Автор : "shizandra"
Название книги: Не в сказке (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/shizandra/ne-v-skazke-si

========== Часть 1 ==========

Комментарий к Часть 1

Если совсем коротко в качестве предисловия, то когда-то, в далекой юности, отцы главных героев, будучи очень молодыми, встречались, потом разошлись, повзрослели, обзавелись детьми, снова повстречались спустя почти 20 лет и больше после этого не расходились. Но эта история совсем другая. Здесь же история тех самых детей. Ратмира (Мира) и Максима, которые встретились, когда обоим было меньше 20 лет. Встретились, влюбились, сошлись и жили семьей к моменту фика уже 10 лет. Из особенностей отношений: на момент самой первой встречи Мир танцевал в шоу отца Макса и являлся его “примой” очень долгое время. Макс же играл Дориана Грея в постановке отца Мира и был его любимым актером.

“Третья вершина треугольника” - Петр (Пьер) Страхов, один из друзей Макса в юности, когда-то любивший Макса сильно и трепетно. На момент начала фика дома не был 1,5 года.

В фике попадаются отсылки к некоторым событиям, скажу и о них пару слов. В той же трепетной юности Мир с Петром заключили пари, что Мир сыграет роль на вечеринке и его никто не узнает. Мир переоделся девушкой, и выиграл пари.

Вторая отсылка: где-то в том же таймлайне, находясь под изрядным градусом, Мир и Макс решили попробовать секс втроем. Этим третьим стал Петр, а с учетом того, что Петр на тот момент любил Макса, эта ночь не прошла для него даром. Ссылки на оба фика - в конце этой части.

…Жизнь была странной. Рваной, неравномерной. Взлеты, падения, черная полоса, белая полоса… Все стандартно, понятно, объяснимо и обыденно. Любовь, страсть, ревность… Ссоры, примирения…

Они менялись, взрослели, но делали это вместе, всегда вместе. Когда эта странная монохромная сказка изменилась? Когда они, все чаще возвращаясь каждый после своей работы домой, падали на кровать, отворачивались к стенке и просто засыпали? Когда мысль о близости перестала волновать кровь? Или когда Мир понял, ЧЕГО может добиться, всего лишь улыбнувшись?

«Дориан Грей»… С него все началось. Снова.

У каждого в жизни есть кто-то, кто никогда тебя не отпустит, и кто-то, кого никогда не отпустишь ты. Чак Паланик. “Колыбельная”

1.

Мир собирался быстро. Страхов, с которым они не виделись почти полтора года, сейчас ждал его в так любимой им когда-то «Метели». Приглашение его звучало весьма странно, и проснувшееся любопытство, о существовании которого Мир уже начал забывать, подгоняло его, заставляя вертеться юлой по дому, собираясь. Документы, портмоне, ключи от машины. Машина, о да… Макс был против, но потом сменил гнев на милость. Правда, пассажиром он был ужасным, но эту проблему Мир решил быстро, просто уступая ему место водителя. Но сейчас Макса не было. А Страх ждал его через сорок минут в ресторане. И его небрежно брошенное: «Я не забываю свои долги, куколка, а тебе я должен», заставляло торопиться.

За десять лет «Метель» мало изменилась. «Снежный» декор немного обновился, появился ice-бар, но в остальном это была все та же «Метель». Мир появился на пороге минута в минуту, небрежным жестом провел по волосам, приводя их в порядок, и принялся изучать зал. Страхова он заметил сразу. Петр почти не изменился за те полтора года, что они не виделись, и все также вызывал тяжелые вздохи у женщин и ревнивые взгляды у мужчин. Яркий, загорелый, темноглазый брюнет с задумчивым видом рисовал тупым кончиком ножа вензеля на скатерти, а рядом статуей застыл официант, ожидающий заказа. Мир только улыбнулся уголками губ: как был снобом, таки им и остался. Тем лучше…

— Привет, — Мир неторопливо подошел к его столику и опустил руку на спинку стула.

— Привет, — красивые губы дрогнули, разошлись в хищной улыбке, обнажив влажно сверкнувшую полоску зубов. Все тот же Страхов. На первый взгляд. Только вот годы идут. И, согласно законам природы — ничего постоянного нет, все течет, все изменяется со временем. Статики нет. Вот и Петр неуловимо, но изменился. И дело не в дорогом костюме, идеально сидящем на нем, выгодно оттенившем все достоинства практически идеального тела. Дело не в продуманной до последней «небрежной» прядки на лбу укладке. Не в простом браслете неприлично дорогих часов и строгом ободке кольца на пальце. Белое золото резко контрастировало с загаром, лишь подчеркивая странно-притягательную красоту его рук. Он весь стал таким. Сам. Странно-вызывающим, до чертиков притягательным. Непонятным. Другим. Непривычным.

Он окинул Мира быстрым взглядом с ног до головы, выгнул бровь, точно отдавая дань переменам, происшедшим за минувшее со дня их последней встречи время. Жестом пригласил присесть за столик, и только тогда снисходительно бросил официанту:

— Апельсиновый сок со льдом и чизкейк, — под темными ресницами точно молнии полыхнули, но Петр вырваться им так и не позволил. — Прекрасно выглядишь, но как-то немного скучно, без чертовщинки. Как дела?

— Ты позвал меня для того, чтобы поинтересоваться, как у меня дела? — Мир сел напротив, откидываясь на спинку стула и улыбаясь почти вызывающе. — Раньше ты не утруждал себя подобными вопросами. Стареешь? — лукавый взгляд из-под длиннющих прямых ресниц был быстрым и скользящим. — Все отлично, Петр. А у тебя?

— Твоими молитвами, — вернул мелкую шпильку Страхов. Конечно, он знал, что Миру его персона все это время была столь же индифферентна, как проблемы индейцев шерифу. Может потому и говорил, дескать, несмотря на то, что ты обо мне и думать забыл — вот он я, и… не с пустыми руками. — У меня к тебе предложение есть, — как ни в чем не бывало продолжил Петр. — Надеюсь, ты им воспользуешься. Не побрезгуешь, — улыбка стала чуть более циничной, но ничуть не менее обольстительной. — В театре Моссовета объявлен кастинг. Ты идеально вписываешься в типаж, да и играть ты умеешь, если не подрастерял собственной зубастости за прошедшие годы, конечно. Не желаешь попробовать на новом поприще?

Удивление удалось скрыть до странного легко. Мир только склонил голову к плечу, превращая улыбку из роскошной в загадочную.

— Так типаж, умение играть или все-таки «зубастость»? Что из всего вышеперечисленного заставило тебя вспомнить о моем существовании?

— А я о твоем существовании никогда и не забывал, — вернул улыбку Страхов. Принесли сок и заказанный чизкейк, и он, кивком поблагодарив официанта, сделал маленький глоточек через трубочку. Откинувшись на спинку диванчика, окинул более пристальным, внимательным взглядом Мира. — Ты тот человек, с которым мне хотелось бы играть на одной сцене. Ты умеешь производить впечатление. Ты сумеешь захватить и не позволишь отвлечься ни на секунду.

Петр плавным, но удивительно быстрым движением подался вперед, пристально глядя в его глаза.

— Ты хотел бы сыграть Дориана Грея, Мир?

Тот медленно выдохнул сквозь зубы.

— Это была твоя не самая удачная шутка, Петр, — взгляд потяжелел, стал острым. И пришло понимание: не шутка. Для подобных шуток Страхов не стал бы появляться в его жизни через полтора года отсутствия. Но предложение все равно казалось абсурдным до дикости. Особенно, с учетом того, что в их семье уже было два Дориана, пусть и в разное время. Спектакль все еще показывали в «Луне», и Макс неизменно получал овации. В Моссовете решили поставить своего «Дориана Грея»?

— Я задам тебе банальный вопрос, Страх, — Мир почти силой заставил тело расслабиться. — Почему я? Ты знаешь, что я никогда не играл на сцене. Знаешь, что я этому не учился. Так почему?

— А почему нет? — выгнул бровь Петр. — Помнится, ты очень славно обвел вокруг пальца меня. И не только меня. Целую группу будущих актеров. И даже одного психолога. Ты можешь сыграть что угодно, просто никогда не задавался такой целью. Ты можешь казаться наивным ангелочком. Светлым. Но на самом деле в тебе столько всего понамешано, что тебе по плечу даже роль того самого пресловутого «Имя мне — Легион». Это будет не авангард. Красивый мюзикл. Текст песен и музыку написал Марк Тишман. Существует вероятность ставить это даже не на сцене театра, а силами нескольких трупп в концерт-холле «Аллегрия» с условием съемки. Как «Кошки», «Призрак оперы» или «Нотр-Дам де Пари». И не говори мне, что ты не умеешь петь. Я знаю, что это не так.

— «Дориан Грей» — мюзикл? Папа был бы в шоке, — Мир усмехнулся, пытаясь представить себе эту постановку. — Но это должно быть интересно. Отец учил меня вокалу. Вот только умение петь не означает, что я это смогу. У меня не самый сильный голос. Хотя… Это ведь только кастинг, — Мир прикрыл глаза, пытаясь представить себе будущую постановку. Выходило что-то действительно грандиозное. Яркое, динамичное. А еще было интересно, как режиссер обыграет душевные терзания героя. — Когда? — ресницы взметнулись вверх. — И какая роль предназначена для тебя? Хотя из тебя бы вышел хороший лорд Генри.

— Не в бровь, а в глаз, — усмехнулся Петр. — Именно лорда Генри я и буду играть. Кастинг в эту среду. Что до шока, то я тебя умоляю, твой папа и так всех огорошил, когда из классического произведения авангард сделал, который до сих пор аншлаги собирает. Зря, что ли, народного получил.

— Я в курсе, — Мир рассеянно накручивал на палец прядь волос. — Сколько еще человек участвует в кастинге? — почему-то сомнений в том, что он придет на эти пробы, у него даже не возникало. Хотя, если судить по описанию Петра, именно актерские способности ему там понадобятся меньше всего. Язык тела и вокал. С первым у него никогда не было проблем, а второе… Отец был хорошим учителем. Настолько, что ему даже удалось немного расширить диапазон, и теперь Мир не стеснялся, как когда-то, прилюдно петь караоке, но мюзикл — это нечто иное.

— Из тех, кого отец отобрал для предварительного просмотра — двести. Есть и самонадеянный молодняк, есть и мастодонты. Но ни одного с тобой сравнить нельзя. — Петр рассеянно поковырял десертной вилочкой свой чизкейк, съел всю творожную прослойку и со вздохом отодвинул нежный песочный корж, пропитанный каким-то сиропом. — Я хочу, чтобы ты играл в этом мюзикле, Мир.

Петр бросил на стол деньги. Сумма была более чем достаточной, чтобы заплатить за заказ. Ожидать сдачи он явно не собирался.

Страхов поднял на Мира тяжелый взгляд абсолютно черных в этот миг глаз и вдруг улыбнулся. Жарко. Почти что гОлодно. Так, что все внутри скручивало в тугой узел не то восторга, не то ужаса.

— В общем, буду тебя ждать, — он плавно поднялся из-за стола и вышел. По-английски. Не попрощавшись.

Мир только фыркнул ему вслед. А уже через два дня подпирал стенку коридора рядом с дверью в зал, в котором проходил кастинг. Петр должен был подойти через пару минут и объяснить, что здесь вообще творится и что нужно делать ему, Миру.

А эти два дня были на удивление… волнительными. Мир с трудом представлял себя на месте Дориана, несмотря на все заявления Петра. Может, именно поэтому так пока ничего и не сказал Максу ни о пробах, ни о своем в них участии. Ну и где этот знойный мен, как иногда называл Петра Макс?

«Знойный мен» появился внезапно, потянул его за руку, заставив отлипнуть от стены, и поволок в зал. Правда, не в тот, где в данный конкретный момент лихо отплясывала под незнакомую музыку группа блондинов, брюнетов, шатенов и даже крашенных, пытаясь угодить хореографу. В другой, находившийся чуть дальше, за углом.

— Думаю, папочка учил тебя петь. И в стиле бродвейских постановок тоже, — выглядел он просто потрясающе. И явно не для кастинга. Джинсы с шоколадного цвета вставками на передних и задних карманах и в тон водолазка, приятно оттеняющая цвет его глаз. — Я не сомневаюсь, что ты идеально чувствуешь ритм, что сможешь и танцевать и петь одновременно. Но петь все же нужнее. Петь и играть. Танцы для тебя здесь на третьем месте…

Не зал, и даже не гримерка. Странный предбанник с дверью, запертой на навесной замок и еще одной, через которую они вошли. Петр достал из кармана тоненькую пластинку плеера, наушники и, выбрав в листе какую-то композицию, включил ее, сунув плеер в карман Миру.

— Слушай внимательно, — шепнул он, прижавшись грудью к спине Мира. — Это тема Дориана. — Дыхание мягко коснулось обнаженной шеи. Дыхание или губы? — Это то, что твой отец изображал как полное падение Дориана. Все его грехи, все его страсти, все самое темное, что прорвалось вовне, когда мистер Дориан Грей осознал всю безнаказанность того, что он творит…

Дыхание от близости, такой странной, неправильной близости Петра сорвалось лишь на мгновение. А потом хоть и знакомая, но все равно дикая, дерганная, ломанная музыка захватила его полностью. И перед глазами встали кадры из отцовской постановки. Еще той, где Дориана играл он сам. Необузданная какофония звуков, эмоций, темных, грязных страстей. Мир дослушал ее до конца, впитал. И когда отзвучала последняя нота, медленно снял наушники. Петр обнимал его, обнимал крепко, сильно, но желания отстраниться, отодвинуться даже не возникло. Может, потому, что эти объятия были такими же неправильными, как эта музыка? Странная гармония не вызывала протеста. Лишь желание вжаться в Петра, своего лорда Генри, еще сильнее.

— Что это значит, Страх? — голос даже ему показался странным. Слишком глубокий для него. Холодный. Искрящийся. Слишком… чужой.

— Все просто, Мир, — голос Петра отличался от обычных его обертонов так же сильно, как и голос Бикбаева от обычно мягких теплых ноток. Словно, как и в Ратмире, в нем заговорил кто-то другой. Лорд Генри. Лорд Генри объяснял своему любимому мальчику, что с ним происходит на самом деле.

Сильные теплые ладони погладили плоский подтянутый живот Мира, а потом Петр резко развернул его лицом к себе.

— Я хочу тебя. На сцене. Рядом с собой. И скажи, что тебе не хочется быть со мной там.

Мир сморгнул, словно сбрасывая с себя странное наваждение музыки.

— Ты не ответил на мой вопрос. Почему Я? И можешь не упоминать про наше пари с переодеванием. Страх… — он чуть подался к нему, заглядывая в скрытые в тени глаза. — Ты изменился…

— Я ответил на твой вопрос, Мир. Потому что я хочу, чтобы эту роль играл именно ты. Потому что хочу именно тебя.

Петр накрыл его губы своими. Бесконечно жадно, властно, точно утверждая, подчиняя себе. Нежность осталась в том, давно минувшем дне, десять лет назад. Нежность и некая робость, неуверенность в том, что ответит, страх, что оттолкнет. Сейчас они оба уже давно не те мальчишки, которые отчаянно спорили и страшно ревновали третьего. Да и был ли этот самый третий сейчас между ними? Нет. Сейчас между ними не было никого.

Изменился… Перестал смотреть глазами побитой собаки вслед уходящему Максу. Заставил себя забыть. И в конечном итоге — забыл. Позволил себе просто быть, наслаждаться собственной властью над окружающими. В этом они с Миром так похожи. Достаточно короткого или более долгого взгляда, достаточно задумчивой улыбки, улыбки чуть проказливой, улыбки с той самой чертовщинкой, и любая женщина растает, и сделает все, что только не пожелаешь.

Сколько же их было? Так ли важно? Главное, они помогли переболеть теплой улыбкой, пронзительными голубыми глазами и совершенно волшебным голосом. И он перестал выискивать в толпе слегка прихрамывающую фигуру.

— Хватит! — Мир оттолкнул его от себя почти грубо. Вскинул взгляд мгновенно потемневших, ставших мятежными глаз. Неосознанно провел языком по губам, а потом закусил нижнюю. — Ты знаешь, как я ненавижу, когда мною играют. И если ты сейчас решил поиграть…

— Хотя бы раз, — Петр отстранился, но потом провел кончиками пальцев по его губам. — Хотя бы один раз я тебе солгал? Или может быть использовал? Нет, я говорил тебе правду всегда и всегда был с тобой честен. Так что повторяю третий и последний раз для тех, кто по каким-то причинам продолжает упираться, как баран. Я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты играл со мной в этом мюзикле. И я хочу тебя.

Он сделал полшага вперед, аккуратно прихватил зубами покрасневшую губу Мира, легонько лизнул и отпустил.

— Пять минут, — сказал он, прежде чем прикрыть за собой дверь. — Пять минут до следующей группы. Тебе решать.

Мир выругался, не стесняясь в выражениях. Их отношения с Петром и раньше нельзя было назвать обычными, но сейчас он его просто не понимал. Страх прав в том, что никогда не врал и никогда не пытался использовать. Но то, что произошло минуту назад, в понимание Мира не укладывалось. Петр никогда не скрывал того, что сохнет по Максу. Так что происходит сейчас?

Из-за двери раздался шум выходящих из зала людей. Их кастинг закончился. Еще пара минут и пойдет следующая группа. Мир тихо зарычал про себя, а потом рванул дверь. Страх бросил ему вызов. И Мир собирался его принять.

2.

Петр устроился довольно далеко от сцены, на которой, собственно, происходило действо. Ни лучика света, ни единого взгляда в его сторону. Да, кое-кто знал, кто именно будет играть лорда Генри, и это уже даже не обсуждалось. Как не обсуждалось право Страхова-старшего выбирать того, кто получит роль Дориана.

Десятеро. Ровные легкие шаги. Но только Мир сразу привлек внимание продюсеров и отца. И это в общем логично. Потому что так, как Мир, не способен двигаться никто. Так, точно он вообще не касается сцены.

Блядь…

Петр выматерился про себя, чувствуя, как поднимается из глубин души то самое, что заставило его снова встретиться с Миром. То самое, темное, жгучее, больше похожее на ненависть, но такое… сладкое чувство. Оно прошивало все тело насквозь, и отчего-то вдруг подумалось: так ли чувствовал себя Макс, когда впервые увидел Мира? Так ли чувствовал себя Влад Андреевич? Нет, старший Соколовский, наверное, все же не так. Вряд ли ему хотелось схватить тонкого звонкого мальчишку и, повалив на пыльный дощатый пол, оттрахать так, чтоб каждый нерв звенел.

Это было даже забавно с одной стороны наблюдать за собственными переменами. Сначала с удивлением, потом с некоторой долей скепсиса, а потом и со страхом. Петр усмехнулся невольному каламбуру. Как же, со страхом…

По просьбе отца он ненадолго вернулся из Тель-Авива, где снимался в мега-популярном сериале. Тот попросил помочь с подбором актеров для какого-то спектакля, мотивируя просьбу тем, что никто лучше сына не знает столько талантливого молодняка. Петр приехал. И на следующий же день был утащен Данькиной младшей сестрой на Московские недели моды. И вот там это и произошло. Аля сверкала глазищами и без умолку тараторила, что больше всего на свете хотела бы дефилировать по подиуму в шмотках от Ратмира Бикбаева, и что после того, как он ушел от Пластининой, уже успел засветиться, стать популярным среди «золотой молодежи», открыть собственный бутик, при том с благословения старика Юдашкина.

Он с трудом досидел до конца показа, и когда в конце модели выстроились, чтобы поприветствовать мастера — опешил. Совсем другим он помнил Мира. И вот этот вот молодой мужчина, такой уверенный, такой… другой — это Мир? Раздающий обаятельные улыбки, стреляющий глазищами, принимающий огромные букеты цветов… Это точно Ратмир?

Это был шок. Самый настоящий шок. Пожалуй, даже круче чем тот, который он испытал, когда понял, что больше не нуждается в Максе. К утру для себя он все решил. И пусть решение было на всю голову странным. Пусть это было попросту безумием, на самом-то деле. Плевать. Он позвонил своему агенту, попросил взять тайм-аут в съемках и остался. Чтобы сыграть лорда Генри в постановке отца при условии, что Дориана Грея укажет сам. И отец согласился. Слишком популярным к этому моменту стал Страхов-младший. Слишком многие хотели заполучить его в фильм. Или в театр.

Накатило. Схлынуло.

Петр открыл глаза и снова посмотрел на сцену. Что и требовалось доказать. Все смотрят только на Мира. Все всегда смотрят только на Мира. Соперников он не терпит. Есть только он. И никого больше.

********

Танец? Легко. Может, еще басню прочитать? Ах, нет, только спеть… Пожалуйста. Отца когда-то учили петь для театральной сцены, петь партии из мюзиклов. И в свою очередь он научил этому Мира. Пусть у него не самый сильный голос, но он умеет им пользоваться так, что это не кажется недостатком.

Мир поймал заинтересованный взгляд режиссера и усмехнулся про себя, чувствуя, как в крови бьется веселая злость. О, да, он знал, что привлекает внимание. ВСЕ внимание. Наивная улыбка, чистый взгляд — воплощение юного Дориана. И сразу следом — средоточие всех грехов и порока. Всего лишь чуть по-другому развернуть плечи и голову. Он был хорошим учеником Влада Соколовского и языком собственного тела овладел в совершенстве. Здесь и сейчас он сделал все, что мог. Мир кивнул в пространство и вместе с остальными участниками направился к выходу из зала. Их группа была последней, но результаты он точно ждать не будет. У него есть еще дела сегодня…

Петр проводил его долгим взглядом, но так и не двинулся с места. Дождался, пока отец закончит с обсуждением и откинется на спинку кресла, и только тогда соизволил подойти.

— Ты был прав. Интересный. Голос, правда, явно не унаследовал, но того, что есть — предостаточно. Очень сильно отличается от Максима. Слышал, тот пару месяцев назад заслуженного получил?

Страхов-младший пожал плечами и присел рядом. Заслуги друга, пусть некогда отчаянно любимого, царапали, хоть и не так больно, как могло бы показаться на первый взгляд. Он не завидовал. Макса, как и его самого, часто приглашали сниматься, и все-таки младший Соколовский по бОльшей части работал в театре. Остался помогать Дмитрию. Большое кино перед ним двери никогда не закрывало, хотя такой бешеной популярности, как Петр он и не добился, его режиссерский дебют — адаптация Берговского «Монпансье» — получила приз зрительских симпатий на Берлинском фестивале и в Каннах.

— Он снимает, а не снимается, — возразил отцу Петр. — В этом наша разница.

— С твоей стороны попытка влезть в эту постановку выглядит как маленькая месть Соколовскому.

— Нет, — покачал головой Петр. — Может быть, лет пять назад так оно и было бы. Но теперь — нет.

— А что изменилось? — Страхов-старший выгнул бровь, выразительно глядя на сына.

— Исключительно я. Так что ты решил?

— Беззилом будет тот парень из второй группы. Андрей Кадышев. Второй план мы тоже уже расписали. И да, мой дорогой лорд, твоим Дорианом будет Бикбаев-младший. Но боюсь, отношения с Соколовским ты испортишь этим основательно. Думаешь, он простит, что ты пытаешься переманить его друга в ДРУГОЙ театр? Думаю, и он, и Дмитрий предлагали пойти в «Луну».

— Знаешь, — Петр устремил совершенно пустой взгляд куда-то в сторону. — А мне все равно.

*****

Мир захлопнул дверцу машины за спиной и выдохнул, окунаясь в жару летнего дня. Почти бегом до крыльца офиса и наконец в прохладе.

— Ратмир Дмитриевич, — секретарь оказалась рядом в мгновение ока. — Звонили из «Американского подиума», им нужно точно знать, когда вы сможете дать им интервью.

— «Американский подиум»? — Мир резко остановился. Журнал являлся одним из самых культовых в модной индустрии, имел огромное влияние на рынке и игнорировать его внимание к собственной персоне не следовало.

— Да, — секретарь сверилась со своими записями. — Они хотели бы поговорить по поводу вашей последней коллекции.

— Завтра. В три часа дня. Уточни, где им будет удобней.

— Да, конечно, — секретарь — женщина в солидном возрасте мягко улыбнулась. К Миру она испытывала, в отличие от ее предшественниц, исключительно материнские чувства, чем и заслужила его бесконечную признательность.

— Я есть только по личному телефону, — Мир взялся за ручку двери своего кабинета. — Для остальных меня нет.

— Да, Ратмир Дмитриевич. Кофе?

— Нет. Спасибо, Антонина Сергеевна, — Мир благодарно ей улыбнулся и прошел в свой кабинет. Обрывки тканей, наброски от руки, фотографии моделей с различных показов, развешанные на стенах, метры бус, кружев, манекены… Его святая святых.

В двадцать пять, после парочки десятков шоу, бродвейских выступлений и дебюта в качестве режиссера-постановщика, он решил, что хочет чего-то нового. Какое-то время он пытался реализовать себя в ресторанном деле, но быстро понял, что это — не его. Готовить он по-прежнему любил, но бумажная рутина безумно утомляла.

В fashion-индустрию он попал случайно. Кира Пластинина, подруга детства Влада, увидела его на одной из светских вечеринок и пригласила в качестве модели на один из своих показов. Мир отработал на подиуме, а вечером того же дня, на вечеринке, посвященной показу, разговаривал с Пластининой. Поделился мнением о коллекции, мимоходом отметил, какие изменения он бы внес, а уже через пару дней получил приглашение стать одним из дизайнеров модельного дома «Кира Пластинина». И, к удивлению всех родственников, приглашение он принял. Конечно, сначала ему пришлось многому научиться, но сам процесс создания одежды неожиданно настолько увлек его, что он с легкостью выдержал процесс обучения кройке и шитью. Макс сначала смеялся над ним, но когда увидел эскизы, сделанные Миром, и то, с каким сияющим лицом тот демонстрировал свой первый костюм, смеяться перестал. И уже через два года за Миром закрепилась слава одного из самых стильных молодых модельеров, человека, «сумевшего соединить бунтарство юности с элегантностью и сдержанностью опыта». Бутик, собственные коллекции, свой стиль… ему было чем гордиться. Но останавливаться он не собирался. И эта постановка на самом деле была несколько… не вовремя. У Мира были грандиозные планы. Хотя… Возможно, Страхов-старший заинтересуется им, как художником по костюмам для постановки?

3.

— Макс, ты свободен в понедельник? — Васильев заглянул в кабинет, но входить не стал, так и завис в дверном проеме

— Если придет подтверждение из Берлина, то нет, — Макс оторвался от созерцания новой пьесы и поднял взгляд на посетителя. — Не знаю, Юр, правда. Что-то срочное?

— Нет, в общем-то. То есть да. У Ирины день рождения, хотели поздравить, — Юрий улыбнулся. — А что, прислали приглашение?

О том, что Максима Соколовского, прошлогоднего лауреата Берлинале и Канн пригласили вести церемонию в Берлине в этом году, слышали в театре все. И радовались все. А больше всех — худрук. Бикбаев-старший работал в этой должности всего года три как, но слава театра при этом не только не потускнела, но даже приумножилась. Слишком яркой личностью был Бикбаев-Берг. Слишком неоднозначной. И тот факт, что на сцене «Луны» теперь с постоянными аншлагами шли спектакли, автором которых значился господин Берг, критики не успевали отмечать.

— Вот, жду. Как только пришлют — полечу, — Макс вздохнул. Улетать не хотелось. Это означало как минимум оставить все на Диму, и почти две недели вообще не видеться с Миром. А в последнее время им и так почти не удается выкроить сколько-нибудь времени просто, чтобы побыть вместе. Сходить в ресторан, поговорить…

Работа, гастроли, съемки, показы, интервью… Сил не остается ни капли. Работа, какой бы любимой она не была — как вампир, вытягивала все. Все мысли, все чувства, все эмоции. Цена популярности. Цена востребованности. Он отчаянно скучал, но менять что-либо не спешил. Вот после Берлинале — можно взять тайм-аут. И вздохнуть спокойнее.

— После фестиваля уйду в отпуск!

Юрий рассмеялся, окинув его недоверчивым взглядом:

— Ага, уйдешь, в начале сезона. Знаю я тебя. Тебя ни за какие коврижки не удержишь вдали от театра в начале сезона. Тем более что утвердили «Танцы с волками».

— Домой хочу, — заныл Соколовский, уткнувшись носом в сгиб локтя. — Юрк, отпусти меня домой, а? Обещаю завтра быть хорошим мальчиком…

— Не плачь, козленочком станешь, — Васильев скрылся за дверью за миг до того, как в косяк ударилась скомканная бумажка.

Хотелось свернуться клубком и спать, уткнувшись носом в теплый бок Мира. Правда, Бикбаев снова будет ворчать, что ему щекотно… или сам будет сопеть и попытается уткнуться носом ему в бок… пусть так. Пусть! Только бы во сне он шептал его, Макса, имя…

**************

О результатах кастинга и о том, что Ратмир Бикбаев в случае его согласия, будет утвержден на роль Дориана Грея в одноименном мюзикле по мотивам бессмертного творения Оскара Уайльда, Миру сообщили по телефону за пять минут до конца рабочего дня…

Мир выматерился и откинулся на спинку кресла. Он искренне надеялся, что его не утвердят на эту роль. Хорошо было играть перед Страхом, попытаться взять еще одну вершину, пусть она и не является его целью, но теперь придется делать выбор. Кажется, это так просто. Позвонить и отказаться, сославшись на дела и другие цели и планы. Просто. Вот только что-то внутри не дает. Отец никогда не звал его в театр. Для него, как актер всегда существовал только Макс — воплощение его мечты. Его любимый Дориан Грей. Как и сам Мир был любимой музой отца Макса. Жизнь выкинула забавный фокус. И сейчас показала еще один, подсунув возможность. Шанс стать ДРУГИМ Дорианом. И пусть он никогда не мечтал об актерской карьере, и отец, слишком хорошо видящий, каких трудов стоит вся эта красота, создаваемая сыном сейчас, гордится им, он никогда не смотрел на него так, как на Макса.

Поймав себя на этой мысли, Мир только усмехнулся. Что это — детская ревность? Возможно. Но не все ли равно? Ведь это действительно шанс. Показать отцу и не только ему, а себе, что он может. Может и ЭТО.

Мир покосился на часы и вздохнул. Макс должен быть в театре. Он закончил эскиз и отложил его в сторону. А уже через сорок минут шел по темным коридорам театра. Столько лет прошло, а здесь ничего не изменилось. Разве только «эстонский» лифт сменили на новый, современный. Да появились новые лица. Пару раз приветственно кивнув, Мир добрался до кабинета Макса и, коротко стукнув, открыл дверь.

— Привет. Ты сильно занят?

— Скулю, ною, зову папочку и хочу домой, — улыбнулся Макс, поднимаясь ему на встречу. Всего пара шагов, чтобы дойти до двери, втянуть в кабинет Мира и обнять. Лицом зарыться в волосы, коснуться губами шеи и на миг замереть, шепнув едва-едва слышное: — К тебе. Из Берлина подтверждение прислали, так что подгоняю дела, в среду придется лететь…

Мир только вздохнул, обнимая его. Знакомая, почти болезненная нежность разлилась внутри. Макс… Его паяц. Уставший, повзрослевший, ставший вдруг слишком серьезным. Любимый.

— Надеюсь, это ненадолго, — Мир, успевший соскучиться по нему, прижался всем телом и лизнул его губы. — Мне не хватает тебя.

— Знаю, — выдохнул Макс, на секунду зажмурившись. С силой провел раскрытыми ладонями по широким точеным плечам, спине, тонкой талии. Поймал губы, долго, вдумчиво и со вкусом изучал, как любил, как умел, со всей нежностью, на которую только был способен. — Мне тоже… так… не хватает тебя… Эти твои показы свели с ума весь высший свет. Но кажется, этот ненормальный театр уже ничто не в силах свести с ума еще больше.

— К черту театр и мои показы, — Мир, забывший о том, что хотел сказать, жарко, остро, с мгновенно проснувшейся страстью поцеловал его губы. — Я просто хочу тебя.

Макс гортанно рассмеялся, докружив его до собственного стола, сдвинул в сторону бумаги и усадил Мира на столешницу. Несильно прикусил нежную мочку, мазнул губами по высокой скуле, прихватил зубами пухлую нижнюю губу…

— Максим Всеволодович, Арина Александровна пришла, по поводу… ой, простите, пожалуйста… — Рита, секретарь, страшно покраснела и снова нырнула за дверь, а Макс с тихим стоном отстранился.

— Прости… кажется, обстоятельная беседа со спонсором, на сегодня сделает из меня бревно в постели…

Мир отвернулся, кусая губы. Кто бы сомневался…

Он слез со стола, поправляя одежду.

— Я сейчас уйду, — для разговора о постановке было немного не то время, но ему нужно дать ответ и чем быстрей, тем лучше. А эта… спонсорша подождет.

— Отец Страхова собирается ставить мюзикл по «Дориану Грею». Сегодня я прошел пробы, и мне предложили главную роль.

Макса буквально развернуло на месте.

— Тебя… что? — Не шок. Не испуг. Не недоверие. Он услышал. И все понял верно. Вот только в глазах — обида. И не понять, почему. То ли от того, что в мюзикл Страхова, то ли от того, что театр другой, не «Луна». А может?.. — Почему ты ничего не сказал?

Они всегда делились всем. Всеми победами. Но и поражениями тоже, сколь бы болезненными для гордости они не были. Что изменилось?

— Потому что я не верил, что это возможно, — Мир пожал плечами. — И я не хотел тебе мешать. В последнее время ты и без меня слишком замучен.

— Замучен или нет, без разницы, Мир! Ты, как бы загружен ни был в прошлом году, все равно интересовался, как дела у меня с номинациями, а я знал, что ты готовился открывать «Эгоиста» и помогал тебе. А ты помогал мне. — Макс тряхнул головой. — Если бы тебе только захотелось на сцену, неужели ты думаешь, что отец не предоставил бы тебе такой возможности? Или я? Я бы тебя в «Монпансье» снял бы, прояви ты хоть каплю заинтересованности в ЭТОМ плане…

— Отец никогда не видел во мне актера. Да и ты тоже. Домашние сценки, разыграть Петра на спор — и все. Ты и отец… — Мир на мгновение зажмурился, словно пытаясь взять себя в руки, остановить поток слов. — Вы видели только друг друга. Я знаю свои способности, знаю, что мне никогда не сравниться ни с тобой, ни с отцом. Поэтому никогда и не был «заинтересован в ЭТОМ плане». И эти пробы… Всего лишь разговор с собой, Макс. Всего лишь минутный интерес, смогу ли я сделать это. Если бы не Петр… я бы никогда не пошел на этот кастинг.

— Дурак ты, Бикбаев, и уши у тебя холодные! А знойный мэн Страхов — сука, потому что даже позвонить не соизволил, и сказать что в Москве. — Макс отвернулся. Отчего-то было больно. Но выплескивать ее, эту боль, на Мира он не стал. — Ты знаешь, что тебе каждый твой «разговор с собой» удается. Хоть ресторанчик, хоть дом моды, хоть танцы… хоть пение с театром.

— Почему ты злишься, Макс? Это были всего лишь пробы. Да, меня позвали, но это не значит, что у меня получится. Или… дело в другом?

— Это пробы, Мир. Это ТВОИ пробы. В театр. В чертов мюзикл. И ты просто не посчитал нужным мне об этом сказать. — Макс тряхнул головой. — Чем ты еще мне не хотел мешать?

— А что бы ты сделал, если бы я сказал тебе об этом раньше, а не сейчас? — на лицо Мира легла тень. — Повернись ко мне. Пожалуйста. Я не хочу разговаривать с твоим затылком.

— А чем тебя мой затылок не устраивает? — Макс обернулся. — Обычно ты не против. — Губы исказила болезненно-ироничная улыбка. — Я не знаю, что я сказал бы тебе тогда. Наверное, поддержал бы. Как всегда. Помог бы с вокалом, забил бы на встречи.

— Я не готовился к этим пробам. И ты переживал бы мою неудачу больше, чем я сам. Ладно… — Мир с силой провел по лицу. — Поддержи меня сейчас. Скажи, что мне делать. Если я соглашусь, это значит, что все мои планы полетят к чертям. Даже я не смогу разрываться ТАК. А если откажусь, то… Я не знаю, что будет на самом деле. Но знаю, что буду жалеть. А еще мне страшно. Страшно того, что вы с отцом были правы, не видя во мне актера, и я просто не смогу. Ты сам играл Дориана. Ты знаешь, как это.

— Как есть дурак, — вздохнул Макс, устало обнимая его. — Не иначе как Страх тебе по ушам поездил, или солнышко в темечко напекло. Разрываться ты сможешь. Это у нас у всех семейное. Вон, мама твоя вполне себе совместила работу и дом. У тебя все получится. Главное — Диму на премьеру пригласить. В день премьеры.

— Папа будет в шоке, — устало выдохнул Мир. — А Петр изменился. И, как он сказал, будет играть лорда Генри. Ладно, Макс, тебе пора. А то твой спонсор, — кривая усмешка исказила четкие черты лица Мира, — передумает.

— Она — не мой спонсор и она не передумает. Ей слишком нужен спектакль. — Макс нахмурился. — Я постараюсь закончить с ней быстрее. Меня держит только разговор с ней. А после — я в твоем распоряжении.

Мир кивнул и, как только за Максом закрылась дверь, вытащил телефон из кармана.

— Я хочу прочитать сценарий и прослушать музыку. Ты можешь это устроить?

— Это означает «да»? — вопросом на вопрос ответил Страхов. В его голосе слышалось… нечто, что заставляло волоски на затылке встать дыбом. По коже будто стадо мурашей маршем прошлось. — Конечно, могу. Когда и где?

— Это означает «я еще подумаю», — Мир покосился на часы. — Чем быстрей, тем лучше. Как насчет сегодня? Хотя… Ты можешь это просто скинуть мне «электронкой»?

— Могу, — голос приобрел мягкие мурлыкающие нотки. — Вопрос в другом. Не хочу. Мне куда приятнее тебя видеть. И слышать. А не общаться с экраном монитора.

Мир только головой покачал:

— Все еще играешь? Тогда как насчет того, чтоб заехать в гости? Макс не очень обрадовался, узнав, что ты в городе, от меня, а не от тебя.

— Я вообще ни с кем не планировал пока встречаться, поэтому никто и не знает о том, что я в городе, кроме одной милой девушки. И тебя. Ну, а теперь и Макса. Так что думаю, с официальным визитом Сокола мне придется посетить. Потом, — Петр усмехнулся. — Хорошо, я скину тебе сценарий.

— Ты так не желаешь с ним встречаться? — что-то дернуло Мира в его словах или, может, интонации. — Ты действительно изменился, — он выдохнул еле слышно. — А как насчет музыки?

— Я им переболел, Мир. Я им наконец переболел, — Страхов вздохнул. — А за музыкой приезжай завтра в «Бархат». Отдам диск и партитуры.

— Переболел? — Миру на мгновение показалось, что он ослышался. Петр так долго сох по Максу, что Мир думал, что это навсегда. И теперь слышать подобное признание от Страхова было… неуютно. Почти дико.

— А что тебя так удивляет? — так и кажется будто Петр выгнул бровь и с великолепной иронией смотрит прямо в глаза. — Больше десяти лет прошло. Я не нужен ему. У него есть ты. Единственный, кто ему по-настоящему нужен. Неужели ты думаешь, что мне искренне хотелось подыхать, понимая, что повторения той ночи не будет никогда? Хотя бы и так, жестоко. Лучше тебе не знать чего мне это стоило, Мир. Лучше тебе вообще не знать, каково это, вытравливать, выдирать его из себя. С кровью. С душой выдирать, выжигать в себе любовь к нему. Все, Мир. Я смог сделать это, так что за Макса можешь не беспокоиться.

— Теперь я начинаю беспокоиться за тебя, — Мир нахмурился. — Не буду врать, говоря, что понимаю, чего это тебе стоило, но у меня хорошее воображение. Что теперь, Страх? Чем ты занял его место?

— Я ничем и никем не хочу заменять его. Просто не хочу. Просто секс. И никаких обязательств. Хороший секс на одну ночь или на несколько, — фыркнул Страхов. — Не нужно работать моим психотерапевтом, куколка. Но если очень хочется, то завтра в «Бархате» в обед. Буду тебя ждать.

Он отключился без предупреждения. Отбился и все. До завтра. И понимай, как хочешь.

— Как скажешь, Петр, как скажешь… — Мир вернул телефон в карман. Действительно, какое ему дело до Петра. Не претендует больше на Макса и хорошо. Все остальное его точно не касается.

Мир тряхнул волосами и, немного поколебавшись, устроился в кресле Макса ожидать хозяина.

Хозяин появился часом позже. Злой как черт и усталый до такой степени, что без слов повалился на узкий диванчик в углу и прикрыл глаза. Помолчал немного, тяжело вздохнул.

— Если бы была другая возможность поставить этот спектакль, я бы это сделал. Без вот этой вот… Она считает, что сама будет выбирать актеров. Что в нашем случае — кто платит, тот и заказывает музыку… Она ни хрена в театральной кухне не понимает. Ни-хре-на!

— У нее уже есть кто-то на примете? — Мир отложил в сторону листок бумаги, на котором рисовал очередной эскиз, встал и, подойдя к Максу, присел перед ним на корточки. — Отправь ее к моему отцу. Он умеет обращаться с подобными особами, — подался вперед, проводя ладонью по его лицу. — Поехали домой, хороший мой. Я сделаю тебе массаж и уложу спать.

— Прости меня, я не хотел портить тебе вечер, светлый, — Макс поцеловал раскрытую его ладонь. — Но черт, как же она меня достала… Я не хочу вмешивать в эту историю еще и Диму. Это будет так по-детски.

Мир отвел на мгновение глаза. В последнее время их маленькая семья все больше напоминала ему супругов, уже успевших обзавестись внуками. Любовь, забота, особенная нежность. И редкие всплески настоящей страсти. Обиды не было. Только легкая горечь на кончике языка. Они слишком нужны друг другу, чтобы обижаться. И сердце все также замирает от этого «светлый».

— Как ребенок, ты ведешь себя сейчас. И нет ничего стыдного в том, чтобы свалить проблему на человека, который, во-первых, сможет разобраться с ней лучше, а, во-вторых, судя по коротким репликам твоего отца, уже заскучал без этих самых проблем, — Мир легко поднялся и потянул Макса на себя. — Поехали домой, родной. Я буду читать сценарий, а ты — сопеть мне в макушку, и это будет лучшим окончанием дня.

— Я люблю тебя, Мир, — Макс запечатлел на его губах почти целомудренный поцелуй, мысленно проклиная себя и собственную слабость. Эта спонсор выматывала его так, как никогда не выматывал ни один спектакль и ни одна съемка. Ему хотелось быть с Миром. Хотелось любить его, заниматься с ним любовью. Но руки дрожали и, судя по всему, именно Бикбаеву садиться за руль. — Боюсь загадывать и планировать, но… давай не строить никаких планов на эти выходные? Совсем никаких планов. Только ты и я. И отключенные телефоны?

— Давай. Но ты же знаешь, что у нас все равно ничего не выйдет, — Мир только вздохнул. — Все, родной, забудь о работе хотя бы сейчас, — он не удержался и провел раскрытой ладонью по спине Макса, мазнул по заднице и убрал руку. В ближайшее время близость ему точно не светит. А любить почти засыпающего Макса — на самом деле удовольствия мало.

Держа его за руку, Мир вышел из кабинета, небрежным жестом отметая всех желающих добраться до Соколовского, довел его до машины и открыл перед ним дверь. Устроился рядом и потянулся к ремню безопасности. Мимолетно коснулся губ, криво усмехаясь:

— Мне нравилось, когда ты пристегивал меня. Иногда мне хочется проткнуть покрышки и «упасть тебе на хвост», чтобы меня снова катал только ты.

— Падай, — улыбнулся Макс. — Хочешь, завтра отвезу тебя на работу? А потом вечером за тобой заеду? А еще лучше, вот, да, завтра я ни-ку-да из дома не выйду. Устрою выходной. Пусть Юрка сам справляется.

Макс погладил округлое его колено под джинсами и довольно сощурился. Отпускало. Медленно, но верно. И накатывала усталость, но она была скорее приятной.

— Пожалуй, я сам отключу твой телефон. ВСЕ телефоны, — пробурчал Мир. — А еще дверной звонок, домофон и солнце заодно. Чтобы не разбудило. И попробуй только не выспаться, — он сдвинул брови, изображая строгость. — Надеюсь, завтра я закончу пораньше. В три у меня интервью, а в обед я встречаюсь с Петром: он должен отдать мне треки к постановке, — Мир немного помолчал, колеблясь, но все-таки произнес. — Он больше не болеет тобой…

— Я не болею тобой, от февраля до Москвы… — тихонько выдохнул Макс. — Я… рад. Я, правда, рад. У него есть кто-то? Или он назло кондуктору купил билет и топает пешком?

Макс мягко сполз на сидении ниже и теперь смотрел на Мира из-под полуопущенных ресниц, пристально, нежно.

— Секс на одну ночь, — Мир пожал плечами. — Или не на одну. Так, по крайней мере, он сказал. Он сильно изменился.

— В последние пару лет у нас с ним были не самые теплые отношения, я знаю… — Макс научился доверять Миру. И не просто доверять, но и доверяться. Даже тогда, когда хочется до дрожи в руках перехватить руль. Мир водит хорошо. Очень хорошо. Просто со временем его странная страсть к лихачеству, отточенная на курсах экстремального вождения, приобрела несколько иные оттенки. — Просто, несмотря на все наши непонятки, я действительно думал, что мы все еще друзья. Хотя бы… приятели.

— Он вообще не хотел пока никому говорить, что в городе. Я и еще какая-то девушка были единственными, кто знал, что он вернулся, — Мир подождал, пока переключится светофор, и снова стронул машину с места. — И… Макс, думаешь, после той безумной ночи вы могли остаться друзьями? Это… было бы слишком больно для него. Так что я его понимаю.

— Не знаю, Мир. Но я не мог не попытаться сохранить наши отношения, понимаешь? Это сложно, забывать. Но можно. — Макс закусил губу. — Он сумел. Но так, как было нужно… нет, как было удобно ему. Это его выбор… что ж…

— Мне нравится, когда ты дуешься, — Мир припарковался у крыльца родного дома, в котором они с Максом жили последние пять лет после того, как «папы» купили дом подальше от городской суеты и переехали. Щелкнул ремнем безопасности и, подавшись вперед, коснулся его губ. — Приехали, родной, вытряхивайся. В душ, а я пока сценарий распечатаю. Или сначала ужин?

— После ужина я обленюсь, так что в душ, а затем ужинать. А потом я буду щекотать твой бок своим сопением, — улыбнулся Макс, ответив на нежный поцелуй.

— Иди, — Мир кивнул и выбрался из салона. Проследил за исчезающим в глубине дома Максом и прошел следом. Пока тот журчал в душе, быстро разогрел лазанью, оставшуюся после позднего завтрака, распечатал сценарий и с чашкой горячего чая устроился в кресле.

В душе Макс плескался недолго. Вышел посвежевший и явно повеселевший. На минутку застыл, прислонившись плечом к дверному косяку, наблюдая за Миром, погруженным в чтение. Улыбнулся. Какие разные, иногда противоречащие друг другу желания, он вызывает. Даже вот такой, домашний, уютный, в старых потертых джинсах и домашней футболке.

«Валить и трахать!» — вопил Макс глубоко внутри.

«Обнять и нежить…» — нашептывало alter ego.

Просто сидеть на полу, обнимать его колени, наблюдая за переменой эмоций на его лице, за малейшими оттенками чувств. Как он сможет пережить эти две недели в Берлине без Мира?

— Я люблю тебя… — Макс преодолел разделяющее их расстояние и опустился на пол, устроив голову на коленях любимого мужчины.

Мир отложил в сторону сценарий и подался к нему. Запустил пальцы во влажные волосы и, перебирая прядки, улыбнулся.

— Я знаю. Я тоже тебя люблю. Ужинать?

— Ужинать, — кивнул Макс. — Ты знаешь, ты просто святой человек! Ты терпишь меня целых десять лет и до сих пор любишь. Только святой может терпеть мои стенания и метания.

Мир фыркнул, не сильно дернув его за волосы.

— Ага. С крылышками. И рожками. А если верить папе, то еще иногда с копытцами и хвостом. Вставай, чудо мое. Извини, на ужин только утренняя лазанья. Надеюсь, ты не против. Готовить что-то сейчас у меня нет настроения. Да и сил.

— Не против, — Макс поднялся на ноги, опершись обеими руками о подлокотники кресла. — Я люблю и рожки твои, и крылышки, и копытца. И особенно хвостик с кисточкой.

— Чучело, — нежно выдохнул Мир, тоже вставая. — Десять лет прошло, а язык как был без костей, так им и остался, — он прошел вслед за Максом на кухню. Стол был уже накрыт, так что ему осталось только сдвинуть свои приборы в сторону и разложить листочки с текстом. — Знаешь, мне нравится то, что я читаю. Из этого может получиться действительно грандиозная вещь.

Макс на миг поджал губы, а потом, вздохнув, принялся за еду.

— Что ж, я рад, что тебе это интересно. Нет, правда, рад. И я уверен, что у тебя все получится. Потом задерешь нос, распушишь кисточку на хвосте, и снова станешь владельцем цветочной лавки, магазина мягких игрушек, ювелирки всякой и нижнего белья. А вообще, тебе стоит переговорить с хореографом. У тебя все-таки в постановках опыт не маленький.

— Танец там не главное, — рассеянно проговорил Мир. — Голос и актерская игра. Это не так, как в шоу твоего отца. Мне… на самом деле хотелось бы попробовать. Но я увязну в этом по самые уши. А через два месяца показ в Монте-Карло.

— И ты боишься, что не успеешь? Чудо мое, — Макс потянулся к нему и коснулся тонких пальцев. — Балда… У тебя эскизов хватит на пять коллекций, а девчонки в мастерской ночевать в ней готовы, только бы ты улыбнулся. Каждый шов, каждую ниточку! Тебе достаточно надуться, и они за ночь перешьют все с нуля.

Мир чуть поморщился.

— Сейчас эти эскизы, может, и актуальны. Но через два месяца их можно будет спускать в унитаз. Все слишком переменчиво… — он отодвинул листочки от себя. — Нет, нужно дождаться музыку, — потер виски усталым жестом. — Заканчивай без меня, солнц. А я в душ и в постель.

— Хорошо, иди ложись, светлый, я приберусь и приду.

Макс проводил его долгим взглядом и с силой потер лицо ладонями. Они оба чертовски устали. Но то ли еще будет. Две недели в Берлине… два месяца на подготовку к показу на Неделях моды в Монте-Карло, которые устраивал князь Монако. В этом году Мира впервые официально пригласили принять участие в таком грандиозном мероприятии. И это действительно было очень важно для него.

Макс доел остатки лазаньи, загрузил посудомоечную машину и долго смотрел в окно, точно никак не мог решиться на то, чтоб пойти в спальню. Что-то дергало, не давало покоя. Может поведение Страхова?

Мир юркнул в постель и выдохнул, расслабляясь. Покрутился немного, а потом свернулся клубочком. Холодно… И ломает. А еще страшно ошибиться. Простой вопрос. Да или нет. Да — и он рехнется, пытаясь успеть ВСЕ. Нет — и будет жалеть всю оставшуюся жизнь.

Да или нет?

Да или нет…

Макс скользнул в спальню почти неслышно. За годы он изучил обстановку и мог пройти по дому с завязанными глазами. Кис недовольно мяукнул, когда Макс чуть сдвинул его, и, нырнув в постель, обнял Мира. Прижал к себе, согревая собственным теплом. Мир мерз страшно, и для того, чтобы согреть его, иногда приходилось включать систему обогрева. Погладил светлые прядки, легко коснулся губами шеи, шепнув едва слышно:

— Доброй ночи, светлый мой…

Мир прикусил губу, опуская ресницы. Нежность… Всепоглощающая нежность. Любовь. Мягкая, уютная. Вот только огня… больше нет.

— Спокойной ночи… Спи сладко, мой любимый паяц…

___________________

фик про переодевание: https://ficbook.net/readfic/3628121/9496977#part_content

фик (секс втроем): https://ficbook.net/readfic/3628121/9497020#part_content

========== Часть 2 ==========

4.

Все утро он не мог найти себе места. Необходимость принятия решения висела над ним дамокловым мечом и мешала сосредоточиться на работе. В конце концов, Мир даже дал себе нечто вроде зарока. Если ему не понравится музыка, он скажет «нет» и потом не будет жалеть об этом.

В «Бархат» он скорее влетел, чем вошел. Еще от порога заметил Петра, лениво изучающего меню и, стремительно пройдя через зал, сел напротив.

— Привет, — откинул прядь волос ото лба и перевел дух.

— Ну, здравствуй, бесенок, — кивнул ему с улыбкой Петр. — Я знал, что ты придешь. Не утерпишь. Что себе за ночь понапридумывал?

— Я должен знать, от чего отказываюсь. Или на что соглашаюсь, — Мир ответил на его улыбку. — Да и ты разрешил мне поиграть в твоего психотерапевта. От такого предложения я не мог отказаться.

— Зубастый, — хмыкнул Страхов. — Музыка здесь. — Он достал из кармана пиджака микродиск и положил его на стол рядом с собой. — Тебе так хочется поиграть в моего психотерапевта? Зачем тебе это нужно?

Мир аккуратно убрал диск.

— Считай, что я чувствую ответственность за то… что случилось тогда. И что похерил вашу дружбу с Максом. И теперь я хочу знать, как ты.

— Лучше всех, — пожал плечами Петр. — Снимаюсь в тех фильмах, в которых хочу, делаю что хочу. А похерил не ты. Не ты звонил, Мир. А вообще — не важно все это. Однажды что-нибудь подобное бы произошло. Раньше или позже.

— Я мог бы это остановить. И ты не знаешь всего… Это Я все это начал. Я заикнулся о ком-то третьем. Это я спровоцировал Макса. Ты никогда не знал меня по-настоящему. Не знал, на что я способен. И… я рад, что ты делаешь то, что хочешь. Но что с твоей жизнью, Петр?

Петр резко подался вперед, притянул его за шею и крепко поцеловал, совершенно наплевав на огорошенный взгляд официанта.

— Ты тоже никогда не знал меня по-настоящему. Я же сказал: делаю что-то, что хочу. А хочу я тебя. Раньше или позже.

— Зачем? Почему? Почему я? — шансов понять Страха как-то… не то чтоб у Мира не было. Но и принять это он не мог. — Из-за Макса?

— Ты считаешь это местью? — сильные пальцы очертили точеную скулу. — Нет, это не из-за Макса. Просто я увидел тебя на твоем показе пару недель назад. Ты так изменился, Мир. Из котенка стал Хищником. И вот такой ты мне нравишься. Ты.

Мир выдохнул и медленно отстранился, чувствуя, как раздвигаются губы в шалой улыбке.

— Острых ощущений не хватает? Все идет так, как ты хочешь, и тебе стало скучно? — он склонил голову к плечу, глядя на Петра по-новому и поневоле чувствуя, как начинает быстрее бежать кровь по венам от адреналина. — Ты знаешь, что я принадлежу Максу. Знаешь, что я — его. И все равно…

— По глазам твоим вижу, что тебе нравится, — Петр прикусил губу, пряча улыбку. Такую же шалую и безумную, как у Мира. — Знаю что он — твой, но мне все равно, потому что ты — кот, который гуляет сам по себе, а окружающим просто позволяет гладить себя, не более того.

— Я никогда не строил из себя пай-мальчика, — Мир погладил кончиком пальца ножку высокого бокала. — Но я люблю его. Оно не стоит того, Петр.

— Я и не говорю, что ты его не любишь. Или чтобы ты его бросал. Нет, — Петр покачал головой. — Я видел, как ты смотришь по сторонам, Мир. И я помню, как это было раньше. Ты никогда и никого не пытался поманить взглядом. Никого, кроме Макса. Потому что больше никто тебе интересен не был.

Он откинулся на спинку, дождался, пока официант принесет традиционный апельсиновый сок и чизкейк. Повертел в пальцах веточку мяты, которой была украшена тарелка, слизнул белую сахарную пудру с зеленого листочка.

— А сейчас тебе скучно. Адреналина не хватает? — Страхов выгнул бровь. — Даже на показе это читалось по твоему лицу. Тебе нравилось, как на тебя смотрят все эти женщины и мужчины. Тебя, а не твоих моделей раздевали взглядами. И ты пытаешься меня убедить, что тебя сейчас все устраивает? Не верю, куколка… Тебе хочется, чтобы тебя вжали в стену и целовали, пока губы в кровь не сотрутся, а потом швырнули на какую-нибудь более-менее горизонтальную поверхность и оттрахали до полного выноса мозга. Вот что тебе на самом деле нужно.

Мир хмыкнул. Страх попал в точку. В последнее время хотелось именно этого. Чтобы кто-то хоть на четверть часа взял на себя ответственность. Позволил почувствовать себя слабым. Ведомым.

— Возможно. А ты решил мне в этом помочь? — Мир окинул его быстрым взглядом, отмечая почти совершенное тело. — С чего вдруг такой альтруизм? Хотя это не важно. Если я и хочу чего-нибудь в этом роде, то исключительно в исполнении Макса, — о том, что тот в последнее время предпочитает ведомую роль, он решил умолчать. Мир обожал заниматься любовью. Ему нравился процесс, он любил удовольствие, которое дарил Макс, но… Тот любил нежность. И ненавидел доставлять ему, Миру, боль. Любую, даже самую маленькую. И подобные вспышки страсти, о которых говорил Страх, остались в прошлом.

— Альтруизм? Окстись, душа моя, ни разу, — Петр рассеянно соскребал с тонкого песочного коржа запеченную творожную массу. — Ты любишь секс. Я люблю секс. А это может быть очень хорошим сексом. Только и всего.

В глаза Мира словно плеснуло яркой зеленью. Он потянулся, как сытая кошка, и медленно поднялся.

— Я не буду твоей игрушкой на одну ночь, Петр, — произнес тягуче. — Так что обрати свое внимание на кого-нибудь другого. Я прослушаю музыку и дам тебе ответ. Если ты, конечно, теперь этого еще хочешь.

— Об одной ночи речь не шла, — во взгляде Петра мелькнуло и скрылось восхищение. Он залпом допил сок, бросил на стол деньги, поднялся, неспешно, лениво обошел стол и, обняв его за талию, с силой прижал к себе. Столик в нише бросался в глаза только, если знать какой именно столик ищешь. — Кто-нибудь меня не интересует.

Мир отклонился назад, выгибаясь аркой и даже не пытаясь выбраться из его объятий. Слишком… волнующими и горячими они были. Все это так… непохоже на Макса…

— Петр-завоеватель? Не твое амплуа, Страх. Пожать плечами и обратить свой взор на другой объект — это был бы идеальный образ идеального циника. Я не буду твоим. Да ЭТО тебе и не нужно, но и игрушкой твоей я тоже становиться не собираюсь. Ни на одну ночь, ни на несколько. У тебя куча поклонников обоих полов, неужели не нашлось никого достойного твоего царственного взора? — Мир смеялся. Смеялся открыто, дерзко. Словно проверяя реакцию или нервы на прочность. Ему начала нравится эта игра…

— Моя куча поклонников обоих полов ни разу не привлекла моего царственного взора, а я себя начинаю чувствовать царственным болванчиком, который долбится своим царственным лбом о стену и как заведенный повторяет одно и тоже. — Петр склонился чуть ниже, касаясь губами изящно очерченной скулы. — Мои поклонники обоих полов мне не интересны. Я хочу тебя. Именно тебя и только тебя. - Властно, сильно прижаться к его губам, накрыть его рот своим, покорить, увлечь, завоевать, заставить отвечать со всей возможной страстью. И пусть не здесь и не сейчас, но хотеть. Хотеть тоже.

Мир на мгновение опешил от такой резкой, сильной атаки. Поцелуй Петра был странным, почти диким, очень голодным. И да, в нем была вся та страсть, о существовании которой он почти забыл.

Мир позволил себе ослабить контроль лишь на пару секунд. Позволил чуть податься вперед, мурлыкнуть в его рот. Пара секунд, и Мир с силой вонзил зубки в насилующие его рот губы. Не до крови, но очень чувствительно. Оттолкнул Петра от себя, облизываясь и чуть шало улыбаясь.

— Ты потеряешь ко мне интерес, если я с тобой пересплю?

— А тебе так хочется, чтобы я потерял к тебе интерес? — дышал Страхов тяжело, будто стометровку промчался. Но выгнул бровь с великолепной иронией.

— Если я скажу «да», то совру. Если «нет» — тоже совру, — Мир пожал плечами с не менее великолепно сыгранным безразличием. — Мне всегда нравилось играть с огнем, и ты это знаешь. Но я не хочу изменять Максу.

— Ты не хочешь изменять Максу, — задумчиво протянул Петр. — Но при этом ты изменяешь самому себе, потому что отказываешь себе в исполнении собственных желаний. Это не игра с огнем, Мир, это переливание из пустого в порожнее.

Страхов кончиками пальцев погладил его по щеке. — Даже не знаю, чего мне хочется больше. Пожалеть тебя или позлорадствовать, ведь на твоем месте мог быть я…

— И ты бы тогда изменял Максу? И чтобы это тогда была за любовь? — Мир чуть отклонился назад, уходя от прикосновения. — Не его вина в том, что я такой. Что мне мало его нежности. Это — МОЯ вина, — глаза потемнели, сравнявшись цветом с грозовыми облаками. — И, знаешь, что еще… Тот день, когда я был согласен, чтобы ты меня поимел, остался в прошлом.

— Не вина, — Петр покачал головой. — Не вина, Мир. Темперамент и либидо всего лишь. Тебе мало, потому что просто нежностью твоего пожара не затушить. — Он разжал объятия, отпуская такого желанного пленника. — И да… если мне захочется кого-нибудь ПОИМЕТЬ, я сниму шлюху. С тобой же мне хочется заняться сексом. И желательно не раз.

Теперь Мир вскинул бровь.

— Мило, — он сузил глаза, и вдруг подался вперед, рванул Петра на себя. — Тогда убеди меня в том, что это стоит того, чтобы потом мучиться. Я проживу без твоей страсти. А вот без Макса — нет, — уголок губ дернулся вверх, и Мир сам прижался к его губам, целуя так, как давно уже не целовал. Чтобы все нервные окончания на губах заискрили, чтобы кровь грохотала в ушах. Макс… Макс с ума сходил от таких поцелуев. Они срывали все запоры, заставляли его терять контроль. Было хорошо, но Миру было больно. И потом Макс боялся поднять на него глаза, чувствуя себя виноватым, почти насильником. И от этой его беспричинной вины Миру было больнее стократ. И он перестал. Забыл, забил свой темперамент куда-то вглубь, для Макса оставив только свою нежность и каплю, лишь каплю всей своей страсти. Как слаб он оказался, если Петр так легко и быстро заставил ее пробудиться вновь. И теперь его Мир целовал так, как когда-то Макса. Без жалости. Почти с ненавистью.

И Петр его игру принял. Жадно, жарко, больно, до дрожи в коленях, до сорванного дыхания. Так откровенно, без малейшего смущения, показывать собственное желание… раскрытыми ладонями с силой проводить по бедрам, на миг сжать напряженные ягодицы под тонкой тканью джинсов, погладить поясницу, а потом почти с грубостью оторвать от себя напряженно подрагивающего, почти звенящего, как струна, мужчину и, глядя в потемневшие глаза, шепнуть в припухшие, чуть приоткрытые после воистину безумного поцелуя губы:

— Так достаточно для тебя убедительно?

— О, да, я убедился, что ты меня хочешь. И что стыд тебе не ведом, — Мир огляделся и только криво усмехнулся, заметив ошарашенный взгляд официанта. Подобными отношениями в их время уже мало кого удивишь, но в «Бархате», похоже, подобной наглости еще не видели. — Но нет, Петр. Нет, — он вскинул на него взгляд и провел по волосам, приводя их в порядок. — Через два месяца у меня показ в Амстердаме. И если музыка мне не понравится, я откажусь. Уверен, что ты легко найдешь себе другого Дориана.

— Мне не нужен другой Дориан, Ратмир, — шепнул Петр. — Но, кажется, я с ума сойду раньше, чем ты это поймешь. А музыка тебе понравится. Но ты и сам это знаешь. Увидимся, бесенок.

Он развернулся и быстрым шагом направился к выходу, попутно сунув в карман рубашки официанта пару сотенных. За шокотерапию.

— Хочешь сказать, что если я откажусь, ты тоже откажешься от постановки? Не смеши меня, Петр Страхов, — Мир резко отвернулся от стола и, кидая взгляд на часы, устремился к выходу вслед за Петром. В три у него интервью с «Американским подиумом». И это важнее всех постановок в мире.

5.

Петр явился в гости аккурат ко вторнику. Просто пришел в театр и все. Как к себе домой. Как-будто «Луна» была его собственностью. Уверенный, дерзкий, по-прежнему красивый. Бабули-консъержки смотрели на него как кролики на удава, администратор разве только в рот не заглядывала, а никак не желавшая уходить Арина Александровна, окинув его оценивающим взглядом, оставила визитку и растворилась, оставив после себя шлейф навязчиво-сладких духов.

— За спасение из цепких Ариночкиных лапок — спасибо. За то, что уводишь моего мужчину в другой театр — получишь по наглой знойной морде. И да, я на тебя обижен, Страхов. Как долго ты уже в Москве?..

Они говорили недолго. Просто говорили и пили чай. Ни о чем, будто были совсем чужими. Будто ничего общего кроме нескольких лет в одном ВУЗе между ними не было. Ни дружбы. Ни любви. Ничего. Как живете, как погодка в Израиле… Скоро вернешься? Нет?.. А я в Берлин.

Макс с чувством угробил о стену пепельницу, когда Страхов ушел. Осталось от его посещения необъяснимое чувство горечи. И ныло, ныло под сердцем что-то. Не давало ни секунды покоя. Ни капли.

Чужие люди. Теперь они окончательно чужие. И кажется, навсегда.

***

Самолет — рано утром. До отлета Макса — вечер и ночь. Поздний вечер и ночь. Слишком мало. Слишком. Мир убавил напор воды и прислонился лбом к мокрому кафелю.

Принимать душ совместно они перестали пять лет назад. И это, пожалуй, Мира дергало больше всего. Он бесился, раздражался, они даже ссорились поначалу. Ему так не хватало ощущения скользящих по спине нежных ладоней, касаний легкой пены…

Не хватало… Но он привык, в конце концов. Забыл, как это было. Макс за спиной, его тихий смех и плеск воды. Слишком давно. Почему сейчас это вдруг всплыло в памяти? Мир зажмурился и тихо застонал. Он никогда ничего по-настоящему не боялся. Но сейчас… Он уже заранее ненавидел завтрашнее утро. После него он останется с Петром один на один на две недели.

Петром, который как будто наверняка знал, что Мир, прослушав музыку, согласится. Что она, однажды прозвучав, не позволит ему просто уйти. Знал и, как эта самая музыка, был, звучал рядом, постоянно, каждую минуту. Шутил, смеялся, подкалывал, касался, когда никто не видел, и не так словно невзначай, а настойчиво, жадно, целиком и полностью подтверждая свое старое прозвище. Знойный Мэн. Красивый. Наглый. Тип.

Он играл, изводил одним своим присутствием, дразнил, изматывал. Особый кайф, кажется, ловил, когда удавалось поймать Мира в темном закулисье. Поймать и, вжав в стену всем телом, целовать горячо, на грани боли и нежности. И смеяться потом, когда после вот таких закулисных игр голос Мира от бешенства отказывался слушаться владельца.

О, Петр знал, что делал. Он будил в Мире ту самую страсть, которую тот однажды уже выкинул из своей жизни, оставив лишь намек. С ума сводил, будоражил кровь. И Мир, со все возрастающим отчаянием чувствовал, как рушатся запоры. И бежал, бежал… К Максу. К любимому. В его объятия, в его нежность. Вот только и от нежности осталась лишь тень. Последние дни перед отлетом Макс вертелся, как белка в колесе. Дерганный, злой, как черт, уставший. Он падал на подушку и просто засыпал, а Мир обнимал себя его руками и долго-долго смотрел куда-то в темноту. Но этого, даже этого хватало, чтобы держаться.

А теперь… Две недели без Макса. Можно уйти из спектакля, хлопнув дверью, но уже слишком поздно. Да и отец всегда говорил, что нельзя подводить людей, которые с тобой работают. Уйди он из постановки, поступи так — и потеряет уважение к самому себе.

В дверь поскребся Кис, жалобно мяукнул, и Мир выключил воду. Вышел из кабинки, вытерся полотенцем и, натянув джинсы, открыл дверь. Подхватил на руки кота и зарылся в его шерстку.

— Ну что ты… Макс опять что-то потерял и бушует?

Кот заурчал под лаской, и Мир вздохнул. На дороге собирающегося в дорогу Макса лучше не попадаться. Но у них так мало времени осталось. Так мало…

— Ненавижу смокинг! — Макс пнул диванную подушку, попавшуюся на пути, и со стоном рухнул в кресло. — Я потерял эту конченную бабочку. Я не умею ее завязывать, я ненавижу классические туфли. Надо было отказаться! Почему на официальных мероприятиях непременно надо выебываться?

— Ты выебнешься, если наденешь бархатный пиджак на голое тело. А так считай это спецодежой. Ты бы не ворчал, если бы это был костюмом для спектакля, — Мир не рискнул приблизиться и просто остановился у порога. Кис заерзал, и он, отпустив его, скрестил руки на груди. — Тебе помочь?

— Лучше бы это был бархатный пиджак на голое тело и кроссовки, — вздохнул Макс. — Угу, если найдешь бабочку и завяжешь ее так, чтобы мне не пришлось. Иначе на церемонию я припрусь с «конопляной тетушкой» на шее, и это будет самым последним эпатажем в моей жизни.

— У меня есть идея получше. Там наверняка будут продавать «бабочки» на резинке. У тебя будет время, чтобы прикупить себе парочку.

— Я люблю тебя, Бикбаев. Что я без тебя буду две недели среди скучных вечно пьяных бюргеров делать? — Макс медленно поднялся со своего места, неспешно подошел к замершему Миру и, опустившись перед ним на колени, расстегнул джинсы. Лизнул впадинку пупка, губами проследил узкую дорожку, сбегающую вниз, и крепко обнял стройные бедра, привлекая Мира к себе еще ближе.

Тот резко выдохнул, запуская пальцы в его отросшие волосы.

— Даже не поцелуешь? — еле слышный выдох на грани слышимости.

Быстрый взгляд снизу вверх. Красивый. Офигительно красивый. Особенно когда вот так — чуть подрагивают крылья тонкого носа, полуприкрыты глаза, закушен уголок красивых полных губ.

— Поцелую, — Макс поймал губами открывшуюся нежную плоть, царапнул сквозь мягкую ткань джинсов аппетитную мировскую задницу. — Всенепременно.

Мир медленно опустил ресницы и закинул голову, позволяя Максу творить с ним все, что угодно. Только подольше бы не наступало утро.

— Хороший мой… — слова с губ сорвались сами — Не уезжай…

— Не могу, Мир, — это Макс простонал уже в его губы. — Не могу, светлый, это как твой показ в Монте-Карло… …

Он стащил с Мира джинсы, кое-как выпутался из рубашки и вытряхнулся из собственных брюк, с облегчением прижимаясь всем телом к нему, обнаженному, возбужденному, бесконечно любимому.

«Я пропаду без тебя… — это Мир уже не шептал, а с отчаянием выдыхал в его шею, обнимая. Без голоса. Без звука. — Пропаду…»

— Я так скучал по тебе, — тело пело, рвалось навстречу. Родные объятия, такие… нежные. — Хороший мой… Родной… — Мир целовал его горячо, почти больно. — Хочу тебя.

Они давно не дети, давно лишены ложной стыдливости, да и в аптеку теперь заходили оба, совершенно не краснея. Им не нужно долго рыться в поисках самой нужной штуки в самый ответственный момент, и заниматься любовью они привыкли там, где настигало желание, а не только патриархально в постели. Диван или кресло в гостиной, кухонный стол, письменный стол в кабинете — несколько минут, всего несколько минут, когда не звонит телефон, не паникуют актеры или не истерит поставщик…

Макс легонько подтолкнул его к дивану, заваленному вещами. К черту. Если он что-то и забудет, Берлин — это не забытый богом поселок на Камчатке и не тайга, всегда можно сходить в магазин и купить то, чего недостает. Конечно, костюма, сшитого Миром, ему точно будет не хватать. Ни один мастер в мире не знает его тело так, как знает Мир.

Шмотки с грустным шелестом свалены на пол печальной кучей. Кажется, где-то под рубашкой спрятался Кис. Но и это сейчас совершенно не важно. Важно, что Мир обнимает его, важно, что целует, важно, что хочет. И предстоит целых две недели, когда Мира не будет совсем.

Спину холодит кожа дивана, но руки Макса — горячие. Сильные. А от губ — не оторваться. Ласкать и ласкать. Чуть покусывать, облизывать. И тяжесть его тела так приятна.

Мир только вздохнул, принимая его в объятия, обнимая бедра ногами. Да, давно не дети. Но Макс все также нежен. Словно эта близость — первая в их жизни.

Первая. Неловкая. Словно они снова в старом доме, и отец увез мать на какую-то вечеринку, и этот узкий диван — постель в комнате Макса. Но они слишком хорошо знают друг друга. И потому — проникновение не причиняет боли, заставляющей замирать дыхание в груди. Они больше не дети. Но занятия любовью с Миром по-прежнему вызывают в Максе внутренний трепет и почти болезненную нежность к нему, такому сильному, но такому ранимому и хрупкому.

Мир тихо застонал, подаваясь навстречу неторопливым движениям и пряча за ресницами дикий голод. Жажду. Макс… Любимый…

— Сильнее… Пожалуйста…

«ВЫЛЮБИ, Макс». До криков. До сорванного голоса. Вот только слова застывают на языке от мягкого теплого света, льющегося из голубых глаз.

Сильнее? Чуть резче движение бедрами, глубже, быстрее. Сильнее — не значит больнее. Просто крепче обнять, чтобы даже сердце вбивалось, вколачивалось в его грудь.

— Люблю тебя… — и поцелуй такой же, глубокий, долгий, до звездочек под веками.

Удовольствие не ударило наотмашь, не ослепило. Накатило, накрыло девятым валом, погребло под собой и отступило, оставив затихающее эхо от долгого, протяжного стона, сорванного дыхания и перламутровых капель на обнаженном теле.

— Люблю… — Мир сжал его с силой, зарылся в волосы, вдыхая аромат. — Не отпущу…

Макс осторожно смахнул с его лба влажные прядки. Коснулся губами, слизнув капельку выступившего пота.

— Это только две недели, светлый мой. Обещаю не смотреть по сторонам и по ночам молиться на твою фотографию…

— Дурак… — выдохнул Мир, опуская руки. — Не хочу, чтобы ты молился на мою фотографию. Ты собрался? Или завтра утром опять будешь метаться по дому? — он чуть приподнялся, касаясь губами его скулы.

— Ну… самое нужное я взял. На совсем крайний случай есть магазины, а в отеле есть прачечная, так что не переживай, в разных носках и майке-алкоголичке таскаться не буду. Хотя… русская богема! Мне еще граненый стакан с водкой в руки и помятую папиросину в зубы, и я стану отвечать самым смелым представлениям о России, — Макс чуть повернул голову и легонько коснулся его губ своими. — Жаль что ты со мной поехать не можешь.

— Жаль, — Мир на мгновение зажмурился. — Тогда, может, в спальню? Здесь все-таки слишком узко.

— Узко? — Макс быстро поцеловал его обнаженное плечо и поднялся на ноги, а потом протянул ему руку. — М-да… не развернуться. Но ты так славно скрипишь на кожаном диване.

Мир вздернул бровь, но встал молча. Ощущение было дикое, но сейчас почему-то ни одна шутка Макса до сознания не доходила. Словно он вдруг разучился их понимать. Снова. Как было тогда, когда они только встретились. Мир обвел почти растерянным взглядом комнату, а потом потянулся и сжал запястье Макса.

— Пойдем? У нас так мало времени осталось.

— Ну что такое? — Макс нежно погладил его щеку и, обняв за талию, потянул в спальню. — Ну не конец света, родной. Мы, помнишь, пока я на съемках был, вообще не виделись почти, только перезванивались.

Да, не конец… Вот только ощущение такое, словно и правда — конец.

— Извини. Я сам не знаю, что со мной происходит, — Мир беззащитно улыбнулся. — Наверное, просто не хочу тебя никуда отпускать.

Шаг, еще шаг, еще шаг, лестница, коридор, их комната — бывшая комната Мира, полностью переделанная. И кровать теперь здесь монументальная. На века. Чтоб наверняка.

Макс легко толкнул его на постель и повалился сверху, приняв вес собственного тела на вытянутые руки.

— По возвращении оргию не обещаю, но… хочешь, привезу чего-нибудь интересненького? М-м-м?.. дас ист фантастиш, майн либе!..

Мир недоуменно сморгнул, и рассмеялся, чувствуя, как понемногу отпускает.

— Тренируешься? Правильно. Кто знает, кто тебе там попадется, — он хитро прищурился, а потом уже расхохотался в голос. — Чтобы у тебя попросить… Аленький цветочек? Нет, попадешь еще к Чудовищу…

— Мне не нужно никакое чудовище, Мир, — Макс перекатился на спину, потянув его за собой. — Только ты. Мне всегда нужен только ты.

— Значит, обойдемся без аленького цветочка, — Мир прижался губами к его груди. — Возвращайся быстрее. Это будет лучшим твоим подарком мне. Кстати, завтра надо будет заехать на работу до отлета. Я отдал девушкам твой новый костюм, чтобы они его хорошенько выгладили. Ты будешь у меня самым красивым.

— Какой хитрый маркетинговый ход! — хихикнул Макс, и тут же прогундосил — Мистер Соколовски, скажиттеее, кто есть тфорец ффашеко костюююма? Оу, мой костюм создал мой любимый человек, на вашей талантливой туше, герр Швайгер, он красиво сидеть не будет! Я люблю тебя, ты просто ангел.

Мир в отместку укусил его за шею и скатился с него.

— Ладно, уговорил. Будешь дефилировать там в том черном квадратном ужасе, который купил на прошлой неделе.

— Не-е-е-е, я буду у тебя самым красивым! — Макс повернулся на бок и носом уткнулся в его шею, щекоча дыханием. — А квадратный ужас отправлю в театр, может, художник по костюмам чего с ним сделает.

— Зачем так издеваться над человеком? — Мир фыркнул, обнимая его и натягивая на них одеяло. — И вообще… Ты меня позоришь: у тебя любовник — дизайнер, а ты шляешься по магазинам и покупаешь всякий хлам, — он сдвинул брови, изображая негодование, но, не выдержав, сам рассмеялся.

— Ну, должен же я хоть изредка смотреться пугалом! А то так хорошо все — любимый человек, любимая работа, друзья, награды, признания… Пусть каплей дегтя в моей бочке меда будет этот квадратиш-практиш! А остальное пусть все будет хорошо, — Макс обнял его за талию под одеялом и заговорщически шепнул. — По секрету, чувак зарплату за это получает, — а потом громче: — Свет!

Центральная система распознала команду, и дом погрузился во тьму. Тихой тенью в комнату проскользнул Кис и с удобством устроился в кресле.

Мир тепло что-то мурлыкнул в шею Макса и, прижавшись к нему, спрятавшись в его руках, потерся щекой о его плечо.

— Спокойной ночи, родной… И постарайся выспаться. Потому что завтра утром я намерен заняться с тобой любовью, — он выдохнул в расслабленные губы, мягко коснулся их поцелуем и закрыл глаза.

Но утреннего секса не вышло: они проспали. Суета, скорый завтрак, быстрые сборы, за костюмом надо заехать, а время уходит…

Остановиться и передохнуть они смогли только, когда Макс прошел регистрацию. Посадка уже шла, а Мир все никак не мог отпустить его руки. И смотрел, смотрел в любимые глаза…

— Все будет хорошо, — шептал Макс, обнимая его посреди зала. — Все будет хорошо. У тебя репетиции, подготовка к показу, ты соскучиться не успеешь, как я вернусь. Это мне там дуреть от скуки придется.

— Хоть не ври мне, Соколовский, — тоскливо прошептал Мир. И было плевать, сколько людей смотрят сейчас на них. Они вместе так давно, что даже папарацци надоело выслеживать их. — Ты будешь крутиться там, как белка в колесе.

— Ведь я белочкаааааа, твоя белочкааааа, — тихонько подвывал Макс ему на ухо. — Привезу тебе пива и сосисок. Жутко вредных и чудовищно калорийных, чтоб твой режиссер меня распял потом, ибо ты ни в один костюм не влезешь и танцевать не сможешь и снова будешь только мой. Так что дождись меня, Бикбаев!

— Трепло, — бросил Мир, отстраняясь от него. Хотел, было, что-то еще сказать, но, услышав объявление об окончании посадки, только тихо застонал и просто прижался губами к его губам.

— Люблю тебя, — выдохнул Макс и растворился в толпе, будто и не было его.

— Люблю… — Мир замер с нелепо поднятыми руками, растерянно глядя ему вслед. Секунда, вторая… Он сморгнул, словно только что проснулся и медленно опустил руки. В серой мути глаз плеснуло тоской и отчаянием, а потом Мир развернулся и, низко опустив голову, побрел к выходу. Утро. День только начался… Первый день без НЕГО.

========== Часть 3 ==========

6.

Мир от него бегал. Тупо бегал. Никогда не оставался с ним в одной комнате, если в помещении не было как минимум кого-то третьего, изыскивал тысячу причин, чтобы смыться сразу, как только заканчивалась репетиция, он даже душ не принимал, нырял в машину и все, привет! И если первые пару дней Петр откровенно бесился, на четвертый день он уже попросту хохотал. При том — над самим собой. Такой себе несостоявшийся Казанова, которого за нос водит деревенская простушка, которую, казалось, так легко будет уложить в постель.

Вот только Мир — не деревенская простушка. Мир — игрок. Еще какой игрок. И забывать об этом не стоит ни на мгновение. И Страхов с утроенной энергией принялся за охмурение объекта собственных желаний.

Один раз ему даже удалось. Почти удалось довести Бикбаева до белого каления. Он просто ушел немного раньше, якобы торопясь на встречу. А потом вернулся. Аккурат к тому моменту, когда Мир, решив, что остался в одиночестве, принял наконец душ и вытирался полотенцем в небольшом предбанничке. В гордом одиночестве. Конечно, Петр рисковал получить по морде, но прекратить восхитительную будоражащую игру не мог. Это было выше его сил.

Тогда он вошел, и без предисловий притянул Мира к себе, впиваясь поцелуем в губы, жаля плечи, шею, грудь. И пусть тот упирался, пусть матерился сквозь зубы, пусть прокусил губу до крови. Оно того стоило. Бешенство в его глазах. Бешенство и страх. Потому что он боялся не сдержаться.

…Ящик перед труппой Петр выставил вечером. Под звуки МУ, похлопывание по плечам и поздравления по поводу того, что в Израиле его признали лучшим актером, он прихватил заранее припрятанную бутылку «Кристалла» и двинул в гримерку. Все верно. Мир, принявший на грудь, совершенно точно за руль не сядет. Макс за ним из Берлина не примчится. Вот ведь забавность…

Петр толкнул дверь и улыбнулся. То, что надо.

— Меня Светка попросила подбросить ее домой. Это по дороге как раз. Могу подвезти и тебя.

Мир обжег его нечитаемым взглядом и отвернулся, ощутимо напрягаясь.

— Спасибо. Я вызову такси, — почти черные глаза Петра, казалось, прожигали его насквозь. Мир поежился и поднял воротник повыше. В тот раз, когда Страх поймал его в душе… Мир до сих пор вздрагивал от воспоминаний. Он тогда чуть не сдался. Страсть Петра просто вышибала дух, и Миру только чудом удалось избавиться от него до того, как ему окончательно сорвало крышу. Его тело — его враг. Словно ему снова только восемнадцать. Разбуженные Петром страсть и желание бушевали в крови и не давали спокойно спать. Отсутствие Макса доводило до истерики. Да и память — еще один предатель — издевалась, подкидывая воспаленному воображению картинки из прошлого. Обнаженный Петр, Макс и он сам. То, как касался его Петр тогда…

— Таааксиии? — из-за спины Страхова вынырнула Света Борисенко, которая играла Сибиллу в этом мюзикле. — Неее, мальчики, ну что вы как дети малые! Ну тут же ехать — два раза упал и на месте. Вы, может и трижды заслуженные, но лично меня «жаба» задавит платить за такси, так что собрались и поехали!

Она просто клещом вцепилась в запястье Мира и, подхватив под руку Петра, потянула обоих к выходу.

— Обещаю не занимать много места, и вообще, вести себя прилично!

— Свееткааа… — растерянно протянул Мир. Попытался высвободиться, но Светланка только стиснула его еще сильнее. Так, что острые ноготки впились в кожу. Мир невольно охнул. — Ладно-ладно, отпусти только.

Света послушно ослабила захват, и Мир невольно фыркнул. Слабый пол…

Хотелось материться. И желательно в голос. Петр изображал из себя душу компании, но его беззаботному виду Мир не верил ни капли. Вот только выставлять себя на посмешище, изображая из себя наивную девственницу, попавшую в плен к разбойникам, не хотелось.

Светка, не по-детски приложившаяся к шампанскому после репетиции, трепалась, не переставая, а когда на стоянке углядела еще одну бутылку в руках Петра — обрадовалась халяве.

— Ой, Петечкааа… Это что, настоящее?.. Вау, «Кристалл»! Никогда в жизни не пробовала!!!

— Ну, раз не пробовала, тогда открывайте, — Страхов отключил сигнализацию. — Загружайтесь. Мир, ради всего святого, открой ты, иначе мадам прелестница зальет всю обивку.

Мир только вздохнул, принимая бутылку. Такое шампанское он еще не пробовал. Нет, деньги позволяли иногда баловать себя, вот только желания ни разу не возникало. Пожалуй, он позволит себе глоточек…

— Я ошибаюсь, или то шампанское, которое ты ставил труппе, несколько отличается от… этого? — он помахал в воздухе уже открытой бутылкой. — Денег не хватило? — ухмыльнулся и задумчиво погладил горлышко кончиком пальца. — Стаканы есть или будем по старой привычке — из горла?

— Не люблю «Мартини Асти», да, я мальчик избалованный, — хмыкнул Петр. — Эту мне прислали в подарок. Маленький реверанс от моего агента. — Взревел двигатель, и машина плавно тронулась с места. Светка восторженно взвизгнула. — Это машина, а не дом на колесах, ну откуда у меня здесь стаканы? Так что, ваше здоровье.

— Ну, может в комплекте к бутылке твой агент прислала тебе еще и парочку бокалов богемского хрусталя… — Мир пожал плечами и повернулся к Свете. — Сначала дама, — и снова к Петру: — Страх, мы знаем, что ты у нас круче Шумахера, но если мы выбьем себе зубы о бутылку, догадайся, кто будет оплачивать нам вставные.

— Насколько я помню, это ты у нас низко летаешь.

Светка сцапала бутылку и сделала несколько мелких быстрых глоточков. Довольно застонала и вернула бутылку Миру.

— Божественно, мальчики. Господи, как после ЭТОГО можно пить что-то другое?

— Отличный способ бросить пить. Или разориться, — хмыкнул Мир и сделал глоток, и еще один. Прикрыл глаза и облизнулся. Он не особо любил алкоголь, но это действительно было нечто потрясающее. Пожалуй, он купит парочку бутылок на юбилей отцам.

Еще глоток, и Мир откинулся на спинку сидения, с неохотой отдавая бутылку Светке. Поймал в зеркале заднего вида взгляд Петра и вскинул бровь в немом вопросе.

— Оставьте хоть глоточек, а то дома на трезвую голову сидеть будет тоскливо, — подмигнул ему Петр. Забавно они, должно быть, смотрелись со стороны. На заднем сидении — красивые молодые люди и водитель-плейбой. И бутылка дорогущего шампанского.

Мир еле удержался от того, чтобы не показать Страху язык и демонстративно не допить шампанское, и так заканчивающееся с дикой скоростью. Вместо этого он только сделал еще один глоток, последний и с сожалением отставил бутылку, предварительно попытавшись ее закрыть, чтобы не выдохлось. В любом случае, Страху они оставили не так уж и мало.

— У-у-у… Лишили девушку последней радости в жизни, — Светка надула губки, разыгрывая обиженную приму.

— Вот это вряд ли, свет очей моих! — улыбнулся Петр. — Твои радости жизни ждут тебя дома.

Машина плавно перестроилась в крайний правый, свернула с проспекта на боковую улочку и через каких-нибудь пять минут Светка уже слегка неловко выпрыгивала из салона, одарив Петра роскошным поцелуем.

— Вкусно, — облизнул губы Петр, и рванул с места, будто за ним черти гнались.

— Эй, полегче! — Мир вцепился в подголовник переднего пассажирского сидения. — Шампанское свое разольешь, — внутри растекалась блаженная легкость, и весь мир казался таким же, как пузырьки «Кристалла». Легким, почти эфемерным. Напряжение ушло, тоска почти забылась.

— Какой русский не любит быстрой езды? Да ты не дрейфь, я трезв как стеклышко, аж тошно!.. Ненавижу пить один.

Петр мчался по городу на максимально дозволенной скорости, виртуозно избегая поздних пробок.

— Не смеши меня, Страхов. Чтобы лучший актер не нашел себе собутыльников… Кстати, поздравляю, — Мир выдохнул и опрокинулся на спину, благо габариты машины Петра позволяли вытянуться на сидении хоть и не в полный рост, но достаточно удобно.

— Ну, ты же помнишь, я мальчик капризный. И в выборе собутыльников тоже, — быстрый взгляд в зеркало на заднее сидение. Страхов вздохнул. Сегодня или никогда? — Не люблю подпевал и тех, кто кивает и в рот заглядывает.

Он резко свернул на тихую сонную улицу, проехал еще несколько кварталов и въехал на аллейку, ведущую к дому. К бутылке он потянулся, едва заглушил двигатель. Сделал несколько больших глотков и блаженно прикрыл глаза. Действительно полный восторг.

Душный августовский воздух, тяжелый, как перед грозой. На улице — никого. Только пляшут в луже света под фонарем бабочки.

Петр решительно выбрался из салона, открыл заднюю дверь и практически выволок Мира. Верное решение. Забавно на того действует алкоголь. Расслаблен и спокоен. Но это сейчас. А если… Что если… рывком заломить руки за спину, толкнуть, всем телом вжать в горячий металл авто, коленом раздвинуть ноги и с силой впиться в шею, вот так, чтоб чувствовать, как под губами бьется в истерике тонкая голубая жилка. Погрузить пальцы в его волосы, зафиксировать затылок и целовать, целовать, не позволяя ни вздохнуть, ни вырваться. Все, к черту, Бикбаев, не могу больше!

Глаза Мира распахнулись от шока. Долгую секунду затуманенный шампанским мозг пытался понять, что происходит, а потом ощущение прижавшегося к нему пылающего, напряженного тела Петра словно ударило наотмашь. Заискрило, заиграло. И чужие губы — дерзкие, наглые лишали силы. Сопротивляться? Мир дернулся, но только еще сильнее вжался в Петра. Застонал коротко то ли от бешенства и отчаяния, то ли от внезапного удовольствия. Страсть. Чистая. Незамутненная. Сильная. Такая, о которой давно мечталось… И не пошевелиться. Полностью в его власти.

Петр прикусил мочку его аккуратного ушка и покатал на языке сережку. Кончиком языка очертил ушную раковинку и выдохнул:

— Теперь тоже пошлешь?.. — Ладонь погладила бедро, скользнула на задницу, пальцы ловко пробрались под пояс джинсов, лаская обнаженную кожу. — Нет, не пошлешь… — зубы сжались на напряженном под тонкой тканью футболки соске. Чуть потянули и отпустили. Страхов тихо рассмеялся. — Ты тоже хочешь.

Мир облил его бешеным, яростным взглядом и, вырвав руки у ослабившего захват Петра, с силой оттолкнул его от себя. Долгую секунду смотрел в черную бездну его глаз, и почти бегом направился в дом.

Петр закрыл машину и вошел следом.

Это сложно назвать победой. Это не победа. Временное равновесие. Потому что Мир ему этого не спустит. И при удобном случае попросту уничтожит.

Футболку он сбросил где-то в коридоре. Там же нагнал Мира. Вжал в стену, собрав в горсть длинные светлые пряди, заставил запрокинуть голову, уже даже не целуя, а скорее покусывая нежную кожу. Ненавидишь? Ненавидь! Но тебя, так же как и меня, ведет от этого. Ведет со страшной силой, и сопротивляешься для виду, для очистки собственной совести.

В черных глазах сияла усмешка. Словно Петр видел его насквозь, читал, как открытую книгу. Чего сейчас он ждет? Сопротивления? Или покорности?

Мир зарычал про себя и рванулся вперед. Сжал пальцами плечи, развернулся, с силой впечатывая Петра спиной в стену.

— Хочешь поиграть? — шепнул, обжигая дыханием скулы и чуть влажные губы. — Давай поиграем.

— Не наигрался еще? — Петр играючи подхватил его на руки, заставив ногами обвить бедра и, оторвавшись от стены, вжал его в противоположную.

Мир коротко охнул, запуская пальцы в его волосы, с силой сжимая пряди. Облизал пересохшие губы:

— Это лучше, чем сходить с ума.

— А мне нравится, — выдохнул в его губы Петр. Кончик языка прошелся, очерчивая красный контур, пока не проник вглубь. Отстранился он как-то резко. Опустил Мира на пол, и рванул пояс на джинсах.

Мир только зашипел, когда от рывка его качнуло вперед, и пальцы сжались на обнаженных плечах. Звякнула пряжка, вжикнула «молния», и он вздрогнул, когда горячие ладони Петра нагло скользнули под ткань.

Скользнули, на миг сжав крепкие полукружия ягодиц, а потом Петр рывком сдернул с него джинсы, оставив болтаться где-то на коленях и развернул его лицом к стене. Перед глазами — круги и как-то совсем не хватает воздуха.

Мятый пластиковый тюбик был теплым. И гель был теплым, согретый теплом… нет, жаром его тела. Петр заставил Мира сильнее раздвинуть ноги и осторожным толчком вошел внутрь напряжённого тела, чуть не воя от странной, совершенно безумной смеси удовлетворения, восторга и боли. Пальцы сжались в кулак, плотно обхватывая возбужденный член Бикбаева.

Мир вскрикнул, дернулся назад, инстинктивно пытаясь уйти от болезненного вторжения, но только толкнулся в ладонь Страха. Застонал, пальцы беспомощно заскребли по стене. Это то, чего он хотел… Подчиниться. Сдаться. Страсть. Настоящая, почти звериное желание обладать. И пусть от боли перехватывает дыхание в груди… Это то, что ему нужно. Но сдавленное «еще» так и не сорвалось с губ. Только тихое:

— Больно…

— Знаю… — так же тихо выдохнул Петр и застыл, позволяя ему привыкнуть к ощущениям. Только ладонь прошлась по стволу вверх-вниз, настойчиво, сильно, да губы накрыли колотящуюся под тонкой кожей голубую венку. Бешено бьется пульс. Сходит с ума сердце.

Чувствовать его в себе — странно. Дико. Но возбуждающе. И горячие пальцы на его члене — такие же, как тогда, в ту ночь. Сильные, дерзкие.

Пара глубоких вдохов, и умело расслабить мышцы. Полный контроль над телом.

— Двигайся…

Толчок, глубокий, уверенный. Петр хотел этого давно, и теперь сполна брал, черпал удовольствие из этого сильного восхитительного тела. И плевать, что это — холл, что они даже до дивана не дошли, что этот секс мог бы быть совершенно иным, а мог и вовсе не случиться.

Он двигался в узком теле, целуя изящную шею, четкие скулы, зарываясь лицом во влажные волосы. Двигался быстро, сильно, великолепно чувствуя, что нерешительность и мягкость здесь и сейчас — не нужны. Что должно быть так. И только так.

— Еще… — Мир стонал сквозь стиснутые зубы, подаваясь ему навстречу, зарываясь пальцами в его волосы. Боль сплавилась с удовольствием. Но мало… Все равно мало. — Не жалей. ЕЩЕ!

Быстрее. Сильнее. Глубже. Яростнее. Без капли нежности. В конце концов, он отпустил Мира, а потом жестко зафиксировал его бёдра, почти вбиваясь в него. Пошлый влажный звук. Ни с чем не спутаешь. Он коротит нервы совсем так же, как ЕГО стоны. Еще! Сильнее! Да! Не останавливаться, даже если сердце вырвется из клетки ребер.

Крик, стон, почти рычание… И пожар внутри, погасить который, кажется, невозможно. Губы — в хлам. Но так легче, так ярче. Еще ярче. Ноги дрожат, ладони соскальзывают со стены. Капли пота стекают по вискам, и потяжелевшие волосы лезут в глаза. Дрожь. Сильная. Крупная. Мир забился, застонал, чувствуя, как сводит рот в предоргазменной судороге. Еще немного… Чуть-чуть…

Резко на себя, чуть приподняв бедра, ударяя в центр его удовольствия. Петр закричал сквозь закушенные до крови губы, задвигался рвано, дергано, почти судорожно, чувствуя, как пульсирует, дрожит внутри каждый мускул, как растекается внутри НЕГО удовольствие. Злое. Неправильное.

На крик Миру не хватило воздуха. Только хрип и глухой стон. Погребло, ослепило, вывернуло все тело. Жар внутри заставил забиться и выгнуться, судорожно хватая ртом воздух. Судорожный всхлип, и Мир обмяк, с тихим стоном оседая по стене на пол, когда ноги все-таки отказались держать…

Но упасть ему не дали. Страхов подхватил, прижимая к себе подрагивающими от напряжения руками. У самого ноги подкашивались. Стоял на одной только силе воли. Но упасть не позволяли ошметки гордости.

Ненавидеть бы Мира… Слишком многое он бросил ему под ноги. Слишком многое. Только ненавидеть не выходило. Хотелось, до безумия, до полной потери рассудка. Даже сейчас, после сокрушительного оргазма.

Заставить себя шевелиться Петр смог через пару минут. Подхватил на руки безвольного расслабленного Мира, порадовавшись про себя, что с него джинсы вот так не свалились. В несколько неловких шагов пересек холл и вошел в гостиную, где и опустил Мира на диван, окончательно избавив долгожданного любовника от одежды.

Тот слабо застонал, окидывая расфокусированным взглядом комнату. Еще почти минуту на то, чтобы взять под контроль дыхание и рассудок. Тело, казалось, звенит от все еще гуляющего в нем удовольствия, тесно сплетенного с болью. Мир шевельнулся и еле заметно поморщился. Не смертельно, но саднит.

А еще не хотелось ничего говорить. Зато почему-то захотелось курить. Мир выгнулся и потянулся к пачке сигарет, лежащих на журнальном столике у изголовья. Вытянул одну, нащупал зажигалку и прикурил.

Петр сел на пол, вытянул ноги, запрокинул голову на диван, щекой касаясь обнаженного плеча Мира. Хорошо. Слишком хорошо. Теперь понятно, почему на этом человеке буквально помешано столько народа. Его манекенщицы, его окружение, даже его клиенты. Его хотят все. Вот только имел до сих пор — только один человек.

Нет, это даже не смешно, но он хотел Мира снова. И это становится любопытно. Кто кого затрахает до неадеквата?

— Я хочу тебя. Снова.

Мир лениво выпустил струйку дыма и, чуть сдвинувшись к краю, усмехнулся:

— Незаметно.

Петр неторопливо поднялся на ноги и стащил с себя джинсы вместе с бельем. Потом — повернулся, демонстрируя степень собственного возбуждения. И собственное совершенное тело заодно.

— Достаточно убедительно?

Мир оценил. Вскинул бровь, усмехаясь скорее тепло, чем ехидно:

— Боюсь, моя задница не выдержит еще одного такого марафона. Отвыкла.

— Значит, мне придется с официальным визитом посетить местный душ. В противном случае твоя задница действительно имеет все шансы пострадать, — вздохнул Страхов.

Мир расхохотался. Отправил недокуренную сигарету в пепельницу и провел ладонью по животу и ниже. Капли собственной спермы уже засохли и стягивали кожу. Не самое приятное ощущение. Но избавляться от него почему-то упорно не хотелось. Петр оказался потрясающим любовником. Именно таким, какого Мир хотел.

Повернувшись к стоящему перед диваном обнаженному Страхову, Мир долгим задумчивым взглядом окинул его с ног до головы и неосознанно облизнул кончик пальца. Пожалуй…

— Ключевое слово — такой марафон…

— То есть любой другой марафон тебя вполне себе устроит?

Петр плавно опустился перед диваном и стащил Мира к себе на колени, почти плотоядно ухмыляясь. Заставил локтями опереться о мягкое сидение позади себя и прижался губами к основанию шеи, лизнув наметившийся след.

— Звучит так, словно это мне не хватило одного раза, — хмыкнул Мир. Он сидел на коленях Страха и был настолько открыт… Но он давно забыл что такое стыд. Да и чувство беззащитности почему-то возбуждало.

Ему нравился взгляд Страха. Нравилось смотреть на пламя в его черных зрачках и знать, что он — тому причина. И всплыли вдруг в памяти собственные слова… О да, если бы не Макс, он бы в него влюбился.

Губы Петра проследили четкую линию шеи и плеча. Ладони с мягкой уверенной силой скользнули вдоль бедер вверх, погладили плоский подтянутый живот, мазнули по груди, снова вернулись к крепкой заднице.

На этот раз спешки не было. Как не было грубости или боли. Петр был предельно осторожен, входя в раскрытое его тело. Почти нежен. И только поцелуй был таким же голодным, как их первый раз, случившийся не далее, как несколько минут назад.

— Чееерт… — выдохнул Мир, падая назад на диван. Вторжение Петра оказалось для него почти неожиданностью. Как и тот факт, что тело мгновенно откликнется на него, вспыхнув снова. Не бушующий пожар, но огонь. И такая чувствительная кожа. — Твою мать, Страх… — слова сами слетали с языка с каждым новым неторопливым и осторожным толчком. Другое удовольствие. Совсем новое. Мир мотнул головой и снова выгнулся в его руках, почти зависнув аркой над диваном.

— Ты что-то хотел сказать?.. — прошептал Пётр, неспешно покусывая острый напряженный сосок. Мир заводится с пол-оборота. Как только ему удавалось держаться так долго, и молчать?

— Да… Нет… Когда-нибудь я просто сверну тебе шею за это… — стон Мира был болезненным. Но и удовольствие, которое дарил Страх, тоже было на грани боли. Не яркое, но слишком острое.

Мир неосознанно облизал пересохшие губы:

— Неудобно… Хочу на пол…

Столик полетел в сторону. Пётр совершенно бесцеремонно откинул его, чтоб освободить себе пространство. Подхватив Мира за талию, медленно развернулся на месте и осторожно опустил его на пол, так и не соизволив выйти из подрагивающего тела. Склонился к нему, покрывая грудь мелкими короткими поцелуями.

Мир тихо рассмеялся, провожая взглядом ни в чем не повинный стол. Рассмеялся, и застонал громко, протяжно, запуская пальцы в черные, как смоль, волосы. Попытался собрать в горсть слишком короткие для этого прядки, недовольно дернул одну, такую непокорную, и крепко обнял за плечи, заставляя накрыть собой.

Стоны, вскрики, с силой обвивающие его бедра ноги, пальцы, полосующие его плечи… царапинки щиплет, когда в них попадает пот. Жарко… хорошо. Не хочется ни о чем спрашивать, хочется снова услышать его крик. Еще один толчок, еще… чуть изменить ритм, заставляя его захлебнуться протяжным «О!..»

Короткая вспышка боли словно обняла бедра Мира и утонула во вспышке удовольствия. Вернулась снова и снова утонула в другой вспышке, еще более яркой.

— Да, Пьер, да… — Мир метался по полу, кусая губы и почти всхлипывая. Он завис над краем пропасти, готовый в нее упасть, и тут Страхов замедлился, почти остановился. Мир протестующе застонал, сжал его внутри себя…

Петр вскрикнул, забился, силясь удержаться, но смог лишь резче войти в него и соскользнуть в яркий продолжительный восторг, чувствуя, как содрогается под ним Мир, самая большая ошибка в его жизни.

— Чееерт… — на этот раз кости не ломало. Но кровь, казалось, все-таки достигла своей точки кипения и теперь сердце бьется о грудную клетку, словно пытаясь спастись. Тяжесть тела Петра ощущалась как-то странно, да и он был все еще внутри него.

Отдышаться тот пытался с пару минут. Потом осторожно вышел из расслабившегося тела и, перекатившись на спину, увлек на себя Мира. Погладил поясницу, узкие бедра, точно успокаивая, настраивая на вполне мирный лад, а потом тихо фыркнул.

— Если ты сейчас не встанешь и не оденешься, я за себя не ручаюсь. Вообще.

Мир только хмыкнул:

— Ты не похож на монаха.

— А ты — на всех прочих, — Петр коротко поцеловал его обнаженное плечо.

— Я уникален, я в курсе, — Мир задумчиво очертил кончиком пальца его скулу. Пару мгновений словно о чем-то размышлял, подался вперед и прижался к его губам поцелуем.

На секунду тот прикрыл глаза, позволяя Миру эту ласку, и оторвал его от себя.

— Бикбаев, уникальный ты мой, будь человеком. Или тебе себя ни капельки не жалко, так я же могу продолжить, но завтра на репетицию ты не встанешь.

Мир небрежно пожал плечом и скатился с него. Неторопливо встал, стараясь не сильно морщиться, шагнул к дивану и опустился на него.

— Душ налево. Полотенце найдешь там же.

Петр тяжело вздохнул. Поднялся с пола, потянулся всем телом, и вдруг подхватил Мира на руки. Кажется, ещё немного и это войдет в привычку.

— Налево… заодно тебе спинку потру.

От позорного девчачьего визга от неожиданной выходки любовника Мира спас только спазм в горле. Зато от почти бешеного взгляда Страхову было не спастись.

— Ну, давай, милый, испепели меня грозным взглядом на месте! — Петр широко ухмыльнулся и, толкнув дверь бедром, шагнул в ванную. Осторожно опустил Мира в поддон душевой кабины и в задумчивости замер. — Это было самое верное решение, взять тебя сюда. Где тут инструкции, как справиться с этим агрегатом?

В свое время, когда Дима делал ремонт в доме, он полностью перекроил ванную комнату, совместив просто огромное джакузи и хитроумную душевую систему, самой простенькой из функций которой был контрастный душ с гидромассажем. Макс этот агрегат обожал. Наличие «этой хреновины» в доме избавляло его от необходимости посещать массажиста.

Естественно, Петр придуривался. И справился с выбором температуры и интенсивности распыления воды очень и очень быстро. Плеснул на ладони гель для душа и легкими ласкающими движениями принялся намыливать плечи и спину Мира, разминая, массируя усталые мышцы.

Тот только что-то благодарно мурлыкнул, откровенно подставляясь под его руки. Уходящий день действительно был очень тяжелым, и вода в сочетании с легким массажем действовала просто сногсшибательно. Хорошо… Как же хорошо. Мир откинулся голову, подставляя лицо тугим прохладным струям.

— Боюсь, что ответной любезности я тебе не окажу. Ты не сильно на это обидишься?

Петр легонько прикусил мочку его уха и фыркнул.

— А можно идентичную любезность заменить несколько… м-м-м… другим рукоблудием?

— Хм-м? — бровь Мира недоверчиво поползла вверх, он подался назад, прижимаясь к стоящему за спиной Петру всем телом. Что-то горячее и почти твердое уперлось ему в бедро.

— Боооже… — почти простонал Мир, тихо смеясь. — Теперь я знаю, почему у тебя никого нет. Ты просто секс-машина, Пьер. Бедные твои девушки… Сбегают, наверное, на третий день?

— Стебись-стебись, — Петр плавными круговыми движениями прошелся ладонями по его груди. — Если ты думаешь, что я со всеми так, то глубоко ошибаешься, свет очей моих. Или ты все-таки решил бегать и дальше?

Мир запустил пальцы в его волосы и, явно дразня, потерся о его тело.

— Секс на одну ночь, Пьер, — напомнил он Страхову его же слова. — Как скоро тебе надоест?

— А тебе… хочется быстро мне наскучить?.. — Петр поймал губами уголок его губ и на секунду с силой прижал его к себе. Кончиками пальцев прошелся по нежной мягкой плоти. — Если у меня есть только одна ночь, то… давай продолжим шоу?

— Пожалей мою задницу, Пьер, — фыркнул Мир, разворачиваясь к нему. Долгую минуту просто смотрел в его глаза, словно что-то ища там, а потом с неожиданной силой толкнул его к стене. Шагнул следом и плавно опустился перед ним на колени. Словно рисуя линию, провел кончиком пальца по напряженному стволу, соединяя капельки воды. Вскинул голову, ловя взгляд, а потом неторопливо потянулся вперед, касаясь губами головки.

— Это… значит… да?.. — Страхов прикусил губу, тихо зашипел и немного неловко отвел со лба Мира прилипшие мокрые прядки волос. Удержать себя на месте и не податься вперед, на встречу легкой ласке, удалось, хотя бедра просто закаменели от напряжения.

— Это всего лишь «идентичная любезность», — тот невинно улыбнулся и опустил ресницы, пряча взгляд. Легко лизнул нежную кожицу, и медленно, аккуратно принял напряженную плоть, сжимая ее губами и лаская языком.

Петр только глухо застонал. Судорожно сглотнул, сжал до хруста пальцы, аж костяшки побелели, да налились кровью глубокие следы-полумесяцы на ладонях.

Нет, это безумие просто так прекратить невозможно. Не выйдет. Страхов смотрел на склоненный светлый затылок и «плыл», теряясь в ощущениях. Ошметками сознания он понимал Макса, которому кроме Мира, вот этого вот человека, который сейчас стоит перед ним на коленях, никто больше не нужен. Красивый, яркий, самодостаточный… Зачем смотреть по сторонам, если есть ОН?

Нет, Петр не любил… слишком больно любить. И слишком поздно. Для него, однолюба, уже поздно. Тогда почему? Потому что его чувственный голод под силу утолить было только тому, кто сам был средоточием чувственности.

— Господи… да…

Мир только улыбнулся про себя. О, у него было время на то, чтобы стать почти идеальным любовником. Он играл ощущениями Петра, как виртуоз — на музыкальном инструменте. Чуть-чуть боли, чтобы коснулась края сознания и сразу следом — яркое, чувственное удовольствие. Жар и напор, от которого подкашиваются ноги и еле заметные касания, чистая нежность… Ты покричишь для меня, Петр?

Зажмуренные глаза, искусанные губы, стоны, слетающие с них, как листья под напором ветра, он стоит на чистом упрямстве и ещё потому, что за спиной стена. Наверное, это единственное, что ему еще осталось, потому что на самом деле он уже давно у ног Мира.

Он кричит почти беззвучно. Кричит всем телом, купаясь в остром удовольствии, граничащем с беспамятством, а когда сил не остается совсем — вскрикивает, почти болезненно и стонет, протяжно, горько, выдыхая его имя. Одно только имя:

— Миииир…

Тот поймал его почти у пола. Устроил, как смог, закрывая собой его лицо от водяных струй. Провел ладонью по щеке, пытаясь поймать взгляд затуманенных глаз.

— Пьер… — позвал тихо, на грани слышимости, и голос утонул в шуме льющейся воды.

— Спасибо… — ослабевшие пальцы накрыли его руку, и Петр улыбнулся, глядя на Мира из-под полуопущенных ресниц. Прижался дрожащими губами к теплой влажной ладони и вздохнул. — Ты просто чудо.

— Не пугай меня так, — Мир отразил его улыбку.

— А ты за меня испугался? — выгнул бровь Петр. Вот только она дернулась и вместо великолепной иронии получилось просто забавное поигрывание. — Приятно, черт побери! Извини, просто так получилось.

— Дурак ты, — бросил Мир и столкнул его со своих коленей. С трудом поднялся, распрямляя затекшие ноги. Тряхнул волосами, разбрызгивая капли воды и потянулся за шампунем.

— Может быть, — Петр склонил голову к плечу, и щекой прижался к его бедру, задумчиво глядя, как Мир намыливает волосы. — А может мне и правда приятно. Что ты испугался. Хотя, с тебя станется рассматривать меня на предмет как бы так половчее вытащить бездыханное тело, чтоб потом не объяснять, почему Петр Страхов скончался от оргазма в твоем душе.

— Для скончавшегося ты был все еще слишком жив, — хмыкнул Мир, откидывая голову, чтобы смыть пену, попавшую на лицо. — Да и бледность тебе бы не пошла. А ты хотел бы умереть от оргазма? Или все-таки — тихо и спокойно во сне?

— Героически. Или на сцене, — Петр поднялся на ноги и удовлетворённо вздохнул. Ненасытный организм, получив разрядку, наконец, угомонился. Во всяком случае, вид капель воды, стекающих по совершенно потрясающему обнаженному телу Мира, не вызывал в нем острого желания немедля валить на пол и трахать до потери пульса. Но от поцелуя Страхов все-таки не удержался.

— Позер, — не обидно бросил Мир, смывая пену с волос. В последний раз провел по ним и отступил, давая Петру место. — Кофе? Чай? Или я могу не разыгрывать гостеприимного хозяина? — серые глаза мягко искрились от смеха.

— Апельсиновый сок и сигаретку, и можно без дури. Своей хватает, — Петр подставил лицо струйкам воды, всем телом потянулся, чувствуя, как поют мышцы, как звенит каждый нерв. — Обещаю сегодня больше не приставать.

— Тогда обещаю не портить твою физиономию. Хотя не скажу, что у меня не чешутся кулаки, — Мир вылез из кабинки и, накинув на себя полотенце, вышел из ванной. Промокнул волосы, а потом обернул его вокруг бедер.

Апельсиновый сок нашелся в холодильнике. Там же обнаружилась початая бутылка белого «Муската». Мир вернул столик на место, водрузил на него сок, вино и два бокала и, найдя на полу пачку сигарет, прикурил у окна.

Петр вышел минут через пять. Короткие волосы топорщились в разные стороны, полотенце обернуто вокруг бедер. Кажется, даже вот такой, разморенный горячей водой, сексом и усталостью после долгого дня, он был спокоен и уверен в себе.

Он подошел к окну неслышно. Обнял со спины, коснувшись губами мокрых волос.

— Я не буду просить у тебя прощения. Потому что не жалею. И не пожалею никогда.

— А я и не ждал этого от тебя, — Мир пожал плечами. — Ты успокоился? — сделал затяжку и протянул ему, не глядя, свою сигарету.

Страхов принял сигарету и глубоко затянулся. Зажмурился.

— Сейчас? Да. А завтра… не знаю.

Мир только хмыкнул.

— Надеюсь, что завтра ты найдешь себе другой объект, — поколебался немного, но все-таки спросил. — Я могу оставить тебя на ночь. Если хочешь.

— Нет, Мир. Спасибо, но нет.

«Спасибо» за предложение остаться или «спасибо» за…… Петр был рад, что Мир не мог видеть его глаз. Но именно в глазах было вот это: не надейся. Не поможет.

— Если я останусь, мы оба завтра не выйдем из этого дома.

— Как хочешь, — снова пожал плечами Мир и развернулся в его руках. — Я бы сказал тебе «спасибо». Но не буду.

— Это будет лишнее, — кивнул Петр.

Легкость растворялась в реальности. Все верно. Адреналин распадался в крови, прекращая свое будоражащее воздействие. Еще немного и все закончится.

— Надеюсь, завтра на репетиции ты меня ненавидеть не будешь.

— У меня есть причины тебя ненавидеть. Но это — не из их числа, — Мир светло улыбнулся. — Сок?

— Сок, — Петр дернул светлую прядку, поймав ее губами. — А все остальные причины совершенно точно не стоят твоей ненависти. Они слишком мелкие, чтоб о них помнить. Честно. Я вот не помню!

— Ну, еще бы… — хмыкнул Мир, выскальзывая из его рук. Подошел к столу, налил себе вина, а Петру — сока и протянул ему его бокал. — Если я скажу тебе, что из всех друзей Макса ты меня интересовал больше всех, ты сильно зазнаешься?

Сок Петр пил мелкими глоточками, чтобы не посадить голос.

— Даже не знаю, что тебе на твой пассаж ответить. Данька всегда был зубоскалом, Стасик по сей день Веркин подкаблучник, а остальных ты знал плохо. У тебя просто выбор был небогатый. Но… я помню твои слова, Мир. Только жалеть о несбывшемся как-то глупо. Потому и не жалею, что Макс стал нашей точкой пересечения.

— Я разбил вашу с ним дружбу. Прости, — Мир действительно жалел о той сумасшедшей ночи. До сих пор жалел. Петр был любимым другом Макса и когда они начали отдаляться…

— Это все равно случилось бы. Рано или поздно. С тобой или без. На трезвую голову или под кайфом. И все равно мы разошлись бы. Знаешь, как говорят — по-доброму или брыканиями, но случится то, чему была судьба случиться. Вы остались. Я уехал. Вы добились всего здесь, а я исколесил всю Европу и добрый кусок Востока.

— Заметно, — хмыкнул Мир, проводя ладонью по его обнаженной груди. — Мне всегда нравился твой загар.

На самом деле он хотел сказать другое, совсем другое. Но вовремя прикусил язык. Страх хоть и не любит больше Макса, не стоит бередить старые раны.

— Он всегда был на всем теле, — ухмыльнулся Петр. — Да, с самого рождения ни стыда ни совести. Мне даже в порно предлагали сниматься. Очень приватном. А денег предлагали столько, что по нашим меркам я года три мог жить, ни черта не делая, и при этом не бедствовать. Девушка узрела меня, загорающего на пляже с борта своей неприлично дорогой яхты. Первый раз в жизни я смывался под покровом ночи, да еще и из отеля выбирался через служебный выход.

Мир представил себе Петра, улепетывающего от назойливой поклонницы, и чисто, звонко расхохотался. Картинка вышла почти сюрреалистическая.

— Неужели ты отказался от возможности поиметь девушку да еще и неплохо на этом заработать? Или те, которые сами падают к тебе в руки, тебя не привлекают?

— Я не продаюсь, Мир, — Петр поставил опустевший бокал на столик и наклонился за сброшенными в спешке джинсами. Бросил на подлокотник полотенце, натянул на влажное ещё тело бельё, кое-как влез в джинсы. — Что бы ты теперь обо мне не думал — я не продаюсь.

— Ты внезапно разучился понимать шутки? — Мир вернул бокал на стол и скрестил руки на груди.

— Нет, — Страхов покачал головой. — Просто этот же вопрос мне задал и мой агент следующим утром по телефону. — Он медленно подошел к нему, и приобняв за талию, заглянул в глаза. — Если завтра после репетиции я вдруг решу тебя украсть… ты сильно сопротивляться будешь?

— Да, — серьезно ответил Мир. — Ты поймал меня сегодня. Но теперь я сыт. И не думаю, что завтра что-нибудь изменится.

— А потом приедет Макс и все закончится. Но я все равно попытаюсь, — легкий, почти невесомый поцелуй. Всего только касание губ. Петр шагнул назад и, больше не глядя на Мира, вышел. По дороге подхватил свою футболку и аккуратно прикрыл за собой дверь.

По крайней мере честно.

На дне бутылки все еще плескалось шампанское. Не началась, по сути, еще ночь, а ему уже хочется надраться до зеленых чертей.

Однажды, одна из фанаток отца Мира написала для него песню. Динамичная, в общем-то, довольно прилипчивая песенка, ее потом, много лет спустя, записала молодая группа, которую продюссировали Влад Андреевич и Дмитрий Амиризович. Надо сказать, группу они раскрутили лихо и песни из вышедших трех альбомов активно ротируются на станциях. Даже самые первые, в том числе и «Адреналин». Помнится, Макс тогда пошутил, что песня охренеть как подходит обоим Бикбаевым. Они — адреналин тот еще. Вот только когда понимаешь, что они нужны становятся каждую минуту, каждую секунду — уже слишком поздно, чтобы сматывать удочки.

«Ну упс!» — разводил руками Макс и улыбался при этом самой обаятельной из арсенала своих улыбок. Забавно, но стоило только Миру улыбнуться так же — как Макс тускнел. Все-таки рядом с Бикбаевым кто угодно потускнеет. Он, как и его отец, в кадре не терпел никого. Даже если рядом стоит любимый человек. Он один притягивает взгляды. А те кто рядом — всегда в тени.

Петр свернул к круглосуточному супермаркету. Купил пару бутылок самого дорогого шампанского из тех, что там были, и, вызвав драйвера, откупорил одну прямо на стоянке. Пил быстро, прямо из горлышка, ничуть не заботясь о том, что пенная жидкость время от времени почти фонтаном била. Все равно.

Нет, он не любил. И не влюбился. Это не жадность и не чувство противоречия. И это не назло Максу. Не из мести и не из желания разрушить почти семейную идиллию. Это не блажь, не желание заполучить того, кого хотят без преувеличения все вокруг.

Что это? Он и сам не знал. Но больше всего на свете желал одного: повторения этого совершенно безумного вечера. И платить готов был любую цену. Без преувеличения.

Мир закрыл за ним дверь, запрещая себе о чем-либо думать, выключил свет во всем доме, оставив только подсветку на лестнице, поднялся на второй этаж, протянул руку к двери в спальню и… уронил обратно. С силой закусил и без того болезненно распухшие губы и развернулся в другую сторону.

В бывшей отцовской спальне ничего не изменилось. Они с Максом не тронули здесь ничего. Мир прикрыл за собой дверь и, отбросив покрывало с кровати, юркнул под одеяло. Свернулся клубочком, пытаясь согреться… А через пару минут все запреты рухнули. И мысли, которых он так боялся, вихрем закружились в голове.

Он изменил Максу. Он. Изменил. Максу. Любимому. Изменил. И никакие оправдания не помогут. Он мог все остановить. МОГ. Но не захотел.

Мир глухо застонал и перевернулся на другой бок. Поморщился от льющегося из окна лунного света и отвернулся. Стыда не было. Только боль. Вина. И страх, что узнает. Узнает и не простит.

— Прости… Прости, Макс…

========== Часть 4 ==========

7.

С утра из рук валилось совершенно все. За полчаса с момента появления, Мир успел нарычать на своего секретаря, забраковать пару уже готовых костюмов и теперь пил мелкими глоточками обжигающий кофе, одновременно пытаясь привести в порядок расшалившиеся нервы. Через полтора часа — репетиция в театре. Хорошо, что сегодня в планах нет никаких танцев, иначе к вечеру он имел бы все шансы рухнуть прямо на сцене.

Мир отставил чашечку в сторону и принялся собираться. А уже через час подъезжал к театру. Смотреть в глаза Петра он не боялся. Просто со вчерашнего вечера возненавидел зеркала.

Пётр был до тошноты свеж и бодр. Шутил и смеялся, подкалывал похмельную Светлану и собственную «супругу», бледневшую при одном только упоминании алкоголя. Кажется, только шампанским вчера у коллег дело не ограничилось.

— Что не весел?.. — Страхов рядом нарисовался как-то вдруг, ни взглядом, ни жестом не выдав ничего. Точно и не приключилось вчера между ними. — Если хочешь убить меня — давай, ты будешь Отелло, я, так и быть, позволю придушить себя как примерная Дездемона.

— А мне есть, к чему тебя ревновать? — Мир вскинул бровь, здороваясь со всеми. — Мы сегодня в костюмах или можно не переодеваться?

— Я тут тебе реальную возможность прибить меня и не мучиться предлагаю, а ты ещё капризничаешь, — фыркнул Пётр. — Мы сегодня не в костюмах, так что можешь расслабиться.

— Я решил отложить расправу над тобой до лучших времен, — Мир ослепительно улыбнулся одной из девушек, и та расцвела, кажется, даже позабыв о своем похмелье. — Да и следов страданий на твоем лице я не наблюдаю. Тебе все равно, а с собой… я сам разберусь.

— Актёр я или где в конечном итоге? К тому же, у меня есть ещё полторы недели. Страдать я буду потом, — шепнул Пётр.

— Что у тебя есть? — Мир сузил глаза.

— Полторы недели, грешный мой, — выдохнул Пётр так, чтобы слышно было только ему.

— Тебе не хватило? — Мир вскинул голову, глядя на него с отчаянием, бешенством и чем-то еще.

— На что спорим, что и тебе тоже не хватило? М?.. — Пётр смотрел ему в глаза спокойно и уверенно. Будто говорили они совсем не о проведённом вечере, а о какой-нибудь попойке.

— На эти полторы недели, — Мир сказал это прежде, чем успел прикусить язык.

— Идёт, грешный мой, — Петр дыханием ожёг скулу и отошёл, бросив на него долгий выразительный взгляд.

Мир только скрипнул зубами ему вслед и, пообещав себе, что не даст Страху возможности даже приблизиться к себе, окунулся в суету.

***

На часах было уже почти восемь вечера, когда Мир вспомнил о времени. Воспользовавшись тем, что на сегодня его работа закончена, а Страхов — еще занят своей сценой с Бэзилом, Мир, коротко попрощавшись с режиссером, тенью понесся к выходу, чуть не забыв свою сумку. Проверять себя на прочность и выдерживать атаки Петра ему не очень-то хотелось. Бегать от Страхова, конечно, было стыдно, но это он точно переживет.

Манёвр Мира от внимания Петра не ускользнул. Страхов только досадливо прикусил губу, но поделать ничего не мог. Оставить сцену незавершённой возможности не было. А впрочем…

Пётр поймал его на стоянке, у машины. Он просто стоял, опершись бёдрами о капот, скрестив руки на груди, и ждал. Наблюдал, как выходит из дверей Бикбаев, как идёт, как достаёт ключи… Сигнализация ведь срабатывает только на угрозу. Если пнуть, или попытаться открыть дверь, проникнуть в салон.

Мир споткнулся, когда взгляд наткнулся на темную фигуру. Выматерился про себя, а потом вскинул голову и неторопливо дошел до машины. Не глядя на Петра, отключил сигнализацию, открыл дверь…

— Хорошо иметь отца-режиссера, правда? Отойди, придавлю.

— Ой, кто бы говорил, — коротко улыбнулся Пётр, плюхнувшись на переднее пассажирское. — От сына режиссёра слышу.

— Вот только я в постановках собственного отца не участвовал, — Мир кинул на него насмешливый взгляд. — Решил прокатиться со мной до моей работы? Так девушек моих уже там нет, а я помех не терплю.

— Зато участвовал в постановках Соколовского, — пожал плечами Пётр. — Да и что мне твои девушки, Бикбаев? Мне хочется увидеть тебя… на столе… среди твоих выкроек…

— И не мечтай, — бросил Мир, трогаясь с места. — Дальше порога я тебя не пущу. Так что тебе лучше выйти сейчас.

— Значит, дальше порога не зайдёшь и ты. Рабочий день закончен, — тяжёлая ладонь опустилась на его колено, плавно поднялась вверх и чуть сжалась, накрыв пах.

Мир стиснул зубы и поблагодарил небо за то, что держит руль в руках и концентрация на дороге мешает ему сосредоточиться на том, что делает Петр. На наглом касании, на которое, к его ужасу, тело отреагировало волной поднявшегося из глубины жара, подавить который, к счастью, сознанию удалось довольно быстро.

— Ты нашел лучший способ покончить жизнь самоубийством, — хмыкнул он. — Продолжай в том же духе, и мы впишемся в ближайший столб.

— Не впишемся, если ты съедешь на обочину, — пальцы с мягкой уверенной силой методично сжимались, массируя напрягшуюся плоть. — А если и нет — это будет приятная смерть. Хоть и не такая пафосная, как мне представлялось.

Мир сдвинул брови. Тело и сознание словно разделились. Тело откликалось на ласку и требовало продолжения, но рассудок холодно отмечал, что если Мир сейчас пойдет на поводу у своих желаний, то…

Мир свернул с проспекта на боковую улицу, ударил по тормозам и с досады ударил по рулю. Пробка. Ну, твою мать… Заполошно оглянулся, еще надеясь вернуться, но позади уже стояла машина.

— Черт! — в голосе звучало почти отчаяние. Дорога, стелющаяся под колеса, была его спасением. Мир медленно выдохнул, стараясь не прислушиваться к тому, что творится с его телом. — Петр, все, хватит. Закончили, — отпустив руль, он накрыл его пальцы своей ладонью, не давая двигаться. — Убери.

— Нет, — покачал головой Страхов, склонившись к нему. Почти больно прикусил нежную кожу в основании шеи, опускаясь мелкими поцелуями-укусами ниже, расстегивая пуговицы, пока не прижался губами к животу.

Мир резко выдохнул, словно его ударили. Перед глазами на мгновение потемнело и взгляд расфокусировался.

— Да когда же ты успокоишься?! — слова с губ сорвались сами. Отстраниться? Но куда? Дверь не открыть. Откинь спинку назад — и тут же подставишься. А драться с Петром в салоне машины… Бред.

— Через полторы недели. Может быть, — рубашку он расстегнул до конца и, отбросив руку Мира, взялся за молнию на его брюках.

Пальцы Мира тут же сжались в его волосах. Потянули, а через секунду держали уже только воздух. Короткие, гладкие и шелковистые пряди просто выскользнули из его руки.

В ответ рычаг звонко щёлкнул, и спинка водительского сидения плавно откинулась назад, опрокидывая Мира фактически на спину. И плевать, что они в пробке стоят. В пробках можно проторчать не час и не два. И много чего успеть. Например…

Пётр расстегнул на нём брюки и, высвободив быстро наливающуюся плоть, накрыл губами головку, проследил языком вены, обвивающие ствол под тонкой кожей, тихо гортанно рассмеялся.

Сдержать стон Миру не удалось. И тихое «остановись» прозвучало почти, как мольба. Горячий рот Петра мутил рассудок, а тихий смех прошелся по позвоночнику мягкой лапкой.

Вместо ответа Страхов только шире распахнул на его груди рубашку и погладил раскрытыми ладонями грудь, покатал меж пальцев напряжённые горошинки сосков, глубже вбирая в себя его возбуждённый член.

Мир выгнулся, царапая пальцами обивку сидения. Кровь зашумела в ушах, и с языка сорвалось долгим стоном:

— Ненавижуууу….

Смех с губ Петра так и не сорвался. А был бы он торжествующим. Восторженным. Совершенно довольным. Наверное, он напоминал бы кошачье урчание. Только Пётр молчал, лаская такое желанное тело, исторгая из него тихие стоны и проклятия. Но ему, кажется, было всё равно.

Мир кусал губы, мотал головой, рассыпая волосы, то стонал тихо, то негромко вскрикивал. И плевать было, что вокруг них — машины, что любой, кто пройдет мимо и бросит взгляд, в окно — увидит, как он извивается. Как скользят по вискам крохотные слезинки от ненависти к самому себе, своему телу. Слабый… Слабый!

Пара резких глубоких движений, ладонь почти грубо скользит по влажной плоти, сжимаясь, и ещё… и ещё резче… Чуть сжалась в основании члена и губы снова сомкнулись на головке, до последней капли собирая семя.

Мир обмяк, чувствуя, как к удовольствию примешивается боль от закушенной губы. Ему удалось сдержать крик…

Закинув голову, он зажмурился. Петр не увидит слез в его глазах. Никогда. Даже если он выиграл.

— Я не буду говорить тебе спасибо, — голос был глухим, севшим. — Что дальше?

— Я не жду от тебя благодарности, — качнул головой Пётр, бумажной салфеткой промокнув уголки губ. — Я всего лишь хочу тебя. И твоё тело хочет меня. Но ты ведёшь себя как ребёнок и бегаешь. От меня и от себя.

— У меня есть человек, которого я люблю, — глухо произнес Мир и поднялся, пытаясь привести себя в порядок. Вовремя: впереди в скоплении машин наметился просвет. — Может, я и веду себя, как ребенок… Я просто не хочу ему изменять, — Мир медленно выдохнул. — Мне нужно выпить.

— Тогда поехали ко мне. Этого добра хватает. И бокалы богемского стекла тоже. — Пётр откинулся на спинку сидения и прикрыл глаза. — Я исчезну с твоего горизонта, когда он вернётся. Даю слово.

— Почему бы тебе не исчезнуть сейчас? — Мир покосился на Страхова и тяжело вздохнул. Как бы он к нему не относился, Петр был привлекательным. Волнующим. Даже сейчас. Пробка понемногу рассасывалась, и Мир выдохнул почти с облегчением.

— Я не хочу исчезать сейчас, Мир. Просто не хочу. — Губы пекло и эта блядская красная кайма просто бесчеловечно зудела. Пётр облизнулся и бросил на него взгляд из-под полуопущенных ресниц. — Я хочу тебя. Я ХОЧУ ТЕБЯ. И на ближайшие несколько дней тебе придётся смириться с этим фактом.

Машина перед ними тронулась с места, и Мир нажал на газ. Хотел, было, выматериться — грязно, грубо, но вместо этого только обреченно выдохнул:

— Мне ведь от тебя не избавиться, да? Адрес диктуй, герой-любовник.

— Полторы недели, Бикбаев. Я своё слово держу, — глаз он так и не открыл. Продиктовал адрес, великолепно проигнорировав ироничное обращение, но вдруг усмехнулся. — И заметь, в любви не признаюсь и не клянусь испортить тебе существование.

— Сделай ты это, и я бы в тебе разочаровался. И никакой спор меня бы не сдержал, — Мир прикинул, как быстрее добраться до квартиры Страха и свернул, съехав с главной дороги. — Да и ты мне никогда не врал. Так что услышать от тебя признания в любви мне не светит. Случаем, еще одна бутылка «Кристалла» у тебя не завалялась?

— Четыре. Сопьёшься, деточка, — хмыкнул Пётр. — Но ты прав, это было бы верхом идиотизма. Да и оно тебе не надо. А мне так особенно.

— Не сопьюсь, — хмыкнул Мир, стараясь не думать. Вообще ни о чем не думать. — Верх идиотзима — признаваться мне в любви? — он расхохотался, пользуясь тем, что из-за светофора машина не двигалась. — Забавно…

— Скажешь, нет? Знаешь, что о тебе говорят? Мужчина-мечта. Красив, богат, перспективен…… мало кто вспоминает, что ты живёшь с другим мужчиной. По тебе сохнут и падают к твоим ногам, и в штабеля укладываются. Так что признаться в любви тебе — ещё большее самоубийство, чем минет на скорости……

— Бред… — выдохнул Мир. — Я обыкновенный человек со своими недостатками, проблемами и «тараканами» в голове. Легко любить образ. Но не думаю, что кто-то из этих… штабелей… смог бы выдержать меня в реальной жизни. Это не настоящая любовь. И я — не мечта.

— Я о том же, — пожал плечами Страхов. — С тобой… ммм… интересно спать. Секс был прекрасен, спасибо. Но жить с тобой… Ты же стерва, Бикбаев.

— Ну, спасибо за ласку, — Мир фыркнул. — И как это, интересно, Макс до сих пор живет?

— Маленький грешный Святой? — выгнул бровь Пётр. — Не знаю. И, откровенно говоря, нет желания лезть в ваши отношения.

— Только попробуй, — глаза Мира сузились, а в голосе зазвучала настоящая, не прикрытая угроза. А потом растворилась, словно ее и не было. — И нет, Макс — не святой. Просто… — он задумался о том, как ответить, не затронув скользких тем. — Просто он меня любит. Таким, какой я есть. И да, Страх, я — стерва. Тут ты точно угадал, — Мир сделал пару поворотов и припарковался перед одним из подъездов красивого, явно элитного многоэтажного дома. — Не маловат ли шалашик для тебя, а, Пьер? Или тут у тебя нечто вроде зала ожидания на вокзале между поездками?

— Можно сказать и так. Много ли надо молодому-холостому? Кровать-траходром, кухня, душ и шмоточная…. Я нечасто здесь появляюсь, — Пётр передёрнул плечами и выбрался из салона. Подождал, пока к нему присоединится Мир и вошёл в парадное, одарив консьержку шикарной улыбкой, отчего у тётушки едва не случился приступ.

Мир еле слышно рассмеялся и тоже улыбнулся одной из своих самых роскошных улыбок. Ресницы опустились и тут же взметнулись вверх. Теперь эта очаровательная дама долго будет вспоминать его улыбку, но зато описать его лицо вряд ли сможет.

— Этаж? — стоило им зайти в лифт, как улыбка Мира изменилась. Стала почти наивной и чуть отстраненной.

— Скворечник. Жми последний, не ошибёшься, — Пётр прислонился плечом к стенке. — Посмотришь, как выглядит ночной город с высоты тридцатого этажа.

Мир нажал кнопку и тоже прислонился к стене. Скоростной лифт бесшумно закрыл двери и взмыл вверх. Уши чуть-чуть заложило.

— Ты не очень удивишься, если я скажу, что мой рабочий кабинет расположен на тридцать четвертом? — Мир невинно похлопал ресничками.

— Ну что ты, впаду в ступор и начну колотиться головой о стену, потому что в этом мерянии пиписьками ты меня переплюнул. Пойду повешусь на воздушном шарике, — фыркнул Пётр.

— Не забудь пригласить меня, когда решишься. — Дверь лифта открылась, но Мир не двинулся с места, словно еще сомневаясь. — Похоже, самое время сослаться на головную боль и смотаться, — он чуть криво улыбнулся.

— Ты собирался напиваться. Я один четыре бутылки «Кристалла» не осилю, — Пётр обнял его за талию и вывел, легонько подтолкнув к самой дальней двери на площадке. — Так что сегодня ты мой собутыльник. И не только.

— Я бы предпочел ограничиться только этим пунктом программы, — Мир переступил порог квартиры. Он знал, что ведет себя, как капризная девственница, но по-другому просто не мог. Что-то внутри не давало беспрекословно сдаться. — Здесь весь ты, — он с любопытством огляделся. Строго, но дорого без вульгарной роскоши. Минимум мебели, но все на своих местах. — Мне нравится.

— Не выйдет, грешный мой, не выйдет. И прекрати дуться, ведёшь себя как девица в критические дни, — Страхов взъерошил его волосы и закрыл за ними дверь. Прошёл в комнату, которая играла роль гостиной, кабинета и ещё чёрт знает чего, включил неяркий свет, достал из бара бутылку, пару бокалов и поставил их на широкий подоконник.

— Оставь мне хотя бы это, — огрызнулся Мир, заходя в комнату вслед за ним. Провел кончиком пальца по обивке дивана. Велюр. Странно. Он был почему-то уверен, что Петр предпочитает кожу. — Любишь комфорт и удовольствие?

— А ты привык воспринимать меня этаким знойным мэном?

Мир задумчиво покачал головой, продолжая поглаживать мягкую ткань.

— Нет. Я вполне могу представить себе тебя, загорающим ню и рядом какую-нибудь красотку, потягивающую коктейль. Но ты мне всегда казался более… жестким.

— Я актёр, Мир. И бываю разным. Более жёсткий я всегда. Но не тогда, когда один. Хотя… — Пётр неспешно развернул фольгу и мягко выкрутил пробку. Лёгкий дымок вышел из узкого горлышка, и бокалы наполнились золотистым шампанским. — Чёрт меня разберёт какой я… Я не знаю. Хочешь считать подонком — ради бога, считай, мне не жалко.

— Можешь не рассказывать мне про актеров. Мой отец играл Дориана еще когда меня на свете не было. Да и Макс не просто погулять вышел. Я всю свою жизнь живу рядом с актерами. И знаю, какими они бывают, наверное, лучше, чем кто-либо. И подонком я тебя никогда не считал и не считаю. Ты не приставлял мне дуло к виску и не нападал в темном переулке. Хотя я бы, наверное, предпочел бы именно это. По крайней мере, так я смог бы оправдаться перед собственной совестью.

— Пей, Мир… — горько улыбнулся Страхов, прикладываясь к собственному бокалу. — Вот уж лучшее оправдание и самое лучшее из отягчающих обстоятельств.

Мир хмыкнул и подошел к нему. Взял бокал, глядя за окно…

— Ты должен быть циничной сволочью, которой плевать на мои проблемы. Человеком, которому просто однажды захотелось меня трахнуть, — он сделал глоток и вскинул на Петра взгляд. — Но ты… не такой… И если я тебя спрошу «почему», ты ведь не ответишь, да?

— Не отвечу, — он медленно подошёл к Миру и с какой-то странно-болезненной нежностью погладил точёную скулу. — Зачем тебе ещё и по этому поводу грузиться? Так что считай, кем хочешь… — склонился, шепча в ухо, обжигая дыханием. — Мне просто захотелось тебя трахнуть, вот и всё, остальное до лампочки… и теперь на полторы недели ты мой.

— Тогда трахай, — губы изогнулись в улыбке. Чуть изломанной, но сумасшедшей. Мир почти залпом допил шампанское и закрыл глаза, прислушиваясь к своим ощущениям. — Трахай и не давай мне думать…

Они оба не думали, погружаясь друг в друга. Разве можно думать, когда жарко, когда под веками фейерверки вспыхивают, а в теле раз за разом полыхает огненный шторм? Зачем думать, если хмель шампанского кружит головы, искристые пузырьки заставляют вскипать кровь и даже если разорвать поцелуй, чтобы глотнуть хотя бы немного воздуха, это не принесёт облегчения, потому что этот пожар не погасить. Мучительная страсть, болезненная, горькая. И сладость игристого вина не сделает сладким крик, рвущийся с истерзанных поцелуями губ…

Тишина звенела, горло чуть саднило, но двигаться не хотелось. По телу расплывалась горькое, темное удовольствие. Мир с тихим, протяжным стоном потянулся, облизывая опухшие губы.

— Я остаюсь до утра. Я слишком пьян для того, чтобы садиться за руль. И мне плевать, что ты обо мне подумаешь.

«Я не хочу сейчас возвращаться домой», — с языка так и не сорвалось…

— Оставайся, — Пётр дотянулся через него до прикроватного столика, взял наполовину пустую последнюю бутылку шампанского и глотнул прямо из горлышка, не озаботившись тем, чтобы наполнить стоящие тут же бокалы. Оставил бутылку, запечатлев на обнажённом плече Мира долгий влажный поцелуй. — Может быть, я даже подумаю на тему того, чтобы и сегодня вечером совратить тебя.

— Скоро полночь, — Мир хмыкнул, опуская ресницы. — Ты кончил десять минут назад и собираешься совращать меня дальше? Пожалей мою задницу, Пьер. Я отвык от таких марафонов.

— Завтра будет совсем другой день. Завтра будет завтра. И завтра я снова буду хотеть тебя, но, так и быть, неженка, уговорил… — следующий поцелуй запечатал губы и Пётр довольно вздохнул.

Мир ответил на поцелуй, а потом свернулся в клубок, чувствуя, как снова начинает замерзать.

— Ты из тех, кто засыпает сразу после?..

— Я из тех, — Страхов натянул на него одеяло и крепко обнял, прижимая к себе как уютного плюшевого медведя. — Кто не засыпает вообще. Но с учётом того, что прошлую ночь я не спал совсем, я был бы не против подремать немножко. Если ты не возражаешь.

— Извини. Мог бы просто сказать, чтобы я заткнулся, — Мир послушно закрыл глаза. — Я понятливый.

— Дурак, — фыркнул ему в ухо Пётр и в качестве маленькой мести легонько прикусил мочку, покатал на языке серёжку. — А с виду такой понятливый и умненький молодой человек! Если мне непременно захочется заткнуть тебе рот, я сделаю это каким-нибудь более приятным способом.

— О, заткнись! — Мир почти зло прижался к его губам.

Страхов заткнулся. На минуточку, а потом, заключив его лицо в ладони, шепнул:

— Ты же просил пожалеть твою многострадальную задницу, милый…

— Ну, у нас есть еще твоя задница, — Мир улыбнулся одновременно жарко и невинно.

От подобной наглости Пётр на миг опешил. Несколько секунд буравил его недоверчивым взглядом, прежде чем вообще решился что-то сказать.

— М… видишь ли, грешный мой… Мою задницу не получал никто и никогда… И, прости, не думаю, что когда-либо сделаю исключение для кого-либо.

— Правда? — протянул Мир почти мурлыкнул, прижимаясь к нему всем телом. Ладони прошлись по плечам, спине, а потом Мир просто перекатился и накрыл Петра собой. — В этой жизни нужно попробовать все.

— Нет, Бикбаев, нет, — Страхов звонко поцеловал кончик мировского носа и мягко спихнул его с себя. — Обойдёшься….

Мир только улыбнулся и скатился с кровати. Хотелось курить.

— Кажется, здесь кто-то еще не знает правила игры, — он улыбался. Жестко. Сильно. — Я не играю в одни ворота.

— Я ни с кем ТАК не сплю, — Пётр лежал на постели, опершись локтем о подушку. — Смирись, куколка. Торг здесь неуместен.

— Я не торгуюсь. Нет — так нет. Во ВСЕХ смыслах, — он пожал плечами, поискал глазами хотя бы рубашку, но, поняв бесполезность своих попыток, усмехнулся и вышел из спальни как был — полностью обнаженным. Кажется, пачку сигарет он оставил в гостиной.

Пётр помрачнел. Рывком поднялся с постели, подошёл к окну, обеими руками опираясь о подоконник. Немного подумал, обернулся к столику, и, прихватив бутылку, вернулся к созерцанию ночного города. По телу растекалось тепло, хоть вкуса пенного напитка он уже не чувствовал. Пил как воду.

— Оставь МНЕ хотя бы это.

Мир вернулся спустя пару минут. Расслабленный, но какой-то нежно-колючий. Прислонился плечом к косяку, глядя в спину Петра.

— А что мне останется после тебя, кроме проблем?

— Каких проблем, Мир? — Пётр обернулся к нему. — Спидом не болен, Венеры никакой не подарю, претензий предъявлять ни на Макса, ни на тебя не стану. Просто уйду и всё, а вы живите себе спокойно.

Мир дернул уголком губ.

— Я был бы счастлив, если бы так и было, — он вздохнул и подошел к Петру. — Вот только знаешь мой самый большой страх? Что ОН узнает. Он не простит, Пьер. Он меня не простит.

— Ты забудешь. А я ему говорить совершенно точно ничего не стану. И в конечном итоге, скажешь, что я выкручивал руки, накачал какой-нибудь дрянью или как-то так… Хотя, ты лгать ему не станешь. А мне… Мне всё равно, — он повёл плечом и сделал ещё один большой глоток из бутылки.

— Мне не все равно, — ровно отозвался Мир. — Потому что быстрее я бы свернул тебе шею, чем позволил тебе коснуться меня, если бы просто хотел секса. Я не трахаюсь для того, чтобы получить разрядку, Пьер, каким бы ни был мой темперамент.

— Если тебе непременно хочется пообщаться на эту тему — сходи к психоаналитику, я самокопаниями заниматься не намерен.

Мир пару минут молча смотрел на него, а потом тихо выдохнул, качая головой:

— Ты дурак, Петр. Ты просто законченный дурак, — обжег его взглядом и заметался по комнате, собирая свои вещи, которые, словно подчиняясь воле своего владельца, буквально сами попадались ему под руку.

— Система, блок, — лениво отозвался Пётр, запирая центральный замок, неспешно прошёл к выходу из спальни, попутно стащив с постели плед. — Ты не сядешь за руль. Ложись спать, а завтра уходи. От обязательств свободен. Я больше не трону тебя.

— Выпусти, — Мир был уже полностью одет. И бледен. — Я вызову такси.

— Нет, — покачал головой Страхов, даже не обернувшись. — Не хочу, чтобы завтра твой труп нашли где-нибудь… или не нашли вообще… Доброй ночи, Мир.

Тот только расхохотался.

— Из тебя хреновая сволочь, Пьер, — в глазах полыхнуло, и смех резко смолк. — Твой диван слишком короткий для меня, — бросил Мир куда-то в пустоту, а потом повернулся и исчез в полумраке гостиной. Ночью по телевизору показывают отличные фильмы…

Уснул Пётр только под утро. Не уснул даже, а забылся тяжёлым муторным сном, провалился в него, как под корку льда, и метался по постели, не в силах ни проснуться, ни освободиться от зыбкой дрёмы.

Это — невозможно. То, что происходит. Этого не должно было случиться. Что ж… тем лучше. И тем хуже. Он обязан отцу, а значит, полгода после первой постановки он будет исполнять роль лорда Генри. Зато потом вполне может выступать дублёр. А у него будет совсем другая работа.

Можно принять предложение и уехать сниматься в новом сериале, можно укатить в США, земля большая. Тесно не будет. Главное — забыть. Просто забыть. В крайнем случае, всегда есть какая-нибудь девушка, которой непременно захочется снять в своём хоум-видео его… Принципам… придётся заткнуться. Других вариантов — нет.

Утро Мир встретил, свернувшись клубочком на диване. Плед валялся на полу, и только уголок он сжимал в руке. Полусон-полуявь… Темная тень на лице, поджатые губы и тревожные морщинки на лбу. Он закрывал глаза, проваливался в темноту, вздрагивал от ощущения падения и ресницы взмывали вверх. Мутный взгляд скользил по комнате, а потом опять темнота. И когда солнечный луч скользнул по закрытым векам, Мир только облегченно выдохнул.

Ощущения были… не из приятных. Жажда, все тело ломило, да еще и голова начала не сильно, но муторно и мерзко ныть. Обреченно застонав, Мир встал с дивана, на котором коротал ночь и который уже успел возненавидеть. Подняв плед, потянулся, распрямляя тело, и направился в душ. Пробыл там не больше пятнадцати минут и вышел, «одетый» только в полотенце. За ночь одежда безбожно измялась, и Мир надеялся, что Петр поделится хотя бы футболкой.

Запрещая себе думать вообще о чем-либо кроме работы, он быстро сварил кофе на двоих. Выкурил сигарету и, захватив с собой две чашечки, направился в спальню. Одну из них поставил на прикроватную тумбочку, а со второй устроился в ногах постели Петра. Сделал глоток и, стараясь не смотреть на спящего, отвернулся к окну. Пару минут слушал тишину, а потом поставил свою чашку на тумбочку и потянулся к Петру. Пару мгновений смотрел в его лицо, а затем провел кончиком пальца по его носу, зовя тихо, почти нежно:

— Пьер…

Пётр вздрогнул и открыл глаза. Сощурился, пытаясь понять, что или кто его разбудил, потянулся всем телом, совершенно проигнорировав тот факт, что тонкое одеяло сползло, а одеться ночью он так и не потрудился.

— Доброго утра?

Мир хмыкнул:

— Дня. Кофе почти остыл, — Мир, не скрываясь, любовался ставшими почти прозрачными черными глазами.

Страхов глубоко вдохнул терпкий аромат, исходящий от чашечки на столике и улыбнулся. Пока что утро, потому как когда проснулся, тогда и утро, было добрым.

— Почему ты так на меня смотришь? — тонкий фарфор и впрямь не обжигал пальцев. Пётр пригубил кофе и вскинул на Мира взгляд. — Да, утром во мне брутальности ещё меньше. На мачо не тяну.

— Извини, — Мир мгновенно отвернулся и словно захлопнулся. Поправил сползающий плед: — Одолжишь какую-нибудь футболку? Мою рубашку теперь только в стирку.

— Чёрт… — Пётр залпом допил кофе и рывком поднялся с постели — Извини. Я… не привык, чтобы кто-то наблюдал, как я сплю. Спасибо за кофе. И конечно, сейчас, погоди минутку, найду что-нибудь подходящее…

Так и не потрудившись натянуть на себя хотя бы джинсы, он подошёл к шкафу и, зарывшись в него, вытащил чистую футболку. Из последней коллекции господина Бикбаева.

— Немного великовата будет, но пойдёт.

Мир только вскинул бровь, но комментировать ничего не стал. Только кивнул и, отпустив плед, натянул футболку. Поколебался немного, а потом все же решил, что прикрываться пледом будет глупо, тем более перед любовником, и вернулся в ванную. Натянул джинсы на голое тело и вышел, захватив рубашку.

— Извини, завтрак предложить не могу, в холодильнике пусто. Если хочешь, можем позавтракать в «Шоколаднице».

Хоть вряд ли. Вчера они не слишком приятно закончили вечер. Но так будет лучше. Просто попрощаться.

— Нет, спасибо, — Мир отвернулся, чтобы Петр не видел его глаз. Больно. И плевать почему. Дождался, пока Петр разблокирует замок, взялся за ручку, и вдруг замер: — Я все еще нужен тебе? Ты никогда не врал мне. Просто ответь…

— Я не хочу заканчивать свою жизнь самоубийством, Бикбаев… — Пётр изволил наконец натянуть джинсы и теперь стоял, опершись спиной о дверной косяк, глядя в спину Миру. — Я совру, если скажу «нет». Но говорить тебе «да» я не хочу. Потому что в этом случае мне действительно останется только прогуляться с балкона к парадному самым быстрым способом. Забудь, Мир. Ничего не было. Ничего…

Мир закусил губу и молча вышел за дверь. Навсегда?

Страхов судорожно выдохнул и, закрыв замок, прислонился лбом к двери. Больно. До чёртиков больно. И кажется, уже поздно. С самого начала было слишком поздно. Мир любит Макса. Макс любит Мира. Третьего быть не может. Никогда. Сколько себя ни обманывай.

Напиться бы… только вот на репетицию через пару часов. Лорд Генри… потерян. Он будет другим. Не таким, каким его задумывал отец и Марк. Он любит. Только природный цинизм не позволяет ему в этом сознаться самому себе.

8.

Макс прилетел ночным рейсом. Не выдержал. Плюнул на прощание-проводы, автограф-сессию и прочую чушь, сорвался и приехал. Он тихо ругался с агентом по телефону, прокрадываясь в спальню на цыпочках. С трудом, но удавалось. Благо чемодан оставил в холле.

Шмотки сбрасывал по ходу дела, и вот это, почти акробатическое представление, позабавило его самого: тихонечко семенить по ступенькам, придерживая плечом трубочку, пытаясь стащить с себя джинсы. От классических брюк он отказался, поскольку от костюмов его, мягко говоря, тошнило.

Почти у самой двери комнаты он послал собеседника и отключил телефон, а потом, оставив его на полу, скользнул в спальню. Пусто. Идеально застеленная постель, как под линеечку. И никого. Но Мир совершенно точно дома, его машина стоит перед домом, в холле на столике — ключи и разные мелочи, что он в карманах таскает…

Макс нахмурился и вышел, озадаченно шагнул к бывшей родительской спальне и закусил губу. Приоткрыта дверь, на порог выбрался заспанный Кис. Вот он где… только почему? Макс на секундочку замер, любуясь любимым человеком с порога.

Какой же он красивый! Потрясающе красивый. Такой усталый… ему тяжело сейчас. Он справится. Совершенно точно, по-другому у Ратмира Бикбаева не бывает. Макс вошёл в комнату и осторожно прилёг рядом, стараясь не разбудить. А так хотелось. До дрожи в руках. Коснуться кончиками пальцев чуть подрагивающих ресниц, погладить губы, поцеловать…

— Как же я скучал по тебе… светлый мой… — улыбнулся, заметив, как сжался в клубочек Мир. Натянул на него одеяло и всё-таки прижал к себе, согревая теплом собственного тела. — Люблю…

Мир вздохнул, потерся щекой о его плечо и открыл глаза:

— Макс? — улыбнулся беззащитно. — Ты опять мне только снишься?.

— Бууу, — тихонько хихикнул Макс. — Не такое я уж и дивное видение… Я дома, светлый, уже дома. — Мягко коснулся его губ поцелуем. — Как же мне этого хотелось!

Мир замер под его губами. Словно не веря, пробежался кончиками пальцев по его лицу, а потом, коротко охнув, рванулся вперед, прижимаясь к нему всем телом. Вжался в его шею, всхлипнув:

— Макс… Максим… Вернулся… Любимый мой…

— Светлый… хороший мой… я здесь… люблю тебя… всё хорошо, правда… — шептал Макс, губами лаская лицо любимого. — Я с тобой, слышишь… Не удержался, я так скучал… я не мог больше ждать, прости что разбудил… люблю…

— Макс… Люби… Люби меня, пожалуйста, — Мир целовал его сильно, жарко, жадно.

Макс сдёрнул и отбросил прочь одеяло и накрыл его собой, позволяя увлечь себя в поцелуй, долгий, такой долгожданный. А когда поцелуи сменились ласками, они снова занимались любовью, совсем как когда-то, подчиняясь воле собственного желания, поделенного на двоих. Макс, истосковавшийся по нему, любил со всей, разом проснувшейся жаждой, почти жадностью, врываясь в распростёртое, разметавшееся тело, требующее ещё и ещё большего. Только срывалось с припухших губ тихое:

— Люблю… мой…

Мир стонал громко, вскрикивал, подаваясь навстречу его движениям, дрожал, пряча за ресницами кипящие слезы — горькие, горячие. И шептал, шептал, как в бреду:

— Макс… твой… Люби… Не оставляй…

— Люблю… — на выдохе, надрывом, когда сил даже на стон уже не осталось, когда тело пронзила острая вспышка удовольствия, одна на двоих. Потому что других слов не существует. Потому что это — единственное, что важно. Они всегда были одним целым, даже когда ещё не знали друг друга. Но в такие моменты их единение становилось полным, и восторг, плещущийся в их телах, сплавлял их накрепко.

Сердце еще билось где-то в горле, когда Мир вытянулся рядом с ним, прижимаясь всем телом. Нарисовал узор кончиком пальца на груди, неторопливо целуя плечо:

— Расскажи… Как ты там?

— Муторно, — Макс вздохнул, обнимая его. — Просто много людей, всем надо с тобой пообщаться, пожать руку, непременно потными ладонями, все тебя дёргают, ты улыбаешься… Меня ещё и в жюри потянули, так что пришлось пересмотреть столько всего, что аж тошнит… и ещё там не было тебя. Единственным плюсом было то, что там не было настырных спонсоров. Но там не было тебя, так что по сути там было никак. — Макс нежно провёл рукой по его волосам и коснулся лёгким поцелуем губ. — А ты? Чем тут занимался?

Перед глазами Мира мгновенно всплыло лицо Петра, и по позвоночнику прошел холодок:

— Репетиции до упора. Пытаемся придумать шоу на показ. Но без тебя все валится из рук, — он улыбнулся и, вздохнув, отстранился, почувствовав себя вдруг… грязным.

— Хммм… — протянул Макс, обернув Мира одеялом, пока тот снова мёрзнуть не начал, и прижал к себе, зарывшись носом в волосы. — Что-то мне это напоминает… репетиции до упаду, пока не свалишься с ног, потом… ммм… совершенно прекрасный секс, потом строгий папа за ужином и весь мир против нас… Видишь, я уже здесь, так что нафиг, из рук всё прекращаем валить. Я хочу прийти на твою премьеру. А потом буду томно вздыхать на показе из самого дальнего ряда, потому что именитости в очередях стоять станут, лишь бы только попасть к тебе!

— Мне не нравится то, что я делаю, — Мир только вздохнул, утыкаясь лицом в сгиб его локтя. — Не нравится то, что получается с этой коллекцией. Уже… не мое. Времени мало, и если я не придумаю что-нибудь новое, я никуда не поеду.

— Почему? — удивлённо спросил Макс. — Знаешь, я перестал хихикать над тобой за швейной машиной, когда увидел, как тащатся по тем шмоткам, что выходят из твоих рук. Я сам тащусь от первых брюк, которые ты сшил для меня. Что бы ты ни сделал — это выходит офигенно. И это делаешь именно ты, а не Кира Пластинина. Или мне послужить для тебя Музом? Так ты меня на порог кабинета своего не пускаешь, — он мягко фыркнул в мировское ухо и легонько дёрнул непослушную прядку, ухватив её губами.

— Что-то изменилось… — тихо произнес Мир, крепко зажмуриваясь и надеясь, что его голос не дрожит. — Я изменился. Не знаю как, не понимаю… Но то, что я готовил к показу… теперь это не мое. Мне нужно начинать все заново.

— Но это правильно! Мы не стоим на месте, тем более такая гламурно-творческая особа как ты. Родной, не раскисай! Ты у меня самый лучший. Ты всегда верил в меня. А я — в тебя. Всё будет хорошо, вот увидишь. Правда.

— Твоя вера в меня безгранична, — Мир вздохнул, расслабляясь. — Я так счастлив, что ты наконец дома…

— Просто я очень тебя люблю, Мир, — Макс нежно поцеловал его закрытые веки. — Спи, моя радость, утром всё будет куда менее трагично, чем ты себе представляешь. Правда. Я знаю.

— Хорошо, — послушно произнес Мир, улыбаясь. Спокойной ночи, родной. — Я люблю тебя. Я так тебя люблю…

Макс уже крепко спал, когда Мир осторожно выбрался из его рук. Вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь, спустился на первый этаж и, устроившись на маленьком диванчике в холле, набрал номер Петра. И когда спустя почти минуту на той стороне взяли трубку, устало, обреченно произнес:

— Я ненавижу тебя…

— И звонишь, чтобы об этом сообщить в два часа ночи? Интересный способ выражения ненависти, Ратмир Дмитриевич, — в его голосе слышалась ирония. Вот только яда не было.

Мир только хмыкнул:

— Я скучаю по тебе в объятиях любимого человека. Отличный повод для ненависти, ты не находишь?

— На мой взгляд, это отличный повод обо всём забыть, — по ту сторону помолчали. — Мир, будет лучше, если ты в правду меня возненавидишь. Легче. Ты любишь Макса, а я просто блажь… — И снова минутная пауза. Только слышно его дыхание. — Ты для меня блажь, минутная прихоть. Мальчик на пару ночей для хорошего секса. Вот и всё.

— Хорошая попытка, Пьер, — Мир только невесело рассмеялся. — Но за нее спасибо, — он немного помолчал, а потом выдохнул: — Ты мне нужен. Ты просто мне нужен. Я не знаю почему… Я не знаю ничего… Но лучше бы я и, правда, тебя ненавидел.

— Ты… мне… не… нужен… — выдохнул Страхов. — Понял? Ты и я встретимся только на сцене. Ты и я будем петь и танцевать. И улыбаться друг другу. Но нас с тобой не будет никогда. Потому что есть вы с Максом.

— Нас с тобой не будет никогда… — слабым эхом произнес Мир. — Извини что разбудил. Спокойной ночи, Петр, — Мир отключился, глядя в темноту. — Завтра у тебя будет другой Дориан…

Телефонный звонок.

Всего один телефонный звонок способен уничтожить всякую решимость. Выбить землю из-под ног и заставить сердце завыть от боли. Пётр рывком поднялся с постели и, как был, нагишом, прошлёпал на балкон. Если так дальше пойдёт, он сопьётся и прокурит голос. Но по-другому успокоиться не получалось. Слишком больно. Слишком.

Жаркий воздух не принёс облегчения, как и выкуренная в несколько нервных затяжек сигарета. Можно сойти с ума… просто сойти с ума.

Хорошая была попытка. Только его голос в телефонной трубке в два часа ночи — лучшее подтверждение собственной слабости. Потому что дрогнуло. Потому что горько заскулило глубоко внутри. Он любит. Но почему-то всегда не тех, кто ответит взаимностью. Не тех, кто мог бы быть рядом всегда. А прятаться от всего мира, как вор красть поцелуи, и не ночи, а жалкие часы…

Мальчик на пару ночей — глубокая рана в сердце. Он особенный. Другие не цепляют.

Мальчик для хорошего секса… как страшно отталкивать тебя.

Пётр зажмурился, чувствуя, как жжётся что-то в груди.

— Я люблю тебя, грешный мой… боже, как же я люблю тебя…

========== Часть 5 ==========

9.

На следующий день Мир появился в зале за десять минут до начала репетиции. Весь в черном, бледный, холодно-красивый, он поздоровался с актерами и отозвал Страхова-старшего в сторону. А через полчаса разговора покинул театр.

— Антонина Сергеевна, меня нет ни для кого, — еще через час он стоял на пороге своего рабочего кабинета и оглядывал его так, словно видел в первый раз. Скривился и, неторопливо подойдя к стене, на которой висели его эскизы, принялся их безжалостно срывать. Клочки бумаги летели в корзину, усеивали пол.

— Ратмир Дмитриевич!.. — ахнула женщина. — Что вы делаете?! Это же ваша коллекция для Монте-Карло! — она рванулась к нему, но он резко развернулся, и она встала, как вкопанная, встретившись с его глазами. Почти черными, бешеными. С огромной, как мир, виной и почти смертельной тоской.

— Меня ни для кого нет, — повторил он без выражения. — И девочкам скажите, что могут быть свободны до тех пор, пока я их не позову.

— Хорошо, — Антонина Сергеевна смотрела на него почти с ужасом. — Как скажете, Ратмир Дмитриевич.

— Спасибо, — он улыбнулся и на мгновение снова стал тем теплым, светлым молодым мужчиной, почти мальчишкой, каким его знали и любили. — И созвонитесь с Роджером. Он понадобится мне завтра.

— Да, конечно, — секретарь кивнула и вышла, закрыв за собой дверь. А Мир, казалось, ее даже не услышал. Взгляд провалился куда-то вглубь…

Минута, две… Или час или два? Время растянулось. Но дрогнуло и снова понеслось, когда лица Мира коснулся солнечный луч. Он глубоко вздохнул, словно выныривая на поверхность и, подойдя к столу, взялся на карандаш.

В рабочий кабинет господин Страхов вошёл, деликатно сдвинув ставшего грудью на пороге секретаря, точно божьего одуванчика там не было и вовсе. Ничуть не стесняясь, не чинясь, и без каких-либо колебаний. Наверное, окажись на его пути охрана — и через заслон вошёл бы.

— Ты можешь объяснить, какого чёрта, Мир? — внешне он был спокоен, и только в глазах светилось бешенство. Пётр Страхов был в ярости.

Мир оторвал затуманенный взгляд «грозовых» глаз от бумаги, пару мгновений смотрел на него, словно вспоминая, кто это, и снова вернулся к эскизу:

— Спасибо, Антонина Сергеевна, можете идти.

— Ратмир Дмитриевич… — женщина чуть не плакала, и Мир поспешил ее успокоить мягкой улыбкой:

— Все в порядке. У вас не было шансов.

Женщина только судорожно вздохнула и исчезла, прикрыв за собой дверь. Почти минуту в комнате стояла тишина, нарушаемая шорохом грифеля, а потом Мир ровно произнес:

— У меня слишком много дел. Я не могу разорваться.

— До этого у тебя как-то получалось, а теперь появилось слишком много дел и ты, и умный и красивый, не можешь решить которым предпочтение отдать? — угрожающе-мягко протянул Пётр. — Ну хоть мне-то не ври. Ты из той породы, которая замедляет время до двадцать пятого часа в сутках. Ты сдрейфил, любовь моя, сдрейфил.

— Возможно, — Мир закончил эскиз и отложил его в сторону. — Ты сказал все забыть. Я всего лишь следую твоим советам, — сердце дрогнуло от этого «любовь моя», но Мир заставил себя выкинуть эти мысли из головы.

— Забыть — не значит бросить к такой-то матери постановку. Блядь, Бикбаев, если не хочешь совсем меня видеть — так и скажи, — Пётр тряхнул головой и бедром оперся о рабочий стол. — Сам уйду, продолжу контракт в Израиле и всё. Но останься. Там останься. Ты же горишь на сцене!

— Дело не в моих желаниях. Дело в моих возможностях. Ты четко расставил все точки и все очень хорошо объяснил. Я не вернусь в постановку, Петр. Меня в ней держал только ты, — Мир никогда не боялся быть откровенным. «Говори правду, — учил его отец. — Никогда не бойся быть смешным. Правда — твой щит и твое оружие».

Рука поднялась… и опустилась, так и не коснувшись его щеки. Пётр сжал пальцы в кулак так, что костяшки пальцев побелели. Кажется, в наступившей тишине можно было услышать зубовный скрежет.

— Мир, прошу тебя, вернись.

— Я тоже просил тебя, — сквозь зубы выдохнул Мир, как зачарованный, следя за его рукой. — Вот только тебе было плевать, — он подался вперед, сжал его пальцы, рывком поднимая рукав его легкого летнего пиджака, открывая доступ к кисти. Провел кончиком пальца по смуглой коже, очерчивая кольцо вокруг запястья, а потом медленно поднял голову, улыбаясь. — Раздевайся. Не бойся, зариться на твою задницу я не буду.

Пётр буквально выдрал руку из его пальцев. Быстро расстегнул пуговицу, сбросил пиджак на свободное кресло у стола. Потом настал черёд футболки. Тонкий белый трикотаж отправился следом за пиджаком.

— Дальше?

Мир окинул его внимательным профессиональным взглядом.

— Да, — бросил коротко и гибко поднялся, выкидывая из головы все мысли, не касающиеся работы.

Пётр коротко выругался, но, быстро разувшись, стянул с себя джинсы и застыл, не решаясь продолжать разоблачение. Бельё — хоть какая-то иллюзия закрытости. Дальше — только «блядская» дорожка, загар и зарождающееся возбуждение.

Мир невольно облизнулся, глядя на его роскошное тело, а потом сдернул с одного из манекенов, стоящих у дальней стены рубашку. Джинсы и майку он взял со стола, на котором делал выкройки.

— Надевай…

Странная ткань ласкала руки. Тёплая, бархатистая, удивительно тонкая, она точно сама льнула к коже. Джинсы, если брюки вполне «джинсового» кроя из такой ткани джинсами можно назвать, сели плотно, в самый раз, ладно, по фигуре, не стесняя движений. Пётр вздохнул чуть спокойнее. Хотя… обтягивают они прилично. Ни черта не скроешь. Даже рубашкой не прикроешься. Почти прозрачный белый шифон. Белая майка. И всё.

Пётр оделся и вопросительно взглянул на Мира.

Тот усмехнулся, и уголки губ поползли вверх. А потом он просто шагнул к Петру…

Руки все делали сами. Поправляли брюки, вдевали пояс, разглаживали ткань рубашки на плечах. Казалось, что Мир полностью сосредоточен на одежде и ему все равно, кто стоит перед ним.

— Повернись, — Мир отступил на шаг, тянясь к большой коробке с аксессуарами. Цепь на ремень, тонкий серебряный шнурок, из которого проворные пальцы сплели замысловатый узор…

— Бикбаааааев… прекрати, — Петр с трудом удерживался от того, чтоб не шарахнуться в сторону. Прочь от этих ласк, которые не ласки.

— Не дергайся, — почти прошипел Мир, цепляя цепь к поясу, а получившееся замысловатое украшение — на уголок воротника рубашки. Отошел подальше, чтобы оценить получившуюся композицию и довольно улыбнулся. Просто и в то же время — изыскано. Тонко. По-летнему. — Идеально… Не хочешь сам посмотреть?

Пётр обернулся, глядя на собственное отражение в зеркале.

Пётр Страхов. Любимец женщин всех возрастов, предмет их тайных воздыханий, и не только их, был просто счастлив шагнуть подальше от одного греха. Поближе к другому. Хорош. Мир прекрасно, очень тонко улавливает грань между сексуальностью и пошлостью. Между утончённой простотой и нарочитой скромностью. И этот человек сейчас отражается в зеркале позади него.

— Понимаю, почему за твоими авторскими шмотками месяцами в очереди стоят.

Мир только хмыкнул и шагнул к нему. Одним ловким, слитным движением застегнул тонкую, сделанную специально по его заказу «молнию» рубашки почти до шеи. И Петр неуловимо изменился. Стал закрытым, почти загадочным. Вещью в себе. Еще одно движение, и на загорелой коже его запястья тускло засияла тонкая полоска простого серебряного браслета.

— Из тебя выйдет отличная муза, Пьер, — в серо-зеленых глазах Мира словно тек жидкий огонь.

По спине точно мураши забегали. Страхов вздрогнул и обернулся.

— Для тебя? Только если ты вернёшься в театр.

— Я похож на самоубийцу, Пьер? — Мир смотрел прямо в душу. —

— Это значит — нет… — не вопрос. Утверждение. Пётр медленно отстранился и отошёл от него. Расстегнул молнию, аккуратно снял рубашку, не поленился даже дойти до манекена и повесить её на место. Футболку и джинсы он сложил не менее педантично, разгладив каждую складочку. Собственные шмотки казались грубыми и неуклюжими, хоть и сидели на нём… хорошо. Просто хорошо. Добротные правильные вещи. Без души. — Что ж…

— Это значит, что ты затрахал меня, Страхов, — Мир усталым жестом потер виски, закрывая глаза, в которые словно песка насыпали. — Ты никогда не врал мне. Никогда. А это значит, что твои слова о том, что я — всего лишь твоя блажь, мальчик на ночь — правда. А я не настолько хороший актер… И играя Дориана, я вряд ли смогу забыть, кем я был для лорда Генри.

— Любовью был, — шепнул Пётр, мимолётно коснувшись губами его лба, и шагнул к выходу.

Мир вздрогнул от этого касания. Вскинулся, глядя ему в спину с отчаянием и обреченностью:

— Тогда когда ты соврал мне, Петр? Когда?!

— Когда понял, и было уже поздно что-то менять, — он открыл дверь и на короткий миг замер на пороге, потом обернулся, и, улыбнувшись ему одними губами, выдохнул: — Удачи, грешный мой. У тебя всё будет хорошо…

— Не будет, — Мир покачал головой, подходя к нему и закрывая дверь. — Уже не будет, — рывок и губы прижались к губам, целуя больно, безжалостно. Ни капли жалости. Ни грамма…

Пётр только тихо застонал, а потом вдруг обнял его за талию, крепко прижимая к себе, на сей раз безоговорочно позволяя вести себя в поцелуе.

— Что же ты делаешь, Мир… что ты делаешь со мной?..

Мир оторвался от его губ и зарылся лицом в шею, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Убиваю… И тебя и себя… Ты нужен мне. Я не знаю, как это возможно, не знаю, что происходит со мной. Я люблю Макса, больше жизни люблю, но и ты мне нужен. Это самоубийство, я знаю. Знаю, что нужно попрощаться один раз и навсегда, но отпустить не могу. Не могу, слышишь?

— Слышу, — Пётр задыхался, как после быстрого бега, обнимая его сильно, как только мог. С грубоватой нежностью ерошил светлые волосы и не мог, не мог себя заставить разжать объятия, оттолкнуть этого совершенно ненормального человека. Такого яркого. Такого прекрасного. Такого желанного. — А я не хочу уходить… Должен, но не хочу.

— Это будет больно, Пьер, — еле слышно произнес Мир, глядя поверх его плеча на город, залитый солнечным светом. — И я, скорее всего, свихнусь еще больше от чувства вины. Но я хочу хотя бы изредка видеть тебя не только в театре. Ты изменил мою жизнь. И без тебя теперь она не будет полной.

— Я твою жизнь с ног на голову перевернул, — болезненно улыбнулся Пётр. — Я доставал тебя, преследовал как маньяк, но ты всё равно хочешь видеть меня? Ты гуманист, Бикбаев.

— Я святой, как говорит Макс, — улыбка Мира была отражением. — С твоим отцом мы сошлись на полутора неделях, пока я не закончу с подготовкой. А потом… посмотрим.

— Нет, не святой. Грешный. Хотя, большинство святых сначала были грешниками. За очень малым исключением. Так что может он и прав… Возвращайся, мне очень не хочется снова сдвигать в сторону твоего божьего одуванчика, чтобы увидеть тебя.

— Я не хочу ничего обещать, — Мир улыбнулся, глядя на него. — Ты сорвал репетицию? Или все-таки отыграл свои сцены?

— Хорошо иметь отца-режиссёра… — шепнул Страхов в его губы. — Я просто попросил перенести мои сцены с дядюшкой на завтра, тем более что «дядюшка» как раз застрял в пробке.

Мир тихо рассмеялся, ероша его волосы:

— С тобой хорошо… Но, похоже, мне все-таки придется выставить тебя, — мягкое касание кончика пальца к скуле. Провести вдоль, очерчивая ее… — Только забери то, что мерил.

— За работу музой причитается гонорар? — выгнул бровь Пётр. — Я думал, это для твоей коллекции. Дрессировать для подиума не начнёшь? Хотя нет, я немножко не той комплекции… на вешалку не похож.

— Просто ты единственный, кто выглядит в этом действительно хорошо, — Мир с тоской вздохнул, оглядывая обрывки эскизов, валяющиеся на полу. — И нет, эту коллекцию я на показ не повезу. А ты бы согласился пройтись по подиуму?

— Не знаю. Правда. Я привык работать на камеру, но это даже не театр. Фотосет для журнала — пожалуйста, но топать по подиуму под взглядами всех этих акул… Я не манекенщик.

— Ладно, забудь, — Мир вздохнул, отстраняясь. — Хотя ты бы произвел впечатление… Я бы сшил что-нибудь специально для тебя.

— И поволок бы с собой в Монте-Карло? — Пётр широко улыбнулся. — Мир, худшего палева просто не придумаешь. Всё равно, что на лбу написать «Это мой любовник». Ты же Макса за собой не таскаешь? Мне хотелось бы поехать. И пройти там в том, что ты сошьёшь. Но это самоубийство.

— Макс не может ходить по подиуму из-за ноги, — на лицо Мира легла тень. — И он, как никто, знает, что я разделяю работу и все остальное. На своих моделей я смотрю только с точки зрения модельера и не более того. И он об этом отлично знает. Иначе все это, — он обвел кабинет широким жестом, — закончилось бы, так и не начавшись.

— Но я — не твоя модель. Коллега, бывший лучший друг твоего любимого человека. Это паранойя, Мир. Просто паранойя. Ничего. Мы не о том спорим. Я так понимаю, ближайшие полторы недели тебя лучше не трогать вообще?

— Большинство моих моделей — люди с улицы. И мне, как модельеру, все равно, откуда моя модель — из ресторана напротив, где она работала официанткой, или из модельного агентства. Ладно, я понял, на тебя я могу не рассчитывать. И все же — жаль… — он немного помолчал, о чем-то раздумывая. — Я не знаю, что будет в эти полторы недели. У меня может просто не быть времени на то, чтобы домой вернуться и ночевать придется здесь. Я не знаю, Пьер.

— Интересная перспектива, но нет… не хочу, чтобы заглянувший к запропавшей половинке Макс увидел… — Пётр усилием оборвал себя и заставил картинку в голове погаснуть. Организм всё настойчивее просился в холодный душ. — Я хочу поехать, Мир, правда.

— Тогда приезжай. Просто так приезжай, как зритель. Мне… понадобится поддержка, — Мир криво улыбнулся.

— Ну, пока что время есть, — Страхов вздохнул. — Мне пора идти. А тебе пора работать. Может «дядюшка» до театра уже добрался. Отпустишь меня?

— Отпущу, — Мир присел на уголок стола, не заваленный бумагами, и улыбнулся неожиданно светло.

— Чему ты улыбаешься? — Пётр склонил голову к плечу, глядя на него.

— Не чему, а кому. Тебе.

Уходить не хотелось. От слова совсем. Просто теперь стало спокойнее. Может потому, что они оба пришли к какому-то решению?

Пётр положил руку на дверную ручку, и, уже делая шаг назад, одними губами вытолкнул:

— Люблю тебя.

Серые глаза вспыхнули от эмоций, которые словно взорвались внутри Мира.

— Спасибо…

Дверь за Петром закрылась, и Мир опустил голову, кусая губы. Внутри огненным цветком расцветала боль. Мир потерянным взглядом обвел стол и потянулся к телефону. Поколебался немного, а потом все-таки набрал номер отца.

Дмитрий Амиризович ответил не сразу. Сначала было слышно, что трубку сняли, но звук был приглушённым, точно ее прижимали к груди. Был слышен тихий смех, непродолжительная возня, потом — тихие шаги, и звук закрывшейся двери. И только потом ответили:

— Привет, сын. Как ты?

— Жив, — Мир улыбнулся тепло, почти нежно. — Мне нужно поговорить с тобой, пап.

— Ну и конечно, это не телефонный разговор, — так и кажется, будто господин Бикбаев-старший понимающе кивает и улыбается, даже не видя, чувствуя улыбку сына. — Приезжай, мы решили сегодня устроить выходной. Или… Разговор тет-а-тет?

— С папой Владом на ЭТУ тему я пока еще не готов разговаривать. Так что да, только мы с тобой. Когда мы можем встретиться, чтобы потом тебе не пришлось отвечать на вопросы?

— Давай сейчас. Я отправлю папу Влада в кондитерскую, и мы сможем с тобой побеседовать. — Дима вздохнул. — Что-то случилось, Мирка?

— Да, — Мир слез со стола и завертелся по кабинету, собираясь. — Ничего страшного, но я сойду с ума, если не поговорю с тобой.

— Только не спеши. Я никуда не денусь, а Влад пойдёт в кондитерскую ровно тогда, когда ты будешь на подъезде. Так что не торопись. Я тебя жду.

— До встречи, пап, — Мир отключился и вышел из кабинета.

А спустя почти сорок минут подъезжал к дому. Небольшой, но очень уютный, скрытый от соседей и просто любопытных глаз зеленью, в изобилии росшей вокруг него, он казался островком уюта и спокойствия. Машины Влада не было, значит, на крыльце Мир с ним не столкнется. Он… действительно не готов смотреть ему в глаза. Было стыдно. Влад был единственным человеком, перед которым ему было стыдно за все, что он натворил.

Дверь была открыта, и Мир не стал звонить. Просто переступил порог и тихо позвал отца.

Дима вышел, балансируя чашечкой свежесваренного кофе, который и поспешил вручить сыну. Домашний и уютный. Таким его знали очень немногие. Потрёпанные джинсы, свободный реглан с длинными рукавами. Он мёрз, даже когда было тепло. Может потому Влад и трясся над ним до сих пор. Хотя, если вспомнить, как старшие выглядят, когда они вместе, становится ясно: за прожитые совместно десять лет их отношения не поменялись ни капли. Они по-прежнему вместе.

Дима обнял сына и, сопроводив его в гостиную, усадил на диван.

— Кайся, малыш. Что произошло?

Мир сделал короткий глоток и отставил кофе в сторону. Покусал губы, а потом вдруг потянулся к отцу, кладя голову ему на колени. Сжался в комок, закрыл глаза и, чувствуя родное тепло, начал говорить.

Рассказ был недолгим. Мир говорил про себя, Макса, Петра… Не пытался ни оправдаться, ни вызвать жалость. Он просто… говорил.

-…я так запутался, пап. Я не знаю, что мне теперь делать, я не знаю, что со мной. Я люблю Макса, он — моя жизнь. Люблю. Но и без Петра я теперь тоже уже не я. Как это возможно, пап?

Дима обнимал его, гладил спутавшиеся волосы и слушал. А когда Мир затих — тяжело вздохнул.

— Хотел бы я сказать, что не понимаю. Понимаю прекрасно. У меня тоже был такой человек. Человек, который был мне искренне интересен. Нас связывали странные отношения. И Влад об этом никогда не узнает. Потому что Влад — моя жизнь, а Илья…… у нас были общие интересы, у нас было много чего. Он любил меня. А мне с ним было просто. Мы всё ещё видимся с ним. Иногда. Очень редко. Потому что у меня есть Влад. Макс твоя половинка. Но со временем ты меняешься и те впадинки в тебе, которые появились не так давно, он заполнить не может, равно как и ты не сможешь заполнить собою всего его. И тогда находятся те, кто делает это. Незаметно, но делает. Я понимаю, тебе тяжело, и Макса обманывать ты не хочешь, потому и разрываешься. Но я не знаю как по-другому.

Мир крепко зажмурился. Слышать такое признание от отца было… странно. Но оно сделало их еще ближе.

— Я никогда не врал Максу. Иногда мне хочется ему рассказать, все рассказать, чтобы не сходить с ума от вины. Но потом я понимаю, что он — не простит. И тогда я его потеряю. Навсегда. Будь это случайной связью, просто кто-то на одну ночь… Но ЭТОГО он мне не простит. Скажи, что мне делать, пап… Я такой слабый…

— Я бы сказал — напейтесь втроём, и как-то всё разрешится. Но не уверен, что оно действительно разрешится. Пётр действительно хотел забыть Макса, и сделал это. Сойдись вы все вместе, и всё может запутаться ещё сильнее, — Дима на секунду губами коснулся его виска.

— Однажды мы уже напились втроем, — Мир горько улыбнулся. — И это разрушило все отношения, которые были у Макса с Петром. Я не хочу… Спасибо, пап, — он нехотя поднялся. — Спасибо, мне действительно легче, хоть я и все равно не понимаю, что делать.

— Всё зависит от тебя, малыш. Никто тебе не подскажет что делать. Даже я. Видит бог, я хотел бы взять ответственность за твою жизнь и твои ошибки на себя. Но это невозможно. Я люблю тебя, Мирка, — Дима кончиками пальцев погладил его по щеке и со вздохом поднялся на ноги. Он был по-прежнему очень красив, этот мужчина. Даже в свои пятьдесят он по-прежнему не выглядел на свои годы. Но время отменить нельзя и стереть его следы с чуть усталого лица невозможно.

Мир опустил взгляд и поднялся следом.

— Мне пора, а то папа Влад вернется, — улыбнулся благодарно, обнимая отца. — Спасибо, — отвел прядку от его лица, заправляя за ухо. Нежно коснулся губами лба и вышел из дома. Легче. Действительно легче. Растерянность ушла. Но страх и вина разрывали сердце…

Спускаясь к машине, Мир набрал Макса. Дождался ответа и выдохнул в трубку:

— Родной, я хочу провести этот день с тобой.

— Если ты сейчас приедешь и сопрёшь меня у моих хореографа, постановщика и художника по костюмам, я буду тебе бесконечно признателен, особенно если ты приедешь до того счастливого момента, когда мою дверь станет штурмовать спонсор, — Макс шутил, но говорил на полном серьёзе.

— Держись, я еду, — Мир улыбнулся, садясь за руль и переключая гарнитуру. — И все-таки ты бы отправил ее к моему отцу. А то так я скоро ревновать начну.

— Папа Дима — тяжёлая артиллерия. Он одним только взглядом её нокаутирует, — рассмеялся Макс. — Но когда я наконец добью сценарий «Винтажа» я уговорю его лично поработать выбивателем денег для съёмок. У него это офигенно получается. У меня практики маловато…

— О, да, он мастер, — Мир выехал на трассу и прибавил газу. — Ладно, Макс, я держись там, я скоро за тобой приеду.

***

Две недели в его отсутствие в театре прошли, в общем-то, спокойно. Не считая парочки аншлагов, когда в спектакле играл Дима, грохнувшейся декорации, по которой Снегурочка скатилась на сцену, прочно вошедшего в обиход коллег «Мужик пришёл» и Арины, которая обрывала телефон и задолбала всех, кого до этого момента ещё не успела задолбить.

В общем, в театре на Малой Ордынке всё шло своим чередом.

— Нет уж, это МОЙ спектакль, и мне решать. Считайте меня тираном и сумасбродом, но костюмы я хочу нетривиальные, и классику мы сюда впихивать не станем. Как вы себе представляете по ТАКИМ декорациям мотаться вот в ЭТИХ костюмах?..

— Максим Всеволодович, к вам Арии…

— Пусть подождёт! — рявкнул в селектор Макс и обвёл взглядом присутствующих. — Чаю? Сигарет?

Все трое коллег переглянулись и дружно заржали.

— А не сыграть ли нам в “Крокодила”?..

— В следующий раз, — Мир распахнул дверь и тут же захлопнул ее за собой, отрезая кабинет Макса от приемной. — Добрый день, господа, — шикарно улыбнулся присутствующим, и перевел взгляд на Соколовского. — Я похищаю вашего режиссера, спасаю ваши нервы и освобождаю вечер. Возносить мне молитвы благодарности не обязательно.

— Падать на колени, хвататься за ноги и орать «спаситель вы наш» тоже не стоит, — фыркнул Макс, выбираясь из-за стола. Подхватил сумку, в которой таскал распечатки, наброски и всякие так необходимые документы и, помахал ручкой широко улыбающимся коллегам. — У меня чудовищно важная встреча с нашим любезным худруком, так что если будут звонить и настоятельно спрашивать — всё завтра, всё-всё завтра, — вещал Макс, выйдя в приемную — Завтра! Сейчас не могу. Дмитрий Амиризович вызывает, завтра я сказал! Ратмир Дмитриевич, только после Вас…

— Спасибо, Максим Всеволодович, — Мир наткнулся взглядом на недовольно смотрящую на него женщину и нахмурился, радуясь тому, что Макс за его спиной. Это и есть спонсор?

Макс захлопнул за ними дверь приёмной и почти бегом рванул по коридору. Иногда эти стены напрягали его просто чудовищно.

— Фух… люблю их, но они, когда собираются вместе могут быть такими засранцами.

Мир только закатил глаза и втолкнул его в лифт. Прижал к стене и впился в губы голодным поцелуем.

— Попался, Соколовский. На этот вечер ты только МОЙ, — чмокнул кончик носа и отстранился. — У меня начинается жаркое время, поэтому сегодня ты только мой.

— То есть потом ты собираешься сесть на диету и на таковой держать и меня… Жесть, Бикбаев, — как всегда, когда ОН так делал — дрогнули колени. Макс судорожно выдохнул и облизнул губы.

— Судя по тому, что я видел, тебе вряд ли придется скучать, — Мир погладил внутреннюю сторону его запястья и вышел из лифта. А спустя пару минут он уже садился за руль машины. Память ударила картинкой — яркой, бесстыдной и волнующей, и щеки Мира окрасились нежным румянцем. Сердце сладко дрогнуло, а потом заскулило от боли.

— Я переживу. Мне главное переговорить с Ариночкой, остальное — ерунда, — Макс присел рядом, на сей раз решив проигнорировать собственную машину. Пристёгиваться не стал. По давней традиции водитель пристёгивал пассажира и непременно целовал.

Но Мир пристегивать его не стал. Завел машину и, ударив по газам, откатил машину подальше от глаз, под тень от стены. Заглушил мотор и, потянувшись к Максу, прижался к губам. Подарил сладкий поцелуй, скользнул по шее, чуть прикусил кожу на ключице, запуская руку под рубашку.

— Мир… — сдавленно выдохнул Макс, пропуская сквозь пальцы его волосы. — Что ты творишь, светлый мой?..

— Люблю тебя… — Мир теребил его пуговицы, покрывая поцелуями открывающуюся кожу. — Просто люблю…

— Хочешь… прямо здесь? — Макс комкал его рубашку, лаская плечи и спину. — Тогда откинь сидения.

— Спасибо за подсказку, любимый, — Мир целовал его, когда спинка ушла вниз. Он придержал Макса на руках, а потом мягко уложил. Лизнул губы и заскользил вниз. Мешал руль, рычаг, «торпеда»… Но Миру было все равно. И когда с мягким звуком вжикнула молния, Мир только облизнулся, касаясь губами нежной кожицы.

— Самый голодный человек в мире… — простонал Макс, выгибаясь в его руках. Сказочно, волшебно хорошо. Давненько ТАКОГО экстрима у них не было. Машины, центр города, двор театра, белый день и они, занимающиеся любовью. От одной мысли об том стало жарко, а гормоны в крови буквально вскипели.

— А тебе не нравится? — Мир оторвался от своей игрушки и принялся покрывать неторопливыми поцелуями живот и грудь.

— Я обожаю тебя… — Макс потянул его на себя, впился в губы, лаская, покусывая, жадно, жарко, точно до этого не целовались они, как два подростка. Всем телом потёрся о Мира, тихонько зашипел, когда напряжённой плоти коснулась ткань джинсов.

— Тише, — Мир рассмеялся, поглаживая его плечи, лаская скулы. Поцеловал мягко и, выскользнув из его рук, поцелуями спустился вниз. Провел языком вдоль ствола и принял его в себя.

— Бооооже… — Макса выгнуло над сидениями аркой. Пальцы заскребли по обивке сидения. Закусив губы, чтоб не закричать, он жмурился, метался, сдавленно стонал. — Мир… миленький… хороший…

Собственное возбуждение накатывало на Мира мягкими волнами, но не мутило рассудок.

— Сейчас, Макс… — сильнее, резче, почти больно. От крика Макса зазвенело в ушах… — Ты вкусный, — Мир собрал все до капельки и, подарив тихо стонущему от полученного удовольствия любимому поцелуй, выпрямился и взялся за руль. Пара глубоких вдохов-выдохов и можно ехать.

— Это только начало, родной, — опухшие губы с красной каймой улыбались. — Ты мой до утра…

========== Часть 6 ==========

10.

Возвращаться в театр было немного страшно. Полторы недели, данные режиссером, пролетели, как один день. В эти дни Мир почти поселился на работе. Эскизы, выкройки, модели, примерки, шоу… Девочки в мастерской работали сутками, чтобы успеть к показу. Но Мир смог вздохнуть спокойно только когда они с Роджером, его бессменным постановщиком шоу, проговорили и обсудили все детали предстоящего. И, кажется, у Мира появился шанс не провалиться с треском, как он втайне боялся.

Мир докурил сигарету, стоя на крыльце, вздохнул и переступил порог театра. Как они здесь? За все это время они с Петром едва ли перемолвились словом по телефону из-за постоянной занятости, и сейчас сердце тянулось к нему. Но как он его встретит? Может… все это им только показалось и эти дни все расставили по местам?

Пётр поймал его в гримёрке. Закрыл дверь изнутри на защёлку и прислонился плечом к дверному откосу, глядя на него из-под полуопущенных ресниц.

— Привет… — шагнул вперёд и обнял Мира, крепко прижимая его к себе. — Рад тебя видеть.

— Привет, — тихо ответил Мир, обнимая его в ответ. — Я скучал.

Пётр с жадностью приник к его губам.

— Я думал позвонить тебе, но ты сказал, что будешь занят, так что… Извини, что молчал всё это время.

Мир только хмыкнул, отвечая ему с не меньшей жадностью. Прошелся ногтями по спине, словно проверяя на прочность материал его рубашки. Сердце билось испуганной птицей в груди. Почти забытое ощущение…

— До или после?.. — Страхов чуть сильнее сжал его задницу, но потом, легонько прикусив мочку аккуратного уха, отстранился. — После… нам ещё танцевать сегодня.

— А ты времени зря на пустые разговоры не теряешь, да? — Мир криво улыбнулся и, повернувшись к нему спиной, принялся переодеваться.

Пётр легонько коснулся губами его обнажённого плеча и отошёл.

— Я тоже скучал. Просто… я же не знаю когда в следующий раз смогу поймать тебя, грешный мой, — он стоял, бёдрами опираясь о стол. — И не знаю, куда ты станешь спешить в следующий раз.

— Расслабься, Пьер, я не требую от тебя признаний и долгих разговоров за жизнь, — Мир коротко рассмеялся и, закончив с одеждой, подошел к нему. — Но врать не буду — мне нужен ты, весь ты. Мысли, эмоции… Просто ты, а не просто секс.

— Хмм… Я скучал. Очень. Ты снился мне каждую ночь. Мне чудовищно хотелось прийти к тебе. И вчера и позавчера. Даже на следующий день мне хотелось прийти к тебе. Ты — это ты.

Мир вскинул бровь, молча глядя на него, а потом тихо выдохнул:

— У тебя никогда раньше не было таких отношений, да? Ты просто не знаешь, что делать.

— Просто я привык к одной ночи. К двум ночам без всяких обязательств. Так что да, ты тоже очень кардинально мою жизнь изменил.

— Извини, — Мир ткнулся лбом в его плечо. Помолчал немного… — Я рассказал о нас отцу. Он понял то, что я сам до сих пор понять не могу.

— Твой отец — удивительный человек. И людей насквозь видит. Мне его школа многое дала. И, кажется, я должен быть ему благодарным и за тебя тоже? — Пётр легонько погладил его обнажённую шею.

— Если хочешь, — Мир поднял голову, заглянул в лицо и ухнул в черные искрящиеся глаза. Провел кончиком пальца по его щеке… — Ты не передумал насчет подиума?

— Передумал, но вряд ли ты выпустишь меня на этот самый подиум, предварительно накачав коньяком, я там тогда кренделя начну выписывать, — улыбнулся Пётр, подавшись ласке.

— Коньяк заменит самая фантастическая ночь в твоей жизни? — Мир улыбнулся почти невинно, целуя его губы мягко, невесомо.

— Ммм… думаю, вполне себе. Я и так от тебя вечно пьяный, — Петр с удовольствием углубил поцелуй, обнимая Мира за талию.

— Значит, договорились?

— Договорились, — Пётр довольно сощурился. — Не поверишь, но я сейчас с удовольствием удрал бы с репетиции, да только там за дверью очередь собралась.

— Тогда готовься — через недельки две отправимся в Монте-Карло, — Мир лукаво улыбнулся и отступил. — Все, вали, Страхов, ты мешаешь репетиционному процессу.

— Уже? Я могу тебя сегодня украсть? Ненадолго. Обещаю не мучить. Или?..

— Я всегда знал, что ты садист и извращенец, — Мир легко подтолкнул его к двери. — Иди уже. А заодно придумай, о чем мы так долго беседовали за закрытыми дверями.

— Скажи ещё, что тебе это не нравится, — фыркнул Пётр. — А мы с тобой общались. Я бесился что ты отсутствовал, что ничего не успеваем, что твой дублёр в ногах заплетается, когда исполняет партию «Я разлюбил, переболел и хватит» и вообще, хватит из себя вечно занятую приму корчить.

Он открыл дверь и с выражением холодной ярости на лице, шагнул в коридор, распугав парочку танцоров второго плана.

— Жду тебя на сцене.

Мир только покачал головой ему вслед. А уже через десять минут на сцену взошел его Дориан Грей.

***

Замок щёлкнул едва слышно и следующее, что ощутил Бикбаев — напряжённое сильное тело, к которому прижимали его весьма недвусмысленно, и которое совершенно неоднозначно и вполне определённым образом намекало на собственное желание.

— Ты просто неуловимый какой-то, — тёплые губы прижались к шее, скользнули выше, с неожиданной силой сжались на кончике уха. — Не успеешь обернуться, и уже нет господина Бикбаева, а вы, господин Страхов, уныло заседайте в гримёрке! Почему ты сбежал тогда? — ладони скользнули за пояс брюк, под бельё. Пальцы чуть сжались на нежной плоти, легонько двинулись вверх-вниз и замерли.

Мир резко выдохнул, как от удара.

— Мне пришлось уйти… — он вскинул голову, судорожно облизывая пересохшие губы. — Пьер, только не здесь…

— Тогда ко мне, — непоколебимо выдал тот, продолжая медленную нежную пытку. — Ради такого дела я даже готов сесть в твою машину, чтобы ты не уезжал на такси. Чертовски жаль, что я не могу проснуться с тобой в одной постели хоть разок…

Мир вытянул его руки из брюк и развернулся к нему лицом.

— Проснуться? Зачем, Пьер?

— В прошлый раз ты спал на диванчике, а он неудобный… — тот лизнул губы Мира, очертил контур, а потом аккуратно прихватил зубами полную нижнюю.

— Ты всегда уходишь от ответа? — Мир мурлыкнул и потерся об него, как котенок, требующий ласки.

— Только когда не знаю, что ответить, — улыбнулся Страхов, с силой поглаживая его бёдра. — Ну так что скажешь, грешный мой?

Мир чуть отодвинулся от него, заглядывая в глаза. Страстные, жаркие… Через три часа домой вернется Макс и будет его ждать. Но…

— Поехали…

Дважды говорить не пришлось. Вообще складывалось впечатление, что Пётр если не заранее знал, что он согласится, то чувствовал точно. Ни пробки, ни тянучки, и зелёная волна почти до самого дома. Пустое парадное, лифт, ожидающий на первом этаже… Пётр ногой захлопнул входную дверь, прямо у порога вжимая его в стенку, целуя страстно, жадно.

— Я… между прочим… взял пару уроков дефиле.

— Они тебе не нужны… Ты и так будешь там звездой… — Мир покорно подставлялся под его поцелуи, сжимая, поглаживая его плечи.

— А ещё… — пара шагов, следующая стена, долой рубашку, — я знаю пару… новых слов… прет-а-порте и от кутюр… — ещё несколько коротких шагов, вторая рубашка чуть более аккуратно сброшена на кресло, но возле самой постели он вдруг замирает. Смотрит в глаза и очень серьёзно спрашивает: — Хочешь… меня?

— Да, — также серьезно ответил Мир. — Да, Пьер, да. Но не сейчас.

— Лучшая ночь моей жизни ещё впереди… — Петра почти лихорадило, когда он сдёргивал с Мира брюки, когда покрывал поцелуями восхитительное тело, подрагивающее в его руках. Хотелось бОльшего, неизмеримо бОльшего, но… Макс… какой-то кусочек сознания напоминал о нём. Нельзя, нельзя оставлять отметины поцелуев на шее и плечах, нельзя причинять излишней боли, хоть Мир и требует сильнее, ещё сильнее, глубже, резче… Но всё равно, достаточно увидеть его, вот такого, распростёртого, желанного, как напрочь сносит крышу.

— Пьер, пожалуйста… — Мир бился в его руках, вскрикивал, с силой обнимая ногами его бедра. — Не жалей меня… Люби…

И Петр не жалел, любил, отчаянно, жадно, как в последний раз в жизни, врываясь, вламываясь в него, и тут же лаская, точно вымаливая прощения за грубость. За такую нужную, до крика желанную жёсткость. До сорванного голоса.

Крик взлетел, взмыл по потолок, и словно стек по стенам. Бешено бьющееся сердце, сорванное дыхание…

— Спасибо… — полувыдох-полустон. Опухшие губы дрожали, не слушались. Тяжесть тела Петра была приятной. Нужной. И отпускать его совсем не хотелось.

— Мне нравится похищать тебя у всех, — выдохнул-выстонал Страхов, уткнувшись лицом в его шею. Не будет синяка, хвала небесам. Если отметины на бёдрах ещё можно объяснить падением или углом стола, то на шее… Разве что душили Дориана, перепутав с Дездемоной.

— Мне нравится быть похищенным, — Мир прижался щекой к его макушке. — Спасибо, что заботишься обо мне… — помолчал немного, словно прислушиваясь к себе, а потом еле слышно произнес: — Поцелуешь меня? Хочу твоих поцелуев, Пьер. Запастись тобой впрок.

— Насолить поцелуев? Или сварить пару баночек варенья? — Пётр вскинул на него смеющийся взгляд и в следующий миг впился в припухшие губы. Сам этот поцелуй был сексом. Таким себе безумным трахом, вышибающим всё, вплоть до инстинкта самосохранения, даже не танец, схватка губ, сплетение языков. Борьба на равных, когда никто не желает уступать. Маленькая война за господство во влажной глубине рта, за каждый глоток воздуха…

Мир стонал беззвучно, вжимался в него, забыв обо всем. И не желал, не хотел, не мог оторваться! Сердце словно огнем горело, билось о ребра. И тихо, очень тихо о чем-то умоляло… Еще… Еще!

Ещё… пока хватает дыхания, пока перед глазами не начинают плясать огненные точки, пока дрожь в руках не вынуждает снова накрыть его собой полностью… пока не начинает отчаянно сигналить будильник о том, что отведенный час прошёл.

— Нееет, — простонал Мир, обнимая Петра. — Еще можно…

Мало. Отчаянно хочется ещё. Поцелуев, стонов, вскриков, сжимающихся на плечах пальцев. Ратмиру не нужно осторожничать, но до чего хорошо носить его отметины на теле, чувствовать его губы на губах, даже когда его рядом нет.

— В пробке застрянешь?.. — и ещё поцелуй, долгий, вкусный. — Тебе в душ ещё топать, сладкий мой…

— Потрешь мне спинку? — смех Мира закончился протяжным стоном, когда Страх с силой вжался бедрами в его пах.

— С превеликим удовольствием, — Пётр скатился с него и, поднявшись на ноги, рывком потянул его на себя. Поймал в объятия, ладонями сжав ягодицы, и облизнулся. Пальцы скользнули в ложбинку, погладили вход в тело. — ТАМ ты ещё влажный.

Мир зашипел сквозь зубы, прикусывая кожу ключицы:

— ТАМ еще ты.

— Какое чудесное совпадение… — Пётр приподнял его, заставляя ногами обвить бёдра. — Потому что ЗДЕСЬ тоже я.

Несколько шагов до ванной комнаты. На ощупь открыть дверь. Как хорошо знать каждый уголок. Можно ходить с закрытыми глазами и не ошибиться ни разу.

Мир отпустил его, опуская ноги на пол и, не сводя взгляда с его глаз, потянулся к крану. Резко выдохнул и вскинул голову, подставляя лицо навстречу струям воды, шум которых поглотил тихое «хочу».

Нежность на грани боли. Или это боль граничит с нежностью? Пётр развернул его спиной к себе, заставил руками упереться в стену и уверенным сильным толчком вошёл в тело, всё ещё раскрытое после жаркой схватки, случившейся всего четверть часа назад.

— Хочешь, грешный мой… — выдохнул он, тихо урча от удовольствия. — Хочешь…

Мир глухо, гортанно застонал, подаваясь навстречу его вторжению.

— Да… — откинулся на него, запуская пальцы в его волосы. — Пьер… Хочу, хочу тебя…

Быстро, сильно, почти яростно. Времени так мало. С Миром всего мало. Мира в особенности. Резко, глубоко, точно пытаясь присвоить, узурпировать, оставить себя в нём, чтобы тот, другой… ах…

— Люблю тебя… люблю!..

Мир сжался, словно пытаясь удержать его в себе, замедлить время.

— Не торопись… пожалуйста… — он задыхался, беспомощно сжимая мокрые пряди.

— Мне мало тебя… боооже… — Пётр стонал, лаская его живот и грудь. — Я не хочу, чтобы ты уходил…

Мир коротко всхлипнул, выгибаясь в его руках.

— Прости… Прости, Пьер… — повернулся, лаская губами скулу. — Прости.

— Мииир… — сильные пальцы чуть сжались на напряжённой плоти. — Сейчас… ты мой!

В ответ — стон, слабый, беспомощный. И сразу следом — крик:

— Пьер! — дрожь, пальцы полоснули гладкую поверхность кафеля. Еще немного, и мир разлетится на куски.

Рывок, толчок, сильный, завершающий аккорд, и слетает с губ последнее: люблю тебя… Нервную дрожь не может остановить даже льющаяся потоками вода. И слабость разливается внутри, как сладкий яд…

Светлые пряди Мира текут по шее вместе с водой. Так приятно касаться их губами. Мокрый шёлк. Он ещё здесь, ещё рядом, но в сердце уже поселилась боль расставания.

Мир глухо, в последний раз застонал, утыкаясь лбом в кафельную стену. Они сумасшедшие… Так нельзя. Нельзя так! Но руки сами гладят бедра, так сильно прижимающиеся сейчас к нему. И тело — льнет, все равно льнет…

— Потрешь… — голос звучит глухо, срывается, — спинку?

Пётр без слов потянулся за мочалкой, щедро налил на неё гель для душа. Тонкий свежий аромат с лёгкой горьковатой ноткой. Он растирал спину Мира ласкающими расслабляющими движениями. Плечи, бока, живот и бёдра, смывая следы, но не стирая памяти. И потом, развернув к себе лицом, ещё раз коснулся поцелуем его губ и, смыв остатки пены, выключил воду. Самолично вытер его огромным пушистым полотенцем с вышитым на заказ серебристо-белым вензелем «РБ». Полотенце только для него, любимого.

— Иди…

Мир, как зачарованный, обвел пальцем серебряное шитье, а потом вскинул на Петра отчаянный взгляд:

— Выгоняешь? — жалкая улыбка, кривая. Столько любви в этих ниточках…

— Нет… просто если ты сейчас здесь останешься, ты не уедешь совсем. Ты оденешься, и я… возьму себя в руки.

— Прости… — Мир потянулся к нему, целуя сильно, сладко. — Прости, — развернулся и вышел из ванной, чувствуя себя… ужасно.

Из душа Пётр вышел полностью собранным и спокойным. Правда, для этого пришлось всё-таки три минуты постоять под ледяным душем. Но зато при взгляде на уже одетого Мира, желания немедленно раздеть и уложить в постель не возникло. Зато появилось вполне закономерное желание сварить для него кофе и просто посидеть рядышком с ним на кухне, глядя на неоновые огни города.

— Не проси прощения, грешный мой, — он нежно коснулся поцелуем припухших губ Мира. — Мне не за что тебя прощать.

- Есть, Пьер, есть, — Мир ласково провел ладонью по его щеке. — За то, что не могу дать тебе все, что ты хочешь.

— Это было ясно с самого начала. Ты вообще невозможный человек, Ратмир Бикбаев. И я не знаю, ты дар или проклятие, — Петр на секунду прикрыл глаза, отдаваясь ласке, и вздохнул. — Ты ещё здесь, а я уже по тебе соскучился.

Мир улыбнулся:

— Ты можешь проводить меня до дома. Правда, возвращаться тебе придется на такси.

— Нет, грешный мой, — помимо воли Петр потянулся вперёд, обнимая Мира, прижимая его к себе, точно боясь отпустить, потерять. — Там я тем более не сумею тебя отпустить. Не захочу. Возле вашего с ним дома.

— Тогда давай прощаться?.. — Мир покрывал его лицо крошечными поцелуями. — Проводишь меня хотя бы до своей двери?

— До завтра?.. — Пётр ловил его губы, маленькими шажками продвигаясь к прихожей, пока они оба не упёрлись во входную дверь. — Хотя завтра я смогу украсть у тебя только несколько поцелуев…

— До завтра, — эхом выдохнул Мир. Замер, глядя на него отчаянными глазами. — Я буду скучать.

Страхов щёлкнул замком и толкнул дверь, открывая её. Теперь они стояли, обнявшись на пороге, и смотрели друг другу в глаза.

— Доброй ночи и… забудь обо мне на сегодня.

— Хорошо, — Мир улыбнулся одними уголками губ. Потянулся к Петру, целуя его в последний раз и, вывернувшись из рук, отошел к лифту. — Доброй ночи…

Страхов смотрел, как он вошёл в лифт и только когда створки сомкнулись, отрезая от него Мира, со вздохом закрыл дверь. Вернулся в квартиру, вышел на балкон и закурил, глядя в тёмный двор. Вот вспыхнули фары авто, машина сорвалась с места и исчезла в арке. Ушёл. И сразу стало пусто. Без него пусто. До следующего раза.

***

Тишина угнетала.

Макс сидел, завернувшись в плед, и смотрел какой-то новостной канал. Речь диктора проходила мимо его сознания, совершенно не касаясь мыслей. Непривычно пусто. Без него. Он где-то. Занят. И вернее всего снова стоит в пробке. Такое случается в Москве. Даже теперь. Даже несмотря на подземные и надземные развязки.

Чай остыл. Ужин тоже.

Он тоскливо обнял подушку, прижавшись к ней щекой, и вздохнул. Ничего. Через две недели — Монте-Карло. И станет легче.

Мир тихо закрыл за собой дверь и прошел в дом, разуваясь на ходу. Почесал за ушком вышедшего навстречу Киса и скользнул в гостиную. Неслышно подошел к сидящему Максу и, обняв его сзади, опустился на диван, прижимая к себе.

— Я дома… — на языке было горько, но руки обнимали крепко, нежно. Любимый. Родной. Самый теплый и самый нежный.

— Устал? — Макс выпустил из рук подушку и обнял его в ответ. — Я уже начал беспокоиться. Думал за тобой поехать, но потом увидел в новостях эти чудные пробки… Хоть вертолёт покупай.

— Уговаривал Страхова стать моей моделью на этот показ, — Мир зарылся в его руки, как в мамину шаль в детстве. — Он такой упрямый…

Ложь? Нет. Правда? Нет. Тогда что?

— Как прошел твой день, мой солнечный?

Макс посмурнел. Будто чистое небо мгновенно подёрнулось облаками. Кольнуло где-то под сердцем и замерло в ожидании.

— Два с половиной часа мозгополосканий от спонсора. Но решение всё-таки осталось за мной. Жаль отдавать права на эту постановку, но другие выставили куда более жёсткие условия. Жить можно. А ты как?

— Устал, — Мир выдохнул, прижимаясь к нему и начиная рисовать узоры на его груди. — На репетициях пока особо не дергают и за это спасибо. Ставим шоу, девочки шьют, а у меня нет еще как минимум двух моделей.

— Я бы помог с радостью, но у меня с ходьбой проблемы и спектакли накануне. — Макс с нежностью гладил его плечи. — А помнишь, мы когда-то были на всех премьерах? Я приходил к тебе, а ты ко мне.

— Конечно, помню. Я и сейчас хожу на все твои спектакли. Подожди… — Мир немного отстранился. — Уж не хочешь ли ты сказать, что на показ не приедешь?

— Буду стараться. На крайний случай — прилечу на день, — виновато глянул на него Макс. — Иногда я просто ненавижу свою работу… Когда она вынуждает быть далеко от тебя.

— Я попрошу отца отпустить тебя, — Мир расстроено свернулся в комочек в углу дивана. — Макс, пожалуйста…

— Хорошо иметь папу — худрука театра, — усмехнулся Макс, потянув его к себе. — Выбирайся из своего эмо-угла, сердце моё, не надо вешать нос. Я ещё не знаю, буду я здесь нужен или нет. Может, я смогу с тобой поехать на всё время. Как получится.

— «Как получится…» — буркнул Мир, но притянуть себя позволил. — Ты меня до инфаркта когда-нибудь доведешь.

— Я тебя?! — весело возмутился Макс. — Нееет, это ты меня доведёшь до нервного тика. Мне как рассказали, как ты бушевал в студии и покрошил всю свою коллекцию, я не знал за что хвататься. Чудо моё… я люблю тебя.

— У тебя везде свои шпионы? — Мир неосознанно напрягся. — И что еще они тебе сказали?

Улыбка медленно сползла с лица Макса.

— Мир?.. прости… ничего… просто что ты был расстроен и всё… Извини…

Мир тихо застонал и рванулся к нему, крепко обнимая.

— Это ты меня прости… Прости. Все хорошо. Просто… я слишком дергаюсь в последнее время, — коснулся губ, лаская поцелуем. — Улыбнись для меня. Я так люблю, когда ты мне улыбаешься.

Улыбка получилась вымученной, будто эта пара фраз выбила из него всю весёлость начисто.

— Ничего, всё будет хорошо, светлый мой, всё будет хорошо. Всё у нас получится. Обязательно.

— Макс… — беззвучно выдохнул Мир. — Максим… Я люблю тебя, люблю. Без тебя меня не будет, понимаешь? Но… я слишком много прошу, да? Эгоист… Я просто эгоист…

— Я тоже люблю тебя, светлый, — Макс зажмурился, пытаясь не выпустить вдруг закипевшие слёзы. — Просто иногда мне начинает казаться, что ты отдаляешься. Что я больше тебе не нужен. Вот и всё. А я так боюсь… боюсь стать ненужным тебе.

По сердцу Мира полоснуло острой болью. Сегодня же… Он позвонит Петру сегодня же и все это закончит. Весь этот бред прекратится.

— Нужен. Нужен, родной. Ты всегда, слышишь, всегда мне нужен. Ты… моя жизнь, моя половинка.

— Я люблю тебя, Мир… без тебя меня нет…

…Мир выключил воду, потянулся за полотенцем, коснулся мягкой поверхности и замер, глядя на него, как зачарованный. «РБ» — вышитые серебром буквы встали перед глазами. А потом разбушевавшееся воображение ударило яркими картинками. Петр, придирчиво выбирающий полотенце, чтобы было большим и мягким… Вензель, чертов вензель… Тусклое холодное сияние серебра и тепло… Столько любви в этих двух буквах…

Мир вздохнул и заставил себя встряхнуться. Вернул полотенце на место и, выйдя из ванной, поднялся в спальню. Макс уже спал, уткнувшись носом в его подушку, и Миру только и осталось, что юркнуть под одеяло и прижаться к нему.

— Любимый мой… — он лежал и смотрел на родное лицо, на мельчайшие морщинки, ласкал взглядом острые ресницы и обветренные губы. Любимый. От нежности заходилось сердце, но внутри разливалась тоска. Если бы можно было все вернуть обратно… Мир прикусил губу и невесомо провел кончиком пальца по его щеке. Любит. Он любит. Но теперь в его сердце есть еще кто-то. Как? Почему? Как он позволил, чтобы это случилось? Мир зажмурился и уткнулся носом в плечо Макса. Он не выживет без него. Но не сможет… Не сможет сказать Петру «нет». Его любовь нужна Миру. НУЖНА.

========== Часть 7 ==========

11.

Они с Миром прилетели рано утром. Заполнили документы, вышли к встречающим. Их беспрестанно фотографировали и постоянно дёргали с дурацкими вопросами. Хотелось зашиться куда-нибудь подальше, но приходилось улыбаться, улыбаться, улыбаться…

Хотелось спрятаться, забиться в номер, обнять тонкого, сильного и страстного мужчину, и любить, любить его, но он идёт вперёд, раздавая реверансы.

…они виделись урывками, не позволяя себе ничего лишнего. Мимолётные касания и взгляды. И сцена, где говорили не они сами, где за них говорили герои, выдавая самые тайные, самые скрытые чувства и эмоции. Лорд Генри, влюблённый в Дориана Грея. Лорд Генри, отравивший его своими речами. Лорд Генри, убивающий в Дориане всё человеческое своей философией. Пётр Страхов, безумец, готовый на всё ради украденного поцелуя.

Они больше не виделись у него дома. Не было времени ни на что. Даже накануне отлёта, вернувшись по домам после репетиции, они успели только взять чемоданы, и спали уже в самолёте, привалившись друг к другу.

Мир забросил вещи в номер и сразу унёсся смотреть сцену и декорации. И плевать, что пять утра. И плевать, что даже душ принять не успел. Важнее успеть всё сделать там.

Короткий поцелуй вместо утреннего кофе. Мутный трёхчасовой сон. Упакованный в ресторане завтрак на двоих, такси, театр моды… Замученный Бикбаев, прикорнувший на жёсткой тахте в уголке примерочной-гримёрной…

Безумные три дня до показа. Вырванные из жизни три дня.

Мир метался по комнате, как лев по клетке. Макс приземлился час назад и с минуты на минуту должен быть здесь. А еще через час начнется показ. И свободных мест в зале не будет. То интервью в «Американском подиуме» подогрело интерес к его персоне, а появление Макса на фестивале в его костюме — только добавило интереса. И от этого показа… Черт, так много зависит от этого показа!

Мир рыкнул и сорвался с места. Визажисты, парикмахеры… Макс, где Макс?!

Тот появился получасом позже. Пробился мимо охраны, нацепив на шею пропуск, отмахнулся от какого-то истерящего ассистента. Мир метался по огромному помещению и, казалось, был всюду. Возле моделей, возле стилистов, он даже сдёргивал с вешалок комплекты, перевешивал их в нужном порядке и подшивал вытачку на парне, который умудрился резко похудеть.

Поймать мечущегося возлюбленного удалось только тогда, когда тот подскочил к кулеру и набрал стаканчик воды.

— Бедный мой…

Мир замер на миг и обмяк, словно из него разом ушли все силы. Отставил стакан в сторону и прижался к нему, обнимая и прячась в его руках. Боже, как хорошо… Тепло, спокойно…

— Макс… ты здесь. Ты наконец здесь…

— Всё будет хорошо, светлый, всё хорошо, слышишь? Тут только о тебе и говорят. Умный, красивый, молодой совсем и уже собственный дом моды и этот показ, — Макс погладил расслабленные плечи и улыбнулся. — Конечно я здесь.

— Спасибо, — Мир выдохнул и, вскинув взгляд через его плечо, замер. Петр…

Страхов замер в углу, глядя на них неотрывно. Будто прикипел взглядом. Потом вдруг резко тряхнул головой, отвернулся и пошел прочь, отдаваясь на милость визажистов. Присел в кресло, позволив раскрасить себя так, как того требовал образ, сделать укладку, прицепить на воротник рубашки затейливую цацку, сплетённую из цепочек.

Хорошо, что можно просто бездумно повиноваться приказам. Посмотри вверх, наклони голову, не двигайся…

Нет, плохо, потому что в голову лезут и лезут мысли, от которых избавиться никак не получается. Давай, Страхов, изобрази из себя тупую гору мышц, ты же актёр, что тебе стоит? Только стоит прикрыть глаза, позволяя девушке карандашом навести контур глаз, как перед мысленным взором встаёт другое лицо, не то, что отражается в зеркале. Мучительно закушенные губы, немой крик, широко распахнутые глаза и безумная страсть, плещущаяся в них…

Как же больно теперь видеть их вместе. Так больно…

Но это Макс. Макс — его семья. И Макса он любит.

А ты — только любовник. Человек, которого он скрывает и которому сакраментальное «люблю» не скажет никогда в жизни. Потому что ты просто нужен. Нужен. И всё равно, что эта, минувшая ночь, впрямь была лучшей в твоей жизни. Всё равно, что ты сам отдался ему, полностью, целиком, до донышка, что стонал под ним, что кричал, что умирал от сжигающего тебя огня… Он всё равно будет с Максом. Всегда с Максом. А твоя любовь никогда не будет ответной.

Пётр подавил судорожный вздох и дерзко улыбнулся девушке, закончившей макияж. Та вернула улыбку, профессионально, немного скупо. Она привыкла к красавцам и красавицам. Ей безразлично кто он. Она просто делает свою работу.

И надо бы всё закончить. У него нет права на ревность. Но видеть их вместе — нет сил. И расстаться… невозможно. Потому что без Мира жизни нет. Просто нет.

— Я же обещал постараться приехать, — шепнул Макс. — Как я мог пропустить настолько важное для тебя событие?..

— Спасибо, родной… — Мир, наплевав на всех, прижался к его губам. Оторвался, заглядывая в его глаза и улыбаясь чуть печально: — Люблю тебя… — сжал пальцы и словно растворился в толпе.

Макс тяжко вздохнул и вернулся в зал, который уже почти полностью был забит людьми. Репортёры, светский прайд, короли и королевы моды. И все они слетелись посмотреть на диковинку, молодого дизайнера из России, так стремительно взлетевшего на Олимп от кутюр.

Минуты до начала. Громкая музыка, гул голосов, вспышки камер, галдящие ведущие модных каналов…

Удачи, любимый…

Мир окинул взглядом уже готовых к выходу моделей, кивнул Роджеру, давая знать, что можно начинать, и подошел к стоящему в стороне Петру, ожидающего своего выхода. Улыбнулся одними глазами, расправляя складки на рубашке:

— Спасибо, что ты здесь… Я бы свихнулся за эти дни, если бы не ты.

Страхов сжал его руки.

— Спасибо скажешь, когда всё завершится и тебе станут петь дифирамбы. Вот тогда… Ну что, поехали, Ратмир Дмитриевич?

— Просто хочу, чтобы ты знал… Ты дорог мне. Ты очень мне дорог, — Мир улыбнулся, тряхнул волосами и снова исчез в толпе.

Макс зачарованно смотрел на моделей, дефилирующих по подиуму. Впрочем, даже не на них. Он почти никогда не приходил к Миру, когда тот работал. Это означало бы отвлечь любимого человека от второй великой его любви: творчества. Поэтому святая святых Бикбаева-младшего — его кабинет — оставался для Макса тайной за семью печатями.

Откровение…

Сидящие с обеих сторон именитые-маститые модельеры и журналисты тихо перешёптывались, комментируя действо, развернувшееся перед ними. Шёпотом, кто по-английски, кто по-итальянски, сзади доносился гортанный французский шелест. Макс особо не вслушивался, достаточно было просто услышать восторженные нотки и проскальзывающие обрывки фраз: прекрасное решение… это открытие!.. какой талантливый мальчик…

А потом он услышал ЭТО. Пожилая француженка, растянув сморщенные напомаженные губы в подобии улыбки, протянула:

— Какое яркое признание в любви!..

Макс зажмурился, чувствуя, как подкатывает к горлу тяжёлый липкий ком. Стоило только присмотреться… чуть внимательнее посмотреть на всё это, на цвета, на типаж моделей… Смуглые высокие темноглазые брюнеты и голубоглазые блондины. А потом на подиум ступил Пётр… и прошёл мимо, улыбаясь, как большой сытый кот. И было что-то в нём, чего не было раньше. Может, неуловимо изменился взгляд, может походка… Мир увидел его таким. Таким он для Мира и остался. Таким Мир показывал его остальным…

Макс закусил губу, запрещая себе верить. Отказываясь верить в то, что видел. Вот она, Муза его любимого человека, оборачивается, одаривает зрителей жарким взглядом и уходит, несгибаемый, гордый, победитель… Этого не может быть… не может… они только коллеги, партнёры по сцене… Они только работают вместе…

Он зажмурился, давя в себе беззвучный стон. Глубоко внутри резануло, больно, страшно. Пробки… задержки на работе… упавшие манекены и углы столов… Ночёвки на работе, усталость дома — вот они, прошли мимо и скрылись за полотнищем с вензелем «РБ».

Прощание? Вот этот приезд? Вот эта коллекция — светлое и тёмное? Пастельные тона для голубоглазых блондинов и страстные, сочные контрасты для брюнетов?..

А вокруг так же щёлкают затворы камер, сверкают фотовспышки, гудят зрители… Вокруг — богема, фэшн-боги, только вот ему здесь места нет. Никогда не было.

С чего он решил, что будет нужен и дальше?.. Прошла любовь. За десять лет он изучен до последней чёрточки. Конец сказке…

Финал… Модели в два ряда выстраиваются на подиуме. Блондины с одной стороны, брюнеты — с другой, и выходит ОН, виновник торжества, сияющий, чуть бледный… А Пётр, его Муза, вручает ему огромный букет цветов, под аплодисменты всего зала. И обнимает. Так нежно. Так жарко… Губами коснувшись шеи словно ненароком.

Макс осторожно поднялся с места и, скользнув за спины журналистов, последний раз обернулся. Мир лучился, сиял, светился безудержным счастьем и ему рукоплескало Монте-Карло.

— Прощай… Прощай, Мирка…

…он вылетел первым же рейсом. И пусть он был транзитным, он летел домой. Вот только дома его уже никто не ждал…

***

…Мир бежал залитыми светом коридорами аэропорта, расталкивая людей, и умолял всех богов остановить время. Десять минут… Ему нужно всего десять минут! Поздно… Самолет исчез в облаках. Словно надеясь, что он вернется, Мир, не сводя глаз со свинцового неба, набрал номер отца. И когда тот отозвался, почти закричал в трубку:

— Он догадался, пап! Он обо всем догадался! Пап… его нельзя оставлять одного…

— Успокойся, маленький… Успокойся… Всё будет хорошо, — горячо шептал в трубку Дима. — Не пори горячку, милый… Мы что-нибудь придумаем, прошу тебя, только не делай глупостей…

Мир застонал отчаянно и зажмурился, пытаясь взять себя в руки.

— Пожалуйста… Просто не оставляйте его одного…

Длинные гудки…

Страхов был трезв. И одет. И только на столике у кровати стояла непочатая бутылка дорогущего коньяка, а рубашка была расстегнута на груди. Он шагнул в сторону, пропуская Мира в номер, и захлопнул дверь, а потом осторожно обнял его, точно боясь, что тот оттолкнёт, наорёт, прогонит к чертям.

— Он улетел, да?

— Да. Я не успел, — Мир с тихим стоном уткнулся лицом в его шею. — Мне страшно, Пьер… Мне так страшно… Я не смогу объяснить ему то, чего не понимаю сам. А он меня не простит…

— Хочешь, я сам к нему пойду? — тихо спросил Пётр, поглаживая его плечи и напряжённую спину. — Я всё объясню. Я буду с тобой столько, сколько скажешь, а потом уйду, если нужно. Я не хочу, чтобы тебе было плохо, Мир.

— Ты… Нет, Пьер. Я… люблю тебя. Может, не так, как ты хочешь, не так, как Макса, но люблю. Я не знаю, как это возможно. Я с ума от этого схожу! Но я не хочу потерять еще и тебя.

— Не сходи, не нужно… — Пётр легонько встряхнул его и посмотрел в глаза. — Мир, это случилось и я… благодарен тебе за твою любовь…

Обнимать Мира было счастьем, чувствовать, как быстро и отчаянно бьется его сердце. Но так больно осознавать, что ему плохо, ведь вторая его половинка…

— Он не оставит тебя, не сможет. Ведь он тебя любит. Слышишь? Он тебя любит.

— Я надеюсь только на это, — с отчаянным выдохом произнес Мир. — Спасибо тебе… Спасибо.

12.

— Влад, — Дима вошёл в кабинет тихо, и, обняв Соколовского со спины, вздохнул. — Нам нужно поговорить. У нас большая проблема. У нас… А вернее у наших с тобой младших.

Сколько лет прошло, но он всё ещё иногда поверить не мог, что Влад с ним, что рядом, что по-прежнему любит. И лишь иногда душу сковывал ужас: что бы с ними было, не пересекись однажды судьбы их сыновей.

— Что случилось? — Влад оторвал взгляд от бумаг и поднял голову. Потерся щекой о руку Димы и застыл, внутренне собираясь.

— Долгая история, — Бикбаев-старший отстранился и присел на краешек его рабочего стола. Рассказывать Дима умел. Красиво и с юмором, лаконично и по делу, если было нужно. Но здесь… Как объяснить, что творится в глубинах бикбаевской души? Тем более, как объяснить, что на самом деле причиняет настоящую боль? Он вздохнул и начал рассказывать. Совсем так же, как говорил Мир. Без прикрас, не оправдывая, но и не сожалея, глядя прямо в глаза самому любимому человеку.

— И, я так понимаю, Макс просто понял… он умный мальчик и тонко чувствующий. Мир иногда совершенно не умеет прятать эмоции. А в творчестве чувства и эмоции… ты сам знаешь… Макс улетел. И сейчас как раз возвращается в Москву.

Влад медленно опустил голову, поджимая губы. Мир, Ратмир… что же ты наделал, ребенок…

— Я встречу его, — он отодвинул от себя бумаги и встал. Быстро собрался, а спустя полчаса ехал в аэропорт.

Полёта и приземления Макс не заметил. Просто не ощутил, целиком и полностью погружённый в собственные мысли. Что делать? Что ему теперь делать? Внутри было пусто и звонко, будто не стряслось всё это несколько часов назад.

Шасси мягко коснулось бетонной полосы, и спустя всего десять минут он уже ехал в автобусе к терминалу. Ещё полчаса очереди, быстрый досмотр, он прилетел налегке, багаж забирать не нужно. Ручная кладь и он сам. Домой не хотелось. Да и есть ли у него теперь дом? В сущности — нет. Нужно заехать, собрать кое-какие вещи, а пару дней можно перебиться и в гостинице… Не забыть накормить Киса. Или лучше отправить его к родителям…

Мысли, мысли…

Потом — снять квартиру, а там видно будет. Может махнуть куда-нибудь в Украину. Или в Прибалтику… там тоже есть театры, а он достаточно известен, чтобы не сидеть без дела.

Но всё-таки… за что?..

Влад заметил его, как только Макс вышел из дверей аэропорта. Бледный, осунувшийся. И, судя по поджатым губам, уже на что-то решившийся. Влад грустно улыбнулся. Ребенок. Все еще ребенок. Голубоглазое солнышко… С силой проведя ладонью по лицу, словно стирая с него не нужные эмоции, он оторвался от капота машины, и мягко скользнул в толпу. Осторожно, но крепко сжал плечо сына:

— Привет.

Макс вздрогнул. Перевёл на него потерянный взгляд. Долгий миг смотрел в родные глаза, немного усталые и всё-всё понимающие, а потом крепко обнял. Как когда-то, а далёком детстве, лицом уткнувшись в отцову шею, всем телом содрогаясь в беззвучных рыданиях.

— За что?.. — тихо стонал он. — За что он так… со мной… Что я сделал… не так?..

И отчего-то сомнений в том, что отец знает ВСЁ — не возникало. Он просто знает. Он — отец. Папа. Непоколебимый, уверенный, сильный. Их скала… Кто, как не он подскажет, утешит, поможет?

— Я ему больше не нужен… Не нужен… — Он мучительно-долго вздохнул и усилием заставил себя выпрямиться. — Пусть не боится… я не наделаю глупостей… мешать не стану… я сегодня же съеду. Сниму номер на пару дней, потом квартиру подыщу…

— Дурак ты мой… — Влад почти нежно провел по его волосам. — Глупый, влюбленный мой мальчик… Пойдем, — он крепко сжал его руку, так, чтобы у Макса и сомнений не возникло в том, что он сможет удрать, и повел за собой. Ребенок. Сколько бы ему ни было лет, для него он все равно будет ребенком. Мальчишкой с голубыми глазенками.

Машина и дорога в полной тишине. Не домой — на дачу. Туда, где никого, кроме них не будет. Где от каждой пылинки веет теплом, родным теплом.

Ворота, двор, крыльцо, уютный диван. Влад усадил на него сына и накинул на плечи теплый, пушистый плед. Опустился рядом, притягивая к себе и запуская пальцы в его волосы.

— Ребенок… Я понимаю тебя. Знаю, как это больно. Знаю. Но эта боль — ничто на самом деле…

Макс прижался к отцу, зажмурившись. Они давно в последний раз сидели так, вдвоём, чтобы никого рядом. Всегда были Дима или Мир… Или они оба… семья…

— Я знаю, КАК тебе больно сейчас, но если ты оттолкнешь его, не дашь Миру шанс, разлука будет в сотни, тысячи раз больнее. Поверь мне. Просто поверь мне. Это будет не жизнь. Это медленная агония. Да ты и сам это видел, — Влад улыбнулся светло, солнечно. — Между мной и Димой много чего было, но сейчас я счастлив. Просто и безоговорочно счастлив. Перетерпел, переболел. Миру сейчас тоже больно. И страшно. Он любит тебя. Дай ему шанс сказать это прежде, чем принимать решение, объяснить что-то. Ошибка обойдется вам слишком дорого. Малыш… Я не хочу, чтобы ты также как я, двадцать лет сходил с ума без него. Дай ему шанс. Это все, что я прошу.

— Я уже схожу с ума, пап, — выдохнул Макс. — Просто… Это Пётр. Понимаешь… Это не кто-то тебе совсем незнакомый, абстрактный любовник твоего любимого человека… Это Пётр, который признавался в любви МНЕ, который… мой лучший друг, предатель… Я всегда боялся, что однажды стану ненужным… и вся эта слава — она… я просто пытаюсь убедить себя… самоутвердиться, а я хочу только быть нужным ему…

— На свете не найдешь двух таких не похожих людей, как ты и Петр, — Влад спрятал улыбку в уголках губ. — Жизнь не стоит на месте, люди меняются. Но как бы Петр не изменился, он не стал бы делать это назло тебе. Да и Мир не позволил бы этому случиться, будь это так. Ты нужен ему, родной. Загляни в его глаза, и ты сам это поймешь.

— Я не могу, пап… не могу… не сейчас… — Макс сжался в комок, спрятав лицо в коленях. — Я не могу его видеть сейчас. Пожалуйста… можно я пока здесь останусь?.. только ради бога, пап, ничего не говори ему…

— Я… понимаю, — Влад отвел глаза, пряча боль. — Оставайся. Я скажу ему, что ты не хочешь его видеть, — он немного помолчал, а потом вдруг сказал: — Может, тебе стоит поговорить с Петром? Дай ему в морду, напейтесь только вдоем. Пусть он расскажет, зачем это нужно ЕМУ. Станет легче…

— Может быть… может быть я даже не убью его…

А в памяти вспыхнуло, загорелось, отравляя то самое: гуляй где хочешь… спи с кем хочешь, только всегда возвращайся ко мне, блудный кот… И он возвращался, возвращался как и обещал. Но почему настолько больно?

Пётр — лучший любовник, чем он? Да, однозначно. Просто у Страхова-младшего опыта было куда как больше, чем у него. Когда появился Мир остальные стали не интересны и не нужны.

— Решать тебе… — Влад вздохнул, мягко касаясь губами его лба. — Просто прошу тебя… не делай ошибок.

— Я не могу ничего обещать, пап, — тихим надтреснутым голосом сказал Макс. — Что бы я сейчас не сказал — это будет почти ложь. Мне нужно время… Мне нужно время…

***

Мир появился на пороге отцовского дома спустя сутки. Бледный до синевы, с огромными, почти черными кругами под глазами, он застыл на пороге, глядя на открывшего дверь Влада. Пару долгих минут они смотрели друг на друга, а потом Влад просто притянул его к себе, крепко обнимая. Без слов, без упреков. Мир вцепился в него, как утопающий за соломинку, уткнулся лицом в плечо и тихо-тихо застонал…

— Скажите, что с ним все в порядке… это все, что мне надо…

— С ним все в порядке, — Влад перебирал длинные пряди. — Я разговаривал с ним. Дай ему время. Просто дай время. Он должен это пережить. А потом вы поговорите, и примете решение.

— Спасибо, — Мир отстранился, пряча глаза.

— Все у вас будет хорошо, ребенок, — Влад улыбнулся одними уголками губ. — Иди, ты, наверное, и дома еще не был.

— Мой дом там, где Макс, — он болезненно улыбнулся и сбежал с крыльца, а через минут огни его машины растворились в вечерних сумерках.

***

Пётр был дома. И явно его ждал. Просто потому, что без слов и без оправданий отступил в сторону. Размениваться на слова не стал и Макс. Коротко, без замаха ударил, мгновенно рассадив о твердокаменную челюсть Страхова костяшки пальцев. Да, он был ниже, да, несколько тоньше Петра, что совершенно не отменяло его умения драться, приобретённого, может быть, слишком рано. Если о твоей семье пишут в таблоидах, если тебя самого называют кто гадким утёнком, а кто и горбуном из Нотр-дама, другого выхода, кроме как силой постоять за себя попросту не существовало.

Пётр рухнул на пол, ошалело потряс головой и стёр тыльной стороной руки кровь с разбитых губ. Тяжело поднялся на ноги, вскинув чуть мутный взгляд чёрных глаз на бывшего приятеля. И снова рухнул, сваленный ещё одним ударом.

— Полегчало? — криво усмехнулся он, глядя на Макса снизу вверх.

— Сука ты… — выдохнул Макс бесцветно, захлопнув за собой дверь. — Оставь его… Ты же знаешь, что он единственный, кто мне нужен… Это потому что я не спал с тобой, да?.. Решил мне красиво показать, что всё равно не позволишь нам вместе быть?..

— Я люблю его, — Пётр снова встал, придерживаясь за стену. У Макса тяжёлая рука. Когда несколько лет жизни ходишь исключительно хватаясь за любую опору, волей-неволей заработаешь себе богатырские плечи и сильные руки. Да и не пожалел его Макс. Не за что.

— Да что ты? — интонации не поменялись ни капли, только голубые глаза потемнели почти до черноты. — И меня ты любишь? Любвеобильный…

— Нет, — качнул Пётр и застонал от нахлынувшего головокружения. Как минимум сотрясение.

— Нет, — красивые губы Макса исказила вымученная улыбка. — И давно НЕТ? М?..

— Давно, — Пётр не боялся. Он не пытался даже защититься. Он просто стоял и смотрел, чуть покачиваясь, опираясь рукой о стену.

— Ты отнял у меня единственный мой смысл, Пётр… — Макс отвернулся и, открыв дверь, шагнул прочь.

— Не отнял, — бросил ему в спину Страхов. — Он никогда не полюбит меня так, как любит тебя. И никогда со мной не будет.

— Я не хочу ни видеть тебя, ни знать… никогда…

***

Мир тряхнул головой, и длинная челка легла на глаз. Он раздраженно сдул ее, а потом отвел за ухо. Ничего, он привыкнет. Как и к коротким теперь волосам и к тому, что с сегодняшнего дня модельера Ратмира Бикбаева больше не существует. Осталась чистая формальность: сообщить об этом всему остальному миру.

В дверь коротко стукнули, и Мир нехотя отвернулся от зеркала. Кто там еще?..

— Войдите, — голос был спокойным и глухим. Последний месяц он всегда был таким. Пустым.

Пётр вошёл, аккуратно прикрыв за собою дверь, замер у порога, прислонился плечом к откосу, точно твёрдо вознамерился никуда собеседника не выпускать, покуда не будут расставлены все точки над «i». Чуть усталый взгляд скользнул по истончившейся фигуре. Мир… изменился. И не сказать в лучшую сторону или худшую. Просто изменился. По-прежнему тонкий, по-прежнему красивый, он, кажется, стал ещё красивее, утончённее… Только теперь в его красоту вплелась нотка тоски и невысказанной, невыкричанной боли.

— Не делай этого, — тихо сказал Страхов, рассматривая его. Наконец, налюбовавшись, оторвался от двери и медленно подошёл к нему. С нежностью погладил чёткую скулу, глядя в глаза. Такие отстранённые. Такие спокойные, как два омута.

Пётр закусил нижнюю губу, привычно уже коснувшись кончиком языка небольшого шрама. Макс… не пощадил никого из них. Только разбитые в кровь губы зажили. А души кровоточат до сих пор.

Взгляд Мира смягчился, стал виноватым и почти нежным. Выкинув на мгновение все мысли из головы, он качнулся вперед, целуя его губы. Не жалея. Просто лаская, нежа только-только зажившую ранку.

— Я не могу, Пьер. Я больше не хочу этим заниматься. И не буду. Все закончилось. Спасибо, что все еще со мной…

— Глупый любимый мой человек, — улыбнулся Пётр, обнимая его. — Это твой дар. Это твоё призвание. Сколько народу выстроилось в очереди за твоими творениями. Ничего ещё не закончилось, а я буду с тобой при любых раскладах, если ты, конечно, в монастырь не соберёшься… меня туда не возьмут, слишком грешен…

— Как оказалось, мой дар работал только, пока Макс был со мной, — на этот раз улыбка Мира была больше похожа на гримасу треснувшей маски. — Я просто хочу уйти. Хочу, чтобы обо мне все забыли. — Еще один осторожный поцелуй и Мир отошел. — Я виноват во всем сам. В том, что позволил этому случиться, в том, что струсил, не смог объяснить… Когда все пошло не так? Когда просто хороший секс стал чем-то большим? Что я упустил?

— Это ты так думаешь, — вздохнул Страхов. — Ты бываешь весьма убедителен. Особенно когда тебе плохо, и если убеждаешь самого себя. Но ты упустил то же, что и я. Я ведь тоже не знаю, когда ты стал мне не просто нужен, а необходим как воздух… Послушай, посоветуйся с отцом, он мудрый человек, они оба мудрые. Не бросай всё. Пожалуйста.

— Нет, — жестко, почти резко ответил Мир, вскидывая голову, и прядка снова упала на лицо. — Это моя жизнь. А если она не нужна тому единственному человеку, ради которого я жил, то… я буду делать с ней все что захочу. И мне плевать, что будет дальше.

Пётр дёрнулся, как от пощёчины. Улыбнулся через силу. Ну вот и расставили всё по местам. И на сей раз — окончательно. Потянувшись, он мягко заправил за ухо выбившуюся прядь, и сдержанно кивнул. Это было… больно. Ещё больнее чем-то, что отколол Макс, придя к нему домой. Просто Макс был прошлым. А Мир — настоящим. Стремительно утекающим сквозь пальцы настоящим.

— Хорошо, как скажешь, — Пётр мягко коснулся губами его лба и, не оборачиваясь, вышел из осиротевшего кабинета.

Только отъехав достаточно далеко от офиса Мира, он заставил себя ещё раз набрать почти позабытый номер. Макс вызов принял. То ли давно и прочно забыл его номер, то ли просто удалил и, глядя на высветившиеся цифры, не смог вспомнить, кто же это звонит.

— Он собирается закрыть дом моды и объявить об этом на послезавтрашней пресс-конференции. Тебе плевать на меня, но на него, я надеюсь, тебе не плевать. Он губит себя. Из-за того, что считает, будто он совсем тебе больше не нужен. И не перебивай меня, Соколовский. Заткнись и слушай. Я ухожу. Совсем ухожу. И делаю это ради него. Потому что люблю его. Но он любит ТЕБЯ. И ты будешь полным кретином, если не остановишь его. Всё. Счастливо оставаться.

Пётр сбросил звонок и зажмурился.

Почему в жизни всё так… херово?

13.

Мир отстучал сообщение Петру, который упорно отказывался отвечать на звонки и, отбросив телефон в сторону, рухнул плашмя на постель. Провел ладонью по белью и свернулся в клубок, давя внутри стон. Белое поле, алые маки… Ничего не изменилось. Здесь, в квартирке, где они когда начали жить, все было так же, как когда-то. Десять лет назад. Огромный диван в гостиной, зеркала в спальне, забытый магнит на холодильнике…

Они были здесь счастливы. Когда-то… Когда в их мире было только они двое. Кто виноват? Все? Или виноватых нет? Есть. Он сам, сам во всем виноват. Позволил себе… что? Стать самим собой? Пойти на поводу у своих желаний? Нет. Будь это просто секс, он сумел бы признаться Максу и тот… поворчал бы, поколотил стену, но не ушел. Простил. А он… позволил перерасти этому в нечто большее. Позволил Петру влюбиться. Позволил собственному сердцу решить что он, Страхов, тоже нужен ему.

Мир резко выпрямился и судорожно вдохнул. Показалось, что он задыхается, что воздух вдруг исчез. Вскинулся, хватаясь за горло, и рухнул обратно на постель, когда живительный газ достиг легких. Снова свернулся в клубок и закрыл глаза, вжимаясь лицом в подушку. Больно… Макс… ну где же ты…

Макс с чувством выматерился. Дом был пуст. Совсем пуст. Отключен был даже холодильник и, судя по тяжёлому спёртому воздуху – кондиционер. Мира здесь не было со дня прилёта. Кис всё это время тусил у родителей. Вернувшись в машину, он какое-то время просто сидел, глядя на алеющее небо. Завтра будет ветрено.

Чертыхнувшись, он снова завёл мотор и рванул по старому адресу, в ту самую квартиру, в которой они прожили самые первые, счастливые и беззаботные три года. Естественно, больше ему податься некуда. В противном случае, Пётр предупредил бы, что Мир… у него.

Он уже давно сменил старого «мерина» на более удобную новую модель. Но отчего-то снова кольнуло в груди. Вот так же он возвращался тогда, с жутким похмельем, чтобы сказать, как любит. Чтобы просить прощения.

Он жил? Нет, просто существовал, пытался жить без него. Простить ли? Нет, ведь Мир… был с Петром. А значит, Макс ему больше не нужен и любовь Страхова заменит ему всё. Выходит, нет?..

Парадное, пятый этаж, знакомая до малейшей царапинки в обивке дверь. У него есть ключи, но он просто звонит в неработающий звонок. Потому что права войти, как хозяину, у него нет. Или может есть?.. Может, именно этого в нём не осталось? Решимости покорять, как когда-то? Решимости сказать: «Я тебя люблю» когда все и вся вокруг против?

Он достал ключи и вошёл. Сам.

Неслышно обошёл квартиру. Кухню, гостиную… тихо скользнул в спальню. Дверь даже не скрипнула. Вот он. Бледный. Осунувшийся. Длинные блондинистые локоны сменились радикально-короткой стрижкой. Говорят, стрижкой при тяжёлых стрессах отчаявшиеся заменяют самоубийство.

Злости нет. Только боль плещется глубоко в душе. Боль и страх. По-прежнему страх. Что исправить ничего нельзя. Что он всё-таки опоздал. Макс прилёг на постель и, крепко прижав его к себе, зарылся носом в стриженный затылок, вдыхая такой родной запах.

- Что же ты творишь…

Мир вздрогнул, напрягся, а потом обмяк, зажмурившись. Макс… Он здесь. Он рядом… В груди словно что-то взорвалось и испуганными птицами полетели, заторопились слова. Невысказанное отчаяние, невыплаканная боль и огромная, как мир вина.

- Прости… Прости, Макс… - глаза жгло даже под закрытыми веками. – Я люблю тебя, ты мне так нужен. Всегда был нужен. Меня нет без тебя. Я не живу без тебя, не существую, - он сжимался все сильнее и больше всего на свете сейчас боялся открыть глаза. – Ты… Я не могу без тебя. Прости…

- Я люблю тебя, светлый… - выдохнул Макс. – Не понимаю, особенно сейчас, но люблю. Жизнь без тебя – не жизнь… Но что же ты творишь, хороший мой… Мы вместе и так дров наломали, а ты собираешься дрова в щепки перемолоть… Я не оставлю тебя. Прости, я… так боялся, что стал тебе совсем не нужен…

- Не понимаешь… - эхом выдохнул Мир, поворачиваясь к нему. – Я сам себя не понимаю. Я… столько всего натворил, любимый мой, - он робко, боясь, что его оттолкнут, провел ладонью по щеке. – Любимый. ЛЮ-БИ-МЫЙ. А ОН им не был и не будет никогда. Ты – мой день, мое солнце, нежность моя. А он… огонь, страсть, боль, которая мне нужна. Макс… но только без тебя я не выживу. Меня не станет, если ты уйдешь, не простишь. Только рядом с тобой мне тепло.

- Я не могу причинять тебе боль… - Может, всё дело в памяти? В том, как много лет назад ему приходилось вытаскивать Мира, теряющегося в роли? ТОГДА ему нужна была эта боль. Тогда у них и выхода другого не было. – Не могу, светлый мой… - Макс нежно коснулся его губ поцелуем и шепнул как когда-то давно: - Делай что хочешь, будь с кем пожелаешь, мой блудный кот… только всегда, слышишь? Всегда возвращайся ко мне… я слишком тебя люблю…

В ответ Мир вжался лицом в его ладонь, пряча горячие, долгожданные слезы.

- Люблю тебя… Люблю!

========== Эпилог ==========

Комментарий к Эпилог

Эпилог, но не конец. “Последнюю точку” смотрим дальше.

Эпилог

Пётр ещё раз оглядел кавардак, воцарившийся в гардеробе. Вроде бы всё сложил, и в то же время… куда девать все эти шмотки — не известно. И вроде не так долго в Москве пробыл, а гляди ж, сколько всего скопилось. Отдельно лежали несколько вещей. Три пары брюк, две футболки, рубашка, пояс… всё с логотипом «РБ». Оставить. Забыть. Иначе будет только больнее.

Мир звонил. Каждый день. Сыпал сообщениями. Но Пётр молчал. Потому что стоит только ответить и всё завертится по-новой. А он дал слово Максу. Хотя, прежде всего, себе.

В дверь настойчиво позвонили, и Страхов, тяжело вздохнув ещё раз, побрёл открывать.

— Убегаешь? — Мир, стоявший на пороге, шагнул вперед, не давая Петру и шанса остановить его. Оглядел сложенные вещи, закусил губу, а потом обернулся. — Не надо, не уезжай. Ты действительно мне нужен, — улыбка коснулась губ. — Я знаю, что я эгоист. Но мне нужна твоя любовь. Без нее я не буду целым.

— Я обещал, — Пётр прикрыл за ним дверь и прошёл в комнату. — Если я останусь, он… всё равно для него я на всю оставшуюся — враг. А для тебя… ты всё расставил по местам тогда, — он устало опустился на краешек заваленной вещами постели. — Я слишком люблю тебя, чтобы оставаться мальчиком на пару ночей от случая к случаю.

— Дурак, — выдохнул Мир, подходя к нему вплотную. — Ты стал частью моей жизни. Необходимой мне частью. Я не знаю, как все это будет дальше, но я не хочу тебя терять. А Макс… он понял, принял. Пьер… Я не буду ничего тебе обещать. Но не уезжай. Пожалуйста, — Мир склонился к нему, приникая к губам. — Пожалуйста.

Пётр собрал в горсть его короткие волосы, а потом, обняв, рывком опрокинул на постель, подминая под себя, наплевав на разбросанную одежду, часть из которой была плодом работы Мира.

— Я хочу тебя каждую секунду. Я вижу тебя в лицах других. Ты моё наваждение, Мир… и мне больно от того, что он… не важно, Мир, забудь… Мне, правда, лучше уйти, пока мы не натворили ещё бОльших бед.

— Самый большой мой страх уже случился. И закончился, — Мир улыбнулся, лаская кончиками пальцев его искаженное лицо. Словно пытался стереть с него боль. — Как мне уговорить тебя? У меня слишком мало дорогих мне людей. Не лишай меня себя.

— Я хотел бы ненавидеть тебя, Бикбаев, а ещё лучше никогда-никогда не знать, — Пётр прижался губами к его губам со всё той же жадностью, с тем же жаром, с которых всё началось так давно и недавно. — Но я люблю тебя. Просто люблю.

— Тогда люби меня. Просто люби. Как можешь, как хочешь, как умеешь. Люби.

— Люблю, — выдохнул Пётр, понимая, что решение в очередной раз изменилось кардинально, а бронь билетов придётся отменить. Но… немного позже, возможно…

***

Мир, словно не веря тому, что вернулся домой, захлопнул за собой дверь и прошел в дом. Разулся и, наскоро смыв с себя дневную пыль, прошлепал по полу коридора и замер перед дверью в спальню. Тонкая полоска света на полу… Не спит. Ждет? Мир на мгновение зажмурился и, давя зарождающийся страх, повернул ручку. После того, как он уехал от Петра, выставившего его за порог, предварительно дав обещание, что не будет пытаться сбежать, Мир навестил пап. И пять минут на «чайку попить» затянулись почти на три часа смеха и разговоров серьезных и не очень. И когда Мир спохватился, часы показывали уже начало одиннадцатого ночи.

— Извини, я заговорился с папами, — Мир виновато улыбнулся и тут же скользнул под одеяло. — Они передавали тебе привет, — помолчал немного, а потом, потянувшись вперед, коснулся губами его плеча. — Люблю тебя…

Макс закрыл книгу, отложив её на прикроватный столик и, чуть сдвинув в сторону приоткрывшего один глаз Киса, легонько поцеловал любимого. Любимого, вернувшегося домой. К нему.

— Я тоже люблю тебя, светлый… Спасибо, что ты есть у меня…

Это не КОНЕЦ, смотрим следующую часть.

========== Последняя точка ==========

Мир стоял у окна и нервно курил. Мял сигарету тонкими длинными пальцами, скупо улыбался, глядя на то, как словно впавшие в детство отцы играют в снежки во дворе. Их смех звенел в морозном воздухе, глаза сияли от такого простого, но такого огромного и светлого счастья. И пусть обоим уже далеко за сорок, сейчас, среди наметенных за день сугробов резвились двое мальчишек, влюбленных друг в друга до одури. Озябшие пальцы, побледневшие от мороза улыбчивые губы согревали дыханием и легкими поцелуями.

Мир докурил сигарету, отправил ее в пепельницу и, прикрыв глаза, уперся лбом в холодное стекло окна. В родительском доме всегда тепло. А вот в его собственном… Не холодно, нет. Просто… сквозняк. Дует по ногам, ласкает спину и плечи. И с этим нужно что-то делать. Мир знает, что именно. Но решится на это не так-то просто. Хотя… виной больше, виной меньше — какая уже ТЕПЕРЬ разница? Он сделал звонок полчаса назад. А сейчас нужно просто заставить себя выйти из этого дома, сесть в машину и проехать пару десятков километров. А потом…

…Он выскользнул из дома незаметно. Оставляя за спиной счастливый смех, почти бегом добрался до машины, нырнул в салон и, запрещая себе думать, рванул автомобиль с места…

…Касаться его было больно. Чувствовать ЕГО касания — невыносимо. Но Мир, как мазохист, снова и снова ластился, как большой кот, подставляясь под жаркие губы и наглые ласки. Волной подавался навстречу каждому движения внутри себя, словно пытаясь впечатать в свое тело это ощущение близости.

А потом, когда все закончилось, он сел на разворошенной постели, вытянул из пачки сигарету и выдохнул:

— Что держит тебя здесь, Пьер? В этой стране, в этом городе?

Страхов повернулся на бок и чуть заметно нахмурился. Губы дрогнули, но растянулись в тонкой улыбке, а в следующий момент Пьер уже выбрался из постели и, набросив на себя черный шелковый халат, сел в кресло.

Бокал коньяка и сигарета. И пристальный взгляд. Но не на Мира, а в окно, на заснеженный город, расчерченный черными нитками дорог.

— Ты лучше, чем кто бы то ни был, знаешь ответ на этот вопрос, мой грешный. Или… вернее будет сказать «не мой»?

Мир опустил ресницы, чуть сильнее сжимая сигарету. Он так и думал… Черт, от этого еще больнее.

— Я больше не могу быть с тобой, Пьер. Хочу, но не могу, — он подтянул ноги и обнял руками колени, зло усмехнувшись. — Я слабак и тряпка, раз позволил всему этому случиться, но, пожалуй, надо ставить точку. Знаешь, чем вы с ним похожи? У вас в глазах одинаковая боль. И причина — я. Пьер, я не могу так больше. Ты нужен мне, ты очень мне нужен, но я не выживу без него.

— Кого ты пытаешься обмануть, грешный? М?.. — выгнул бровь Пьер. В его глазах действительно плеснула боль. И скрылась за ресницами. Тогда, кажется, так давно, когда он сам пытался уйти, вырвать из души и сердца любовь к этому человеку, Мир не позволил ему сбежать. Его взгляд, его руки, его губы будто приковали Страхова к нему. Это не могло длиться вечно. Да. Кажется, это судьба, уходить и пытаться все забыть. Чтобы жить, а не выживать, медленно умирая от смертельной раны глубоко внутри. — Ты просто наигрался. Удовлетворил свою маленькую потребность, и на самом деле просто устал. Окей, свободен.

Серые глаза полыхнули. Мир встал с кровати, медленно подошел к расположившемуся в кресле мужчине и влепил сильную пощечину.

— Не смей, — почти прорычал он. — Я никогда не играл с тобой. И мне нужен был ТЫ. Ты и сейчас нужен. Но, похоже, это ты играл со мной все это время.

— Ми-и-ир, — протянул Петр, глядя ему в лицо. — Ну что ты как маленький, а? Ну трахались мы с тобой, ну обоим хорошо было, ну зачем этот драматизм теперь?

На щеке расцвел алый след ладони. Больно. Только физическая боль то, что творилось у него внутри, перебить все равно не сможет, сколько не избивай.

— Мог бы и по телефону сообщить, а так пришлось через весь город тащиться.

Мир вдруг хмыкнул и подался вперед, втираясь телом между его бедер.

— Хорошо играешь, Страхов. Только забываешь, что я всю жизнь прожил рядом с актерами. Маска циника подходит тебе идеально, признаю, — он склонился ниже, приникая к ярким губам, и шепнул:

— Прости. Прости меня, Пьер. Мы никогда не будем друзьями с тобой. Ты постараешься забыть меня, я знаю. А вот я даже пытаться не буду. Ты вернул мне меня самого. Спасибо.

— Уходи, Бикбаев. Я ненавижу долгие прощания, прощальные ночи и прощальные поцелуи. Это пошло и отдает дешевым пафосом. Поэтому просто уходи. Ты все решил, а я знал, что рано или поздно это случится, — Страхов мягко, но непреклонно удержал его, не позволяя длиться поцелую.

Год назад он купил билет с открытой датой. Осталось совсем немного: бросить в сумку вещи, закрыть дверь и сесть в самолет. И больше никогда сюда не возвращаться. Даже на день. Даже на час.

— Я уйду, когда сам посчитаю нужным, — в голосе Мира прорезался металл. — И мне плевать, насколько пафосными ты сочтешь мои слова. Если бы ты был мне безразличен, я бы ограничился смс-кой. А теперь просто не дергайся, — Мир всегда был сильным, по-настоящему сильным. И Петр удержать его не смог. Мир качнулся вперед и впился, буквально вгрызся в его губы. Без нежности, без ласки. Сильно, жестко, словно пытаясь стереть их контур. И закончил поцелуй также внезапно, как и начал. Отстранился, выпрямился, отошел и принялся одеваться. Ему больше нечего сказать. Хотя, нет, есть. Но Петр слушать его не будет. Что ж, тем хуже для него, Мира. Ему хотелось бы, чтобы Пьер простил его. Не сейчас. Когда-нибудь. Но, похоже, придется жить с этим всю оставшуюся жизнь. Но он сам заслужил это, так что винить можно только себя.

Джинсы, рубашка, пояс… Рука потянулась к широкому браслету на прикроватной тумбочке и замерла в воздухе. Пара секунд колебания, и Мир сгреб совсем другую вещь. Массивное кольцо, которое принадлежало Петру. И плевать на все.

— Спасибо за все, — голос был ровен и уже почти прохладен. — Можешь ненавидеть меня, но я рад, что ты был в моей жизни.

Выдержать. И не сломаться под взглядом.

И все-таки, сколько не пытайся — Мира забыть невозможно. Это выше человеческих сил. Выше воли. Выше желания. Можно сколько угодно убеждать себя в том, что с глаз долой — из сердца вон. Не будет этого. Просто не будет.

Мир снова станет светиться на модных показах, жизнь вернется в привычное русло, но как забыть эти ночи и дни? Как? Никто не сравнится с ним. Никто и никогда. Потому что место в сердце занято. Им. Навсегда.

— Прощай. — Слово горчит на губах. Но лучше нацепить улыбку, чем показать настоящую боль. Пусть Мир считает, что он ненавидит его, пусть думает, что не простит никогда в жизни. Пусть так. Чем будет знать, что любим. До последнего вздоха любим.

— Прощай, — только выдох в ответ. И взгляд — виноватый, нежный, запоминающий, страстный. — Прощай… — шаги, стук двери, сквозняк, тишина…

…Дома было тихо. Ни телевизора, ни музыки, ни шума воды в душе. Макса нет. Задержался на работе. Опять. Мир поднялся по лестнице, не включая свет, зашел в их спальню и рухнул на кровать, обнимая и вжимаясь лицом в подушку. Она пахла Максом. Его шампунем, его теплом, им самим. Да, он все сделал правильно. Правильно. Но сердце болит, до стонов болит. Где же ты, мой солнечный? Я так хочу, чтобы ты обнял меня…

Макс появился минут через пятнадцать. Просто на первом этаже открылась дверь, просто разнеслись по дому шаги и негромкий эмоциональный голос в очередной раз послал по известному адресу кого-то, кто посмел сказать что-то нелицеприятное о каком-то спектакле.

Он, конечно, сбросил пальто на диване в холле и там же разулся, чтобы быстро взбежать по ступенькам. В комнату пахнуло морозной свежестью вечера.

— Привет, — Макс опустился на постель рядом с ним и обнял, прижавшись холодной щекой к его щеке. — Мне тебя сегодня так не хватало…

Мир коротко застонал и, развернувшись, вжался в него, обнимая так, что у Макса на мгновение перехватило дыхание.

— Прости. Мне надо было закончить одно дело, — Мир зажмурился, кусая губы. Глаза нещадно пекло, в уголках глаз собралась соленая влага, и он тихо-тихо всхлипнул, наконец отпуская себя. — Теперь я только твой, родной. Только. Твой. Прости меня за боль.

— Я люблю тебя, светлый мой, — Макс сжимал его в объятиях, губами нежно снимая горько-соленые слезинки. Больно. Да. Но именно эта боль и доказывала им обоим раз за разом, что они живы и что их чувство тоже живо. — Я очень, очень тебя люблю. Слышишь? Все хорошо, Мир, нежный мой, все хорошо.

Мир судорожно вздохнул, а потом зашептал быстро-быстро в целующие губы. Так, словно боялся, что Макс его остановит.

— В нашем мире снова только ты и я, Макс. Обещаю… Обещаю, слышишь, что никто и никогда не встанет между нами. Меня нет без тебя, просто нет. Макс, люблю тебя. Только… Будь рядом, будь со мной. Не забывай, просто держи за руку — это все, что мне нужно, чтобы быть счастливым.

— Ты единственный в моей жизни, слышишь? И мне больше никто не нужен. И никогда не был нужен. Только ты, — Макс нежно гладил его волосы, вдыхая такой родной, такой тонкий его запах. Его мужчина. Смысл его жизни. Сколько лет прошло, но на других смотреть как не хотелось, так и не хочется. — Ты и я.

— Только ты. Только я, — пальцы вплелись в светлые мягкие прядки, губы коснулись губ сначала робко, почти невинно, а потом поцелуй стал сильным, яростным. Они снова заявляли права друг на друга.

«Ты мой и ничей больше…»

«Я твой и ничей больше…»

«Я твой и пусть весь мир катится к черту!»

«Ты мой и это не изменить».

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org