бы ген это ни был, мне он точно совершенно не передался, потому что девчонки не выстраиваются в очередь ко мне, это уж наверняка.

Хорошо, что Кейт его бросила. Может, теперь он выучит свой урок и поймет, что нельзя все время обращаться с людьми как с дерьмом, и что иногда нужно подумать о ком-то, кроме себя. Но я сомневаюсь, что он научится, учитывая, что он слишком туп и слишком самовлюблен, чтобы увидеть все вот так. Все вокруг него, и все всегда было только вокруг него. Он не терпит и мысли о чем-то, кроме себя, и это его главная проблема. Он думает, что весь мир крутится вокруг него, и не может осознать тот факт, что солнце всходит и заходит вовсе не по его желанию.

Но он ничему не научится. Никогда не мог.

Так что, может я и единственный, кто не трахнулся в этом году, так же я единственный, кто от этого не пострадал. Джеймс пытается делать вид, что ему плевать, и жестоко в этом проваливается, а Роуз изо всех сил старается быть нормальной, из-за чего все становится только еще очевиднее, и раскрывает правду всем еще больше, и из-за этого она ведет себя еще страннее, чем обычно. Как вот сейчас, например, она играет в какую-то игру с выпивкой со своими друзьями, и она балансирует на грани, уже почти полностью напившись. А я знаю, что, если она напьется, то она закончит тем, что выставит себя полной дурой и выложит свои секреты толпе людей, которые используют эту информацию как тему для сплетен.

Так что я иду с ней нянчиться.

Она сидит с большинством своих подруг и парой ребят с других факультетов. Меган тоже здесь, конечно, но я притворяюсь, что ее здесь нет, просто потому, что так легче. Все еще странно находиться рядом с ней, особенно после того, как я был таким ублюдком с ней в прошлом месяце. Я не знаю, почему я так себя вел, наверное, какой-то защитный механизм. Так сказала Роуз, и я ей верю, тем более что у нее есть профессионал, который может постоянно снабжать ее диагнозами. Так что, если кто и знает, то это она. Меган не смотрит на меня, когда я подхожу, и мне это нравится. Намного легче избегать кого-то, если и он избегает тебя. Роуз на полу у стола, и я сажусь рядом с ней и облокачиваюсь о ножку дивана.

— Привет, — тихо сказала она и тут же положила голову мне на плечо. — Хочешь немного? — она держит почти полный стакан чего-то похожего на огневиски. Я почти отказываюсь, но затем спрашиваю себя, а зачем? Я беру его и по запаху могу сказать — это как раз то, на что оно похоже.

Боже. Я ненавижу эту фигню. На вкус как дерьмо и жжется слишком сильно, когда сползает вниз по глотке. Оно крепкое, так что не нужно много времени, чтобы ощутить его эффекты.

— Ты играешь? — спрашивает Лиззи, кивая мне.

Я качаю головой и пытаюсь отдать стакан назад Роуз, но она отталкивает его. Она уже немного пьяна и выглядит так, будто уснет в любую секунду.

— Я тоже, — мямлит она, закрывая глаза, и ее голова тут же становится еще тяжелее. Так что я сижу здесь, пока Роуз спит, а остальные играют в игру, где раскрывают свои страшные, темные, грязные секреты. Хорошо, что я не стал играть, потому что у меня нет ни одного из таких грязненьких секретов. Потому что… Потому что я просто колоссальный лузер, так как оказалось, что даже Аллену Таннеру обломилось парочку минетов. А что у меня? А, точно. Девушка поцеловала меня, потому что я выставил себя идиотом, почти признавшись, что я помешан на ней, но перед этим она успела заняться сексом с моим братом. И указанная девушка сидит от меня в паре метров, что делает все еще восхитительнее.

— Ал, — тихо ноет Роуз некоторое время спустя. — Мне нехорошо.

— Потому что ты пила эту дрянь, — бормочу я в ответ, залпом выпивая остаток ее огневиски.

— Ты можешь трахать, кого тебе только хочется, Джеймс, меня это на хрен не волнует!

Ого. Роуз тут же садится прямо, как и все остальные. Мы смотрим по сторонам, чтобы понять, что происходит, и не трудно найти центр всеобщего внимания. Кейт выглядит так, будто сейчас кого-нибудь убьет, и совсем неудивительно, что объект ее гнева — мой брат. Он стоит и выглядит полуобалделым и полуокаменелым, что тоже не очень удивительно. Интересно, что он на этот раз сделал?

— Мишель Фостер — всего-навсего шлюха, не то чтобы тебя это волновало. Рыбак рыбака и все такое.

О, черт.

Ну, теперь я знаю, что он сделал, и я ничуточки не изумлен. Несколько человек начали хихикать, и пару секунд спустя Кейт пулей вылетела из гостиной. Обалделая тишина висит недолго, и некоторое время спустя большинство возвращается к своим разговорам. Роуз смотрит на меня и приподнимает брови в чем-то, похожем на сдержанное веселье. Я смотрю на нее и не могу сдержать усмешки. Делает ли нас плохими людьми то, что мы веселимся над его несчастьем?

— У меня есть секрет, — шепчет она, и, хотя я вижу, что она полностью проснулась, она все еще немного пьяна. И она собирается рассказать мне то, что мы обычно с ней не обсуждаем — не то чтобы у нас была причина это раньше обсуждать.

Я смотрю ей за спину, но все заняты своей игрой. Но, если уж она собирается мне рассказать то, что я думаю, она собирается рассказать, то сидеть посреди всех — не самая хорошая идея, даже если они все заняты другим. Она, похоже, соглашается, потому что протягивает руки, что явно означает приказ помочь ей подняться, хотя я и сам тоже сижу. Я все равно это делаю, потому что почти всегда делаю все, что она скажет. Мне, наверное, стоит однажды это прекратить, но, если уж я не выучил этот урок, когда она заставила меня подложить навозную бомбу в бабушкину кастрюлю, когда мне было семь, то, наверное, я никогда этому не научусь.

После того, как я встал и поднял ее, она огляделась по сторонам, явно подыскивая место, где мы сможем переговорить. Прежде чем найти это место, она, конечно же, наклоняется, достает полупустую бутылку огневиски и наполняет свой стакан. Отлично, сейчас она еще больше напьется и, наверное, выдаст еще больше деталей.

Мы поднимаемся по лестнице, на несколько ступеней ниже Майкла Пенли и Эбби Маршал, которые тискаются там. Роуз злобно на них посмотрела (впрочем, никто из них не заметил) и закатила глаза, прежде чем сесть и сделать большой глоток из своего стакана.

— У меня был секс со Скорпиусом.

Она говорит это так внезапно и так прямо, что я на самом деле шокирован, и мои глаза расширяются в истинном удивлении. Я это уже знал, конечно, но то, как она это сказала, застало меня врасплох, и я с любопытством посмотрел на нее и решил прикинуться идиотом.

— Правда?

— Ты уже знал.

Поймала. Она читает по моему лицу так же легко, как я по ее. Я лишь пожимаю плечами, а она вздыхает и продолжает раскрывать свои тайны.

— Это была самая ужасная вещь на свете.

Ну, вот этого я не ждал. Я не знаю, как тут реагировать, так что просто слегка приподнимаю брови и спрашиваю:

— Что случилось?

Мне не стоило спрашивать.

— Ну, для начала, он не мог понять, куда это пихать, — о господи, зачем я открыл свой рот. — А потом это как бы закончилось через две секунды, и я даже не уверена, что это считается, — она хмурится с секунду, а затем делает еще один глубокий глоток.

Я не знаю, что сказать. Я в ужасе от того, что услышал от кузины: «Ну, для начала, он не мог понять, куда это пихать». Кроме того, что это само по себе гадость, я еще и растерян. Насколько тяжело можно понять, куда там что и как делать? Это не может быть настолько запутано; я имею в виду, а что там еще может быть? Если у меня когда-нибудь будет секс, то, надеюсь на господа, я не дам тему для разговора о моей неспособности определить, куда воткнуть эту чертову штуку.

— Ты меня слушаешь? — спросила Роуз, явно раздраженная. Она немного буравит меня взглядом, прежде чем еще выпить.

— Ага, — сказал я, тут же возвращаясь в реальность. — Конечно.

— Ну, я задала тебе вопрос.

Задала?

— Ой, прости. Так, о чем ты?

Она закатывает глаза и немного пыхтит.

— Я спросила, всегда ли это кончается так быстро.

О господи, меня сейчас стошнит.

— А мне откуда нахер знать?

Она краснеет, и я уверен, мое лицо того же цвета. У нас с ней одни и те же кошмарные гены.

— Ну, я уверена, ты, — она по-идиотски машет рукой, и на полсекунды я думаю, что, может, она имеет в виду, что я с кем-то трахался. Надежда быстро испаряется, потому что ее махи рукой превращаются в быстрые дрочащие движения, и мне хочется умереть прямо тут на месте.

— Роуз!

— Ну, блин, Ал, — защищаясь, прикрикивает на меня она. — А как блин нахер я должна была спросить?

Я хватаю бокал и выпиваю так много, сколько могу осилить без риска блевануть. Она терпеливо ждет, а я прикидываю, не встать ли мне и уйти. Если бы я не был немного пьян, я бы так и сделал.

— Ну, наверное, дольше двух секунд, — наконец сказал я, избегая ее взгляда.

Роуз громко вздыхает и откидывается спиной на стену.

— Так я и думала. У моего парня дефективный член.

Мне как раз понадобилось еще немного выпить в этот момент, и в итоге я чуть не поперхнулся. Я разбрызгал все, что было во рту, и кашлял секунд, наверное, с тридцать, а Роуз просто сидела и смотрела на меня. И вдобавок ко всему, она выглядела раздраженной. Я мог бы тут умереть, а она сидела бы тут и бесилась, что я прерываю ее причитания о дефективном члене ее парня.

Когда я закончил, я еще жив (слава богу), а Роуз все сидит и раздраженно смотрит.

— Закончил? — спросила она, протягивая руку и забирая выпивку.

— Я не могу говорить об этом с тобой, — серьезно говорю я, вдыхая свежий воздух.

— О. Ну и пошел ты, — говорит она, по-детски скрещивая руки и расстреливая меня взглядом. Она не по-настоящему зла, просто раздражена, что я не делаю то, что ей хочется, и не слушаю ее бубнеж о неудовлетворительной сексуальной жизни. — Если ты не хочешь быть хорошим кузеном, то я пойду спать.

— Именно то, что я твой кузен, и должно сказать тебе, насколько это неприлично.

Она колеблется с секунду, а потом говорит:

— Ой, да пошел ты, — снова, потому что это то, что она всегда говорит, когда не может придумать хорошего ответа. Затем она приканчивает остатки огневиски и с помощью перил вытягивает себя в стоячую позицию.

— Спокойной ночи, Альбус, — мерзко говорит она и перебрасывает волосы через плечо.

— Спокойной, Роузи.

Она еще раз пронзает меня взглядом и, бормоча что-то о неверных членах семьи, полутопает-полуспотыкается вверх по лестнице в женское общежитие. Я смотрю, как она уходит, а затем и сам вздыхаю и откидываюсь назад на лестницу, стараясь игнорировать Майкла и Эбби и всех

остальных вокруг меня, кто разбился по парочкам и празднует последнюю ночь года.

В конце концов, я, наверное, заснул, потому что следующее, что я помню, это как я проснулся весь в поту, а шум вечеринки уже давно умолк. На самом деле, вокруг оставалось еще несколько человек — или те, кто уже отрубился тут в разных позах, или те, кто так занят публичным проявлением своей симпатии друг к другу, что никого и ничего вокруг не замечают.

Я взглянул на часы и увидел, что уже почти четыре утра. Что означает, что мы должны подняться через три часа и быть на поезде через пять. Моя шея затекла, и все суставы словно странным образом слиплись. Я все еще очень, очень устал, так что я стараюсь как следует потянуться, прежде чем встать. Когда я, наконец, подымаюсь, я слышу, как что-то падает, хотя я и не уверен, что это. Моя голова тоже болит. Блин, столь малая доза огневиски привела меня к похмелью. Жизнь — дерьмо, правда?

Как раз, когда я поворачиваюсь к лестнице, я слышу, как открывается дверь-портрет, и, мгновенно реагируя, оборачиваюсь взглянуть, кто это. Я в шоке от того, что вижу, и от этого мгновенно замираю на полдороги. Только что вошел Джеймс, и он совершенно дерьмово выглядит. Мало того, что он кажется полностью пьяным, он еще и какого-то зеленого цвета, отчего я думаю, что его, наверное, здорово тошнит. Ну и кроме всего этого, глаза у него налиты кровью, что не должно быть сюрпризом, учитывая, сколько они с его лучшими друзьями выкурили. И его глаза не просто красные, они еще и опухшие.

Он плакал. И судя по его виду, он плакал долго.

Сначала он меня не видит и проходит мимо нескольких человек, что еще в гостиной, к лестнице. Я прикидываю, не спрятаться ли мне, но это бессмысленно, потому что он видит меня секунду спустя.

Его и так тяжелое лицо становится еще мрачнее и злее.

— Потрясающе, — бормочет он, продвигаясь к лестнице.

Я должен был оставить это так. Я, наверное, последний человек в мире, с которым Джеймс хотел бы сейчас говорить. Но все равно я не могу этого не сделать. Я должен спросить, потому что я должен быть обеспокоен каждым, кто приходит в четыре утра и выглядит вот так.

— Ты в порядке?

Он останавливается, открывает рот, чтобы сказать, наверное, что-то грубое, но тут же останавливается и очень странно на меня смотрит. Мне нужно только полсекунды, чтобы понять, что его сейчас стошнит, и он делает это секунду спустя, схватив ведро, и его тошнит прямо туда. Это доказательство того, насколько заняты все оставшиеся в общей гостиной люди, потому что никто не смотрит и даже не замечает, что одного человека рвет его собственными мозгами в мусорное ведро у лестницы.

Что-то говорит мне, что мне нужно идти наверх, пока он отвлекся, что-то другое (наверное, огневиски) говорит мне выказать еще немного озабоченности, хоть я и знаю, что ни к чему хорошему это не приведет.

Так что я спускаюсь еще на несколько ступенек вниз к гостиной и снова спрашиваю:

— Ты в порядке?

Джеймс совершает свой долгий процесс блевания и презрительно смотрит на меня:

— Да, нахер шикарно, а что не видно?

Я так и знал.

Мои глаза закатываются сами по себе.

— Ну, как бы там ни было, — бормочу я и поворачиваюсь к лестнице. Я не знаю, почему я вообще за него волновался. Если бы в моей крови не было этой малой дозы алкоголя, я бы, наверное, не стал.

И как раз когда я наступил на первую ступеньку, Джеймс сказал ни с того ни с сего:

— Кейт меня бросила.

Я остановился и задумался, а хорошая ли идея — повернуться. В конце концов, Джеймс — придурок, так что зачем мне даже имитировать заботу о чем-нибудь, его касающемся. Но все же идиотский алкоголь, похоже, влияет на меня больше, чем должен бы. Мне точно следует пить эту дрянь почаще, может, тогда она перестанет оказывать на меня такой эффект.

— Я думал, она давно тебя бросила, — медленно повернулся я. Он выглядит совершенно дерьмово, и у него немного рвоты в волосах. Он, похоже, не замечает, и мне интересно, как долго она там. Судя по цвету его лица, рвет его не в первый раз за эту ночь.

— Она по-настоящему это сделала, — бормочет он, вытирая рот и выглядя так, будто сейчас отрубится. — Она меня ненавидит.

Я думаю сказать, что она его не ненавидит, но, возможно, это ложь, и она его ненавидит. Я, правда, не знаю, как это продлилось так долго, потому что я даже не представляю, чтобы с ним было хорошо состоять в отношениях. Но я ведь также не знаю, почему стольким многим людям нравится проводить с ним время, потому что думаю, что он гигантская заноза в заднице каждую секунду, когда бодрствует, и почти все время, что спит.

Когда я ничего не говорю, Джеймс воспринимает это как сигнал продолжать дальше. Я понятия не имею, почему он говорит это мне, тем более, почему он говорит мне о своих проблемах с девчонками. Но я все равно слушаю. Блин, если бы я мог уйти.

— Она ударила меня, — он выглядит ошеломленным, когда отодвигает от себя ведро и прислоняется к углу лестницы. — Я сказал ей, что люблю ее, и она меня ударила.

Он сказал ей, что любит ее? Какого хрена? Может, он стукнулся головой сильнее, чем мы думали в начале. Я просто шокировано смотрю на него и с ужасом понимаю, что выражение его лица серьезно, и что он правда выглядит так, будто серьезен, когда говорит, что любит ее. Это жутко.

— Почему она это сделала? — осторожно спросил я, зная, что не хочу этого знать, и зная, что я должен уйти и оставить все это. Но я не могу.

Джеймс на секунду прикрывает глаза, и я думаю, что он, наверное, сейчас упадет, потому что, мягко говоря, нетвердо стоит на ногах.

— Она мне не верит, — сказал он, и не знай я его лучше, я бы сказал, что он звучит опечаленно. — Но это правда, — продолжает он, открыв глаза. — Я люблю ее.

Он серьезно с этой херней? Ни хрена себе. Он плачет? Его глаза мокрые, лицо перекосилось, и да, он плачет. Черт.

Я не знаю, что делать. Я знаю только, что, если кто-нибудь увидит Джеймса вот так, он этого не переживет, и, хотя мне должно быть насрать, мне не насрать. Я хватаю его за локоть и тащу на лестницу, подальше от тех, кто может отвлечься от своего занятия и заметить его.

— Почему она не верит мне? — беспомощно спрашивает он, пока я тащу его по лестнице.

Я не знаю, что сказать, так что киваю головой:

— Может, ей нужно больше времени.

— Времени больше не осталось, — горько отвечает он. — Все кончено…

— Может, нет, — осторожно говорю я, хотя и сам этому не верю.

— Я все расхерачил, — Джеймс вытирает глаза и издает неровный вздох, что не слишком подавляет его слезы. — Я все нахер расхерачил.

И тут он начал по-настоящему плакать, настоящими слезами, которые катились по щекам, а не просто смачивали глаза. Он качает головой, пытаясь их остановить, но явно сдается спустя секунду. Я просто смотрю на него в ужасе, потому что в последний раз я видел, чтобы он плакал лет десять назад, а может и того больше.

— Мне жаль, — промямлил он, снова вытирая слезы. — Я не знаю, почему я такой… не знаю, почему я творю одно дерьмо.

— Ну, просто, — я с трудом прилагаю усилия, чтобы что-то сказать, — скажи ей это, и, может, она поймет.

Он лишь качает головой, а затем падает лбом на перила. Я не знаю, должен ли его просто тут оставить или что-то ему сказать. Я хотел бы, чтобы он остановился, просто повернулся и велел идти на хер или что-то вроде, чтобы ситуация вернулась хоть к какой-то нормальности. Но он этого не делает. Вместо этого, когда он поворачивается, его глаза мокрые и красные, и он смотрит прямо на меня.

— Прости, что я расхерачил твой год.

Я в шоке. В прямом смысле в шоке. Я не помню ни единого раза за всю мою жизнь, чтобы он извинялся передо мной без приказа моей матери. И каждый раз, когда он извинялся в таких ситуациях, он всегда возвращался минут десять спустя, и говорил, что ему вовсе не жаль, и обычно добавлял парочку малоприятных слов вдобавок.

Так что я абсолютно ничего не отвечаю.

Джеймс вытирает глаза и очевидно изо всех сил старается сдержать рыдания под контролем. Я уверен, ему стыдно, но он настолько в лоскуты, что, наверное, не осознает и половины всего.

— Я не должен был делать всю эту хрень, — он не говорит, что за хрень, но я отлично понимаю. — Я не знаю, почему вел себя как…

Он кажется искренним. Да, он совершенно в стельку, но явно что-то случилось, что внезапно превратило его в полного хлюпика. Так что я пожимаю плечами, каким-то образом вроде, будто принимая его извинения.

— Папа вернулся домой, — ни с того ни с сего сказал я, большей частью потому, что мне нечего было сказать. Я знаю, что он не знает, потому что не читал их письма, так что, если он не слышал от Лили (а я действительно не думаю, что он говорил с ней в последнее время), это для него, скорее всего, новости.

Это так и есть. Он приподнимает брови и медленно кивает, вытирая нос.

— Круто.

И еще страннее, чем сейчас, ничего быть не может. Мы не из тех, кто может вести задушевные беседы, не чувствуя себя просто странно и неуютно. Так что это все.

Джеймс оглядывается и еще раз вздыхает.

— Я пойду лягу, — тихо говорит он. — Голова болит.

Представляю, как. Я киваю и неловко стою там, пока он ковыляет вверх по лестнице и прочь с глаз. Я в шоке, правда. Я понятия не имею, что случилось, но я уверен, что Джеймс только что передо мной извинился, и он плакал из-за девчонки. Ого. Может луна полная или что-то вроде того.

Когда он поднимается наверх, я иду туда сам. Теперь, наверное, все нормально. Наверно. Не знаю, увидим, вспомнит ли он все это утром, вернее, через три часа, когда мы должны будем быть на завтраке. Даже если он не вспомнит, думаю, все может быть нормально.

А если даже и нет, всегда есть следующий год.

========== Глава 50. Роуз. Выученные уроки ==========

Ну, вот и все.

Учебный год кончился, и теперь официально лето. Или почти официально — думаю, это все не будет по-настоящему, пока мы не сядем на поезд и не отправимся домой. Но хорошо, что все кончилось.

Я проснулась первой, что неудивительно, учитывая, что мои соседки не потрудились лечь спать почти до самого утра. Думаю, они слишком много веселились с выпивкой и/или сексом с их парнями. Я не слишком повеселилась, хотя и играла некоторое время в их глупую игру с выпивкой. Теперь жалею об этом, конечно, потому что голова болит, и мне немного нехорошо. Так будет со многими этим утром, уверена. На самом деле большинству будет намного хуже, чем мне, если учесть, что большинство из тех, кто был вчера внизу в общей гостиной, были пьяны чертовски сильнее, чем я.

Не то чтобы это имело значение, конечно, ведь я разболтала свой Большой Секрет.

Ну, то есть это оказался не такой уж и Большой Секрет, в конце концов, потому что я просто уверена, что Ал все знал еще до того, как я решила напиться и сболтнуть ему это. Он сам так сказал прошлой ночью. Конечно, он не знал всего, и я уверена, он мог бы спокойно прожить оставшуюся жизнь, ничего не зная о деталях. Не знаю, с чего я решила ими поделиться, и я точно не знаю, зачем я спросила его мнения о продолжительности и других жутких вещах… Но я это сделала. Вот что с вами делает алкоголь.

Превращает вас в идиота.

Как оказалось, я не единственная перепила и выставила себя дурой. Джеймс тоже был центром развеселой сцены, и я могу только надеяться, что это кончилось тем, что Кейт выбила из него дерьмо и послала на хер. К сожалению, шансы этого стремятся к нулю, потому что девчонки обычно не посылают Джеймса на хер. Обычно они сами просятся на хер Джеймсу. О господи, фу. Мне придется вымыться, чтобы выбросить из головы эту картину. То есть, вообще-то мне все равно надо вымыться, потому что от меня несет огневиски, а проснуться первой — для меня редкое событие, так что я воспользуюсь возможностью принять по-настоящему горячий душ.

Я выскальзываю из постели и беру туалетные принадлежности, прежде чем отправиться в душ. Там пусто, конечно, ведь остальные, кто пользуется этой душевой все еще в отключке по кроватям. Но им надо подниматься, потому что в нашей комнате просто бардак, и это все надо будет очистить, прежде чем мы отправимся домой. И если мы хотим завтрак, то мы должны быть внизу для этого уже всего через час.

Ой, фу. Мерзость! Рвота на полу. Определенно, кто-то выпил слишком много и не позаботился подчистить за собой. Ставлю на то, что это Лиззи. Когда я в последний раз проверяла, она проигрывала очень часто, так что, наверное, она была чересчур пьяна даже для того, чтобы найти туалет и раковину, чтобы блевануть туда. Она будет в великолепном настроении, когда проснется, уверена.

На завтраке почти никого нет. Как оказалось, большинство предпочли сон своему последнему завтраку в году или же им нужно успеть упаковаться и подчистить все. Мои вещи почти полностью собраны, но уверена, мне придется помогать собраться другим девчонкам. Никто из моих соседок не пришел на завтрак — сюрприз, сюрприз. Но Ал здесь, и он садится рядом со мной и начинает наполнять тарелку даже прежде, чем я успеваю пожелать ему доброго утра.

— Ну, — стесненно говорю я. — Не говори ни о чем, что я вчера сказала, ладно? Никогда.

— Джеймс плакал.

Моя челюсть отвисла, и я с недоверием на него посмотрела.

— Что? Когда?

— Прошлой ночью, — он набивает рот яичницей и запивает ее соком, прежде чем продолжить. — Кейт его бросила, и он пришел и начал плакать. Клянусь богом.

Не могу поверить. Не верю. Джеймс Поттер никогда не плачет из-за девчонок.

— Заткнись и не ври.

— Я не вру! — он смотрит на меня широко раскрытыми глазами и серьезно качает головой. — Он был пьян, но все равно.

Я смотрю на него и вижу, что он не врет.

— Ого, — недоверчиво сказала я.

Ал просто кивает.

— Ага. Ого.

Входит Скорпиус и идет к слизеринскому столу. Его легко заметить, потому что там тоже мало людей этим утром. Он ловит мой взгляд, и, когда это происходит, он нервно мне улыбается. Это самый тесный контакт, что мы с ним имели за последние две недели. Не вру.

Я не злюсь на Скорпиуса. Я даже не так уж и расстроена. Я думаю, мы позволили неловкости все перевесить, и теперь очень тяжело просто пойти и поговорить с ним. Уверена, он чувствует себя так же. Но это последний день года, и так не должно получиться. Мы должны поправить все до того, как уедем домой. И хотя говорить вчера с Алом было ужасно стыдно, это помогло мне осознать, как мне нравится Скорпиус. И это все, что имеет значение.

Все остальное само образуется. Должно.

Я не смогла поговорить с ним во время завтрака, потому что Ал продолжал грузить мои уши рассказами о событиях вчерашней ночи. Он рассказал мне в деталях все, что узнал о Джеймсе (которого тоже нет на завтраке, какой шок). Потом он начал рассказывать о последнем письме от своих родителей и о том, что они решили попытаться все поправить. Он мне уже рассказывал об этом письме, но в его голосе столько надежды, что мне не хватает смелости сказать ему, что я это уже слышала.

Я не смогла поговорить с ним и утром, потому что после завтрака мне пришлось вернуться в Гриффиндор, разбудить своих подруг и велеть им паковаться. У них по-настоящему ужасное похмелье, так что толку от них мало, поэтому в итоге я сделала большую часть всей работы. Но все же мы спустились вниз вовремя и все набились в одну карету с Алом и ДжейДи. Это ужасно, кстати, потому что воняло в карете от них кошмарно.

Я более чем рада выскочить из кареты, когда мы прибыли в Хогсмид. Лиззи выглядит так, будто ее вырвет в любую секунду, и все вокруг недовольны друг другом — слишком много похмелий, несомненно. Тут я понимаю, что хоть и выскочила из кареты прямо сейчас, мне все равно придется провести с этими людьми еще несколько часов в одном купе. Надеюсь, они все просто уснут, и тогда мне больше не придется о них беспокоиться.

День солнечный, что удивительно, потому что мы не видели солнца уже несколько дней. Были грозы за грозами, и снова грозы. Но это первый день летних каникул, так что, может, это знак. Надеюсь, во всяком случае. Ненавижу дождь от всей души. Сегодня же очень жарко, и солнце к тому же припекает. Я слишком капризная, я хочу, чтобы было солнце, но не было жары. Вот почему я никогда ничем не бываю довольна.

Платформа переполнена, конечно, и все бегают, пытаясь найти своих друзей, прежде чем погрузиться на поезд. Несколько человек плачут, что глупо, ведь мы еще будем ехать в поезде, чтобы успеть слезливо попрощаться. Я не верю в слащавые прощания, большей частью потому, что ненавижу все слащавое. Наверное, это потому, что у меня холодное черствое черное сердце. Ну, или, по крайней мере, я так думаю, не знаю.

Хьюго и Лили выпрыгивают из кареты за мной и оба тут же идут туда, где стоим мы с Алом. Лили вырядилась в какое-то дурацкое платье, которое больше подошло бы к какому-нибудь официальному ужину, чем долгой поездке на поезде до Лондона, а оттуда еще час машиной. Если, конечно, они не поедут к нам домой, что меня на самом деле не удивило бы. Мне на самом деле плевать, если только нам не придется ехать сегодня в Нору. Я определенно не в настроении для этого. Не поймите меня неправильно, я люблю бабушку с дедушкой, но я обошлась бы без того, чтобы быть в их доме в свой первый день каникул. Просто говорю.

— Могу я занять немного денег? — спрашивает Хьюго, прищуриваясь от яркого солнца. — Мне нужно на случай, если тележка проедет.

Я просто смотрю на него и задумываюсь, а не упал ли он на голову и повредил ее.

— Что значит «занять»? У тебя нет денег, чтобы мне вернуть.

— Потом могут быть.

— Нет, не будут. У тебя никогда нет денег, идиот, — и это правда, у него нет. Если он когда-либо получает деньги, он тратит их тут же, потому что он безответственный ребенок.

— Я попрошу маму с папой заплатить тебе.

— У них тоже нет денег, — резко отвечаю я.

Он смотрит на меня, явно растерянный:

— Но я думал, маме только что сильно повысили зарплату…

Так и есть, по крайней мере, я так думаю — я еще не видела точных цифр. Не то чтобы это имело значения, у них и раньше было много денег. Но Хьюго не понимает сарказм. Потому что он глупый ребенок. Не моя вина, что все гены, отвечающие за интеллект, были истрачены на меня и ему ничего не осталось.

Я закатываю глаза, и он сдается и говорит:

— Ладно, могу я получить немного денег?

— Ты должен говорить «можно ли мне получить немного денег», и нет, нельзя.

Он хмурится, но не моя вина, что он проспал этот свой урок английского. Поэтому он качает головой и оборачивается к Алу:

— Могу я занять немного денег?

И к моему ужасу, Ал достает пару галеонов из кармана и бросает их в протянутую руку Хьюго.

— Он никогда их тебе не вернет, ты ведь знаешь это, да? — я смотрю на Ала, потом на Хьюго, который радостно кладет деньги в карман.

Но Ал лишь пожимает плечами:

— Ничего.

Тут оживилась Лили:

— А могу и я занять немного денег? — жадно спрашивает она.

Ал сужает глаза:

— Нет.

Она оборачивается ко мне:

— Роуз?

Я смотрю на нее, будто она именно такая сумасшедшая, как прикидывается.

— Что?

— Могу я занять немного денег?

— Я уверена, что ты можешь вернуть деньги, но нет, — ровно сказала я, — нельзя.

— Но Ал дал Хьюго немного, — быстро спорит она.

Я беззаботно пожимаю плечами:

— Ну и? Он добрее меня.

— Но это нечестно! — она недоверчиво смотрит на меня, на Ала и, наконец, на Хьюго, который тут же сдается:

— Я с тобой поделюсь.

Лили глубоко вздыхает и выпрямляется, чтобы казаться повыше:

— Все нормально, — недовольно сказала она. — У меня есть свои. Это принципное дело.

— Дело принципа, — поправляю я. — Боже, где вы нафиг оба были, когда все учили грамотный английский?

— Наверное, были нормальными, — тут же отвечает Лили. — Вместо того, чтобы думать, как нам вытащить палки от метлы из наших задниц.

Хьюго хихикает, и даже Ал выглядит так, будто хочет рассмеяться. Но он этого не делает, потому что я посылаю ему самый пронзительный взгляд. Я открываю рот, чтобы сказать кое-что Лили, но меня прерывает появление еще одного человека, что решил к нам присоединиться.

Это Скорпиус. Фан-нахер-тастично.

Моя семья никогда не отличалась утонченностью манер, и это подтверждается всеми до единого идиотами, что стоят рядом со мной и пялятся на него, будто он какой-то инопланетянин. Я же хочу просто умереть, конечно, потому что, а) я родственница всем этим придуркам, б) я не говорила со Скорпиусом несколько дней. И несколько дней назад, когда я с ним говорила, я просто сказала: «Прошу прощения», когда протискивалась мимо него на лестнице по дороге на экзамен по зельям. Наш настоящий последний разговор был той ночью, когда мы это сделали, и это то, о чем я не хочу думать, если только это возможно (кстати, это невозможно, и я постоянно об этом думаю против своей же воли). Но это то, чего я хотела, так? Я решила поговорить с ним и все исправить, и вот мой шанс.

— Эм, привет, — тихо сказал он, и он смотрит мне поверх головы вместо того, чтобы смотреть на меня. Но я не могу не покраснеть. Конечно.

— Привет, — отвечаю я и слышу себя и напряжение в своем голосе. Не очень убедительно.

Где-то позади меня раздается хихиканье, и я запоминаю, что надо убить Лили. Ответившее ей полуфырканье напоминает мне, что брата мне следует убить тоже. Я поворачиваю голову, чтобы послать им предупреждающий взгляд, который они оба замечают. Пусть они и маленькие гаденыши, они все же знают, что я могу их побить, так что Лили мудро тянет Хьюго за рукав, и они быстро бегут на поезд. Убью их позже, лучше всего дома, чтобы меня за это не исключили.

Никто ничего не говорит с секунду, когда я снова повернулась. Скорпиус все еще не смотрит на меня, но я уверена, он думает, что достаточно убедительно просто глядит поверх моего плеча, и что я не замечу, что он не смотрит мне в глаза.

Он нервно сглатывает и говорит:

— Могу я с тобой поговорить?

— Ты имеешь в виду, можно ли с ней поговорить, — пропел Ал с самым серьезным выражением лица. Я смотрю на него еще злее, чем на Лили с Хьюго. Он лишь невинно пялится. — Что? Я просто даю ему совет, — он оглядывается на Скорпиуса и продолжает со смехотворной серьезностью. — Она любит хороший подбор слов.

Скорпиус выглядит совершенно растерянным, и мне хочется ударить Ала, но я сдерживаюсь и лишь поправляю:

— Правильный подбор слов.

— А в чем разница?

— «Хороший» — слишком общее прилагательное, — о боже, и зачем я только стараюсь.

— А, — Ал пару раз кивает. — Хорошо, что сказала, — он колеблется, а затем. — Ой, прости. Правильно, что сказала.

— Ох, да пошел ты, — мне пришлось в прямом смысле сжать кулаки, чтобы сдержаться и не ударить его по лицу.

Ал лишь усмехается и приподнимает брови в притворном добродушии. Скорпиус, с другой стороны, выглядит совершенно не в своей тарелке и более чем сконфужен.

— Не обращай на него внимания, — быстро говорю я. Затем я оборачиваюсь к Алу и суживаю глаза. — Уйди.

— Ладно, ладно, — говорит он, поднимая руки. — Наслаждайтесь уединением, — на лице его — просто чистейшее зло, и мне приходится лишь удивляться, с чего бы он вдруг превратился в меня. Не уверена, что мне это нравится. Он уходит на поезд, а я злобно смотрю ему вслед.

— Он знает, да?

Я оборачиваюсь и вижу, что Скорпиусу стало даже еще неуютнее. Думаю, а не соврать ли ему, но в итоге пожимаю плечами и говорю:

— Я была пьяна.

Скорпиус немного вздыхает, но ничего об этом не говорит. Вместо этого он смотрит на свои туфли и колеблется, что он хочет сказать. Все не так плохо, как я думала, но все равно плохо. Все равно все странно.

— Ну, — медленно говорит он, несколько раз открыв и закрыв рот. — Ну, прости меня.

Я даже не знаю, за что он извиняется, и я смотрю на него и вижу, что он не знает, как это объяснить. Но я все равно спрашиваю:

— За что?

— За ту ночь, — он все еще не поднимает глаз. Та ночь — та ночь две с половиной недели назад, когда мы опозорились наиболее интимным способом, и я имею в виду, в прямом смысле. Полагаю, он об этом.

— Все нормально, — быстро говорю я, стараясь поскорее избавиться от этой странности. Он такой милый, когда стоит тут такой нервный и симпатичный.

Он медленно кивает и, наконец, поднимает взгляд.

— Я знаю, это не то, чего ты ждала, — я ничего не говорю и думаю, он полагает, что прав, потому что он ждет всего пару секунд, прежде чем сглотнуть и продолжить. — Но это то, чего я всегда хотел.

Его голос становится тише, пока он говорит, и я растеряна с секунду. Этого он всегда хотел? Двухсекундного траха на полу в чулане для метел? О. По тому, как он смотрит на меня, я понимаю, что именно он не может сказать.

Он говорит обо мне.

Я чувствую, что мое лицо немного загорелось, по губам пробежала застенчивая улыбка. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но не получаю возможности, потому что меня прерывает громкий громоподобный голос сзади:

— Вы, двое, бегите лучше, чтобы поезд без вас не уехал!

— Привет, Хагрид, — говорю я и надеюсь, что расстройство в моем голосе не очень заметно. Хагрид действительно хороший, не поймите меня неверно, но у него есть привычка быть слишком громким и появляться в самый неподходящий момент.

— Привет-привет, Роузи, — радостно говорит он, и я пытаюсь не передернуться от этого прозвища. — Хороший был год?

Я киваю.

— Да, хороший, — я оглядываюсь на Скорпиуса, которому явно не по себе.

— Хорошо-хорошо, — радостно отвечает он. — А теперь торопитесь-ка лучше на поезд, а не то останетесь здесь на все лето!

Одной этой мысли достаточно, чтобы я заторопилась. Я улыбаюсь и снова киваю:

— Точно. Ну, пока, Хагрид!

— Пока, Роузи. Передавай от меня родителям привет, хорошо? И скажи своей маме, я за нее голосовал.

Какой шок.

— Скажу. Увидимся, — я пытаюсь идти к поезду, но он стоит прямо на дороге, несмотря на то, что уже просвистел предупреждающий свисток, и на платформе осталось совсем немного людей.

— Я всегда знал, что твоя мама будет совершать большие дела, — сентиментально сказал Хагрид. — Всегда была самой умной ведьмой поколения, даже когда была моложе тебя.

Да, да, мы знаем, мама — гений. Не надо это без конца ворошить.

— Ну, я скажу ей. Пока, Хагрид, — сказала я на этот раз многозначительно.

— Пока, Роузи. Не попадай в неприятности, слышишь? — потом он оборачивается к Скорпиусу и со странно серьезным лицом говорит ему. — И ты ее ни во что не впутывай. Понял меня?

— Эм, — Скорпиус нервно оглядывается, а затем отвечает больше вопросом, чем утверждением. — Да?

— Хорошо. Теперь идите на поезд, увидимся в следующем году.

Меня не надо просить дважды. Я быстро протискиваюсь сквозь опасно закрывающиеся двери, и Скорпиус успевает за мной как раз вовремя. Мы едва встали, прежде чем поезд тронулся и едва не сбил нас с ног.

— Роузи? — спрашивает Скорпиус секунду спустя, когда поезд начал отходить от платформы.

Я просто бросаю на него взгляд.

— Даже не думай об этом, — серьезно предупреждаю я.

— Но Хагриду можно…

— Он старый. Меня можно называть Роузи только тем, кто действительно стар, или тем, кто младше пяти.

— А твои родители?

— Нет. Я разрешаю своим бабушке с дедушкой. Иногда, — я задерживаю на нем очень серьезный взгляд.

Он усмехается, но оставляет это и не пытается быть «милым», называя меня этим жутким именем. Вместо этого он смотрит в проход, на толпу людей, которые все еще пытаются найти себе купе. Он читает мои мысли и открывает дверь в самое первое. Первые купе с обеих сторон вагона почти всегда пусты. Потому что обычно там сидят префекты, а люди стараются любой ценой избегать префектов. Чем дальше в поезд, тем меньше шансов найти себе место.

Ну и первое купе нас обоих устраивает. Я не думаю, что мы произведем много шума, так что есть шансы, что мы будем здесь одни. Что меня полностью устраивает.

Все еще немного странно, но это просто здорово, как быстро мы с этим справляемся — как будто нам и не было неловко в начале. Скорпиус выглядит просто милым, когда бросает свою сумку на одно из сидений и падает рядом с ней.

— Я надеюсь, наши сундуки успели загрузить, — рассеянно говорит он, глядя в окно, где мимо нас начинают пролетать деревья.

Я об этом раньше не думала, хотя понимаю, что должна была, учитывая, что почти все, что у меня есть — в этом сундуке. Ну, может это немного преувеличение, потому что часть моих вещей в моей спальне дома. В любом случае, вся моя одежда по размеру упакована в сундук. Одного этого достаточно, чтобы надеяться, что сундук погрузили. Нам, наверное, надо было проверить.

Я кладу свою сумку и сажусь напротив него. Мы недолго смотрим друг на друга, а потом оба находим другие объекты для внимания. Я нашла трещину на двери, которая некоторое время занимает меня. Не знаю почему. Я не знаю, почему я делаю половину вещей, которые делаю, особенно, если это касается Скорпиуса.

— Ну так, кхм, — наконец заговаривает он, и, когда я смотрю на него, это лишь нервирует его, потому что он облизывает губы, и его глаза становятся чуточку шире.

Я не могу не улыбаться.

— Ты меня боишься?

— Нет, — отвечает он, но это совсем неубедительно. — Я просто…

— Да?

— Ну, мы не говорили на самом деле после той ночи. Я просто хочу знать, нравлюсь ли я тебе еще? — он опускает голову, когда заканчивает предложение, и господи, ну почему он такой милый?

— Это было нормально, — лгу я. — Не так, как я представляла, но нормально.

Он выглядит успокоившимся и поднимает голову:

— Я подумал, когда ты перестала говорить со мной после…

— Это было глупо, — быстро отвечаю я. Я не знаю почему, но меня словно накрыло желанием заверить, что все хорошо. Мне нужно, чтобы все было хорошо. — Мне просто было стыдно.

— Тебе еще стыдно?

— Немного.

— Тебе не должно быть стыдно, — я смотрю на него, и он легко улыбается.

Я не могу не улыбнуться в ответ:

— Ты мне нравишься. Очень.

Его щеки покрываются еле-еле заметным румянцем. Мои же становятся ярко-красными, конечно же. Он, похоже, не заметил, потому что тихо говорит:

— Ты мне тоже очень нравишься.

Мы сидим там, застенчиво друг другу улыбаемся и несколько минут ничего не говорим. Но это не неловко; на самом деле это очень уютная тишина. Я не врала, когда сказала, что он мне очень нравится. Так и есть. Он нравится мне больше, чем кто-либо когда-либо, и мне больше нет дела до того, знает ли это кто-то.

Есть кое-что, что я ему не сказала, некоторые вещи, которые моя мама рассказала о его семье. Сначала я хотела сказать ему. Теперь же я не вижу в этом смысла. Это не имеет отношения к нему, ко мне, к нам. И это все, что имеет значение.

Мы можем построить свою историю.

— Я думаю, мы сможем лучше, — внезапно сказала я, прерывая тишину и глядя прямо на него. Его серые глаза загораются, когда я делаю это предложение, а губы еще больше изгибаются.

— Правда?

Я киваю, твердо решив сделать на этот раз все идеальным.

— Да, правда. Нам просто нужна практика.

Он снова мне улыбается, и я борюсь с желанием броситься на него. Это трудно, когда он выглядит так очаровательно (PS: никогда не говорите парню, что он очаровательный, думайте это про себя).

— У нас есть немного времени, — добавляю я, намекая. — Ну, знаешь, час. Или семь часов.

Он понимающе кивает.

— Семи должно хватить.

Когда мы пребываем в Лондон, я абсолютно уверена, что точно не девственница. Ноги все еще не подкашиваются и все такое, но теперь лучше. Мы дойдем до этого. В конце концов, у нас полно времени.

Не хочу выходить из поезда, но это невозможно, так как некоторые проводники уже ходят по проходам и проверяют каждое купе. Скорпиус берет мою сумку и помогает мне перекинуть ее через плечо.

— Ты будешь писать летом, да? — спрашивает он, поправляя лямку сумки и осторожно заправляя локон мне за ухо.

Я киваю:

— До сентября всего лишь два с половиной месяца.

— Это долго.

Я ободряюще улыбаюсь:

— Не забудь про мой день рождения. Это через три недели.

— Я знаю, — он знает, я уверена. Я просто дразнилась (ну, не совсем).

— Если кто-нибудь попытается убить тебя этим летом, дай мне знать. У моей мамы довольно высокий пост в министерстве, так что она сможет об этом позаботиться.

Он смеется и кивает.

— Окей, я дам знать, если какое-нибудь заказное убийство от моего деда покажется близким к успеху.

Я хватаю его за руку и притягиваю через разделяющие нас сантиметры, чтобы поцеловать еще раз. Это очень хороший поцелуй. И он такой, словно в нем полно какого-то скрытого смысла и обещания. И мне это нравится. Это заставляет меня чувствовать, что все и правда будет хорошо.

Когда мы выходим из поезда, то расходимся в противоположных направлениях. Мы прощаемся легким и едва заметным взмахом рук и идем каждый к своим родителям. Еще рано, чтобы устраивать церемонию знакомства. И мы не идиоты; мы оба знаем, что нас не встретят радостно в семьях друг друга. По крайней мере, пока. Но это будет.

Я надеюсь.

***

Я хватаю Лэндона и целую его в нос, который он вытирает с визгом. Он очаровательный и намного больше, чем был, когда я в последний раз его видела. Его волосы смешно взлохмачены, и у него огромное пятно от шоколада спереди на рубашке. Хорошо, что ничего не изменилось с маминым новым постом.

Я обнимаю ее и папу и оборачиваюсь на платформу, выискивая знакомые лица. Я не видела Ала и остальную семью с тех пор, как все сели на поезд, но оказалось, я сошла последней, потому что они уже возле поезда, ждут свои сундуки. Я должна пойти, забрать свой, ну, или, по крайней мере, убедиться, что он там, но папа берет это на себя и идет к группе людей там, посмотреть и поискать его.

Я чувствую себя совсем по-другому, совсем не так, как было, когда я в прошлый раз стояла на платформе перед Пасхой, и совершенно отлично от того, как я стояла здесь прошлым летом. Столько всего изменилось. Я даже чувствую, что я вряд ли уже тот же самый человек.

— Замечательно выглядишь, — мило говорит мама, пока я стараюсь удержать Лэндона на руках. — Ты выглядишь очень счастливой.

— Я счастлива, — улыбаюсь я не в состоянии удержаться. — Это лето.

Она смеется и покровительственно кладет мне руку на плечо. Она говорит о том, о сем, пока мы медленно идем к месту получения багажа, и я чувствую себя так, будто должна столько всего ей рассказать. Я не чувствовала себя так очень давно и признаюсь, это здорово. Конечно, я не могу рассказать ей все, но я хочу с ней поговорить.

Ого. Многое должно быть действительно поменялось.

— Выучила что-нибудь интересное в этом году? — спрашивает она, глядя на меня искоса.

Я оглядываюсь по сторонам и смотрю вокруг. Я вижу Джеймса, который тащит Алу его сундук, Лили, возбужденно болтающую о чем-то со своими родителями (которые стоят очень близко друг к другу) и закатывающую глаза на какой-то их вопрос. Хьюго рассказывает папе что-то, что оказалось смешным, потому что они оба смеются, как ненормальные. А на другой стороне платформы Скорпиус говорит со своим отцом, который, кажется, внимательно слушает и кивает всему, что тот говорит. И я оборачиваюсь к маме и улыбаюсь.

— Ага. Я многое выучила, вообще-то.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org