Автор : Тойн Саймон
Название книги: Соломон Крид. Искупление
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/toin-saimon/solomon-krid-iskuplenie

Саймон Тойн

Соломон Крид

_Искупление_

Simon Toyne

SOLOMON CREED

The Searcher

Copyright © Simon Toyne, 2015

All rights reserved

© Д. Могилевцев, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Бетси

I

Я знаю, что ничего не знаю.

Сократ

1

Начало начал – дорога. Я иду по ней.

    Я не помню, кто я, откуда и как попал сюда. Здесь лишь я, дорога

        и обожженное небо

            повсюду,

                а под ним – я.

Во мне клокочет тревога, ноги двигаются словно сами собой, толкая вперед, сквозь горячий воздух, будто знают нечто неизвестное мне. Я хочу приказать им остановиться, но даже и в помраченном состоянии понимаю: со своими ногами разговаривают лишь безумцы. А я не безумен. Я в это верю.

Я гляжу на мерцающую ленту асфальта, бегущую по склонам пологих холмов. Края дороги дрожат и изгибаются, искаженные раскаленным воздухом пустыни. Оттого дорога кажется миражом, а мой путь – неопределенным, обманчивым. Я ощущаю тревогу. Здесь предстоит сделать нечто важное. Затем я и явился сюда. Но что – не помню.

Я пытаюсь дышать медленно, выудив откуда-то из памяти знание: медленные вдохи-выдохи успокаивают. Заодно пытаюсь уловить запахи. Различаю вонь битумной смолы, выступившей на сломанных ветках креозотовых кустов, слащавый смрад упавшего и гниющего плода сагуаро, кислый запах цветущей агавы. Все очень отчетливо, ясно, понятно и недвусмысленно – за каждым распознанным и наименованным запахом ворох информации: латинское название растения, лекарственные свойства, народные названия, ядовитость или съедобность. То же самое происходит, когда я гляжу по сторонам. Все замеченное тут же обрушивает в мозг лавину названий и фактов. Голова гудит. Кажется, я знаю все – за исключением самого себя. Я не знаю, где я. Не знаю, почему я здесь. Не знаю даже своего имени.

Ветер толкает в спину, приносит новый запах, превращающий тревогу в страх. Я чувствую маслянистый, кислый дым, и с ним приходит невнятная мысль: за моей спиной на дороге – ужас. Нужно бежать. Спасаться.

И я бегу, не осмеливаясь оглянуться. Жесткий горячий асфальт больно бьет по ступням. Я гляжу вниз и вижу свои босые ноги. Они мелькают, отталкиваясь от дороги. На ярком солнце покрывающая их кожа сияет белизной. Поднимаю руку – то же самое. Кожа так ярко сверкает на солнце, что режет глаз и приходится прищуриваться. Я чувствую, как моя кожа краснеет под свирепым солнцем. Нужно поскорее уйти от пустыни, солнца и ужаса за спиной. Концентрируюсь на холме впереди. Кажется, если я достигну его, то окажусь в безопасности, а мой путь станет ясней и понятней.

Ветер крепчает, несет дым. Запах его укрывает все остальные ядовитым одеялом. Пот сочится по рубашке, проникает в темно-серую ткань пиджака. Я мог бы снять его, стало бы не так жарко, но толстая материя защищает от обжигающего солнца. Потому лишь поднимаю воротник и продолжаю бежать. Шаг за шагом – вперед и дальше, – и, будто отбивая ритм, спрашиваю снова и снова: «Кто я? Где я? Почему?» Постепенно в пустоте сознания начинает оформляться нечто. Ответ. Имя.

– Джеймс Коронадо! – выдыхаю я.

Но смысл сказанного ускользает, а в левом плече вспыхивает боль.

Собственный тихий голос кажется мне незнакомым и странным, зато теперь я знаю имя. «Джеймс Коронадо, Джеймс Коронадо…» – повторяю я в надежде, что оно потащит за собой все остальные воспоминания. Но чем больше я повторяю, тем менее близким кажется имя. В конце концов уверяюсь: оно не мое. Имя шелухой выпадает из головы, однако остается некая связь – будто я пообещал что-то носителю имени и должен сдержать слово.

Я достиг вершины холма, и передо мной открылся новый кусок пустыни. Вдали виднеется дорожный указатель, за ним темной кляксой у подножия рыжих гор – город.

Приставляю руку к глазам, чтобы прочитать слова на указателе. Но слишком далеко. Мешает дрожащий от зноя воздух. Далеко, у края города, на дороге заметно движение.

Машины.

Едут сюда. На крышах мигают синие и красные огни. Вой сирен мешается с ревом ветра, несущего гарь. Я ощущаю себя пойманным меж двух страхов. Смотрю направо, прикидывая, не лучше ли свернуть в пустыню, и тут откуда-то из дикой дали приплывает новый запах, кажущийся самым близким и знакомым. Это вонь чего-то умершего и гниющего, лежащего вдали от взглядов, обожженного солнцем, протухшего, карамельно-приторного – словно предчувствие ожидающей меня участи, если сверну с дороги.

Сирены впереди, смерть по сторонам и сзади.

Что делать?

Нужно узнать, что за спиной. Я поворачиваюсь и вижу мир, объятый пламенем.

Посреди дороги лежит разбитый пылающий самолет. Крылья торчат, словно их расправила исполинская огненная тварь. Вокруг – кольцо огня. Оно стремительно расширяется. Пламя скачет от растения к растению, лижет бока гигантских сагуаро. Их отростки – будто воздетые руки; мякоть лопается и шипит от закипающего внутри сока, взрывается, испуская струи пара.

Зрелище поразительное. Величественное. Жуткое.

Сирены громче, рев пламени все сильней. Одно крыло самолета кренится, падает, оставляя в воздухе огненный след, наполняя все вокруг мучительным визгом раздираемого металла. Потом глухо бьется оземь и выбрасывает волну пламени – раскаленное щупальце, тянущееся вдоль дороги ко мне, жаждущее схватить, притянуть обратно.

Я отшатываюсь, круто разворачиваюсь.

И бегу.

2

Мэр Эрнест Кэссиди оторвал взгляд от пыльной сухой могилы и глянул поверх собравшейся толпы. Наверное, они тоже не столько услышали, сколько ощутили всем телом прокатившийся за спиной могучий грохот. Несколько склоненных в молитве голов повернулось, чтобы глянуть на простиравшуюся далеко внизу пустыню.

Кладбище находилось высоко над долиной, на террасе, врезанной в склон хребта Чинчука, подковой охватывавшего город. Из долины веяло жаром, топорщило черные одежды скорбящих, скребло песком по обветренным надгробным доскам, с лаконичной жесткостью зафиксировавших историю насильственного рождения города:

_Кучер. Убит апачами. 1881_

_Чайна Мае Линг. Самоубийство. 1880_

_Сьюзан Гоатер. Убита. 1884_

_Мальчик. Возраст 11 месяцев. Брошен умирать. 1882_

Сегодня к списку смертей добавилось новое имя, и почти весь город отложил утренние дела, чтобы посетить первые за шестьдесят лет похороны на историческом кладбище. Жест вежливости – наименьшее, что можно было сделать в данных обстоятельствах. Но этот жест определил будущее города столь же точно и неумолимо, как и в конце девятнадцатого века, когда кладбище впервые приняло убитых, повешенных, оскальпированных и проклятых.

Грохот утих, толпа вернулась к молитве. Мэр Кэссиди, надевший по случаю похорон пасторскую шляпу, бросил в могилу пригоршню песка. Песчинки забарабанили по крышке простого старомодного соснового гроба. Отметив про себя, что жест вышел отличный, мэр продолжил речь.

– Ибо прах ты, – проговорил он низким, с нотками печали и суровости голосом, какой приберегал специально для подобных случаев, – и в прах возвратишься. Аминь.

Толпа забормотала: «Аминь, аминь». Затем потянулась минута тишины, заполненная посвистом ветра. Мэр глянул искоса на вдову, стоявшую на краю могилы, словно самоубийца на крыше. На солнце глаза и волосы женщины сияли чернотой мрачнее и глубже, чем развеваемые ветром траурные одежды пришедших на похороны. Какой юной и прекрасной казалась она, погруженная в горе. Мэр знал, как сильно она любила мужа, и оттого ее трагедия казалась еще страшней. Но молодость смягчит горечь потери. Есть время, чтобы начать все сначала. Уехать из города… Она бездетна, и в том милость судьбы: женщину ничто не держит, и сердце ее не сожмется от боли, когда случайный взгляд откроет в лице ребенка черты ушедшего навсегда любимого. Да, иногда бездетность – благо. Иногда.

Толпа заколыхалась – сквозь нее проталкивался, продвигаясь к выходу, шеф полиции. Он был уже в шляпе, венчавшей коротко стриженную, тронутою сединой голову. Проследив за ней взглядом, мэр Кэссиди увидел причину.

С главной дороги, ведущей от города, поднимался столб черного дыма. И это была не буря и не предвестие скорого дождя. Надвигалось что-то гораздо более страшное.

3

Шеф полиции Морган покинул кладбище так быстро, как только смог. Не бежал только потому, что не хотел забросать песком и пылью траурные наряды спешивших к своим машинам горожан. Услышав грохот, он сразу понял: это не гроза. Звук будто вернул в то время, когда Морган носил другую форму и видел, как орудийные стволы выбрасывают огонь, посылая снаряды в город, находившийся посреди другой пустыни. Это был звук чего-то очень большого, ударившегося оземь, – и у полицейского сразу пересохло во рту.

Набирая скорость на спуске, он нажал кнопку на руле и включил рацию:

– Говорит Морган. Еду на север по Элдридж, направляюсь к возможному пожару в трех милях от города. Кто готов выехать?

Джип подпрыгнул, взвизгнул шинами, выкатываясь с кладбищенской дороги на трассу. Сквозь треск статики пробился голос диспетчера Роллинса:

– Шеф, слышу вас. Нам позвонила Элли с ранчо Такера. Говорит, слышала взрыв на юго-востоке. На связи пять единиц: две пожарные машины, патрульная машина с трассы, «скорая» из округа и еще одна из Кинга. Всего шесть, включая вас.

Морган глянул в зеркало заднего вида на отсветы мигалок, затем снова вперед – туда, где слишком быстро рос дымный столб.

– Мало.

– Почему?

– Ну, я еще не на месте, но слишком уж быстро и высоко поднимается дым, – ответил Морган, продолжая смотреть на клубящуюся черноту впереди. – Там что-то очень жарко горит. Наверное, бензин. И взрыв был.

– Да, я слышал.

– Прямо в офисе?

– Да, сэр. И почувствовал, – отрапортовал Роллинс.

Хм, диспетчер был милей дальше от взрыва, чем Морган. Неплохо грохнуло.

– А оттуда видно? – спросил он.

Слушая треск статики, Морган представил, как диспетчер откидывается в кресле, чтобы заглянуть в узкое окно.

– Да, точно.

– Ну, оно идет к вам, так что надо шевелиться. Позвони на аэродром, пусть поднимают пожарный самолет. Нужно задавить очаг, пока пожар не разросся.

– Шеф, уже делаю!

Отключившись, Морган наклонился вперед, разглядывая дым, который поднялся уже на несколько сот футов и продолжал ползти вверх. Очаг находился совсем близко. Каждый раз, когда машина взлетала на гребень очередного холма, среди темных клубов на земле виднелось пламя. Морган настолько сконцентрировался на огне, желая хорошенько рассмотреть его и подтвердить свою догадку, что заметил бегущего посреди дороги человека, только когда приблизился почти вплотную.

Движимый внезапным страхом, Морган отреагировал инстинктивно: резко выкрутил руль вправо, сжался, ожидая глухого удара. Но его не последовало. Морган крутанул руль влево. Задние колеса поехали по мягкой земле на краю насыпи, джип накренился. Морган ударил по тормозам, затем надавил газ, желая задержаться на кромке асфальта, но машина уже поехала боком, колеса проворачивались, выбрасывая фонтаны песка. Морган снова ударил по тормозам и вцепился в руль, пытаясь развернуть джип. Тот внезапно встал, уткнувшись в куст, и Морган ударился головой о боковое стекло.

Секунду он сидел неподвижно, не выпуская руля из рук, слушая суматошное биение сердца. Оно казалось громче, чем рев огня в пустыне, чем стук песка о ветровое стекло. Окатив джип песком, мимо промчалась первая пожарная машина. Салон заполнился треском статики:

– Шеф? Вы здесь, шеф?

Он вздохнул, нажал кнопку:

– Да, Роллинс, я здесь.

– Как оно выглядит?

Мимо с грохотом промчалась вторая пожарная машина. Морган проводил ее взглядом до стены пламени с черным силуэтом самолета в центре.

– Выглядит, будто весь мир к чертям.

Когда Морган снова посмотрел на дорогу, то с удивлением отметил, что бегун еще там и даже встает на ноги. Выглядел он крайне необычно: абсолютно белая кожа и того же оттенка волосы.

Трасса была построена на старой караванной дороге, и Морган слышал множество историй о водившихся здесь привидениях. Сам он ничего такого не видел, но проезжавший народ видывал всякое. В особенности по ночам, когда холод молотом обрушивался на землю и клочья тумана плыли сквозь свет фар, подстегивая воображение людей. Рассказывали о лошадях-призраках и даже целых повозках, движущихся в футе над землей.

– Шеф? Вы еще на связи?

Морган заставил себя отвлечься, хотя по-прежнему не сводил глаз со странного чужака:

– Да, на связи. Что насчет самолетов?

– Один с аэродрома уже в пути, возможны еще два из Таксона. Тормозят немного, но я поддаю жару. Если получат разрешение, будут здесь через двадцать минут.

Морган кивнул, но ничего не ответил. Через двадцать минут площадь пожара удвоится, а скорее – утроится. Вой нескольких сирен стал ближе. Город выслал все имеющееся, но этого слишком мало.

– Вызывай все и всех, – приказал Морган. – Нужны заставы на подъездах к городу. Я не хочу, чтобы кто-нибудь въехал в этот бардак. Нужны противопожарные заграждения. Все, у кого есть машина и лопата, пусть отложат дела и соберутся у дорожного знака на въезде в город – если хотят, чтобы к вечеру город еще существовал.

Отключившись, Морган покопался в кармане в поисках мобильника, нашел номер, открыл редактор текста и трясущимися пальцами набрал:

«Все сделано. Похороны окончены досрочно. Нашел что-нибудь?»

Он отослал сообщение и снова глянул на незнакомца. Тот смотрел на пожар со странным выражением на лице. Морган сфотографировал белокожего на телефон. На фото человек будто светился на фоне песка – точно как на картинках из книг или на сайтах, посвященных привидениям. Однако те казались фальшивками. Этот же, взаправдашний, отчетливо живой, глядел на разбившийся самолет глазами цвета бледно-серого камня. Глядел в огонь.

Телефон пискнул. Пришел ответ: «Ничего. Сейчас ухожу».

Черт подери! Сегодня все вразнос. Хоть бы что хорошее.

Морган схватил шляпу и открыл дверцу, впуская рев огня и пустынный зной. Бледный незнакомец развернулся и побежал.

4

Я гляжу в огонь и чувствую, как он глядит в меня. Но так не должно быть. Я уверен. Ветер воет, ревет, вихрится вокруг, словно мир корчится от боли.

Первая машина встала рядом с огнем, люди побежали к нему, вытягивая из машинного чрева шланг, словно кишки из животного, приносимого в жертву богу огня. Люди кажутся такими крохотными, а пламя – огромным. Ветер раздувает его, оно с ревом катится вперед, к людям. Ко мне. Во мне вспыхивает страх, я поворачиваюсь, чтобы бежать, и нос к носу сталкиваюсь с женщиной в темно-синей форме. В глазах – сочувствие.

– Сэр, с вами все в порядке? – спрашивает она.

Я хочу обнять ее и хочу, чтобы она обняла меня, но страх перед огнем и желание убежать от него слишком велики. Я уклоняюсь и бегу дальше – прямо в человека в точно такой же синей форме. Он хватает меня за руку, я пытаюсь вырваться, но не могу. Он очень силен, и это удивительно: я не привык считать себя слабым.

– Мне нужно отсюда уйти, – говорю я тихим, незнакомым мне самому голосом и оглядываюсь на огонь.

Ветер подгоняет его все ближе.

– Сэр, вы теперь в безопасности, – говорит мужчина с профессиональным спокойствием, отчего я тревожусь еще больше.

Как он может знать, что я в безопасности? Откуда ему это знать?

Я смотрю за его плечо, на город и дорожный знак перед ним, но вид загораживает припаркованная «скорая», и это тоже тревожно.

– Мне нужно уйти, – повторяю я, выдергивая руку и надеясь, что он поймет. – Думаю, этот огонь из-за меня.

Мужчина кивает, будто понимая, но я вижу, что ко мне уже тянется другая его рука. Хватаю ее, одновременно подсекая его ногу и поворачиваясь. Мужчина падает. Бросок для меня естествен, как дыхание, и безукоризнен, будто отрепетированное танцевальное па. Кажется, мышцы его выполнили сами. Я гляжу на ошарашенное лицо мужчины, читаю имя на его значке и говорю: «Простите, Лоуренс». Затем разворачиваюсь, чтобы бежать к городу, прочь от пожара, успеваю сделать шаг, но рука мужчины хватает мою ногу, сильные пальцы стальным кольцом отхватывают щиколотку.

Я едва не падаю, но удерживаюсь. Поднимаю ногу. Я не хочу бить этого Лоуренса, но ударю, если не удастся освободиться. От мысли, что моя твердая пятка врезается в нос, рвет кожу, выплескивает кровь, по телу словно бежит теплый ветер. Приятное чувство, но оно тревожит еще сильнее, чем знакомство с запахом смерти. Я пытаюсь сконцентрироваться на другом, подавить рефлекс, не дать ноге ударить, и в этот момент что-то большое и твердое врезается в меня, вырвав мою ногу из хватки.

Я падаю. Сильно ударяюсь головой об асфальт, и перед глазами вдруг становится бело. Ярость вспыхивает во мне. Я пытаюсь вырваться. На щеке – чье-то горячее дыхание: запах кислого кофе, гниль начинающегося кариеса. Повернув голову, вижу лицо придавившего меня полисмена.

– Полегче, – советует он, налегая всем весом, – мы всего лишь пытаемся помочь.

Но это неправда. Если бы хотели помочь, то отпустили бы.

Некая отстраненная часть моего сознания отмечает: я могу зубами изуродовать щеку или нос, грызть с такой свирепостью, что полицейский захочет избавиться от меня сильнее, чем я от него. Эта мысль одновременно ужасает, интригует и восхищает – ведь я и в самом деле могу высвободиться! Но что-то неосознаваемое, но важное удерживает.

В меня вцепляются новые руки, крепко прижимают к асфальту. В предплечье словно жалит большое насекомое. Женщина-медик сидит рядом на корточках и смотрит на воткнутый шприц.

– Нечестная игра, – пытаюсь выговорить я, но к последним слогам язык безнадежно заплетается.

Мир вокруг течет, и тело обмякает. Чья-то рука осторожно и бережно поддерживает мою голову. Я пытаюсь бороться с сонливостью, заставляю глаза оставаться открытыми. Вдалеке город, обрамленный дорогами и небом. Я хочу сказать им всем, что нужно торопиться, ведь огонь приближается, нужно спасаться, но язык не слушается. Поле зрения сужается, по краям – чернота, а в центре – уменьшающийся светлый круг, будто я падаю спиной вниз в глубокий колодец. Теперь я могу видеть за «скорой» указатель на въезде в город. С этого расстояния слова уже различимы, и я успеваю прочесть, прежде чем мои веки опустятся и мир зальет чернота:

Добро пожаловать

в ИСКУПЛЕНИЕ

5

Прислонившись к джипу, Малкэй смотрел на неровный ряд крыльев за оградой из сетки-рабицы. Малкэй видел Б-52 вьетнамских времен с тремя десятками отметок о боевых вылетах на фюзеляже; какой-то бомбардировщик Второй мировой; тяжелый, напоминавший кита транспортник; эскадрилью остроносых смертоносных реактивных истребителей с метками разных стран, включая «МиГ» с советской звездой на крыле и двумя меньшими под кокпитом, обозначавшими сбитых врагов.

За парадом военных самолетов в самое сердце кальдеры тянулась взлетная полоса. Над ней дрожал и корчился от жара воздух. К северу над чем-то мертвым либо умирающим кружились стервятники. Кроме них, в небе не было абсолютно ничего – ни облачка, хотя Малкэй недавно слышал гром. Да, тут бы не помешало малость дождя. Видит Бог, тут он по-настоящему нужен.

Малкэй глянул на часы.

Клиенты опаздывают.

Он пота чесалась голова, капли сочились меж волос, стекали по спине. Накопившийся за день пустынный зной давил тело. Малкэй стоял, прислонившись к большому серебристому «чироки» с тонированными стеклами, прохладными кожаными сиденьями и забойным кондиционером, выдающим прохладный свежий воздух ровно шестидесяти пяти градусов по Фаренгейту. Кондиционер работал вовсю. Его жужжание различалось даже на фоне рокочущего на холостом ходу мотора.

Но все равно лучше уж стоять снаружи, на жаре, чем сидеть в салоне с двумя кретинами, которых нужно ублажать, охранять и слушать.

– Эй, парень, как думаешь, сколько наци уложила вон та птичка?

– А сколько вьетнамских детишек сожгла вон та?

Такие вот глубокомысленные вопросы. Кретинам отчего-то взбрело в голову, что Малкэй – бывший военный. По логике их затуманенных, выжженных дурью мозгов, военное прошлое делало Малкэя специалистом по всем войнам мира и всему его оружию. Малкэй несколько раз говорил кретинам, что никогда не служил ни в одном виде вооруженных сил и потому знает о самолетах не больше кретинов, но те не отставали с идиотскими вопросами и фантазиями насчет убитых.

Малкэй снова посмотрел на часы.

Когда груз прибудет на место, можно будет уехать, принять долгий холодный душ и смыть впечатления дня. Рядом зажужжало. Открылось окно, и наружу хлынул восхитительно холодный воздух.

– Эй, и где тот самолет? – выговорил Хавьер, невысокого роста, но отличавшийся особой доставучестью кретин, дальний родственник Папы Тио, великого босса на мексиканской стороне.

– Не здесь, – ответил Малкэй.

– Ну не гони, скажи мне что-нибудь, чего я еще не знаю.

– Трудно определить, с чего начать.

– Что?

Малкэй отступил на шаг от джипа и потянулся так, что захрустели позвонки.

– Не беспокойся. Если что не так, мне пришлют сообщение.

Хавьер поразмышлял секунду, затем кивнул. Насколько представлял Малкэй, кретин, хотя и унаследовал крутые повадки босса, не имел и толики рассудка Папы Тио. К сожалению, Хавьер унаследовал также и внешность. Сочетание коренастости, жирной, в оспинах кожи и пухлых капризных губ делало его похожим на жабу, втиснутую в джинсы и футболку.

– Эй, да закрой окно, там же гребаная духовка! – подал голос Карлос, кретин номер два.

Насколько знал Малкэй, Карлос не был родственником босса, но, несомненно, стоял высоко в иерархии картеля, раз смог поехать за компанию с Хавьером.

– Я разговариваю! – огрызнулся тот. – Закрою, когда будет надо.

Малкэй отвернулся и посмотрел в пустое небо.

– Про какой самолет-то речь? Вроде этих надутых бомберов? О-о, то-то было бы круто, если на таких!

Малкэй не хотел отвечать, но про самолет случайно знал – описание включили в инструкции. К тому же чем дольше говоришь с Хавьером, тем дольше открыто окно, больше вытекает холодного воздуха и втекает горячего.

– «Бичкрафт».

– Что это?

– Наверное, старая модель, – пояснил Малкэй.

– Вроде мелкого реактивника?

– Думаю, он винтовой.

Хавьер выпятил губы, похожие на боксерскую перчатку, и покивал:

– Все равно – звучит круто. Когда мне пришлось перебираться, чапал через реку посреди ночи на задрипанном корыте.

– Но ведь перебрался?

– Ну, так, – подтвердил Хавьер.

– Это главное, – резюмировал, подаваясь вперед, Малкэй.

Над терриконом за дальней стороной аэропорта в небе появилось темное пятнышко.

– Не важно, как ты сумел, главное – ты здесь, – проговорил Малкэй.

Пятнышко потемнело и превратилось в колонну густого черного дыма. Издали донесся слабый отзвук сирен. Затем в кармане Малкэя зажужжал телефон.

6

Качнуло – и он проснулся. Разлепив веки, увидел низкий белый потолок, пакет с жидкостью, присоединенный к капельнице. Она напоминала свернувшуюся прозрачную змею, которая колыхалась в такт движению «скорой».

– Добро пожаловать в сознание! – Женщина-медик посветила в левый глаз.

Резкая боль. Он попытался заслониться рукой, но не смог даже двинуть ею. Посмотрел вниз, и сразу закружилась одурманенная химией голова. Толстые ремни из синего нейлона охватывали руки и тело, плотно прижимая к тележке.

– Это ради вашей безопасности, – как бы мимоходом заметила женщина.

Ясно. Ему ввели успокоительное, чтобы уложить на каталку и задвинуть в машину. Ремни гарантируют, что успокоительное не придется колоть снова.

Он ненавидел быть связанным и беспомощным. В памяти шевелилось что-то очень неприятное, болезненное, словно он когда-то уже был беспомощным и ни за что не хотел стать таким снова. Он сосредоточился на воспоминании, пытаясь выяснить его детали, но они упорно ускользали.

От тряски и запахов медицинской химии, заполнивших салон, стало дурно. Йод, сода, гидрохлорид налоксона, смешанные с потом, дымом и имитирующим кокос гадким синтетическим ароматизатором, вонь которого плывет из кабины водителя. Захотелось снова ощутить землю под ногами, ветер на лице. Освободиться, собраться с мыслями, вспомнить, зачем явился сюда. От этой мысли правое плечо снова вспыхнуло болью. Он коснулся пальцами ограждения. Оно звякнуло.

– Не могли бы вы ослабить ремни? – произнес он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и ровно. – Хотя бы настолько, чтобы я мог двинуть рукой?

Женщина закусила губу, потеребила тонкое ожерелье с надписью золотыми буквами «Глория».

– О’кей. Но поймите: чуть что – я снова вас отключу.

Она погрозила фонариком:

– И не мешайте мне работать.

Он кивнул. Глория выждала немного, чтобы показать, кто здесь хозяин, затем наклонилась и дернула за ремень сбоку. Сжимавшая руки нейлоновая лента ослабла, и он смог поскрести себе плечо.

– Прошу прощения, – сказала Глория, наклоняясь и светя фонариком в глаз. – Это был быстрейший способ утихомирить вас до того, как вы кого-нибудь бы покалечили.

Свет по-прежнему больно резал глаза, но он стерпел.

– Как ваше имя, сэр? – спросила Глория, посветив в другой глаз.

Она приблизилась настолько, что он почувствовал ее дыхание. Захотелось дотронуться, ощутить ее кожу. Не агрессивно, а нежно и бережно.

– Не помню, – ответил он. – Ничего не помню.

– Как насчет Соломона? – ответил за него мужской голос, писклявый, но с резкой металлической ноткой. – Соломон Крид? Звучит знакомо?

Глория наклонилась, чтобы сделать пометки в блокноте, и он увидел чуть не раздавившего его «джипом» полицейского. Тот сидел на тележке за Глорией.

– Соломон…

Имя показалось знакомым и удобным, словно хорошо разношенные привычные сапоги.

– Соломон Крид, – повторил он и вопросительно поглядел на копа, надеясь, что тот знает что-нибудь еще. – Вы меня знаете?

Тот покачал головой и показал тонкую книжечку:

– Лежала в вашем кармане с дарственной надписью некоему Соломону Криду. Думаю, это вы. Ваш пиджак тоже подписан этим именем.

Он кивком указал на серый пиджак, лежащий рядом на каталке:

– Вышито на этикетке золотыми нитками. Там и надпись по-французски.

«По-французски» коп выговорил так, словно выплюнул горькое.

Соломон внимательно посмотрел на книгу. Строгая, в тонах сепии фотография на обложке, выполненное старомодным угловатым шрифтом название:

ИСКУПЛЕНИЕ И БОГАТСТВО

СОЗДАНИЕ ГОРОДА

_Мемуары преподобного Джека «Кинга» Кэссиди,_

_основателя и первого горожанина_

Захотелось выхватить книгу у полицейского и рассмотреть как следует. Соломон не узнавал книги. Совсем ее не помнил. Вообще ничего. А ведь она могла дать подсказку. Как это злит. Бесит! И с какой стати коп лазил по карманам? Соломон стиснул кулаки.

– Итак, мистер Крид, есть у вас идеи насчет того, почему вы бежали от горящего самолета? – спросил полицейский.

– Я не помню.

Значок на груди копа информировал, что его носитель – глава местной полиции Гарт Б. Морган. Фамилия намекала на валлийские корни и объясняла, отчего кожа шефа розовая, веснушчатая и явно не приспособленная к местному климату – впрочем, как и кожа Соломона.

А какого черта здесь делает он сам?

– Думаете, вы летели на том самолете? – спросил Морган.

– Нет.

– Как же вы можете быть уверены, если ничего не помните? – Коп нахмурился.

Соломон посмотрел в заднее окно на горящий самолет. В голову хлынул поток новой информации, выкристаллизовавшийся в объяснение:

– Исходя из положения крыльев.

Морган глянул туда же, куда и Соломон. Одно крыло еще торчало почти вертикально посреди бушующего огня:

– А что крылья?

– По их расположению видно, что самолет врезался в землю на большой скорости. Пассажиров швырнуло назад, а не вперед. Причем со страшной силой. От столкновения с землей лопнули баки, загорелось топливо. Оно на открытом воздухе горит при температуре от пятисот до семисот градусов по Фаренгейту. Плоть обуглится и обвалится с костей за секунды. Принимая это во внимание, я прихожу к выводу, что не мог быть в самолете и, соответственно, сейчас разговаривать с вами.

Морган дернулся, будто его щелкнули по носу:

– Так откуда ж вы явились, если не из самолета?

– Я помню лишь дорогу и огонь, – ответил Соломон, потирая плечо.

Острая боль там сменилась зудящим нытьем.

– Позвольте взглянуть, – сказала Глория, выступая вперед и заслоняя шефа полиции.

Соломон принялся расстегивать пуговицы, глядя на свои пальцы, такие же белые, как и ткань рубашки.

– Раньше вы говорили, что пожар – из-за вас, – не отставал Морган. – Не могли бы вы пояснить?

Соломон вспомнил свой панический страх и необоримое желание убежать от огня.

– Я чувствую, что я и пожар как-то связаны. Но как – не помню. И не могу объяснить.

Он расстегнул манжеты, вынул руки из рукавов и заметил, что в машине вдруг повисла напряженная тишина.

Глория наклонилась, не сводя глаз с плеча Соломона. Морган тоже смотрел, чуть не выпучив глаза. Соломон проследил за их взглядами и обнаружил воспаленный, покрасневший источник постоянной боли.

– Что это? – прошептала Глория.

Соломон не знал ответа.

7

– Разбился? Что значит «разбился»?

«Чероки» несся, взбивая пыль. Сидевший за рулем Малкэй гнал, то и дело посматривая на быстро растущий на западе столб дыма.

– Знаешь, самолеты иногда разбиваются, – сказал Малкэй. – Они очень этим известны.

Хавьер замер, уставившись на дым. Его непристойно пухлые губы были раскрыты и мокры от слюны. Хавьер пытался уместить в голове случившееся. Карлос скорчился позади и отмалчивался, глядя мутно и потерянно. Малкэй понимал отчего. Папа Тио имел репутацию человека, любящего показать подчиненным, что бывает с напортачившими. Если груз погиб при аварии – а особенно ЭТОТ груз, – дерьмо полетит так, будто им выстрелили из пушки. Достанется всем. И Малкэю, и Карлосу. И даже губастому кузену в соседнем кресле.

– Не паниковать, – предупредил Малкэй, стараясь убедить не столько спутников, сколько себя. – Мы знаем всего лишь то, что разбился какой-то самолет. Мы не знаем, наш ли он. И насколько скверная авария.

– А по мне, так выглядит дерьмовее некуда, – проговорил Хавьер, не отрываясь от стремительно расширявшейся колонны дыма.

Малкэй так стискивал баранку, что заболели пальцы. Он заставил себя чуть разжать хватку, слегка отпустить газ.

– Ладно, выждем и посмотрим, что нам выпадет, – нарочито спокойным голосом произнес Малкэй. – Пока действуем по плану. Самолет не появился, потому перемещаемся в безопасное место, чтобы перегруппироваться, доложить и ожидать инструкций.

Здоровый инстинкт подсказывал Малкэю, что надо отъехать на несколько десятков миль, пристрелить пассажиров, вывалить их где-нибудь в пустыне и бежать как можно дальше, пока не началась погоня. Он знал, что для Папы Тио не важно, кто именно виновен в аварии самолета. Тио наверняка прикончит всех вовлеченных в дело. Папа Тио любил показать всем, что случается с неудачниками. Этим он печально знаменит. Так что прикончить Карлоса с Хавьером и дать деру – означает расписаться в собственной виновности. Тио будет искать, пока не отыщет. И не остановится никогда. Несмотря на достаточно приличный послужной список, Малкэй не любил убивать. И не любил прятаться и убегать. Он жил неплохой жизнью: с неплохим домом, парой разведенок с детишками и умеренными запросами. Разведенки не спрашивали, чем занимается любовник и откуда у него такие шрамы на теле. Конечно, по большому счету, все это мелочь и чепуха, но, когда светит расставаться с подобным существованием, терять его не хочется. Даже очень не хочется.

– Мы придерживаемся плана, – повторил Малкэй. – Кому не нравится, может валить из машины.

– Эй, пендехо, с каких это пор ты у нас начальник?

– С тех пор, как меня назначил Тио. Он сам позвонил и попросил принять груз. Не в службу, а в дружбу. А еще попросил прихватить вас двоих, и я, будучи остолопом, согласился. Если хочешь отвечать за все это сам – ради бога. Если не хочешь – заткни жирную пасть и дай мне спокойно подумать.

Хавьер надулся, будто обиженный подросток.

Теперь на западе виднелось пламя – стена вихрящегося пламени, бегущая по земле. Виднелись пожарные машины и «скорая помощь». Хорошо. Значит, полицейские заняты.

– Самолет! – закричал Хавьер, показывая пальцем назад.

Малкэй вздрогнул от нечаянной радости. А может, все обойдется? Может, время развернуть джип, принять груз, а потом, за холодным пивом, как следует посмеяться над страхами? И уцелеет незамысловатое, хорошо устроенное житье? Малкэй снял ногу с педали газа и повернулся, на несколько секунд оторвавшись от пустынной дороги. Увидев в небе над аэродромом разворачивающийся желтый самолет, он снова надавил на газ.

– Ты че творишь?! – выпалил Хавьер, глядя на Малкэя, будто на психа.

– Мы ждали не этот самолет, – ответил тот, чувствуя, как снова наваливается отчаяние. – Этот поднимается, а не садится. Наверное, тяжелый транспортник с MAFFS [1] на борту.

– MAFFS? Что за хрень?

– Про нее все время говорили по новостям, с тех пор как началась засуха. MAFFS используют для тушения пожаров.

Мерный рокот режущих воздух винтов прокатился прямо над головой, отозвался колотьем в груди. Хавьер снова по-детски надулся, откинулся на спинку сиденья, тряся головой, причмокивая.

– Эм-эй-эф-эф-эс, – выговорил он со смаком, будто худшее из известных ему ругательств. – А я ж говорил, что ты, засранец, из военных.

8

Кожа Соломона сияла в свете ламп, а метка на плече полыхала будто огонь. Красная, опухшая, длиной и толщиной с палец, с опухолями потоньше, идущими перпендикулярно сверху и снизу, так что общий контур напоминал букву «I».

– Похоже на клеймо для скотины, – заметил Морган, склонившись над лежащим, – или…

Он замолчал, не окончив фразы, и вытянул из кармана телефон. Глория осторожно потрогала кожу вокруг метки пальцами в перчатке:

– Вы помните, как получили это?

Соломон вспомнил сильное жжение, которое ощутил, впервые услышав имя Джеймс Коронадо, – будто в кожу вдавили раскаленное железо. Тогда тело прикрывали рубашка и пиджак, и казалось – жжение исходило изнутри.

– Нет, – ответил он, не желая делиться воспоминаниями с полицейским.

Глория промокнула воспаленную область пропитанной спиртом салфеткой.

– Мистер Крид, вы когда-нибудь посещали наш город? – спросил коп.

– Не думаю. – Соломон покачал головой.

– Уверены?

– Нет. А почему вы считаете, что я мог его посетить?

– Прежде всего – из-за креста у вас на шее. Помните хоть что-нибудь о том, откуда он у вас?

Соломон посмотрел вниз и впервые увидел крестик – безделушку на кожаном шнурке; взял его, покачал на ладони.

– Не могу вспомнить. – Он повертел вещицу так и эдак, надеясь, что ее вид разбудит память.

Крестик был сделан из старых гвоздей, сплетенных и скованных так, что острия торчали у основания креста. Тщательно, искусно сделанная вещица, хотя ее творец явно пытался замаскировать мастерство использованием бросового металла и отсутствием полировки.

– И почему эта штука наводит вас на мысль, что я раньше посещал город?

– Потому что это копия креста, стоящего в алтаре нашей церкви. А в вашем кармане – книга по истории города, которую, похоже, подарил вам кто-то из местных.

Значит, местный? Возможно, знающий белокожего человека по имени Соломон Крид и могущий сказать, кто он такой?

– А можно посмотреть?

Морган глянул с видом игрока в покер, пытающегося угадать карты соперника. Соломон ощутил закипающую злость. Так скверно лежать беспомощным! Тело напряглось, словно желая прыгнуть и выхватить книгу.

Нет – слишком далеко. А ноги еще затянуты нейлоновыми ремнями. Не успеть. А даже если и удастся, Глория тут же воткнет шприц и введет прежнее снадобье – скорее всего, пропофол, судя по тому, как быстро наступил эффект.

Пропофол… и откуда он знает это название?

Почему так легко приходит посторонняя информация, а о себе самом он не может вспомнить ничего? Почему на коже выжжена буква, обозначающая «я», но о том, кто этот «я», ничего не известно?

Соломон медленно и глубоко вдохнул.

Ответы. Он жаждал их даже больше, чем дать волю гневу. Ответы уймут злость и хоть как-то упорядочат бурлящий внутри хаос. Они наверняка в книжке, которую держит в руке Морган.

Полицейский задумчиво смотрел на книгу, видимо решая, отдавать ее или нет. Решил не отдавать. Просто развернул так, чтобы привязанный мог видеть. Книга была открыта на странице, предназначенной специально для дарственных надписей. Там значилось:

ПОДАРОК АМЕРИКАНСКОЙ ИСТОРИИ

Кому: _Соломону Криду_

От кого: _Джеймса Коронадо_

Когда Соломон прочитал имя «Джеймс Коронадо», в плече вспыхнула боль и снова пришло уже испытанное ранее ощущение – осознание долга перед человеком, которого не помнил, но кто наверняка знал Соломона Крида в достаточной мере, чтобы подарить книгу.

– Можете сказать хоть что-нибудь насчет того, откуда знаете Джима?

Ага, Джима – не Джеймса. Значит, Морган наверняка знаком с ним достаточно хорошо.

– Думаю, я здесь из-за него, – ответил Соломон.

В его голове оформилось новое подозрение.

Огонь – из-за него.

Но сам он здесь из-за Джеймса Коронадо.

– И как так? – склонив голову набок, спросил шеф полиции.

Соломон посмотрел в заднее окно на пожар вдалеке. Низко в голубом небе летел желтый самолет. Вот он достиг западного края пожара и выбросил из хвоста облако ярко-красного пара, прочертившего дым, оседающего наземь. Но черта пара иссякла, не дотянувшись и до середины огня. Недостаточно. Точнее, совсем мало. Огонь по-прежнему шел вперед – к Соломону Криду, к городу и ко всем, кто в нем находился. Опасность. Огромная пылающая опасность. Разрушение. И очищение. Как и сам Соломон.

И вот он – ответ.

– Думаю, я пришел, чтобы его спасти, – отворачиваясь от Моргана, произнес Соломон.

Теперь он знал, что это истинная цель его появления.

– Я здесь, чтобы спасти Джеймса Коронадо.

Лицо Моргана помрачнело, и взгляд не сулил ничего хорошего.

– Джеймс Коронадо мертв, – глядя сквозь боковое окно на горы, окаймлявшие город, равнодушно сообщил полицейский. – Мы похоронили его сегодня утром.

II

Лежащее позади и впереди – пустяк

по сравнению с тем, что таится внутри.

Ральф Уолдо Эмерсон

Выдержка из книги

ИСКУПЛЕНИЕ И БОГАТСТВО

СОЗДАНИЕ ГОРОДА

_Мемуары преподобного Джека «Кинга» Кэссиди, основателя и первого горожанина_

_(Родился 25 декабря 1841 года, умер 24 декабря 1927 года)_

Полагаю, на каждом нашедшем большое сокровище лежит проклятие: остаток жизни беспрерывно рассказывать о том, как именно это сокровище найдено. Потому переношу свою историю на бумагу, в надежде, что люди прочитают ее здесь и перестанут беспокоить меня расспросами, ибо я уже устал отвечать на них. Моя жизнь знала много темных полос, перед тем как богатство окрасило ее в цвет золота. Если бы я мог, то вернулся бы к прежней – обыкновенной и непримечательной. Но обратить содеянное невозможно. Звон не загнать обратно в колокол.

История того, как я обрел богатство, использовал его для постройки церкви и города, названного мною Искуплением, жестока и трагична, но в ней есть и Божественное. Ибо Он руководил мною, как руководит Он всем, и привел меня к сокровищу – не с картой либо компасом, но с Библией и крестом.

Первой пришла Библия. Ее передал мне умирающий священник, отец Дэймон О’Брайен, покинувший родную страну из-за угнетения и бед. Я познакомился с ним в Бэннэке, штат Монтана, куда святого отца завела, как и меня, весть о найденном золоте. Но ко времени нашего прибытия его залежи практически иссякли. Когда мы встретились, отец Дэймон был уже близок к смерти. А я терпел неудачу за неудачей, у меня кончались деньги, и я согласился на койку рядом с ним. Ее сдавали дешевле, потому что все боялись буйства обезумевшего священника, его лютого страха перед тенями, которых не мог видеть никто, кроме него. Отец Дэймон верил, что тени хотят украсть его Библию. Позднее он сказал мне по секрету, что эта Библия приведет ее хозяина к сокровищу, которое должно употребить на строительство большой церкви и города в западной пустыне.

– Фундамент здесь, – говорил священник, прижимая к груди огромную потрепанную книгу, словно родное дитя. – Здесь зерно, которое должно посадить, ибо Он – путь и истина и жизнь [2].

Выбрасывать священника на улицу хозяин не стал – он был суеверен. И потому предложил немного денег, чтобы я ухаживал за больным, поил и, главное, успокаивал его. Будучи без малого нищим, я принял мзду, отирал священнику пот, приносил хлеб, кофе и виски, слушал, как он бормочет о своих видениях, о богатствах, которые потекут из-под земли; о великой церкви, которую он построит; и о том, как Библия, словно компас, приведет к сокровищам.

Когда пришло время смерти, отец Дэймон поведал, глядя в пустоту широко раскрытыми глазами, что слышит у изголовья биение крыльев черного ангела. Потом сунул мне в руки Библию и заставил поклясться, что я приму ее и продолжу его миссию.

«Неси Его слово в пустыню, – так сказал отец Дэймон. – Ибо, неся Его слово, ты несешь и Его. Он защитит тебя и приведет к невообразимым богатствам».

Священник рассказал также и о деньгах, зашитых в подкладку пальто, – немного золота, чтобы закрепить нашу сделку и питать меня в дороге. Я взял деньги и поклялся исполнить его волю, а отец Дэймон, подписав для меня Библию, будто подписывал собственный смертный приговор, погрузился в сон. И больше не проснулся.

К моему вечному стыду, мои обещания умирающему зиждились скорее на вере в описанные богатства, а не на высоком стремлении построить церковь. Я полагал, что священник сошел с ума задолго до смерти. В звоне его золота я слышал лишь обещание расстаться с нищетой.

Золото я использовал, чтобы оплатить проезд на запад. Я читал Библию – от Книги Бытия до Откровения – в вагонах железной дороги, потом в почтовых каретах и, наконец, сидя на задах крытых грузовых фур, странствуя к самому краю цивилизации, к южной оконечности Аризоны. Я полагал, в Библии отыщется карта либо описание местности, где находится обещанное сокровище, но обнаружил лишь очередные свидетельства умственного расстройства: помеченные абзацы, надписи, намекающие на пустыню, огонь и сокровище, но никаких прямых указаний на то, где именно искать богатства.

В долгих странствиях, заполненных изучением Библии, я, дабы спастись от воров, клал ее под голову во время сна. Вскоре видения священника проникли в мои сны. Я узрел церковь среди пустыни, сияющую и белую, как он и говорил, узрел лежащую за порогом открытую Библию и бледное тело Христа на обожженном кресте, висящем над алтарем.

Узрел церковь, которую неким образом должен был построить.

9

– Миссис Коронадо?

Холли Коронадо не ответила. Она смотрела на гроб мужа – на несколько пригоршней сухого песка и камней, разбросанных по сосновой крышке.

– Миссис Коронадо, сюда движется пожар. Меня вызвали помочь.

Когда камни со стуком упали на крышку, Холли на мгновение показалось, что гроб пуст. А вдруг в гробу и в самом деле никого нет? А вокруг – всего лишь странная ролевая игра, историческое представление, о котором героине позабыли сообщить.

– По идее, я должен остаться, когда все уйдут.

Не она выбирала гроб. И место похорон.

– Миссис Коронадо, по идее, я должен засыпать могилу. Но вот только мне нужно в город… из-за пожара.

Холли пришлось лишь соглашаться со всем, потому что она оцепенела и онемела от горя и потрясения и знала, что Джиму понравилось бы лежать здесь, среди суровых первопроходцев и свирепых бандитов, о которых никто не слышал за пределами Искупления.

– Я вернусь и потом доделаю дело, ладно?

Джим любил этот город, всю его историю и легенды, страсти и веру, заложившие основу города.

– Миссис Коронадо, может, лучше вы поехали бы со мной? Если хотите, я подвезу вас домой.

Джим рассказал ей о странном маленьком городе посреди пустыни на самой первой встрече, на вечеринке знакомств, устроенной для первокурсников на юридическом факультете Чикагского университета. Холли помнила, как сияли глаза Джима, когда он рассказывал про родные места. Сама она провела юность в убогом пригороде Сент-Луиса, поэтому город среди пустыни в тени красных гор показался необыкновенно романтичным. Как и его вдохновенный уроженец.

– Миссис Коронадо? С вами все в порядке?

Холли повернулась и внимательно посмотрела на простодушного жилистого юнца в пыльном зеленом комбинезоне. Парень – смущенный, стесняющийся, вздрагивающий – мял в руках бейсболку. Короткие, цвета меда волосы торчали над кожей такого же медового оттенка.

– Как вас зовут? – спросила Холли.

– Билли я. Билли Уокер.

– Билли, у вас есть лопата?

На лбу под отметиной от бейсболки появилась морщина.

– Простите?

– Я спрашиваю про лопату. Она у вас есть?

Парень покачал головой – понял, к чему идет дело.

– Да вам не нужно самой… в смысле, я там закончу и прямиком сюда. И все сделаю.

– И когда вы закончите?

Он посмотрел вниз, в долину. Изрядная ее часть была закрыта ползущей стеной дыма.

– Наверное, когда с огнем справимся.

– А если вы погибнете?

Морщина на лбу углубилась.

– А если сгорит весь город и вы вместе с ним? Кто тогда вернется и похоронит моего мужа? Полагаете, следует попросту оставить его диким зверям?

– Нет, мэм. Конечно же нет.

– Билли, люди любят строить планы. Давать обещания, которые не выполняют. Я хотела прожить в замужестве за человеком, лежащим в этом гробу, до седых волос. Но еще я пообещала себе этим утром, что встану и придам себе приличный вид. Джеймс достоин приличных похорон. Ими я и займусь. А лопата здорово поможет мне сдержать это обещание.

Билли посмотрел вниз, на смятую бейсболку, открыл рот, снова закрыл, так ничего и не сказав, развернулся и потопал вниз по склону – туда, где в тени большого тополя посреди кладбища стоял грузовичок. Из бочки в кузове торчали инструменты, на водительском месте сидел крепкий уродливый бульдог. Он наблюдал за поднимавшимся из долины дымом, вывесив из пасти мокрый язык. Пес не шелохнулся, когда Билли запрыгнул в кузов, заставив грузовичок закачаться на рессорах. Бульдог вслушивался, не спуская глаз с приближавшегося огня.

Дым закрыл уже треть неба и расползался, будто черный занавес, медленно заслоняющий день. У стелы на краю города собирались люди и машины – черные точки на фоне оранжевой придорожной пыли. Пару недель назад Джим был бы в центре активности: организовывал бы, возглавлял бы, спасал бы город, рисковал бы ради него жизнью. В конце концов, город и забрал его жизнь.

Холли услышала топот, стихший в нескольких футах за спиной.

– Я бы мог вас подвезти до дома, – сказал Билли, обращаясь скорее к ее туфлям, чем к ней самой. – Я вернусь до заката и все доделаю, обещаю.

– Билли, дай мне лопату.

Он поднял лопату, осмотрел лезвие. Солнце блеснуло на отточенной стальной кромке. Лопата выглядела новой.

– Если ты не дашь мне эту чертову штуку, я закопаю мужа голыми руками!

Билли сокрушенно покачал головой – мол, что поделаешь?

– Неправильно оно как-то, – заключил он и, перевернув лопату, вогнал в землю, словно копье. – Когда закончите, просто оставьте где-нибудь здесь. Я потом заберу.

С тем он повернулся и заторопился к машине.

Холли подождала, пока гул мотора затеряется вдалеке и на кладбище снова придут звуки запустелого, удаленного от города места. Стояла долго, слушая, как на ветру стучит о дерево веревка на флагштоке у входа, как полощется приспущенный флаг Аризоны, как гудит ветер в проводах линии, идущей от города к кладбищу. Интересно, сколько вдов стояло вот так, слушая звуки одиночества?

– Ну вот, Джимбо, наконец-то мы одни, – прошептала она ветру.

В последний раз они были здесь вдвоем пару месяцев назад, на фотосессии перед избирательной кампанией. Не одни – присутствовало еще несколько человек: пресса, фотографы. Холли стояла рядом с мужем на фоне могильных камней, а за спинами супругов расстилался город. Муж описывал свои планы на будущее города, еще не зная, что этого будущего не увидит.

Холли подошла к могиле, схватила за край песочного цвета холст, прикрывавший груду выкопанной земли, потащила, спотыкаясь. Каблуки вязли, сшитое на заказ платье мешало двигаться. Холли купила его для праздника по поводу новой должности мужа – маленькое, черное, стильное, но не слишком вызывающее, чтобы не отвлекать внимания от красавца-мужа, настоящей звезды шоу. Черное платье у Холли было только одно.

Она споткнулась опять и чуть не упала. Тесное платье мешало сохранять равновесие.

– Дерьмо! – выкрикнула вдова в тишину. – Гнусное гребаное дерьмо!

Она стряхнула туфли – они полетели, кувыркаясь. Одна покатилась к торчащим ножам-листьям агавы, другая отскочила от крашеной доски, отмечавшей место упокоения некоего Дж. Дж. Джеймса, умершего от «английского пота» в 1882 году.

Холли сжала руками подол платья и рванула по шву. Все равно она больше никогда бы его не надела. Сколько ни меняй вид, не добавляй пояса и шарфы – не спрячешь, что это платье с похорон мужа. Холли дернула еще раз и разодрала до самых бедер. Широко расставила ноги, чувствуя подошвами жар земли. Хорошо освободиться от тесной одежды, от туфель. Чувствуешь себя собой. Она схватила лопату, загнала лезвие в землю, подняла, ощущая, как напряглись мышцы рук и спины. Повернулась и высыпала землю в яму. Сухой краснозем глухо бухнул о крышку гроба, где лежал муж.

«Пятая годовщина – деревянная» – так он сказал недавно.

А первую годовщину они встретили в городе. Тогда были каникулы, и Джим захотел показать жене город, где надеялся когда-нибудь стать шерифом. Он представил ее всем, кому смог, сводил на танцы – в зале не было человека, который бы не знал Джеймса Коронадо, – потом повез кататься в пустыню. Холли с Джимом любили друг друга на одеяле у костра под открытым небом, и казалось, что на земле не осталось никого, кроме них двоих. Холли купила в сувенирной лавке оловянную звезду и подарила мужу – игрушечный шерифский значок. Пусть носит, пока не добьется настоящего.

А он сказал, улыбаясь, что первая годовщина – бумажная. Олово дарят на десятую.

Джим знал множество подобной милой чепухи, и Холли это очень нравилось. Так здорово слышать ее от надежного, крепкого парня. Именно таким он и был. И таким остался навсегда. Он так и не успел надеть настоящую звезду. А на пятую годовщину Холли подарила ему сосновый гроб на дне шестифутовой ямы.

Она вытерла щеку тыльной стороной ладони. Черт, слезы.

А ведь обещала себе, что не заплачет. Хорошо хоть не видит никто. Нет уж, подобного удовольствия она им не доставит. Этот город и так забрал у нее слишком многое.

Холли вспомнила, что в последний раз видела Джима сидящим дома за рабочим столом. Ей показалось, муж плакал.

– Я должен это исправить! В этом городе нужно все менять! – только и сказал он.

Затем сунул бумаги в кейс и уехал на ночь глядя. А приехал вместо него мэр Кэссиди – в три часа ночи, чтобы лично сообщить новость. Произнести приличествующие случаю пустые слова:

– Трагедия… несчастный случай… я так сочувствую… все, что город может сделать для вас… поможем, чем сможем…

Холли вывалила еще лопату земли на гроб мужа, потом еще одну… Усилия, нудная боль в мышцах глушили злость и горе. И с каждой новой толикой земли шептала молитву – но не о своей мертвой любви. Слезы бежали по щекам, ветер нес из пустыни гарь, а вдова молилась о том, чтобы пожар стал возмездием, насланным высшей силой, которая пронесется сквозь город и сожжет проклятое место дотла.

– Все, что город может сделать для вас… – говорил Кэссиди, потупившись, вертя шляпу в руках.

«Вы все можете сдохнуть и сгореть в аду.

Вот это вы можете сделать для Холли Коронадо».

10

– Как он умер? – спросил Соломон, заставляя голос звучать спокойно, но едва сдерживая убийственную ярость.

Отчаяние было физически ощутимым, бушующим внутри ураганом, валуном, придавившим душу. И еще горше было от того, что привязан, заперт внутри жестяной коробки.

– Разбился на машине, – ответил коп, все еще глядя в боковое окно на склоны гор. – Он ехал поздней ночью и то ли заснул за рулем, то ли резко свернул, объезжая что-то, – и угодил в ущелье. Ударился головой, проломил череп. Когда Джима нашли, он был уже мертв.

Соломон подумал, что именно этот Морган и нашел Джеймса Коронадо уже мертвым.

За окном виднелся город: обломки изгороди среди пустыни, убогие лачуги с ржавой жестяной крышей или без крыши вообще. Все незнакомое.

– Где все люди?

– А-а, это старые шахтерские дома, – объяснил Морган. – Думаю, их сохранили атмосферы ради. Чтобы туристы прониклись, перед тем как попадут на Мэйн-стрит. Сейчас большинство горожан живет в центре.

Мимо пронесся указатель с надписью большими старомодными буквами, гласившей, что путешественники въезжают в «Историческую часть города Искупление». И все вдруг оживилось. Аккуратными рядами потянулись пастельных цветов домики за выкрашенными в белое штакетными изгородями, прилично мощенные улицы. В тени тополя Соломон заметил фургон «Уэллс Фарго». Лошади были привязаны за вожжи к деревянному брусу, идущему вдоль корыта с водой, которую доставлял древний с виду насос. Животные пугливо озирались, чуя дым пожара и желая поскорее убежать. Соломон понимал их. Ему тоже хотелось бежать прочь от огня, прочь от этого города и странного чувства долга перед умершим человеком.

– У Джеймса Коронадо была семья? – спросил Соломон.

– Холли, – ответила Глория, прикрепляя пластырь на обожженное плечо. – Жена.

– Холли Коронадо. Может, мне стоило бы поговорить с ней?

– Не слишком хорошая идея. – Морган покачал головой.

– Почему?

– Холли только что похоронила мужа. Мне кажется, она хочет, чтобы ее оставили в покое.

– Она может знать, кто я.

Морган поерзал, словно сиденье вдруг сделалось неудобным.

– В такое время лучше оставить ее одну.

– Странный обычай – оставлять людей одних в то время, когда они особенно нуждаются в поддержке. Вам так не кажется? Если ее муж знал меня, возможно, знает и она. И вероятно, обрадуется, увидев старого друга.

– Если хотите, я могу запустить проверку на ваше имя, – предложил шеф полиции, доставая из кармана телефон. – Посмотрим, что всплывет.

Интересно, отчего Морган так не хочет, чтобы лишившийся памяти незнакомец говорил с вдовой? Тогда тем более стоит с ней встретиться. Соломон наблюдал, как полицейский набрал номер и равнодушно уставился на каталку, ожидая ответа.

– Эй, Роллинс, это Морган. Запусти-ка на проверку имя. Соломон Крид.

Он глянул на книгу, проверяя, как пишется имя, и снова воззрился на каталку.

– Он шести футов росту, лет двадцати пяти – тридцати, европеоид – и по-настоящему белый. То есть белая кожа, белые волосы.

Морган кивнул.

– Да, как у альбиноса.

Последнее слово он почти выплюнул, потянул, как если бы выговаривал «ниг-гер».

– Нет, я подожду. Пропусти через НЦКИ – может, выловишь что-нибудь.

У Соломона неприятно засосало под ложечкой. НЦКИ – это Национальный центр криминальной информации. Морган проверял, не находится ли странный гость в текущем розыске и нет ли у него судимостей. А раз Соломон знал, что такое НЦКИ, – значит мог и находиться в его базе данных.

Соломон снова взглянул на себя: белая кожа прямо-таки сияет в ярком свете, ни следа пигмента, никаких отметин, кроме выжженной на плече буквы «I», теперь спрятанной под повязкой. Чистая страница, а не человек. Он скрестил на груди руки, чувствуя себя без рубашки уязвимым и выставленным напоказ.

«Скорая помощь» свернула с главной улицы, и взору открылось белоснежное здание церкви – на взгляд Соломона, слишком большой для такого маленького городка. Крытый медью шпиль вонзался в пустынное небо. Вид церкви тронул память, шевельнул нечто, уже живущее в ней. Или показалось? Морган сказал, что нательный крест – копия алтарного креста. Соломону захотелось выскользнуть из пут, сковывавших ноги, вырваться из «скорой», чтобы побежать и посмотреть самому.

– Да, я на связи, – проговорил в телефон шеф полиции. – Ладно, спасибо.

Он отключился и сообщил, запихивая книгу в карман сложенного пиджака:

– Думаю, вам будет приятно узнать, что вы – не в базе криминальных данных.

Голос Моргана звучал чуточку разочарованно. Соломон тоже немного огорчился. Все же пусть и оказался бы преступником, но хоть какая информация о себе.

«Скорая» притормозила, свернула и остановилась у большого каменного здания. Глория вручила Соломону рубашку, с профессиональной сноровкой протолкнулась мимо копа и распахнула задние двери. В салоне будто взорвались жара и свет. Глория обернулась, передвинула защелку, удерживающую каталку, – снаружи тут же появился водитель, готовый помочь ее выкатить.

– Я могу идти сам, – сказал Соломон, просовывая руки в рукава.

– Не можете. Таковы правила больницы, – строго заметила Глория. – Лягте.

Водитель дернул, и каталка выскользнула наружу. Лязгнули, распрямляясь, стальные опоры. Соломон зажмурился – солнце было невыносимым.

– Я здоров.

Чуть приоткрыв глаза, он увидел надпись медными буквами на фасаде: «Кинг комьюнити хоспитал».

– Сэр, вы ранены, и у вас амнезия.

– А как насчет реакции зрачков на свет? Что-нибудь аномальное? – заслоняя глаза ладонью, спросил Соломон.

– Реакция нормальная… постойте-ка, у вас есть медицинское образование?

– Возможно. Оба моих зрачка одинаковы и реагируют на свет?

В том, что они активно реагируют прямо сейчас, Соломон нисколько не сомневался.

– Да.

– Тогда мне ни к чему ехать в больницу, – резюмировал Соломон, отстегивая защелки на ремнях, удерживающих ноги.

Коснувшись босыми ступнями земли, он сразу ощутил себя спокойнее. Водитель шагнул вперед, Соломон передвинул каталку, отгородившись. Хотелось броситься прочь, поскорее удрать от этих людей. Но еще рано. Не время. Морган вылез из «скорой». В его руке болтался пиджак с торчавшей из кармана книгой.

– Почему бы вам просто не пойти в больницу и не позволить сделать тесты? Лучше уж подстраховаться, чем потом жалеть.

– Мой пиджак. – Соломон протянул руку.

– Хотите его забрать? Тогда сначала…

Соломон толкнул каталку к Моргану. Та громко лязгнула. Шеф полиции, взмахнув рукой, инстинктивно отпрянул – и край пиджака на мгновение оказался в досягаемости Соломона, который выхватил одежду и шагнул назад прежде, чем полицейский осознал, что же именно произошло.

– Мне не нужно в больницу, – повторил Соломон, продевая руки в рукава и отступая от каталки, чужих людей и всего, что они хотели с ним сделать. – Мне нужно в церковь.

11

Закрыв дверь офиса, мэр Кэссиди скинул пиджак, позволив тому упасть на пол, затем встал прямо под вентилятором в потолке, распустил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Воротник намок от пота.

Похороны превратились в катастрофу. Великолепно задуманный жест, спектакль городской скорби в историческом месте пошел насмарку из-за пожара. Все разъехались, не дождавшись конца церемонии. Поначалу уехало несколько человек, но потом оставшиеся услышали звук сирен и, осознав, насколько быстро поднимается дым и в какую сторону движется, побежали наперегонки, толкая друг друга. Трудно их винить. У всех дома́, работа. Есть за что бояться. Но хоть бы немного солидарности, желания поддержать человека в горе.

О том, из-за чего начался пожар, не хотелось даже думать.

В кармане зажужжал телефон, и сердце мэра будто стиснула невидимая рука. Он посмотрел на валявшийся пиджак. Телефон дрожал под черной тканью, словно запутавшееся и пытавшееся выбраться насекомое. Присмотревшись, мэр заметил в ткани дырочку, и его захлестнула злость. Чертова моль! Да она по всему дому! Кэссиди жили здесь с тех пор, как пращур Джек построил этот дом, а теперь его жрут, растаскивают волоконце за волоконцем. Все разваливается.

Телефон прекратил жужжать, и в кабинет вернулась тишина. Звонить мог кто угодно. Пожар полз к городским окраинам – наверняка множество людей хотело сесть мэру на шею, желая, чтобы он руководил, утешал, разъяснял. Все чего-то от него хотели. И только ему никто не мог ничего дать, ничем не мог помочь. Уже не мог.

Кэссиди бросил взгляд на фотографию на письменном столе. Стелла в саду, под жакарандой, с солнцем в волосах – за год до того, как ее изгрыз рак, отнял волосы, а затем и жизнь. С того дня, как мэр впервые стоял над могилой Стеллы, минуло уже шесть лет, но он до сих пор тосковал о жене. Особенно в последние несколько месяцев, когда так хотелось поговорить, разделить груз сомнений, услышать, что ради очень хорошего можно сделать плохое и что Бог поймет и простит.

Телефон у ног зажужжал снова – будто затрепыхалось в последний раз умирающее насекомое – и умолк.

Мэр запрокинул голову и позволил холодному воздуху окатить с ног до головы. Кэссиди ощущал себя разбитым. Побежденным. Хотелось лечь на пол рядом со смятым пиджаком и заснуть, закрыть глаза, отрезать от себя обваливающийся, траченный молью мир и провалиться в блаженное забытье. Тут невольно позавидуешь пьяницам, которые хватаются за бутылку и топят в ней все свои беды. Но мэр недаром звался Кэссиди. Его имя присутствовало на половине городских зданий. Кэссиди не напиваются, не валятся на пол, забывая о долге. А его долг был огромен: и перед городом, и перед людьми, и перед вдовой, оставленной стоять в одиночестве над могилой мужа, и перед надвигающимся пожаром. Перед всеми и всем. Кэссиди ощущал себя пленником, связанным собственной кровью, именем, поколениями тех, чьи кости лежали в городской земле.

Он посмотрел на висевший над большим камином портрет. Глаза Джека Кэссиди сурово глядели через век истории, будто говоря потомку: «Я не для того возвел из ничего город, чтобы ты удрал и позволил ему умереть».

– Я знаю, – прошептал Кэссиди предку. – Я никуда не убегу.

Внезапно и резко забренчал телефон на столе. Звук старого латунного звонка вспорол тишину, эхом отразился от дубовых панелей и книг в кожаных переплетах, стоящих в шкафах вдоль стен. Кэссиди поднял с пола пиджак, просунул руки в рукава и вышел из прохладной струи вентилятора. В пиджаке мэр ощущал себя более официально. А для предстоящего разговора авторитетность наверняка потребуется в полной мере, каким бы он ни был. Мэр глубоко вдохнул, словно собираясь нырнуть в холодное горное озеро, и подхватил трубку.

– Кэссиди, – выговорил он глухо, будто его голос донесся издалека.

– Это Морган.

Сразу расслабившись, Кэссиди плюхнулся в кресло и спросил:

– Насколько скверно?

– Хуже некуда, – ответил начальник полиции. – Самолет.

Мэр закрыл глаза и кивнул. Он заподозрил это, как только увидел дым.

– Слушай, я позвоню нашему другу, уведомлю о случившемся, – сказал Кэссиди, естественно переходя на командный тон. – Мы все уладим, договоримся о компенсации. Аварии случаются. Самолеты падают. Уверен, он поймет. Уверен, он…

– Он не поймет, – возразил Морган. – Не захочет. Деньги тут не помогут.

Кэссиди моргнул. Он не привык, чтобы ему перечили.

– Но ведь он бизнесмен. А в бизнесе дела постоянно идут не так. Когда такое случается, всегда можно как-то компенсировать. Об этом я и говорю. О компенсации.

– Ты не понимаешь. Ничто уже не исправит случившегося. Уж поверь мне: не помогут никакие деньги. Нужно придумать что-нибудь другое. И это не телефонный разговор. Мне нужно возвращаться к пожару, но по дороге заеду к тебе в офис. Никаких действий, никаких звонков до моего приезда. О кей?

12

Малкэй свернул на шоссе к мотелю «Бест вестерн».

Оно вело через Глоуб, шахтерский городишко, видавший лучшие времена и живший в ожидании их повторения.

Хавьер оттопырил непомерные губищи и затряс головой, глядя на серый бетон и кирпич мотельного комплекса:

– Что, это все? Это все, на что тебя хватило?

Малкэй медленно повел джип по односторонней дороге, выходившей к стоянке под окнами номера, забронированного прошлой ночью на вымышленное имя. Малкэй избегал несетевых отелей и их фирменного гостеприимства, каким любят выделяться хозяева, обслуживающие отель сами. Малкэй не хотел хорошего обслуживания, особенного внимания. Не хотел совсем никакого внимания и предпочитал скучающего клерка на минимальной зарплате, который сунет ключ от номера, не отрывая взгляда от своего телефона.

Малкэй заглушил мотор, выдернул из замка зажигания ключи.

– Ждите пять минут, потом идите за мной.

– Пять минут? Какого хрена нам ждать целых пять минут?

– Потому что никто не обратит внимания на одного белого парня, входящего в номер. А если заходит белый парень с двумя мексиканцами, обратят внимание все. Потому что это выглядит будто купля-продажа наркотиков. Кто-нибудь может позвонить в полицию.

Малкэй открыл дверь. Жаркий воздух хлынул внутрь.

– Так что дайте мне пять минут, ладно?

Он вышел и сразу захлопнул дверцу, не дав Хавьеру времени ответить, затем двинулся к толстой серой двери с номером 22. С отключенным мотором и кондиционером в салоне быстро делается душно и жарко. Оба идиота усидят там минуты три, не больше. Но этого хватит.

Малкэй шагнул в сумрачную унылую комнату с парой бугристых кроватей и старомодным телевизором в деревянном корпусе. У дальней стены – проход на кухоньку, там же туалет и ванная. Стандартная планировка практически всех мотелей, где останавливался Малкэй.

Вынув телефон, он проверил вай-фай, запустил скайп, выбрал в контактах «Дом» и поднес к уху трубку.

Походивший на гроб кондиционер звучно рокотал под окном, шевеля серую штору, наполняя комнату прохладным воздухом и запахом плесени. За окном виднелся «чероки» с Хавьером на переднем сиденье. Рядом с джипом был припаркован темно-синий «бьюик-верано», покрытый слоем тонкой пустынной пыли. Прежде чем здесь остановиться, машина наверняка проехала не один десяток миль. Машина коммивояжера.

Звонок прошел. Голос Малкэя сообщил, что дома никого нет.

– Эй, папа, если ты дома – подними трубку, – проговорил Малкэй.

Послушал. Подождал. Ничего. Затем отключился. Нашел другой номер и позвонил.

Когда-то отец не вылезал из «бьюика», развозя сначала канцелярские товары, а потом лекарства по всему Среднему Западу. Сколько тогда было Малкэю? Десять или одиннадцать? Вряд ли меньше. К тому времени они уже давно жили вдвоем, без мамы. Каждое воскресенье отец заставлял парнишку мыть и полировать машину и давал пять долларов, которые предстояло растянуть на неделю. В понедельник утром на сияющей машине отец отвозил сына в школу, а потом отправлялся в разные города и края, чьи названия казались одиннадцатилетнему мальчику, не знавшему ничего причудливее и удивительнее, экзотическими: Оклахома-Сити, Де-Мойн, Шакопи, Омаха, Канзас-Сити. Старикан всегда возвращался по пятницам, забирал сына от тетки, а потом, когда стало ясно, что мама не вернется, от одной или другой своей подружки; и всегда его «бьюик» был покрыт пылью, как и припаркованный снаружи «верано».

Звонок прошел. На этот раз ответил голос отца:

– Оставьте сообщение. Я перезвоню.

– Пап, это я. Слушай, если ты не дома, так и оставайся не дома. Не надо пока возвращаться. Договорились? Позвони, когда получишь мое сообщение. Все в порядке, но ты, в общем, просто позвони.

Малкэй отключился. Нет, не все в порядке. Не так оно должно быть. Кто-то поменял запись. Отец пропал. Малкэй проверил время. Тио наверняка уже удивляется отсутствию звонка. Скорее всего, Тио уже знает. Следовало сказать отцу, чтобы тот уехал подальше на случай вот такого. Но люди Тио уж точно наблюдали за ним и в любом случае бы его схватили. С год назад один из ближайших помощников Тио пообещал федералам сдать большую партию наркотиков и нескольких ключевых людей в организации в обмен на иммунитет и новую жизнь. За день до отправки товара помощник услал семью подальше. Но люди Тио наблюдали. Федералы нашли помощника и его семью без голов, выложенными аккуратной линейкой в приграничной канаве. Было ясно, что хотел сказать Папа Тио: «Я все вижу. Или будь верным – или умри. А с тобой умрут все, кто тебе дорог».

Так что Малкэй не стал предупреждать отца. А теперь разбился самолет, отца не найти, все летит к чертям, а Малкэй должен летящее поймать и поставить на место, причем поскорее.

На боковом стекле «чероки» сверкнуло солнце – Хавьер открыл дверь и вылез наружу, спасаясь из превратившегося в пекло салона. Хавьер выглядел разъяренным. Вылез и Карлос, опустив голову и выпучив глаза. Оба заковыляли к номеру. Малкэй в жизни не наблюдал худшей попытки не выглядеть подозрительно. Когда в дверь тяжко заколотили кулаком, Малкэй выбрал из меню «Скайпа» новый номер и приложил к уху телефон.

– Открыто!

В номер вломился Хавьер:

– Что за хрень, оставлять нас в машине, будто пару гребаных кобелей!

Телефон щелкнул, соединяясь.

– Тио? – проговорил Малкэй тихо, но так, чтобы расслышал Хавьер. – Это Малкэй.

Хавьер застыл в дверях настолько внезапно, что ему в спину уткнулся Карлос.

– У нас проблемы с принятием груза, – глядя на Хавьера, продолжал Малкэй. – Самолет так и не показался. Мы ничего не получили. И не встретили вашего сына.

13

Соломон быстро шел по тротуару, держась в тени, чувствуя босыми ступнями теплые вытертые доски. Оглядываться ни к чему: будет слышно, если кто-то пойдет следом.

Пытаясь успокоиться, Соломон несколько раз глубоко вдохнул, и в ноздри вторглись все окрестные городские запахи: пыль, краска, битум, гниение. Все же освобождение из «скорой» – трясущейся, нагоняющей тошноту коробки – помогло обрести равновесие.

Но отчего же Соломон Крид так ненавидит заключение и так жаждет свободы? Может, он сидел в тюрьме, хоть это и не значится в НЦКИ? Не исключено, что его лишили свободы, не заключая в тюрьму.

Церковь сияла, словно освещенная изнутри, возвышаясь над всеми окрестными строениями: ратушей, музеем и величественным особняком, проглядывавшим сквозь ширму из жакаранд. Как и церковь, здание было крыто медью и выглядело столь же старым. Похоже, их построили одновременно. Остальные здания по обе стороны улицы смотрелись вариациями в том же стиле. В сувенирных лавках продавалось одно и то же: плывущая в заполненных жидкостью шарах взвесь золотых и медных хлопьев, карты с надписью угловатыми старомодными буквами: «Утраченное сокровище Кэссиди», футболки с названием города таким же шрифтом, и в каждой витрине – стопки мемуаров Джека Кэссиди.

Соломон вытащил из кармана свой экземпляр и с нетерпением принялся листать, отыскивая то, что могло бы разбудить память. Но, кроме дарственной надписи, нашел лишь единственный подчеркнутый абзац в самом конце:

_Я всегда полагал, что в книге содержится указание, способное привести меня к богатству, но к тому времени, как я отыскал его и понял его смысл, стало уже слишком поздно. И потому я решил унести секрет сокровища в могилу._

Секреты, сокровища. Неинтересно. Соломон снова взглянул на дарственную надпись, написанную аккуратным гладким почерком, широким пером. Старомодный, официальный почерк. Соломон его не узнал. Текст книги начинался со слов:

_Полагаю, на каждом нашедшем большое сокровище лежит проклятие: остаток жизни беспрерывно рассказывать о том, как же найдено сокровище._

Он читал на ходу, проникаясь судьбой Джека Кэссиди все больше от страницы к странице. Воображение заполнилось лицами и ужасами, встреченными Джеком Кэссиди во время его одиссеи по пустыне. В мемуарах было всего девяносто страниц. Соломон дочитал еще на полпути к церкви. Но зачем Джеймс Коронадо подарил эту книгу? Хотя, возможно, он и не дарил. А вдруг читающий ее сейчас – вовсе не Соломон Крид? Впрочем, он откуда-то знал, что имя настоящее. Оно подходило. Как и пиджак, на котором оно было вышито.

Соломон сунул книгу в карман и снова посмотрел на этикетку с надписью по-французски: «Этот костюм сделан на добрую память мистеру Соломону Криду».

Этот костюм…

Но почему остался лишь пиджак? Где туфли? И черт возьми, откуда умение читать по-французски? И умение читать с такой скоростью по-английски?

– Я Соломон Крид, – проговорил он по-французски.

Речь звучит удобно и уютно, выговор гладкий, густоватый, вязкий – южный диалект, а не северный, парижский.

Южнофранцузский! Откуда это знание? Как можно говорить по-французски, к тому же точно определить выговор, но не помнить, как его выучил, как говорил на нем, когда был во Франции? И был ли там вообще? Насколько же Соломон Крид потерял себя?

Мелкими буквами на краю этикетки значилось: «Fabriqué 13, Rue Obscure, Cordes-sur-Ciel, Tarn». Тарн. Озерный край. Юго-западная Франция, страна катаров. Департамент образован в 1790-м, после Великой французской революции. Столица – Альби, родина Тулуз-Лотрека. Там чудесный средневековый собор, он больше, чем церковь, к которой сейчас шел Соломон. Причем построенный из кирпича, а не из камня.

Соломон ударил себя по виску, чтобы унять шум в голове.

– Заткнись! – произнес он вслух, понимая, насколько безумным выглядит сейчас со стороны.

Он осмотрелся – никого. А может, это и в самом деле безумие и он – одержимый иллюзиями псих с вывихнутым рассудком? Столько знаний, текущих беспорядочным мощным потоком, и все бесполезны.

– Я безумец, – сказал себе Соломон, словно признание болезни было первым шагом к ее излечению.

Он повторил сказанное, затем проговорил те же слова на французском, русском, немецком, испанском, арабском. Снова ударил себя по голове, уже сильнее, в отчаянной попытке прекратить шум или заставить хаос выдать что-нибудь полезное. Нужно профильтровать поток, сфокусироваться на конкретном. На том, что поможет вспомнить свою личность, на связывающем с забытым прошлым: на костюме, книге, нательном кресте. На материальных, реальных предметах, в которых не сомневаешься.

Соломон дошел до конца дощатого тротуара, шагнул из тени на колючий зной. Вблизи церковь впечатляла еще сильнее, шпиль заставлял взгляд устремляться к небу. Казалось, это величие шептало тихо и властно:

– Знай свое место! Знай, что ты – ничтожен, а Бог – всемогущ.

Рядом с дорожкой, ведущей к церкви, торчал большой, вкопанный в землю указатель с надписью буквами медного цвета: «ЦЕРКОВЬ УТЕРЯННЫХ ЗАПОВЕДЕЙ» – отсылка к тому, что Соломон прочел в мемуарах.

Он двинулся дальше. Сбоку от дорожки находился фонтан с расколотым посередине камнем и меткой, указывающей, откуда текла вода. В мемуарах описывалось, как вода потекла прямо из треснувшего валуна, – чудо среди пустыни, в чью память и воздвигнут фонтан. Тот, похоже, уже не работал. Соломон приблизился к двери и прочел вырезанные в камне над нею слова – первую из утерянных заповедей, в честь которых была построена церковь:

I

_Я Господь, Бог твой; да не будет у тебя_

_других богов пред лицем Моим._

Надпись напомнила Соломону указатель с предупреждением «Никакого оружия» у старого салуна на окраине города. Там – никаких пистолетов, здесь – никакой другой веры. Римская единица над заповедью… хм, а вдруг выжженная на плече метка – не буква, а цифра? Хотя ожог на плече может оказаться ни тем ни другим, а церковь – не принести никаких ответов.

– Зайдем – посмотрим, – прошептал Соломон и шагнул в тенистую прохладу за дверью.

И увидел самую странную церковь из всех, какие случалось посетить.

14

Кэссиди сидел за обширным дубовым столом, уставившись на Моргана и приоткрыв рот. Мэр чувствовал себя как тогда, когда доктор рассказал про неудачу с лечением рака у Стеллы и что жить ей осталось считаные недели. Из комнаты словно высосали кислород, и было нечем дышать.

– Рамон, – повторил мэр произнесенное Морганом имя.

– Да, Рамон Альварадо, сын Тио.

– Но… но что он… то есть почему он был в этом самолете?

– Какие-то проблемы к югу от границы, – пожав плечами, ответил шеф полиции. – Сыну потребовалось срочно убраться из Мексики. О деталях я не спрашивал.

Кэссиди посмотрел в высокое окно кабинета, на шеренгу жакаранд за изгородью, окружавшей церковь. Над крышей церкви виднелся дым от пожара в пустыне. Он казался самой главной неприятностью до тех пор, пока Морган не рассказал о причине пожара. Да уж, огонь по сравнению с ней – мелочь.

– Но почему ты мне не сказал?

– Посчитал, что тебе не нужно это знать, – ответил коп.

– Ты посчитал… но это же… это же сын Тио! И тебе не показалось, что такое нужно со мной обговорить?

– Все произошло очень быстро. Мне позвонили. Я принял решение.

– Ты принял решение. Понятно.

– А у меня был выбор? – спросил Морган. – Когда кто-то вроде Тио звонит и просит об одолжении, он на самом деле не просит. А что бы сделал ты? Сказал бы: сын в беде – это плохо, мы сочувствуем, но ничем не можем помочь? Не надо меня обвинять. Не я разбил чертов самолет.

Кэссиди встал и принялся ходить по комнате.

– Нужно сделать все для ускорения расследования, – заключил он. – Нужно доказать, что произошел несчастный случай.

– А если окажется, что это вовсе не случай?

Мэр посмотрел на копа так, будто тот предположил, что Земля – плоская:

– Какие сомнения? Конечно же несчастный случай.

Морган вынул из кармана телефон и вышел на середину комнаты:

– Когда я приехал к месту крушения, я чуть не сбил вот этого парня.

Он показал мэру телефон.

Кэссиди взял со стола очки для чтения, присмотрелся, разглядывая картинку на экране. Фото было сделано из машины, воздух снаружи заполняла пыль, размывшая изображение, но человек в центре получился хорошо. Казалось, он сиял в солнечном свете, глядя на что-то, оставшееся за пределами фотографии.

– Кто это? – спросил мэр.

– Он сказал, что не помнит. На этикетке пиджака написано, что Соломон Крид.

Коп мазнул пальцем по экрану – изображение сменилось.

– У него вот это на плече.

Кэссиди посмотрел на ярко-красный ожог, затем, вопросительно, на копа.

– По мне, похоже на памятную метку, – объяснил шеф полиции. – Наемные убийцы из картелей делают такое, когда хотят показать, что уложили кого-то важного. Обычно метят татуировками, но иногда режут себя или выжигают, как здесь.

Поняв, к чему клонит полицейский, Кэссиди снова посмотрел на фото:

– Думаешь, этот парень…

– Сбил самолет? Возможно. К примеру, запустил ракету, угодил под взрывную волну, ударился головой и не помнит, кто он. Или напротив, прекрасно помнит, но просто не говорит. К югу от границы картели нанимают для грязной работы очень странных типов. Нам, гринго, такие и во сне не снились. Там и альбиносы запросто могут быть киллерами. К тому же у мексиканцев суеверия насчет альбиносов. Правда, у них везде суеверия. В общем, они думают, что белая кожа означает благословение Божье, особую силу или что-то подобное. Но это не важно. А важно то, что парень мог, в принципе, сбить самолет. Альбинос был там, бежал прочь от места аварии и даже сказал, что пожар – из-за него. Плюс метка на руке. Все – косвенные улики, но нам же не в суд их нести. Нужно, чтобы на них купился Тио. Кто-то должен заплатить за смерть его сына. «Платить» – не значит предложить деньги и соболезнования, надеясь, что все обойдется. За кровь платят кровью. Ее и нужно отдать Тио. Мы отдадим ему Соломона Крида.

Кэссиди мазнул пальцем по экрану и уставился на человека, стоящего посреди дороги, затем покачал головой и вернул телефон хозяину:

– Думаю, стоит сперва поговорить, попробовать отыскать дипломатическое решение, до того… в общем, перед тем как приносить ему в жертву людей. Мы даже не знаем, кто этот парень. Ты искал его по базам?

– В НЦКИ ничего нет.

– Это доказывает лишь то, что он не преступник. А как в базах пропавших? В базах страховых компаний, в каталоге выданных прав?

– Какой смысл? – спросил Морган.

– Смысл в том, что мы говорим о человеческой жизни.

– Неправильно. Смысл в том, что мы говорим сразу о нескольких человеческих жизнях, включая твою и мою. Мы говорим о выживании этого города. Я не хочу знать, кто этот парень. Мне не нужно знать. Я скажу тебе кое-что еще: у этого парня в кармане лежала книжка Кэссиди с дарственной надписью Соломону Криду от Джима Коронадо.

Мэр похолодел:

– Думаешь, он знал Джима?

– Он сказал, что не может вспомнить. Но когда я спросил о книге, он ответил, что, мол, чувствует, будто явился сюда из-за Джима. Ради его спасения.

– Господи! Так и сказал?

– Спросил, как Джим умер и можно ли поговорить с Холли, – ответил Морган, кивая. – В общем, как ни крути, этот парень для нас – потенциальная проблема. Хотя, может, как раз не проблема, а выход. Как я понимаю, Тио рано или поздно узнает про этого типа, а значит он труп, приложим мы к тому руки или нет. Так что, если мы его сдадим, зарекомендуем себя верными и преданными. И возможно, нам зачтется. И никаких волнений по поводу связи с Джимом и новых проблем из-за того.

От разговора Кэссиди сделалось не по себе. Он посмотрел на суровое лицо предка на портрете. Мэр всегда чувствовал, что преподобный Джек глядит на него с презрением, видя, каким вышел далекий потомок и как он управляет городом, построенным великим предком. Да, в последние несколько лет бывали беды, и немалые, но такой – никогда. Сейчас пришел апокалипсис, настоящий Армагеддон. Конец света.

Снаружи нахлынул вой сирены. На дороге у дома встала полицейская машина. Вертевшийся на крыше фонарь бросал синие и красные отблески на стенные панели.

– За мной приехали. – Морган направился к дверям.

– А где этот тип? Вы его задержали, чтобы допросить?

– Нет. Я посчитал, что лучше его никак не регистрировать – на случай, если ему придется «исчезнуть». Когда я его видел в последний раз, он направлялся к церкви.

Кэссиди глянул в окно на белый камень церкви за стеной:

– Позволь мне сперва поговорить с ним.

– И с какой стати тебе вдруг понадобилось говорить с ним?

– Если я собираюсь принести в жертву человека ради спасения моего города, я должен хотя бы посмотреть ему в глаза. И я пока еще считаю, что мы должны разобраться, случайным было крушение или нет.

Морган покачал головой, окинул взглядом комнату.

– Приятно, наверное, жить в мире, облицованном дубовыми панелями, где все играют по правилам, а все споры можно решить рукопожатием. Разговор с этим парнем не даст тебе ничего. Разве только создаст новые проблемы. Не стоит заводить дружбу с тем, кого собираешься казнить. А Тио трижды наплевать, случайна катастрофа или нет. Его сын умер. Кто-то должен заплатить. Кто-то – или что-то. Ты когда-нибудь слышал о местечке под названием Эль-Рей?

– Да. Немного.

– Это городишко в горах Дуранго. Там взяли власть местные бандитос, и он превратился в настоящую Шангри-Ла для уголовников, бегущих через границу на юг. Любой, кто привез достаточно денег, мог заплатить за покровительство и оставаться сколько влезет, зная, что никакой закон его не тронет. Также Эль-Рей – родной город Тио. Вернее, был родным городом. Его больше нет.

– А что случилось? – спросил мэр.

– Случился Тио. Я не знаю деталей, но, когда он был еще ребенком, произошла семейная трагедия, что-то скверное с его отцом и братом. Может, они перешли дорогу боссам или что-то еще. Как бы там ни было, Тио этого не забыл. И когда спустя много лет пришел к власти, то отомстил. Эль-Рей являлся штаб-квартирой прежних боссов, так что логично было бы захватить его и взять власть. Вместо этого Тио истребил все живое и выжег место дотла. Символический жест: долой старое, все начинаем заново. Плюс к тому чистая, незамутненная месть, старомодная вендетта, кровь за кровь. Как я слышал, Тио убивал сам. Он показал всему миру, что случится с теми, кто повредит ему или его семье.

Морган указал на дым, поднимающийся за церковью:

– А сын Тио только что умер рядом с нашим аэродромом. Так что подумай о моих словах, когда будешь говорить с белобрысым парнем. Если понадоблюсь – я на служебной линии.

Ничего не прибавив, Морган открыл дверь и вышел.

15

Соломон остановился за дверью церкви, позволяя глазам, привыкшим к ослепительному солнцу, приспособиться к сумраку. Из огромных витражных окон в темноту зала лился мягкий свет, плескал цветом на то, что поначалу казалось сборищем древнего мусора. Слева от двери, за скульптурой лошади и манекеном в одежде девятнадцатого века, громоздился полноразмерный фургон. Напротив, в правом углу, красовался настоящий действующий промывочный лоток для добычи золота. По нему струйкой бежала вода. Звук походил на тот, когда протекает крыша. Вокруг под надписью: «Инструменты искателей сокровищ» – стояло несколько промывочных сит. Были там кайла, фальшивые динамитные шашки, мельницы для руды, тускло освещенные экспозиционные шкафы, где под стеклом лежали образцы медной руды, золотых чешуек, серебряных жил в кварце и даже снабженные этикетками личные вещи: очки для чтения, ручки, перчатки. На отдельном столе располагалась масштабная модель, демонстрировавшая, как выглядел город Искупление век с лишним назад. А прямо в центре этой странной диорамы находился обращенный к двери пюпитр, так что любой входящий поневоле бросал взгляд на раскрытую потрепанную Библию.

Чувствуя ступнями холод каменных плит, Соломон направился к ней. Из переплета торчали остатки потерянной страницы. Грубый неровный край – словно страницу выдрали одним рывком. Вырванная страница была из Книги Исхода, главы двадцатая и двадцать первая, рассказывавшие о том, как Моисей принес с горы десять заповедей на каменных скрижалях.

– Церковь утерянных заповедей, – пробормотал Соломон и двинулся дальше, к центру церкви, вдыхая местные ароматы: пыль, лак, свечной воск, медь, плесень.

Заповеди были повсюду: врезаны в каменные завитки, в деревянные спинки скамеек, выложены на полу медными буквами и даже витражными стеклами – словно бы потерявший страницу Библии изо всех сил старался возместить урон книге, построив огромную церковь. Впереди высился алтарь с большим медным крестом на каменной плите. Подойдя ближе, Соломон всмотрелся, отыскивая в изгибающихся линиях и торчащих поперечинах – таких же, как и у его нательного креста, – нечто, способное пробудить память. Но был ли он здесь раньше, стоял ли у этого креста, вспомнить Соломон так и не смог, и вместо надежды в душу хлынуло отчаяние.

У алтаря церковь казалась мрачнее. Приблизившись, Соломон понял отчего. Каменную кладку, в других частях церкви белую, здесь покрывали темные фрески, изображавшие ночь в пустыне, заполненной кошмарными существами: сгорбленными мужчинами, ссохшимися до скелета женщинами, детьми с черными пустыми глазницами, в драных лохмотьях. Некоторые ехали на истощенных лошадях с торчащими, обтянутыми сохлой шкурой ребрами, с такими же ввалившимися глазами, как у их наездников. А под землей, вылезая из огромной огненной прорвы, кишели демоны с зубастыми жадными пастями и вздымавшими пыль кожаными крыльями. Демоны тянули когтистые лапы сквозь трещины в иссохшей земле. Те, кому удалось схватить ногу либо руку жертвы, тащили несчастных в огонь. А перепуганные люди в отчаянии глядели на далекий свет нарисованных небес. И что-то еще двигалось сквозь тени – бледный призрачный силуэт, шагающий по рисунку к Соломону. Его собственное отражение в большом зеркале, расположенном таким образом, что любой посмотревший на фреску становился ее частью. С одной стороны зеркала был нарисован ангел, с другой – демон. Оба пристально глядели на того, кто останавливался под фреской.

Соломон приблизился настолько, что его отражение заполнило зеркало, и всмотрелся в свое лицо. Он впервые видел себя так детально, но казалось, что перед ним чужой. Ничего знакомого ни в серых глазах, ни в длинном тонком носе, ни во впалых щеках под острыми скулами. В зеркале – неизвестный.

– Кто ты? – спросил Соломон.

Словно в ответ, по церкви раскатился громкий стук. За занавесом, скрывавшим ризницу, послышались шаги. Когда занавес раздвинулся, Соломон повернулся – и оказался лицом к лицу с современной версией Джека Кэссиди. Секунду они молча смотрели друг другу в глаза. На лице мэра промелькнула смесь любопытства и подозрительности. Он окинул гостя внимательным взглядом с головы до босых ног, которым уделил особое внимание; наконец приблизился и протянул руку:

– Вы, должно быть, мистер Крид?

Соломон пожал руку, вдохнул исходящий от Кэссиди химический запах, и в мозгу снова точно открылась дверца. Нафталин. Используется в фейерверках, а также как домашнее средство от моли. Мэр пропах им. На нагрудном кармане пиджака – дырочка с разлохмаченными краями. Темный костюм. Для похорон.

– Вы только что похоронили Джеймса Коронадо, – резюмировал Соломон, и от звука этого имени в руке снова вспыхнула боль.

– Да, трагедия. А откуда вы его знали?

– Я пытаюсь вспомнить. – Соломон снова повернулся к фреске.

Несомненно, здесь что-то есть, какая-то причина, по которой нательный крест привел хозяина к своему большему собрату.

– Впечатляет, не правда ли? – произнес Кэссиди, подходя к стене и щелкая выключателем.

Разгоревшийся свет продемонстрировал фреску во всех ужасных, мрачных подробностях. На ней оказалось гораздо больше людей. Землю заполняли ссохшиеся тела и черные руки, почти неотличимые от нее, словно сделанные из нее и все еще ей принадлежащие. Лица персонажей выглядели настолько реалистично, будто их списали с конкретных людей. Если так, то что бы подумали эти люди, обнаружив себя увековеченными в образе проклятых среди гротескного пейзажа? Поток отверженных тек по пустыне. Глаза их были устремлены на недосягаемо далекие небеса. Соломон тоже посмотрел вверх и обнаружил то, что раньше скрывали тени: черные буквы на почти черном небе.

_Каждый бежит геенны огненной,_

_Но лишь смотревшие в ее жар и соблюдавшие Господень закон,_

_Лишь спасавшие ближних превыше себя_

_Обрящут надежду спасенья от ада…_

От этих слов ожог на плече вновь заполыхал болью, возвращая чувство, уже испытанное на дороге: Соломон Крид здесь не просто так. Есть причина и долг, который нужно исполнить.

_Лишь спасавшие ближних превыше себя обрящут надежду спасенья от ада…_

– Я здесь, чтобы спасти его, – пробормотал Соломон, потирая разболевшееся плечо.

– Кого?

– Джеймса Коронадо.

– Вы? Спасти? Но мы его только что похоронили…

– Я же не говорил, что задача легкая, – ответил Соломон, улыбаясь.

Оба повернулись, когда снаружи вдруг донесся громкий звук, – куда-то спешила «скорая». Соломон почуял сочащийся в двери дым.

Огонь.

_Но лишь глядевшие в ее жар…_

Сейчас весь город выехал, пытаясь защититься от надвигающегося ужаса. А большинство горожан знали Джеймса Коронадо. Возможно, с ними будет и вдова.

– Вы в порядке? – спросил мэр. – Вы кажетесь немного не в себе. Возможно, вам лучше в госпиталь, провериться?

Соломон снова посмотрел на свое отражение, зажатое между ангелом и демоном. Их нарисованные глаза будто вопрошали: «Со мной ты или с ним?»

«Выясним», – подумал Соломон, и в плече снова отозвалась боль.

Он покачал головой:

– Мне не нужно в больницу. Мне нужно вернуться к огню.

III

Да не будет у тебя других богов

пред лицем Моим.

Исход 20: 3

Выдержка из книги

ИСКУПЛЕНИЕ И БОГАТСТВО

СОЗДАНИЕ ГОРОДА

_Мемуары преподобного Джека «Кинга» Кэссиди_

В форт Таксон я прибыл, почти издержав золото священника. К вечному моему стыду, нужда подтолкнула меня к попытке продать Библию странствующему проповеднику по имени Бэнкс. Но его оттолкнул размер книги. Бэнкс заявил, что если бы Господь хотел отдать Бэнксу эту книгу, то, несомненно, ниспослал бы ее в меньшем виде. Но зато проповедник рассказал мне об иезуитской миссии к югу от Таксона, где хорошая старая Библия может найти постоянное пристанище на добротном деревянном пюпитре, и никакому бедолаге либо мулу не придется более таскать ее на себе.

Я посчитал решение избавиться от книги плодом моей нищеты, но в действительности мною двигал страх. Я уже ощущал, насколько эта Библия завладела мной. Видения белой церкви и бледного Христа на кресте приходили ко мне уже и наяву. Я боялся обезуметь, как обезумел священник. Но я вижу сейчас, что все это было промыслом Божьим: и явившийся из Ирландии священник, оказавшийся на соседней койке, и переданная мне Библия, и золото, приведшее на запад, и нечаянный разговор с проповедником, указавшим путь, которым я пришел к иезуитской миссии и бледному Христу на сожженном кресте.

Спустя два часа после рассвета второго дня мы увидели, что в утреннее небо поднимается дым. Я присоединился к обозу, везущему на юг, в форт Хуачука, припасы для кавалерии. Дорога вела через торговую факторию, где и находилась иезуитская миссия. Запах ее жителей мы учуяли задолго до того, как увидели их, несчастных, грубо и жестоко препровожденных к Господу остриями стрел и отточенными лезвиями дикарских ножей. Фактория превратилась в ад. Дымящиеся балки крыш торчали из горящих домов, словно ребра. А перед грудой догорающих досок, бывших когда-то зданием миссии, стоял большой пылающий крест. Поначалу я подумал, что крест и распятый на нем слишком велики для скромной церквушки. И, лишь приблизившись, понял: на кресте горел человек.

Он превратился в гротескный факел, утратив все черты. В агонии он запрокинул голову, изо рта вырывалось пламя, словно крики стали огнем.

Старший офицер, капитан Смит, приказал накинуть на крест веревку, свалить его и оттащить подальше. Но никакая веревка никогда не вытащит образ того пылающего человека из моей памяти. Я пробормотал молитву, препоручая бессмертную душу несчастного Богу, в чьем лоне она вовеки пребудет в мире, спасенная от демонов, устроивших нечистую забаву. А когда я дочитал молитву, то услышал произнесенное шепотом «аминь» от всех вокруг. Я понял: мои неприкаянные спутники, обычно столь дерзкие и презирающие Господа, когда от жестокости мира их заслоняет тепло костра либо жидкости в бутылке, осознали, насколько же ценны Его любовь и благость, когда узрели жуткое обличье Его гнева.

Мы взялись забрасывать землей руины церкви, а я, работая, размышлял над тем, отчего же всемогущий милостивый Бог позволил столь чудовищному произволу случиться с Его верными слугами и домом моления Ему. Я не мог понять смысл произошедшего зла. А вдруг оно значило, что в битве между Богом и дьяволом победил дьявол? И лишь тогда, в бездонных глубинах моего сомнения, Христос явился ко мне, восстав из руин церкви своего Отца, дабы указать мне истину и путь.

Сначала я увидел Его лицо, сияющее белизной среди серого пепла. Он глядел на меня с таким отчаянием и болью, что я отшатнулся, отступил назад, и мой сапог захрустел обугленными остатками потолочной балки. Та приподнялась, и я увидел Его целиком – фигуру из чистого белого мрамора, закрепленную на кресте из твердого дерева, обожженного, но не уничтоженного пламенем.

Судя по месту распятия среди руин, оно висело над алтарем. Я представил, как Христос глядел со скорбью на то, как огонь пожирает дом Его Отца. Спасение креста из пожара было чудом, чудом же я отыскал его среди пепла, и я вспомнил слова обезумевшего священника, сунувшего Библию в мои руки и передавшего миссию мне:

_Неси Его слово в пустыню. Ибо, неся Его слово, ты несешь и Его. Он защитит тебя и приведет к невообразимым богатствам._

И вот я узрел Его.

Я шагнул в дымящиеся руины и взял бледного Христа в руки. Его крест стал моим, и моя ноша разделилась с Ним. Я ощущал жар, который еще держало твердое дерево, и это было словно Его любовь, проникающая в мое существо, и я понял, зачем Бог позволил язычникам умертвить добрых христиан и сжечь Его дом.

Это было ради меня.

Он показывал мне простым и ясным образом, чтобы могла понять простая душа вроде моей: моя церковь должна быть крепче этой. Чтобы выстоять среди зла, царившего в дикой пустой глуши, церковь должна быть как бледный Христос, не затронутый свирепыми орудиями зла, уничтожившего все вокруг.

Моя церковь должна быть каменной.

16

– Он сказал, что нам нужно оставаться здесь?

– Так он и сказал, – ответил Малкэй, стоя у окна мотеля с мобильником в руке и глядя из-за серой занавески на стоянку.

За спиной Малкэя топтался по ковру Хавьер, выбивая пыль и запах плесени.

– Что, и ничего больше?

– Он еще многое сказал, но главное: мы должны оставаться здесь и ждать, пока он позвонит.

Хавьер потряс головой и продолжил топтаться. За последние двадцать с небольшим минут он несколько раз наведывался в туалет. Смыл Хавьер лишь один раз. То есть либо у парня скверно с гигиеной, либо он занимался чем-то другим. Масленый, лихорадочный блеск в его глазах ясно указывал на то, чем именно.

– Думаешь, Папа знает, где мы торчим? – спросил Хавьер, дергая пальцами, будто пытаясь стряхнуть присохшую жвачку.

– Возможно.

– Что за хрень? Возможно? Он или знает, или нет.

Освещал комнату лишь экран чуть слышно бормотавшего телевизора, показывавшего местные новости. Карлос сидел на краешке кровати и глядел на мигающий экран, словно загипнотизированный им. Карлос сделался таким с момента, как вошел и услышал слова Папы Тио. Малкэй видел такой взгляд несколько раз. Один раз – в камере тюрьмы неподалеку от Чикаго, когда еще носил форму, а в Иллинойсе – пока не отменили смертную казнь. Пару раз он сам был причиной такого взгляда – выражения отрешенности, полной готовности встретить все, что уготовила судьба. Так кролик глядит в фары наезжающего автомобиля, когда уже нет времени убежать.

– У кого-нибудь из вас есть мобильный? – спросил Малкэй.

– У меня есть, – ответил Хавьер таким тоном, будто его спросили, есть ли у него в штанах член.

Он вытащил «Блэкберри» в корпусе, инкрустированном золотом и хрусталем, повернул экран к Малкэю:

– Слышь, ублюдок, а я его выключил. Я ж не дурак.

– Молодец. А кто платит за телефон?

– Какого хрена? Какое это имеет отношение?

– Если Тио оплачивает телефон, он может отследить его даже выключенный. Тио платит за телефон?

Хавьер не ответил. Его молчание сказало само за себя.

– Значит, он знает, где мы, – резюмировал Малкэй.

Затем он отвернулся и, сощурившись от яркого света, выглянул в окно. За зданием администрации виднелись пробегающие по шоссе машины.

Малкэй проверил телефон, убеждаясь в том, что «Скайп» еще работает. Тио сказал, что свяжется кое с кем, а затем позвонит, но Малкэй не потому проверял телефон. Отец так и не позвонил.

– Эй, пендехо, а чего это твой телефон еще включен?

Малкэй смотрел наружу, чувствуя, как дневной жар лезет сквозь стекло, а старенький кондиционер легко и прохладно дышит в ноги.

– Эй, ублюдок, я задал тебе вопрос!

Малкэй глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Если спустя несколько минут придется убить Хавьера – что вполне вероятно, – это будет единственным светлым событием исключительно гнусного дня.

– Папа Тио не платит за мой телефон, – ответил Малкэй. – А потому Папа Тио не знает номера и названия сети, а звоню я ему по «Скайпу», так что для выслеживания звонка требуется несколько часов, а меня здесь не будет уже через два часа. Но главная причина, по которой я не выключаю телефон, – то, что Папа Тио пообещал позвонить мне по «Скайпу». И если я отключу телефон, Папа Тио не сможет позвонить мне по «Скайпу». А если он не сможет позвонить, то может сделаться очень подозрительным и послать парней, чтобы выяснить, отчего я выключил телефон. А Папа Тио в точности знает, где меня искать, потому что ты жмешься сам платить за телефон. Эй, ублюдок, я ответил на твой вопрос?

– О дерьмо! Какое дерьмо! – пролепетал Карлос, вставая и указывая на телевизор.

Экран заполнили подрагивающие кадры съемок с чего-то летящего. Внизу красовалось: «ЭКСТРЕННЫЕ НОВОСТИ! Упавший самолет произвел большой пожар у Искупления, Аризона».

– Где пульт?!! – заорал Хавьер, остановившись и уставившись в телевизор. – Где это гребаный пульт?

– Да здесь, – откликнулся Карлос, показывая, где именно.

– Громче! – гаркнул Хавьер, тыча пальцем в экран.

Карлос нажал кнопку на пульте, и помещение заполнил суровый голос диктора. Малкэй увидел искореженные обломки самолета, горящее топливо и горящую пустыню вокруг. Диктор вещал:

– …Полагают, что это был антикварный авиалайнер… по дороге в аэропорт-музей за Искуплением…

Не так оно должно было случиться. Крушение не входило ни в какие планы. Скорее всего, несчастный случай. Старый самолет. А они наверняка же ломаются чаще, чем новые. Однако Папа Тио не верит в несчастные случаи. И в совпадения. И в извинения. Если что-то пошло не так, тому всегда есть причина, и всегда есть тот, кто заплатит.

А Тио еще не позвонил.

Отец тоже.

Малкэй вернулся к наблюдению за дорогой – медленно текущей рекой металла и стекла – и позавидовал спокойным тихим жизням тех, кого защищал и вез этот металл и стекло. Здорово было бы стать одним из них, ускользнуть отсюда… Но такому не бывать. Малкэй понял это, увидев, как с дороги свернул джип и направился к мотелю. Большой «гранд-чероки» с черными тонированными стеклами. Точно такой же привез сюда Малкэя. Джип притормозил у здания администрации, но двое парней из джипа выходить не стали. Они осматривали припаркованные машины в поисках кого-то.

Его, Малкэя.

17

Вел Кэссиди. Соломон сидел рядом, опустив боковое стекло, чтобы ощущать на лице ветер. Машина была старая, с кожаными сиденьями, просторная, с хромированной отделкой.

«Линкольн-Континентал-V», – услужливо подсказала память.

Лучше, чем «скорая». От кожаных сидений и обитых кожей дверей меньше ощущения искусственности, но все равно не по душе.

– Не могли бы вы закрыть окно? – осведомился мэр. – Кондиционер не очень хорошо работает при открытом окне.

Соломон нажал кнопку, стекло поднялось. Он думал о церкви, об алтарном кресте, написанных на стене словах – и все это вокруг отраженного образа самого себя, незнакомца в зеркале, большой тайны в центре мироздания. Странная церковь. Может, оттого он и чувствовал некое родство с нею. Прежде всего, она слишком велика для города таких размеров. Построена словно с целью заявить о чем-то огромном. А может, в качестве компенсации за нечто. Внутри тоже крайне необычна: фрески больше напоминают соборы европейского Средневековья, чем церкви старого Запада. И необычная коллекция музейных экспонатов, загромождающих вход, – будто хотели что-то доделать и исправить.

– Зачем устраивать выставку шахтерских инструментов в церкви? – подумал Соломон вслух, скребнув пальцами ног по коврику: снова начало давить ощущение несвободы.

– Туристы, – выговорил мэр, словно выругался. – С год назад мы перенесли часть выставки из музея в церковь, чтобы привлечь людей. Народ сейчас куда больше интересуется сокровищами, чем Богом. Печально, да?

Соломон кивнул и схватился за сиденье, пытаясь унять подступающую тошноту.

– Много кто говорил, мол, нехорошо это, не для того церкви делаются. Люди охотно пользуются субсидиями от фондов, только никто не хочет думать, откуда приходят деньги. Вот она, радость жизни мэра: все неприятности валят на тебя, а за хорошее благодарить и не думают. Как детки – родителей.

– У вас есть дети?

– Бог не дал. Как вы себя чувствуете? Похоже, вам не по себе.

– Я в порядке, – ответил Соломон. – Не люблю находиться в тесном пространстве.

Кэссиди глянул на него с опаской, точно побаивался, что пассажира вытошнит в ценный антикварный автомобиль.

– Если вам лучше с открытым окном – открывайте, – разрешил мэр.

– Спасибо!

Соломон снова опустил стекло, наслаждаясь бьющим в лицо ветром. Теперь тот пах дымом. И немудрено – впереди уже виднелась его стена, серая занавесь, отгородившая небо, тянувшаяся вверх тонкими пальцами. Перед нею – россыпь крошечных машин и людских силуэтов.

– Но лишь прошедшие огонь обретут надежду на спасенье от ада, – пробормотал Соломон.

– Вы знаете, кто это написал? – осведомился мэр.

Соломон поискал в памяти и с изумлением обнаружил, что не знает. Перегруженная знаниями память слишком легко отдавала их, и потому, странным образом, Соломон очень ценил знания, достающиеся с трудом.

– Нет, – ответил он. – Не знаю.

– Джек Кэссиди. Он спроектировал церковь, и он же нарисовал фрески. Как говорится, человек Ренессанса. Мог заниматься чем угодно. Был и шахтером, и бизнесменом, и архитектором, и художником, и писателем. Про что только ни подумаешь, он все мог. Мастер на все руки. Неплохо для человека, который учился на слесаря.

– Мне кажется, он много страдал и мучился. И не находил покоя.

– Ну, может быть… хм, а почему вы так решили? – спросил мэр.

– Фигуры на фреске. Черные слова на темном беспросветном небе. Ад, нарисованный таким огромным и страшным, и такое далекое, маленькое небо.

– Я бы сказал, он был человеком со сложностями. Очень серьезный человек. Вам стоило бы прочесть его книгу.

– Я уже прочел. – Соломон достал из кармана книгу и повертел ее в руках.

Затем открыл на странице посвящения и при виде имени Джеймса Коронадо ощутил знакомый укол боли в плече.

– А Джеймс Коронадо… он тоже был человеком со сложностями?

– Да нет, я б так не сказал. Прямой был парень, откровенный.

– С проблемами? – спросил Соломон.

– Нет.

– Вы уверены?

– Его здесь очень любили.

– Я спрашивал не про то. Его смерть… с ней что-то неясное?

– Нет! – ответил Кэссиди слишком уж быстро и резко, но затем взял себя в руки. – Послушайте, я не знаю, что вам взбрело в голову насчет спасения Джима Коронадо. Его уже нет. Он умер. Несчастный случай. Ужасная беда. Он ехал ночью и разбился на машине. Вот и все. Нет смысла копаться в грязи, выискивая то, чего нет. Вы только сделаете больно людям, которые и так мучаются.

Он говорил так, будто хотел закрыть тему раз и навсегда. Соломон решил не настаивать. Мэр явно не хочет подобных разговоров, и вряд ли из него удастся хоть что-то вытянуть. Нужно поговорить с вдовой Джеймса. Обязательно. Не исключено, что она сейчас вместе со всеми на окраине города, пытается спасти его от огня.

Машина свернула и покатила вниз, огибая город. Впереди огонь будто объял весь мир. Дым поднимался так высоко, что заслонял солнце; языки пламени у подножия дымной стены корчились и взлетали – а стена все приближалась. Пожарные команды расположились в полумиле от города и примерно на таком же расстоянии от огня. Они выстроились в линию, форма запылена почти до неразличимости. Пожарные работали граблями и лопатами, убирая все, что могло бы дать пищу огню. Слева от дороги, вспахивая землю, будто заводная игрушка, полз трактор. Он направлялся к бетонной канализационной канаве, прорезавшей землю прямой линией до самых гор. Справа грейдер, приспособленный лишь для ровных площадок, мучительно продвигался среди бугров и рытвин к безжизненным кучам белесой щебенки, окружавшим высокую тонкую башню подъемника. Шахты и канава являлись неплохой защитой, но между ними было где-то с милю ровной пустыни, полной засохшей растительности. И на эту милю – всего две машины и сотня человек против огненной бури.

– Вам нужно приказать им уходить, – посоветовал Соломон.

– Ба, будет пустая трата слов, – отозвался мэр. – Народ здесь упрямый. Большинство скорее сгорит, чем оставит свой город.

– В таком случае их желание может исполниться.

Они съехали с трассы и припарковались в ряду легковушек и джипов. Не успел Кэссиди выключить мотор, как Соломон уже шагнул наружу, чтобы поскорее коснуться ногами земли. Словно приветствуя, с ревом налетел ветер, неся гарь.

– Мистер Крид, я очень признателен за ваше желание помочь. Да, очень, – проговорил мэр, выбираясь из машины и водружая на голову стетсоновскую шляпу. – Но если вы хотите вместе с нами бороться против пожара, так вам лучше одеть что-нибудь на ноги.

Он указал на пикап рядом со «скорой», вокруг которой суетилось множество людей.

– Видите парня в зеленой рубашке? Это Билли Уокер. Скажите ему, что вас послал я, и спросите, нет ли у него лишней пары рабочих ботинок. А как обуетесь, идите к пожарным. Простите, что больше не могу оставаться с вами, – мне нужно спасать город. Люди ожидают, что я буду командовать.

Он пошел прочь, направляясь туда, где подле прицепа стоял Морган. На прицепе громоздился криво закрепленный, помятый джип.

Из пустыни донеслись крики. Кто-то работающий на противопожарной полосе указывал на небо, где выравнивался и разворачивался на второй заход желтый пожарный самолет. Он вышел на позицию, и небо за ним покраснело, будто крылья рассекли небесную плоть и заставили ее кровоточить. Ярко-алое облако, расползаясь, упало на пустыню. За самолетом истончился и угас красный след. Красная линия протянулась всего на четверть приближающегося фронта с одной стороны дороги, а воздух вокруг Соломона уже потемнел от пепла. Сажа валилась черным снегом. Соломон вытянул руку и поймал на ладонь черный лепесток, растер его пальцами. Чуть теплый. Весь жар выдуло ветром. Но когда огонь подберется к распаханной полосе, пепел будет куда жарче. Возможно, еще будет тлеть – и полетит на сухую траву за спиной. Скоро за полосой возникнут очаги огня, и, если хоть один распространится, пожар пересечет тонкую линию, прочерченную людьми в песке. Они неправильно выбрали место, тратя время и силы на бессмысленную работу. Если они останутся здесь, город сгорит вместе с жителями. И что тогда делать Соломону Криду? Какие ответы можно отыскать среди углей?

Ветер заревел снова, терзая подступающее пламя, вздымая оранжево-красные колонны, и Соломону показалось, что огонь вынюхивает его, ищет. Соломон направился к «скорой», в манящую тень от указателя, приветствующего въезжающих в город.

Парень в зеленой рубашке помогал устанавливать вокруг «скорой» полевой госпиталь. Мужчины и женщины в зеленых халатах и белых резиновых сапогах привязывали, расставляли, проверяли списки, несли коробки с припасами, заполняли передвижные шкафчики бинтами и пакетами. Соломон узнал Глорию. Она распаковывала ящики с гелевыми пластырями и инъекционными системами FAST-1.

– Билл Уокер, – окликнул Соломон, и парень в зеленой рубашке обернулся. – Меня послал к вам мэр Кэссиди.

Парень смерил незнакомца взглядом, задержав его на босых ногах:

– Ага, сдается мне, дело в паре ботинок?

– Представьте себе, нет. Я надеялся на шляпу.

Уокер покачал головой и заковылял к грузовичку.

Ветер налетел снова, ударил так сильно, что закачался указатель, хлестнул по лицу дымной вонью. И было в нем что-то еще – знакомое и зловещее.

Подошла Глория:

– Мистер Крид, вы сейчас чувствуете себя нормально?

– Да, – ответил он, принюхиваясь. – Насколько вы готовы с госпиталем?

Глория окинула взглядом суету вокруг:

– Настолько, насколько вообще возможно для нас.

– Хорошо. Полагаю, скоро у вас появится занятие.

Издалека, из пустыни, донесся звук сирены. Радио в «скорой» затрещало и ожило.

– Пациент! – проговорил голос – такой напряженный и суровый, что все вокруг притихли. – Грейдер попал в выброс огня. Водителя сильно обожгло. Мы везем его к вам.

18

Малкэй не спускал с джипа глаз.

Солнце отражается от темных стекол. Черт, сидящих внутри не разобрать – просто два силуэта. Не видно, есть ли кто на заднем сиденье. Там могут уместиться двое или трое. Но вряд ли их там столько. Скорее всего, двое пойдут работать, один останется в машине, чтобы укатить сразу по завершении. Наверное, сейчас гости говорят по телефону с теми кто их послал. Малкэй хорошо представлял, кто это может быть.

Сидящие в машине глядели на припаркованный джип. Интересно, они заметили движение занавески? Может, лучше выключить кондиционер? Но тогда заведется Хавьер, а ему лучше не знать о том, что происходит снаружи. Запаникует, устроит пальбу, и получится осажденная крепость размером с мотельный номер. Тупик и гибель для всех.

Правая передняя дверца джипа открылась, наружу выскользнул коренастый крепкий мексиканец. Вокруг его левого глаза вилась татуировка в стиле Майка Тайсона. Направляясь к зданию мотеля, он по-боксерски шевелил шеей, будто готовясь к спаррингу. Несомненно, мексиканец хотел справиться насчет того, чей джип припаркован у блока «Г». Сейчас покажет фальшивое удостоверение ФБР или пограничной полиции. Клерк за стойкой – нелегал – зеленеет от страха при малейшем намеке на полицию. И исполнит все, что ему скажут, и все расскажет. Даже отдаст свой ключ, подходящий ко всем дверям мотеля.

Но произошло совсем не так. «Тайсон» быстро вышел, пряча что-то в пиджак, и Малкэй понял, что ошибся. Причем сильно. Никаких фальшивых удостоверений. В них нет нужды. При работающем телевизоре с такого расстояния выстрел не услышать. К тому же наверняка у боксера оружие с глушителем. Снасть убийцы.

«Тайсон» залез в джип и наклонился к водителю. Затем машина тронулась.

– Кому-нибудь нужен лед? – спросил Малкэй, непринужденно двинувшись к двери. – Пойду наберу ведро и поставлю на этот дрянной кондер. Может, станет чуть прохладнее. Кто знает, сколько нам еще торчать здесь!

Он положил ключи от машины на полку у двери – так, чтобы это увидел Хавьер.

– Ну да, лед, – выговорил тот, глядя на ключи, словно это было его собственной идеей.

Он выглядел взвинченным и напуганным. От скверных новостей по телевизору испарилась вся наглость. От наркотиков и страха лицо Хавьера нервно дергалось. Он знал, что троюродный дядя – или кем ему там приходился Тио – скидки на родную кровь не даст. Родне было легче делать карьеру в организации, но цена прокола оставалась такой же, как и для остальных.

– Поскорее давай, – велел он, словно был главным.

– Да я мигом, – ответил Малкэй, выглядывая через стекло в двери.

Увидев, как джип свернул направо за приемной и скрылся из виду, он шагнул навстречу хлынувшему жару и свету и быстро притворил за собой дверь.

Пришлось медленно пройти мимо окна, потому что Хавьер наверняка наблюдал. Его обостренная амфетаминами паранойя отреагировала бы на малейшие признаки спешки. Джипу требовалось где-то десять секунд, чтобы проехать восточную сторону комплекса и показаться из-за домов. Малкэй это разузнал заранее. Когда он в прошлый раз побывал здесь, то потратил полдня, засекая время, за которое седаны сворачивали с дороги и устало проползали по подъездам с односторонним движением.

Но парни в джипе оставили труп в приемной. Они уж поторопятся.

Будем считать – пять секунд.

Оставив окно за спиной, Малкэй побежал ровно и быстро; пригнувшись, проскочил мимо продающей лед машины в тени под лестницей, нащупывая в кармане второй набор ключей.

Четыре секунды.

На двухлетнем белом «шевроле-круз», припаркованном у оконечности блока, мигнули подфарники. Малкэй заранее оставил тут автомобиль на случай экстренного бегства – и на такой вот случай. Третья по популярности в Америке машина, выкрашенная в любимый цвет Малкэя, совершенно непримечательный, скучный, обыденный. Идеальный. Он глянул на блок «С», из-за которого должен вот-вот появиться джип.

Пока его не было.

Три секунды.

Вот и «шевроле». Малкэй протиснулся с правой стороны, рядом со слишком близко припаркованным «понтиаком».

Две секунды.

Малкэй схватился за ручку, приоткрыл дверцу и сквозь узкую щель протиснулся внутрь.

Одна.

Он плюхнулся на сиденье, захлопнул дверцу, потянулся вниз и с силой надавил рычаг.

Ноль.

Малкэй откинулся назад, опустил спинку кресла почти горизонтально и исчез из виду за мгновение до того, как из-за угла дальнего дома показалась черная тень «чероки».

Малкэй лежал, глубоко дыша, успокаиваясь, потея. «Шевроле» стоял на солнце почти весь день, набирая жар. Внутри было как в печи для пиццы.

Приблизился глубокий хрипловатый рокоток восьмицилиндрового V-образного движка «чероки», различимого сквозь шелест машин на шоссе и лихорадочный стук сердца. Малкэй старался представить, что думают двое в джипе, – если там, конечно, двое. «Тайсон» уже прикончил клерка, так что они не станут действовать тихо и аккуратно. Скорость и внезапность. Значит, они вломятся в комнату. Хавьер и Карлос умрут, не поняв, в чем дело. Но убийцы ожидают троих и подумают, что третий – в туалете. Один из убийц побежит туда через заполненную дымом комнату, мимо недвижных тел Карлоса и Хавьера, целясь, а может быть, стреляя, чтобы сидящий в туалете не успел опомниться. Другой убийца – или другие – прикроет первого. И тогда Малкэю время двигаться. Тогда лучший шанс выбраться отсюда живым.

Широкие колеса «чероки» закатились на стоянку в семи-восьми метрах от того места, где лежал Малкэй. Двигатель смолк. Глухо лязгнули, открываясь, дверцы. Затем – с двойным мягким стуком – почти одновременно закрылись.

Две двери. Два человека. Возможно, еще один в джипе.

Малкэй посмотрел на бардачок. Там лежала «Беретта» с запасными магазинами и глушителем. Малкэю отчаянно хотелось ощутить ее надежную, успокаивающую тяжесть в руке, но он не смел потянуться за оружием. Машина могла качнуться, и это бы заметили.

Он представил, как убийцы подходят к серой двери номера 22, лезут за полы пиджаков, высоко поднимают руки, вытягивая длинные, с навинченными глушителями пистолеты. Первый убийца вынет ключ, взятый у застреленного клерка, сунет в замок. Второй будет настороже, проверяя, все ли нормально, потом отступит на шаг от стены, чтобы лучше видеть происходящее за дверью. Нацелит пистолет, кивнет, а потом…

Распахнутая дверь грохнула о стену, послышался крик, тут же оборванный стаккато пуль, ударяющих в тонкие стены, мебель и еще во что-то в комнате.

Малкэй потянулся к бардачку, держа голову ниже окна. Дернул и откинул крышку, схватил футляр от очков и завернутый во фланель пистолет, рывком открыл дверцу и выкатился на узкую полосу горячего асфальта между «шевроле» и «понтиаком».

Задавленное глушителями хлопанье выстрелов затихло. Сквозь открытую дверь донеслись звуки работающего телевизора. Малкэй вытряхнул из фланели пистолет и запасной магазин, который сунул в задний карман, вытащил из футляра глушитель и привинтил к стволу.

Сейчас убийцы проверят, мертвы ли двое подстреленных, затем примутся искать третьего.

Малкэй проверил, надежно ли закреплен глушитель, большим пальцем сдвинул вверх предохранитель и пошел, пригнувшись, вокруг «шевроле», направляясь к джипу, привезшему мексиканцев. Сквозь тонированное стекло трудно рассмотреть что-либо, но на водительском сиденье – точно никого. Мотор заглушен. Значит, двое. Когда трое, водителя всегда оставляют в машине.

Малкэй подобрался к пыльному «бьюику», осторожно выглянул.

Водитель джипа стоял в дверях номера и глядел внутрь. Пиджак на спине был туго натянут – значит, водитель держал пистолет обеими руками. Малкэй продвигался, согнувшись, целясь в самый центр спины противника – лучший способ целиться на таком расстоянии, учитывая неточность стрельбы через глушитель. Что внутри номера – не видно. Но наверняка «Тайсон» стоит у двери в ванную, готовый распахнуть ее ногой и изрешетить все за ней. Малкэй двигался, с каждым шагом увеличивая шансы на попадание. Затем из комнаты донесся голос. Знакомый голос.

– Он туда пошел, – сказал Карлос, протискиваясь мимо водителя и указывая в сторону блока, куда направлялся Малкэй. – Сказал – за льдом.

В руке у Карлоса был пистолет – «глок» без глушителя. Значит, все-таки в команде трое.

Малкэй прицелился в грудь Карлоса в тот момент, когда мексиканец заметил опасность. Рука с «глоком» взметнулась, но слишком медленно. Малкэй выпустил две пули. Карлос дважды дернулся и упал боком, корчась.

Водитель повернулся, наводя длинный ствол. Малкэй снова выпустил две пули, попал в грудь, опрокинув водителя в комнату так, что снаружи, за порогом, остались только ноги.

Малкэй побежал к двери, стреляя налево, направо, вверх и вниз, надеясь зацепить «Тайсона» или хотя бы не дать тому высунуться; перешагнул через тело водителя и широко раскрыл глаза, стараясь приспособиться к сумраку.

Хавьер лежал замертво в дальнем углу, на стене – кровавое пятно. Ни следа «Тайсона». Малкэй упал на пол за кроватью – хоть какое-то укрытие, – прицелившись в сторону двери в ванную.

Мерцающий свет телеэкрана заставлял сумрак дрожать. Шел выпуск новостей. Малкэй вслушивался, стараясь сквозь хорошо поставленный голос диктора различить звук дыхания, щелчок взводимого курка. Можно было бы пристрелить чертов ящик, чтобы умолк, но магазин «беретты» вмещал лишь одиннадцать патронов. Десять уже израсходовано. Надо перезарядить, но «Тайсон» наверняка знает об этом и, сидя в ванной, ждет щелчка выскочившего магазина, готовый использовать несколько секунд безоружности врага.

Тот глянул на лежащие у порога тела: Карлос – на спине, с широко раскрытыми глазами, уставившимися в потолок с пятнами от потеков. Водитель упал на Карлоса и лежал, выставив ноги наружу, всем на обозрение. Надо затащить его внутрь, но ведь «Тайсон»… Малкэй потянулся за запасным магазином, не спуская глаз с дальнего края помещения.

Ни у ванной, ни на кафельном полу кухни никаких следов крови. Если бы зацепил мексиканца – были бы. И слышалось бы что-нибудь вроде тяжелого дыхания того, кто старается перетерпеть боль. Конечно, есть шанс, что боксера убило и зашвырнуло ударом пули в ванную. Но Малкэй не верил в такую удачу и уж тем более не стал бы на нее полагаться. Он видел слишком много мертвецов с застывшим на лице удивлением.

Малкэй вытянул руку с магазином, держа ее перед собой, прицелился в место перед дверью, в футе от нее и на четыре фута от пола. Теперь – глубоко вдохнуть, чтобы успокоить дыхание, медленно выдохнуть, двинуть палец к кнопке высвобождения магазина – и надавить.

Магазин выскользнул, издав отчетливый сухой щелчок, впереди мелькнуло темное – и Малкэй выпустил последнюю пулю. Затем упал, перекатился набок, вогнал магазин в рукоятку, сдвинул предохранитель и заглянул в просвет между кроватью и полом. Между порванными упаковками от презервативов и комками пыли Малкэй различил темный силуэт у двери в ванную, шевелящийся, ползущий к пистолету, лежащему на полу в нескольких футах от нее.

Малкэй вскочил, прицеливаясь на лету, перемахнул матрас, выпустил две пули. Первая ударила «Тайсона» между лопаток, выбросив фонтан розовых брызг и ошметков пиджачной подбивки. Вторая попала в затылок, выломав кусок черепа, который полетел, царапая плитку пола, к дальней стене. Малкэй подождал, пока обломок черепа перестанет крутиться, вышел на середину комнаты, схватил пульт и отключил звук телевизора, чтобы услышать приближающееся вытье сирен или прочее в том же духе. Затем швырнул пистолет на кровать, втащил внутрь Карлоса, уронил его рядом с Хавьером, схватил за руки водителя. Тот оказался тяжелее Карлоса, пришлось дернуть сильнее, чтобы стронуть с места. В грудной клетке что-то хрустнуло, и тело вдруг тоненько застонало.

Малкэй выпустил руки, словно они стали парой змей, кинулся к своей «беретте», схватил, нацелил. Из раны на груди лилась кровь. А грудь мерно поднималась и опускалась.

Водитель еще дышал.

19

Взвизгнув тормозами, «скорая» замерла в тени указателя, и вокруг сразу засуетились медики. Остальные встали поодаль, завороженные и напуганные жутким видом того, что готовились вытащить из «скорой».

Соломон знал, что там. Ему обо всем – в том числе и о тяжести ожога – сказал знакомый запах обгорелой плоти. Сирена умолкла и сменилась протяжным криком из машины.

– Вот, – объявил появившийся рядом Билли Уокер, вручая бейсболку, но глядя при этом на «скорую». – Лучшее, что нашлось. Но и ботинки тоже есть.

– Спасибо, – поблагодарил Соломон, принимая ботинки и рассматривая бейсболку.

На ней была красная эмблема цветка и название химиката, убивающего сорную траву. Соломон загнул козырек таким образом, чтобы смотреть вперед сквозь тень.

– Вам и этим лучше было б попользоваться, – посоветовал Билли, протягивая почти насухо выдавленный тюбик сильного солнцезащитного крема.

Вой из «скорой» стал вдвое громче. Залязгали трубы, и на каталке выкатили человека – вернее, то, что от него осталось. Скорченный, обугленный, он лежал на накрахмаленных простынях, трясясь всем телом, сожженными, превратившимися в когти пальцами царапая над собой воздух, наполненный дымом, испуская из покалеченной огнем глотки нечеловеческий вопль.

– Боже! – выдохнул с ужасом Уокер. – Это же Бобби Галлахер. Он водил грейдер.

Медики завели каталку под навес, столпились вокруг.

– Думаете, его спасут?

Соломон выдавил крем из тюбика, намазал шею и внешнюю сторону кистей. Неприятное ощущение жира на коже. Однако растущее жжение от солнечных ожогов гораздо неприятней.

– Никаких шансов, – ответил Соломон.

Бобби Галлахер глядел на окружавшее его кольцо лиц. На множество встревоженных глаз.

Вид заслонило лицо доктора. Его рот двигался, но что говорил – не расслышать. Слишком шумно. Кто-то кричит рядом. Заходится от боли. Ну, хоть он, Бобби, ничего не чувствует. Это ведь хорошо, разве нет? Замечательно.

Включился фонарик, посветил в глаз, сделав мир молочно-мутным и ярким, словно всё обернули в белый дым… в дым…

Огонь…

Бобби видел, как клубится пламя, катится навстречу, как пустыня корчится от жара, словно поверхность солнца. Огонь бежал рядом, подгоняемый ветром, прыгал с куста на куст, будто живой. Бобби даже не представлял, что огонь может бежать так быстро. Быстрее старого грейдера, это точно, но все-таки медленнее «доджа», на который Бобби положил глаз: серебряно-серого, с темными окнами и восьмицилиндровым движком под капотом. «Додж» бы огню не уступил. Бобби купил бы этот «додж», пусть это и пробило бы дыру в финансах, но, увы, приходится копить на другое. Очень хочется увидеть лицо старого Такера в конце лета, когда Бобби наконец получит звонкой монетой за все сверхурочные и наденет увесистое колечко Элли на палец. Восемнадцатикаратное кольцо желтого золота с бриллиантом, ограненным под сердечко. Три с полтиной грана зелени – все, что есть за душой. И все это для Элли. К черту старика Такера, он так глядит на Бобби, будто тот не достоин даже имя Элли произнести.

Фонарик отключился, доктор наклонился, его рот снова задвигался, но медленно, словно под водой. Из-за чертова вытья ничего же не слышно. Бобби раньше такое слышал, и от воспоминания пробрало ледяным холодом.

В восемь лет отец взял Бобби на охоту. Большого старого оленя-самца они выслеживали в пустыне почти три часа. Когда нагнали, отец вручил сыну винтовку, старый «ремингтон», висевший обычно над камином. Ореховое ложе, там, где его касались небритые щеки отца и деда, вытерто до блеска. Прекрасная винтовка, но тяжелая и с тугим спуском.

Возможно, из-за тяжести или из-за буйной радости – ведь держал в руках то, что раньше видел лишь в руках взрослых мужчин, – но, когда Бобби прицелился в большого старого самца, сердце колотилось так бешено, что олень, наверное, слышал стук и с двухсот ярдов. Он поднял голову, втянул воздух, принюхиваясь, задние ноги напряглись – олень приготовился бежать. Бобби вдавил спуск, когда зверь уже двинулся, и не попал в сердце, а проделал дыру в животе. Хоть и подстреленный, олень бросился наутек, брызгая кровью во все стороны, волоча за собой кишки, будто гирлянды. Отец ничего не сказал, но выхватил винтовку и побежал за подранком, с легкостью неся оружие в одной руке. А Бобби оно казалось таким тяжелым.

На сухой рыжей земле кровь оставила яркие пятна. Олень ревел на бегу, зычно, страшно, мешая ярость и боль. После всякий раз, сидя на жесткой деревянной скамье в церкви и слушая, как преподобный проповедует об аде и проклятии, Бобби вспоминал тот рев. Так, наверное, должен звучать ад: раскатывающееся эхом жуткое вытье мучимой души, запертой глубоко под землей. Такой же вой Бобби слышал и сейчас.

Доктор наклонился снова. Его лицо словно плыло сквозь молоко. Бобби попытался сказать, что ничего не слышит из-за воя, кое-как вдохнул – и крик вдруг затих. Бобби попытался заговорить – и вой послышался снова, громче прежнего, так громко, что чувствовался глубоко в груди. Затем Бобби понял, откуда исходит вой, и заплакал.

Олень убегал недолго. Когда отец с сыном его нагнали, зверь стоял, согнув передние ноги, будто молился на коленях. Бобби хотел застрелить его, прекратить мучение, но винтовка была у отца, и сын не посмел попросить его. Оба стояли и глядели на то, как зверь пытался встать и убежать, закатывал глаза, испуская дикий истошный рев. Бобби отвернулся, но отец положил руку ему на темя и силой развернул голову.

– Тебе нужно смотреть, – сказал он. – Смотреть и запоминать. Такое случается, когда не делаешь дело правильно. Такое случается, когда, мать твою, запорешь работу.

Слышать, как примерный, правильный, такой все-как-надо-без-сучка-и-задоринки папа, до того ни разу не сказавший при сыне даже «черт возьми», ругается страшно и непристойно, было ужаснее, чем вид умирающего оленя или его вой.

– Папа, прости, – зашептал Бобби.

Различив среди воя слова, стоявшие вокруг придвинулись.

– Думаю, он зовет отца, – заметил доктор. – Бобби, мы делаем для тебя все возможное. Главное – держись.

Бобби пытался уехать от огня. Но чертов грейдер мог нормально двигаться лишь по ровному месту. Потому пришлось выбирать дорогу, а та оказалась слишком близко к огню. Бобби наметил место для поворота впереди, ехал, сосредоточившись на нем, слишком уж сосредоточившись, – и не заметил идущую слева огненную стену. Можно было спрыгнуть и убежать, но Бобби не спрыгнул. Ведь грейдер необходим, чтобы пропахать полосу, помочь спасти город. Может, старина Такер выкажет хоть какое уважение, увидев, что Бобби – настоящий герой.

Жар обнял его могучей ладонью, запузырилась кожа на костяшках пальцев, охвативших руль. Бобби упорно глядел вперед, давил на газ, задержав дыхание, словно был глубоко под водой и плыл, отталкиваясь ногами, к поверхности. Если бы вдохнул, пламя бы попало внутрь, утопило бы в огне, и потому Бобби держался, думая об Элли и бриллиантовых кольцах, пока не достиг точки поворота и не увел грейдер от пожара. Больше Бобби почти ничего не помнил.

А теперь он глядел в лицо доктора и понимал, что не чувствовать боль – это на самом деле очень плохо. Ну ладно, сам-то он пропадает, ну и пусть. Но жалко, что так вышло с Элли. А может, старикан Такер и прав. Может, ей лучше без Бобби. Он провел всю жизнь, убегая от того жуткого воя, от звука неудачи и боли, – и вот теперь издавал его сам.

– Прости, – выговорил он. – Я все испортил. Я запорол работу.

Затем перед ним встал бледный человек.

20

Малкэй подошел к двери, держась как можно дальше от раненого, проверил, нет ли кого снаружи, осмотрел парковку, соседние окна.

Ничего.

Закрыл дверь, задернул тяжелые занавески, потом занялся раненым. Водитель лежал на спине, словно дымящийся в мерцающем свете телеэкрана. Раненый тихо стонал. Медленный скрипучий звук, исходящий из глубины тела. Пальцы, вцепившиеся в промокшую рубашку над раной, скребли, выдавливая кровавую пену. Рана на животе тоже обильно подтекала. Кровь в сумраке комнаты казалась черной.

Малкэй присел на корточки, направив пистолет в голову водителю:

– Эй, ты меня слышишь?

Веки раненого приподнялись.

– Как тебя зовут?

Губы чуть растянулись в улыбке.

– Луис, – выговорил он сквозь окровавленные зубы.

– Привет, Луис. Я – Майк. Слушай, я не буду вешать лапшу на уши и уверять, что все будет нормально. Не будет нормально. У тебя дыры в животе и груди. Ты быстро истекаешь кровью. У меня есть для тебя хорошая новость: ты не умрешь от потери крови. Но это потому, что желудочный сок, вытекающий в брюшную полость, или заполняющая легкие кровь убьют тебя раньше. Но если доктора доберутся до тебя в следующие десять минут или около того, у тебя хорошие шансы на выживание.

Малкэй вынул из кармана телефон, показал Луису:

– Хочешь, чтобы я вызвал «скорую»?

Раненый дрожал, словно замерзая, хотя из-за открытой двери в комнате уже сделалось жарко. Он сумел кивнуть.

– Хорошо, – сказал Малкэй, склоняясь над раненым. – Тогда скажи, кто тебя послал.

Луис зажмурился, из его глотки вырвался свистящий стон. Затем Луис вдохнул. Рана на груди всхлипнула, втягивая воздух.

– Да пошел ты! – выговорил он и умолк, скривившись от боли.

– Вижу, – задумчиво произнес Малкэй, – ты большой крепкий парень, терпишь, хотя так больно, держишься, хотя смерть так близко. Это впечатляет. Честно. Но ведь это бесполезно. Если ты не заговоришь, ты умрешь в этой комнате, а я непременно скажу, что ты начал болтать перед смертью. Потому или ты говоришь – и живешь немного дольше, а возможно, и намного дольше; или изображаешь крутого, молчишь – и умираешь ни за что.

Луис глянул из-под полуприкрытых век, взвешивая сказанное. А Малкэй из опыта знал, что настал критический момент, когда человек решает: говорить или молчать до конца. Иногда лучше молчать самому и позволить выговориться, иногда следует немножко помочь, чуть подтолкнуть к контакту. Самое главное здесь – понимать, с каким человеком имеешь дело. Ясно ведь, Луис из тех крепких молчаливых ребят, которые наверняка предпочитают, чтобы за них говорили другие. Так Малкэй и поступил.

– Знаешь, давай-ка так, – произнес он тихо и доверительно. – Я назову имя, а ты кивни, если оно то самое, ладно? Если выберешься отсюда живым и кто-нибудь спросит, ты сможешь честно ответить, что никому ничего не сказал.

Глаза Луиса начали стекленеть. Еще пара минут – и он уже никому ничего не скажет.

– Это был Тио? Тебя послал Папа Тио?

Луис не двинулся. Лишь смотрел из-под полуприкрытых век.

– Ты меня слышал? Это Папа Тио послал тебя?

Луис втянул воздух, закрыл глаза, стараясь вытерпеть боль, затем качнул головой – медленное движение, заставившее сморщиться от натуги.

Малкэй выпрямился и посмотрел на лежащего рядом Карлоса, на удивленную гримасу, застывшую на его лице. Когда Карлос появился в дверях с пистолетом в руке, Малкэй заподозрил, что Тио здесь ни при чем. Тот в подобных делах никогда бы не поставил родича под начало чужака.

Малкэй снова глянул на Луиса, надеясь проверить еще пару имен, но было уже слишком поздно. Глаза того закатились, рот еще открывался и закрывался, но рана в груди больше не всасывала воздух. Раненый задыхался, тонул в своей крови, пытался набрать в легкие воздуха и не мог. Последний судорожный выдох – и рот застыл. Луис обмяк. Малкэй приложил два пальца к шее, но не ощутил ничего.

Тогда он поднял левую руку Луиса и сдвинул рукав пиджака вверх до предела. Левое предплечье почти целиком покрывала цветная татуировка Санта Муэрте, Святой Смерти. Ее улыбающееся костяное лицо окаймлял капюшон длинного савана, костистые руки держали глобус и косу. Сама по себе Санта Муэрте не значила ничего. Многие мексиканские гангстеры носили татуировку с нею.

А вот на правой руке было кое-что куда информативнее.

На кисти – кольцо из колючей проволоки, показывающее, что Луис сидел в тюрьме, а над ним – аккуратно выписанная колонка римских цифр, от одного до четырех, рядом с контуром пистолета со стволом, направленным к кисти. Татуировки показывали, что их хозяин – стрелок, убийца на службе картеля. Числа показывали, сколько он убил важных людей. Метки были и на стволе пистолета: пятнадцать, наколотых тонкой иглой, показывающих убитых меньшей важности, лишенных жизни в обычном порядке дел – солдат и вовсе посторонних. Это напомнило Малкэю значки боевых вылетов на самолетах. Война другая – принцип тот же. Но римские цифры на память о важных трупах использовала лишь одна банда, считавшая себя защитницей и опорой католической веры, – «Латинские святые». Главные конкуренты Папы Тио.

Малкэй достал из кармана телефон, чтобы сфотографировать, и увидел сообщение о пропущенном звонке. И вздохнул с облегчением, узнав, от кого звонок. Ну, сперва надо здесь прибраться, а потом уже звонить.

Он сфотографировал руку Луиса, проверил, четким ли вышел снимок. Первые три числа – жирно-черные, сочные. Четвертое – лишь контуры. Их заполняют чернилами после успешной работы. Здесь только один человек стоил такого числа. И это был не Хавьер. И не Малкэй.

Теперь все понятно. Засланный – не Хавьер, а Карлос. Он был не стрелком, а сигнальным маячком в человеческом обличье. Его телефон передавал координаты цели команде убийц. Потому Карлос так и нервничал. Он знал: бригада едет. И предал он, скорее всего, затем, чтобы оплатить какой-нибудь долг, сдав одну группу убийц другой, и сменить одну дерьмовую ситуацию на другую, с дерьмом чуть пожиже. Малкэй про подобные ситуации знал все.

Он сунул телефон в карман, встал и принялся за работу в тусклом мерцании телевизора: вынул из заднего кармана фланель, вытер все места, которых касался, затем сделал еще несколько фотографий, взял инкрустированный золотом и самоцветами телефон у Хавьера, из шкафа достал пакет для грязной одежды и принялся собирать пистолеты. У Луиса и «Тайсона» были FN 5–7, известные как «убийцы полицейских» за способность пробивать бронежилеты. У каждого стрелка в пиджаке по два запасных магазина и почти тысяча долларов наличными. Малкэй отыскал ключи от джипа в кармане Луиса и взял их себе. У Хавьера в голенище сапога оказался нож. Малкэй бросил его в пакет к остальному оружию, закрутил пакет и завязал, отыскал на телефоне сообщение о пропущенном звонке и нажал на «ответить».

Затем встал у двери, осматривая комнату, проверяя, не упустил ли чего. Глянул на экран телевизора, по-прежнему показывавшего горящую пустыню. Репортер докладывал о крушении самолета, вызвавшем пожар. Полоса внизу сообщала, что, возможно, есть выживший. Малкэй непроизвольно шагнул вперед, не веря прочитанному.

Телефон щелкнул. Кто-то снял трубку:

– Привет.

Это не был голос отца.

21

Соломон посмотрел на человека, лежащего на каталке.

Медики еще хлопотали нам ним, как над обычным пациентом: поднимали черный обугленный ужас его ног, измеряли температуру бесконтактным цифровым термометром, укрывали стерильными простынями, чтобы предотвратить потерю тепла и гипотермию. Говорили все время, сообщали, что все будет в порядке, советовали держаться, описывали, как повезут его на самолете в специальное отделение в Марикопе. Медики были слишком заняты, чтобы обращать внимание на чужака, стоящего среди них. Но обгорелый человек незнакомца заметил. Глядел прямо на него когда-то голубыми, а теперь молочно-мутными глазами.

«Стеклянистая жижа в человеческом глазу – белок, – услужливо сообщила память. – Если ее нагреть, она белеет, как вареное яйцо».

Соломон глядел на изуродованного человека, на обугленное тело, скорчившееся в позе зародыша – результат сокращения мышц, вызванного сильным жаром. Медики срезали остатки одежды, чтобы распухание обгоревшей плоти под ней не превратило лохмотья в жгуты.

Соломон посмотрел человеку в глаза и улыбнулся. Запах был почти невыносимым – сладковатый, пережжено-шашлычный аромат человеческого мяса, настолько напоминающего свинину, что в некоторых каннибальских племенах человека именовали «длинной свиньей». Соломон протянул руку, осторожно коснулся обгорелого обрубка руки. Белая кожа казалась такой яркой рядом с изуродованной кистью, превратившейся в когтистую лапу.

– Эй, вы! – крикнули резко и сердито. – Отойдите! Не троньте пациента!

Соломон крепче сжал руку обожженного, зная, что это не причинит ему боли. Он чувствовал растрескавшуюся кожу, видел кости, выглядывающие сквозь ошметки плоти на кончиках пальцев. При таких повреждениях наверняка погибли все нервные окончания. Бобби уже никогда не ощутит боль в этой руке. Ничего не ощутит. Но Соломон все равно держал руку так, чтобы обожженный, пусть и не чувствуя, мог ее видеть.

– Сэр, вам нужно отойти.

– Вы напрасно теряете время, – сказал Соломон, глядя раненому в лицо.

– Мне судить, напрасно мы теряем время или нет.

– Я говорю не о вашем, а о его времени.

Морган подошел сзади, положил тяжелую ладонь на плечо Соломона:

– Вам следует отпустить его и позволить докторам делать их работу.

– Полагаю, вам известно «правило девяток»? – обратился Соломон к доктору.

– Простите?

– «Правило девяток», которое позволяет быстро определить тяжесть ожога?

– Я знаю, что такое «правило девяток», – ответил доктор.

– Вы применили его к пациенту?

– Мистер Крид, второй раз я просить не буду, – предупредил Морган.

– Погодите, – остановил его доктор, глядя на обожженного.

Того доставили так быстро, что доктор принялся работать на автопилоте, делая основное, простейшее: проверяя, может ли пострадавший дышать, чиста ли глотка; удостоверился, что ноги приподняты и в вену течет физраствор. Больше ничего доктор и не мог поделать: полевой госпиталь не годился для лечения тяжелых ожогов. Доктор делал все, что в его силах, чтобы стабилизировать состояние пострадавшего и потом отправить в больницу.

– Все в порядке. Все нормально, – сказал он Моргану.

Тот посмотрел так, словно ему дали пощечину, но руку убрал и отступил.

– Откуда вы знаете «правило девяток»? – спросил доктор.

– Я не знаю откуда. – Соломон по-прежнему глядел прямо в глаза человеку, чью искалеченную руку сжимал.

На Бобби глядел мужчина с мягкими серыми глазами, с волосами и кожей белыми, как облака. Такой странный. Может, он просто привиделся? Но с ним говорил доктор, мужчина отвечал тихим голосом, звучавшим словно из далекого далека, а потом мужчина улыбнулся и взял за руку и наклонился так, что его лицо закрыло весь мир.

– Ты уже близко, – проговорил он так тихо, успокаивающе. – Ты понимаешь, что я имею в виду?

Бобби пытался кивнуть, но шея сделалась ужасно жесткой, словно задеревенела. Мужчина словно заметил что-то любопытное:

– Ты боишься?

Бобби осторожно обдумал вопрос – будто проверил, острый ли нож. Да, страшно. Но немного. Не так жутко, как бывало в жизни. Например, когда мама сказала, что у нее рак, она умрет и никто ничего с этим не сможет поделать. Гораздо сильнее страха – сожаление. Так жаль, что больше не увидеть Элли, не помочь ей идти по жизни. Глупо звучит, конечно, но так хотелось быть рядом с ней, утешить, обнять, когда она услышит плохую новость.

– Оно было слишком быстрое.

Бледный человек нагнулся еще ниже, повернул голову, стараясь уловить шепот:

– Что слишком быстрое?

– Что-то в огне. Живое. Скажите ей, мне очень жаль. Скажите, что все будет в порядке. Скажите, пожалуйста. Скажите…

– Кому? Назови имя. Я расскажу ей, что ты о ней думал и последнее имя, которое ты произнес, было ее именем.

Голос был словно теплая вода, омывающая голову.

– Элли Такер, – выговорил Бобби, и его тело пронзила дрожь, заставившая затрястись каталку.

Он хотел закрыть глаза, но не мог не смотреть на мужчину. Было в нем что-то притягательное: все равно что смотреть в глубину. Бобби больше не боялся, не печалился. И словно сделался легче перышка. Мужчина оставался единственным, что не давало улететь в небо.

– Элли, прости, – снова прошептал Бобби.

Затем закрыл глаза и позволил себе уплыть ввысь.

IV

Неизвестный солдат. Генерал, Аризоне нужно всего-то больше хороших людей и воды.

Генерал Шерман. Сынок, всякому пеклу именно это и нужно.

Апокриф

Выдержка из книги

ИСКУПЛЕНИЕ И БОГАТСТВО

СОЗДАНИЕ ГОРОДА

_Мемуары преподобного Джека «Кинга» Кэссиди_

От руин сгоревшей церкви до форта Хуачука мы доехали меньше чем за день – так спешили покинуть то место и прибыть в другое. В форте я провел три дня, потратив последние из оставшихся от покойного священника деньги на провиант для путешествия в обширную южную пустыню, где, как я полагал, меня ожидали сокровища.

Я приобрел сухую пищу и столько фляг для воды, сколько мог унести вьючный мул. Еще я купил карту, показывающую известные земли к югу от форта. На карте значились источники. Сержант Лионс, квартирмейстер форта, доставая карту из ниши в столе, служившем ему конторкой, разговаривал заговорщицки, шепотом, скреб нос и поминутно озирался. Мол, карта – военная собственность, и не в сержантском праве продавать ее гражданским. Я отдал за нее последние десять долларов и посчитал сделку удачной, ибо страждущему в пустыне вода дороже золота, а чтобы наполнить фляги, молитвы мало.

Я подождал полной луны, надеясь ускользнуть ночью, чтобы избегнуть дневного жара и всех могущих наблюдать за фортом. Я проводил время, перечитывая помеченное в Библии, глядя на юг, на безбрежную пустоту за палисадом, хотя и не знал, что именно ожидаю там увидеть. Единственным моим ориентиром – если его можно назвать так – был маленький рисунок, сделанный священником на последней странице Библии: скрещенные сабли и стрела, указывающая на юг. Рядом стих из Второзакония:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org