Автор : "Gromova_Asya"
Название книги: Голодные Игры: Восставшие из пепла (СИ)
Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/gromova_asya/golodnye-igry-vosstavshie-iz-pepla-si

========== Часть I : ВОЗРОЖДЕНИЕ . Глава 1 : Кошмары ==========

Китнисс.

Кап.

Тело вздрагивает от подобного звука.

Кап. Кап.

Мне бы только встать. Нет. Только осознать, кто такая эта я?

Кап.

Стук раздается в сотый раз, пробуждая во мне целую волну ощутимых, но малоизвестных эмоций.

Омут погрузил меня в черную, отпугивающую темноту, позволяя забыться. Но зачем? Забыться, чтобы забыть? Забыться, чтобы вспомнить? Или забыться, чтобы отключится от реальности? Возможно, оно дарит мне забвение?

Я устаю от вопросов. Их слишком много, и я не могу найти ответа ни на один из них. Наконец-то я чувствую, как капля стекает по щеке. Если у меня, конечно, есть щека. Машинально касаюсь рукой прохладной и сладковатой бусины; в голове проносится идея разлепить тяжелые веки – я поддаюсь.

Краски окружающего меня мира плывут перед глазами черными, светло-зелеными, местами голубыми цветами. Но когда я приподнимаюсь на локтях, картинка становится четкой и уже знакомой. Лес.

Он обступил меня со всех сторон. Нос обдает свежестью еловых деревьев. Можжевеловый аромат прожигает глаза. Сколько времени я пробыла здесь? Да и кто я вообще? Почему лес с бесконечной чередой возвышающихся сосен не пугает, а кажется привычным? Чувствую, как к руке возвращается ее подвижность. Отекшие ноги, шея и туловище приходят в движение намного позже.

Неожиданно вдали послышался одичалый вой дикого зверя, и я невольно натягиваю тетиву. Лук? Разве я умею с ним обращаться?

Неуверенно, с опаской, все еще ощущая непослушание ватных ног, я двигаюсь вглубь еловых зарослей. Что-то внутри меня ясно осознает: там все ответы на мои бестолковые вопросы.

Воображение цеплялось за какие-то слабые отрывки мыслей, будто пытаясь что-то мне показать. Но кроме страшной оцепеняющей головной боли, вызванной этими попытками, я не чувствовала абсолютно ничего.

Я с интересом разглядываю лук и стрелы. Охотничьи. Конец стрелы с зауженным, угловатым наконечником, перья на конце мягкие, грусничьи – это дает больше маневренности и динамики в полете. Лук ивовый, с характерным для этого дерева горьковатым запахом. Откуда я только все это знаю? Но сомневаться не приходилось – я настоящий охотник. Одежда на мне разношена и потрепана, но удобна; в ней, как мне казалось, каждый изгиб ткани сшит по мне. Обувь с тугой шнуровкой, достающей мне до колена. Я ступала тихо, пригибаясь к земле, словно хищник.

Неожиданно скрипнула ветка. Готовя лук, вскидываю голову вверх. Нет, всего лишь причудливые птицы. И тут же появляется ощущение того, что я уже знаю их. Голубоватое оперение, белое брюшко и заостренные кончики перьев.

– Сойки-насмешницы, – неуверенно говорю я, но замолкаю, сообразив, что ляпнула глупость. – Рассмешницы?

Будто откликаясь на мою речь, птицы повторяют мои слова, обиженно нахохлившись. Неужели не угадала? Их крики разносятся по всему лесу, и я замечаю, как к прежней группе присоединяется тысяча таких же соек. Они сгруппировались и парами наблюдают за моими дальнейшими движениями. Выжидают. Ждут.

Их голоса становятся невыносимыми – громкими, ясными, издевательскими.

– Насмешницы, – подхватывают одни.

– Рассмешницы, – вторили другие.

Кавалькада их криков сливается в один яростный крик. Это слишком тяжело. Тело не выдерживает – я падаю на колени, закрываю уши руками, пытаясь абстрагироваться от подобных звуков. Но они проникают глубже, к самому сердцу, заставляя его пропускать череду ударов. Я чувствую, как слабеют и до того неокрепшие пальцы рук. Они замерзают, несмотря на то, как сильно я сдавливаю руки.

Неожиданно волна их голосов отступает, будто бы они исполнили свою миссию. Боль отступает вслед за криками птиц. Слух возвращается ко мне вместе с уверенностью ловких пальцев. Я удивленно открываю глаза. Передо мной стоит невинное и безропотное создание, которому отроду наверняка не было и двенадцати лет. У нее смуглая кожа, сверкающие карие глаза и бесконечно добрая улыбка. Она протягивает мне руку и, смеясь, говорит:

– Пересмешницы. Это сойки-пересмешницы.

Меня обдает холодным, а затем и горячим жаром. Голова начинает раскалываться, пробуждая острую боль. Я чувствую ее до самых пят, а над губой выступают серебристые капли пота. Волна воспоминаний, нахлынувшая так неожиданно, выжигает мои сомнения, приходя в сознание яркими образами из прошлого. Я – Китнисс Эвердин. Одна из тех соек, что попытались убить меня. Я и есть Сойка-пересмешница. Я благодарно сжимаю руку девочки.

Но она уже не улыбается, только хватается за живот. Я не понимаю в чем дело до тех пор, пока она не оседает на землю. В животе малютки красуется колотая глубокая кровоточащая рана.

Я хватаю ее за руки, пытаюсь помочь, но жизнь покидает тело.

– Рута! – кричу я. – Рута!

Неожиданно тело девочки покрывается светло-коричневой шерстью переродка, глаза наливаются кровавой яростью, а лучезарная улыбка становится волчьим оскалом.

Неестественно грубым голосом она произносит:

– Ты несешь смерть, Китнисс Эвердин.

Перед глазами появляются образы Прим, Финника, маленькой Руты…

Я не успеваю возразить, потому что знаю: переродок прав.

***

Я чувствую, как земля уходит из-под ватных ног. Голова становится чистой, как пустой котелок. Меня сотрясает в ужасных, непереносимых предсмертных конвульсиях. Я принимаю свой конец как должное, не заботясь о том, что где-то среди тысяч грустных лиц я увижу убитое лицо старого ментора, заботливой Сей, моих не побоявшихся развалин односельчан.

Конвульсии сокращают каждый мой нерв, заставляя глупо вздрагивать, пробуждая к себе самой только жалость. В темноте обрушившегося леса я чувствую пристальные взгляды, прикованные ко мне. Да, несомненно, здесь много зрителей. Слишком много для такой формальности, как моя смерть.

– Китнисс! Китнисс! – начинает ликовать толпа.

Видимо, они слишком рады такой незначительной потере. Я тоже радуюсь. Наконец-то я узнаю, что такое забвение. Что такое покой.

Но как-то все это слишком фальшиво. Слишком безрадостно звучат голоса. Может быть, голос? Я слышу его и узнаю. Он отдается радостным покалыванием, сопутствующим судорогам. Что-то не так. Я знаю его. Слышу его нравоучительные наставления каждый день вот уже месяц.

Я широко открываю глаза. Надо мной склонилась Сальная Сэй, и впервые в жизни я могу побеспокоиться о ее бычьем здоровье. Озадаченное лицо выдает абсолютно все: переживание, сострадание, жалость и утраченную надежду.

– Китнисс, это снова кошмары?

Я пытаюсь ответить, но понимаю, что в горле слишком пересохло и, чтобы не выглядеть еще более жалко, киваю головой.

– О, Китнисс, – женщина умело обнимает меня и покачивает, как младенца. Я хотела бы выбраться из ее объятий и выдавить обнадеживающую улыбку, но понимаю: сил хватит только на то, чтобы сдержать комок слез. – Если бы я могла помочь…

– Все хорошо, Сей. Все нормально.

– Китнисс, Аврелий…

– Уже выписал мне лекарство, – вру я.

– Тогда спускайся вниз к обеду.

Я покраснела. Если вспомнить все то, что я ела последние несколько недель, пища бы убралась в мою ладонь. Сколько бы раз Сальная Сей ни навещала меня, дверь в мою комнату оставалась плотно закрытой. Выламывать ее не решался даже Хеймитч, он продолжал топтаться у входа, ругаясь, не жалея матерных слов.

А мне было все равно. Не могу сказать, что и сейчас не испытывала того же чувства. Весь мир для меня – одна сплошная ошибка. Ведь я “мученица” – та мученица, которую обходит сама смерть. Я не желала видеть заботливую Сей, пьяного Хеймитча… Даже Энни, которая приезжала пару дней назад, казалась мне чужой. Потому она так и осталась за дверью.

Знаю, после смерти Финника это худшее, что я могла сделать, но, кажется, после её гибели я позволила себе стать эгоисткой. Превратилась в то, что так старательно ненавидела в собственной матери.

Сей крепко сжала мои холодные ладони и в очередной раз повторила:

– Китнисс, ты должна держаться. Даже если не ради себя, то ради неё…

Я снова кивнула. Бессмысленно было возражать или перечить. Сей беззвучно вышла.

Теперь, будто в наказание, на стене серебрилось зеркало. Это идея Хеймитча. В мое отсутствие они устроили в моей комнате генеральную уборку. Еще одна бессмысленная вещь – через неделю все вернулось на круги своя: грязная одежда складировалась на полу в хаотичном порядке, в порыве моего гнева все остальные вещи слетали с полок, разбивались о паркет и осколками, обрывками покоились там же.

Из зазеркалья на меня отрешенно глядела растрепанная девушка: расческа, по моим расчетам, не касалась каштановых волос с момента прибытия из Капитолия, глаза опухли от нескончаемого пролития слез, губы побелели, а кожа казалась серым пятном. Тело выглядело ничуть не лучше. Ребра было видно даже сквозь помятую ночную сорочку, ключицы напоминали выпирающие иглы, щеки словно провалились внутрь рта.

Я закрываю глаза. Считаю до десяти.

Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне восемнадцать лет. Я Сойка-пересмешница, по крайней мере, была ею месяц назад. В бою за «свободу» я потеряла родную сестру, так и не дождавшись желанной независимости. Я так и не убила Койн. Один безжалостный правитель сменил другого. Пит оставался в Капитолии – озлобленный, безжизненный и ненавидящий меня всем сердцем.

Я резко открываю глаза. Нет, об этом нельзя думать: для меня Пит Мелларк – табу. Он прошлое, Мое прошлое. Я использовала его. Хоть и во благо нам обоим, но это теперь не в счет. Вспомнить о нем – значит снова пережить Игры – значит вспомнить смерть, которая следовала по моим пятам неотрывно. А может, все было не так? Может быть, я – это и есть смерть?

Всплывают слова переродка: «Ты несешь смерть, Китнисс Эвердин».

***

Мой дом – моя крепость, разве не так говорят? Только в моем случае это место пытки; тюрьма без железных решеток, в которую я себя замуровала. Но сегодня, прямо сейчас, что-то изменилось.

Прим. Моя маленькая, моя вечная, моя родная. Она живет внутри меня. Она говорит со мной ночами и спасает от горьких кошмаров, помогая держаться и переживать все это. Но сегодня она молчит. Молчит, как тогда молчал Хеймитч на самых первых Играх. Я прошу у нее помощи, а она молчит, будто я нашла «источник» опоры.

Значит, она права.

На кухне уже никого нет. Сальная Сей вернулась на реконструкцию Котла. Пустой дом обдает меня холодом одиночества. На столе короткая, но многозначительная записка от заботливой няньки:

«Постарайся поесть».

Так точно, Сей. В гостиной монотонным голосом вещает телевизор. Когда я в последний раз смотрела телевизор? Тогда же, когда и расчесывалась.

На мерцающем экране я вижу знакомое лицо репортерши. Наверняка встречала ее во времена Игр, только едва ли она похожа на капитолийскую жительницу: строгий черно-серый костюм, из-под которого виднеется белый воротник стеганой рубашки, прямые светло-каштановые волосы, с которых так и не смылась ярко-оранжевая краска, и выжженная татуировка на виске, которая теперь красовалась нежно-розовым шрамом.

– На вчерашнем заседании был вынесен приговор касательно капитолийских беженцев. С места событий наш корреспондент.

Голос ведущей дрожит, и я ее понимаю: это чувство такое же, как в день Жатвы. Мы отправляли своих знакомых, близких на плаху, зная, что они не выберутся. Я нервно сдавливаю пульт до обиженного хруста техники и боли в ладонях.

Картинка меняется, и вот я уже вижу президента Койн. Заседание проходит на бывшей арене Парада Трибутов. На месте Сноу восседает она в мужском костюме бордового цвета. На лице я не вижу ни сожаления, ни сострадания; привычные для нее эмоции – это их отсутствие. Она говорит громко и четко, будто отдавая приказы. Мороз от ее слов бежит по моей коже и стынет в венах:

– Двенадцатым заседанием совета Дистриктов было принято следующее решение, – она делает паузу, оценивая силу собственных слов, – признать виновными в совершении многократных бунтов и…

Она замолкает. Буравит взглядом трясущуюся оцепленную толпу в центре зала, которая тянулась от самого входа. У самого подножия постамента стоят дети. Их взгляды наполнены ужасом и страхом перед новым правителем Капитолия. Койн с ненавистью отбрасывает бумагу, с которой читала прежде. Наконец-то на лице президента проступают эмоции – ярость.

– Дистрикты признают вашу вину в том, что каждый из них потерял родных и близких от руки вашего грозного правителя. Правителя, который безжалостно уничтожал наших детей. Наказание не смоет их кровь с ваших рук, не позволит вам искупить вину перед ними даже на треть. Совет объявляет последние – семьдесят шестые Игры нашего столетия! Именно капитолийские дети в день Жатвы будут выбраны трибутами – детьми, которые не вернутся домой.

Толпа сжалась. Оттуда слышатся нервные всхлипы, ужасающие крики, мольбы о помощи. Но их заглушают зрители. Многие из них потеряли своих родных в бою за «справедливость» и теперь ненависть застилает их обезумевшие глаза. Они ликуют, подражая поведению Койн.

Я немедленно выключаю телевизор.

Я могла бы ненавидеть Койн, покрывать ее последними словами, могла бы даже возглавить восстание, но теперь ответ для меня ясен – этот приговор вынесла я.

Тогда, после смерти Прим, на голосовании я проголосовала «за». За их смерть, за семьдесят шестые Голодные Игры. Я погружаю этих детей во мрак, от которого сама не могла скрыться. И только теперь я понимаю, что ничем не лучше Койн или даже Сноу. За мной проголосовал и Хеймитч: «Я с Сойкой-пересмешницей». Можно считать, я и его обрекала на этот ответ.

От понимания того, что я сделала, меня колотит мелкая дрожь. Она привычна, но теперь вызвана гневом и беспомощностью. Все, что я сейчас могу сделать, – бежать из заточения. Бежать настолько далеко, чтобы разорвать то безгласое одиночество, которое пожирает меня в этом проклятом доме.

Я выхватываю серую ветровку и кидаюсь на улицу. Бегу настолько быстро, насколько тому меня научили Голодные Игры. Часто мелькают знакомые лица, которые пытаются мне что-то сказать, но их голоса разбиваются о воздух, а я несусь дальше. Ноги на свободе. Им не нужно указывать путь – они знают дорогу. Перед глазами улицы Шлака. От бомбежки они все еще полны серого, гниющего пепла. Но я стараюсь абстрагироваться от этих мыслей – Шлак теперь единственное место, которое может задеть меня за живое. Я вспоминаю слова Джоанны: «Им нечем меня шантажировать. У меня нет людей, которых я люблю». Теперь ее слова мне ясны.

Пит Мелларк. Парень-табу. По-моему, эта кличка говорит сама за себя. Нас разделяют тысячи километров: он все еще в Капитолии, а я в Двенадцатом, зализываю раны, кутаясь в объятия четырех отчужденных стен. Гейл. Предатель, которого я никогда не смогу простить. Его бомбы убили мою Прим и, как бы я ни старалась уничтожить эту мысль, она холодной змеей заползала в сознание, отогревалась там и жалила ярким напоминанием: «Он убил Прим. Он убил Прим».

Мама. Она вновь оказалась слишком слабой, хотя теперь, побывав в ее состоянии, я не чувствую обиды. В работе она забывается, убивает в себе воспоминания и заставляет себя жить. Я не уверена, что она вернется в Дистрикт-12, но, так или иначе, она будет заботиться обо мне, когда придет нужное время.

Хеймитч. Да, возможно, только он среди остальных вызывает у меня чувства безопасности и уюта. Хотя он был далеко во время Игр, его присутствие ощущалось практически всегда. Он знал, он переживал, он сострадал, и главное – он заботился обо мне так, как заботился бы обо мне Пит, будь он рядом. Поэтому я доверяюсь ему. Позволяю вешать зеркала, прибираться в комнате и читать нотации перед тем, как я с громким хлопком закрываю перед его носом двери.

Я не права. Чувствую, что он этого не заслуживает. Сегодня же навещу его, и мы устроим пир на весь мир только для нас двоих. Я подстрелю зайца или, быть может, белку, и уж тогда старый ментор наверняка смягчится.

Когда я наконец-то покидаю пределы Шлака и возвращаюсь из пелены мыслей, передо мной встает старый забор с издевательской надписью «Вход воспрещен». Как обычно, я ныряю под мой забытый лаз и оказываюсь с другой стороны колючей ограды.

Все изменилось. Леса редели от добычи нужной при реконструкции города древесины. Пробегаю еще километр и оказываюсь в густой еловой чаще. Я вспоминаю о кошмаре, но тут же «стираю» его: их слишком много, чтобы запоминать и думать о каждом.

Интересно, остался ли мой прежний лук в папином тайнике? Я помню каждый слишком хорошо и теперь с легкостью нахожу хранилище. Рука проникает в сгнившую крону сосны. От дерева веет приятным колючим ароматом, и я невольно вспоминаю отца.

Мы всегда обходили весь лес по нескольку раз. Он знал, что в случае его смерти они спасут нашу жизнь, поэтому все, что касалось лука и стрел, разъяснялось мне с особой дотошной тщательностью. К несчастью, он был прав. Его не стало, а наша жизнь в первые годы его гибели стала невыносимой. Голод. Страх. Отчаянье. Тайники кормили нас, выуживая из скользких лап голода. Его не стало. Но его забота по-прежнему выручала нас.

За всю охоту я подстрелила только двух белок и одного зайца – будь сейчас Сноу у власти, я бы не смогла заработать даже на пару буханок хлеба.

Недовольная самой собой я возвращаюсь домой.

Неожиданно со стороны леса, который остался позади, я слышу жужжащее клокотание. Я узнаю этот шум из тысячи – планолет. Уже через несколько секунд он оказывается надо мной и, пролетев мимо, скрывается в мутной пелене Шлака.

Что-то здесь не так. Кому понадобилось пользоваться планолетом – не самым дешевым транспортом Капитолия – вместо удобного и быстрого поезда? Возможно, Плутарх с его извечной привычкой красоваться. Но почему тогда Сальная Сей ничего мне об этом не сказала?

Откладываем эту идею: Плутарх слишком занят, чтобы наносить мне и Хеймитчу дружеские визиты.

Джоанна или кто-то из оставшихся победителей? Но кто-кто, а Джо не стала бы расшаркиваться такими выездами «в гости».

Остается Гейл. Но для него легче было бы достать проездной билет на поезд, чем выискивать разрешения на несанкционированный вылет из своего Дистрикта.

Койн. Это могла быть она. Сердце предательски ухнуло вниз, к пяткам. Она не трогала меня, пока я была дезориентирована, выбита из колеи своим собственным горем. Но в Деревне Победителей хватит доносчиков, чтобы выслать весточку о том, что Сойка-пересмешница вернулась в ряды человечества. А значит, она поджидает меня дома. Серьезный разговор – как тогда со Сноу. Но теперь ей нечем меня шантажировать, по крайней мере, так открыто, как делал до этого ее предшественник.

Хеймитч. Вот ее главная цель. Я бегу со всех ног. Пристегнутая к поясу тушка зайца с хрустом падает на землю. Плевать. Я не дам Хеймитчу умереть! Только не сегодня – не сейчас. Еще одной потерянной родной души я не переживу.

В глазах мелькает улица Шлака. Она безлюдна и от этого я бегу еще быстрее. Дыхание совсем сбилось, а ноги устают, не привыкшие к такому халатному обращению после стольких дней передышки.

Еще несколько метров – и я в деревне победителей. В доме Хеймитча горит свет – я успела!

Я сокрушаю дверь нетерпеливыми ударами. Сколько проходит долгих минут, прежде чем она со скрипом поддается, и в дверном проеме появляется уставший, не выспавшийся, вечно отданный похмелью на съедение Хеймитч.

– Кого еще принесло? – резко спрашивает он.

Я отталкиваю его от прохода, желая убедиться, что в доме никого нет. От комнаты, как и от хозяина, несет нестерпимым перегаром, я недовольно морщусь, но радуюсь, что охотничье чутье не ощущает присутствия Койн. Только сладковато-горький запах корицы.

– Как хорошо, что с тобой все в порядке, Хеймитч, – обнимая ментора, говорю я.

– От похмелья еще никто не умирал, солнышко. Что такого должна была сделать Сальная Сей, чтобы поднять тебя на ноги?

– Накормить, – отвечаю я.

Хеймитч недовольно щурит глаза. Он знает, что я вру – как будто по моему исхудавшему телу и впавшим щекам этого не заметно. Но он молчит, и я этому безгранично рада. Он пропускает меня внутрь и, хватая бокал со светло-коричневой жидкостью, усаживается на диван.

– Ты так дышишь, будто за тобой гналась стая диких собак.

– Я думала, Койн добралась до тебя раньше меня…

– Это еще что взбрело в твою птичью голову? – недовольно спрашивает он.

– Ты видел передачу?

Хеймитч недовольно кивает.

– Её крутят второй день. Радуют зрителей.

– Я не знала, что все так будет. Я подписала этим детям смертный приговор.

– Не ты одна, – тихо отзывается ментор.

– Мне кажется, Койн уже знает, что я вернулась.

– Вернулась? Что-то не слишком похоже, что ты вернулась, солнышко, – насмешливо говорит он. – Синяки под глазами, бледная кожа, нужна ты ей?

– Она пыталась меня убить, тогда, на Квартальной бойне! – возражаю я.

– Но оставила в живых…

– Это потому, что я была не меньше и не больше, чем обессиленная марионетка…

– А теперь? – спрашивает он.

Я молчу. Сложно сказать. Но с осознанием того, что Прим перестала говорить со мной, и ее присутствие в моей жизни улетучилось, я почувствовала себя свободной. Кандалы боли спали, и я стала дышать, как дышит новорожденный: прерывисто, быстро, не жалея собственных легких.

– Теперь я вернулась. Постараюсь.

– Ты составишь мне компанию? – дружелюбно спрашивает Хеймитч. – Я собирался устроить праздничный ужин.

– У тебя каждый день – праздник.

– Но сегодня у меня гости, – отвечает он.

– Гос…

Договорить я так и не успеваю. По лестнице спускается он. Спокойный, расчетливый – напоминает меня на первых играх. Он вытирает влажные пшенично-золотые волосы и заставляет меня замереть. Будто боясь спугнуть, я не моргаю и не отрываю взгляда от Пита Мелларка. Парня-табу.

========== Глава 2 : Сойка-пересмешница ==========

По телу будто пропустили ток. Сказать, что я была огорошена, значит, не сказать абсолютно ничего. Пит не изменился – точнее, не изменился относительно того, когда в последний раз мы виделись с ним на площади в Капитолии, на смертной казни Сноу.

Не было в нем настоящем и проблеска прошлого Пита: той доброй, обнадеживающей улыбки, которая заставляла меня подниматься и вести бой дальше, тех излучающих добра глаз и бесконечно искреннего сердца, которое когда-то любило меня.

Хотя – давайте будем откровенными – сказать, что мною двигала бесконечная любовь к этому парню, нельзя; я была обязана Питу, а значит, Семьдесят Пятые Игры должны были принести ему победу, пусть даже ценой моей собственной смерти. Но все пошло не так.

Собираюсь с мыслями. Последний явно лишний вздох, и я уже собираюсь говорить.

– Привет, Китнисс, – перебивает меня Мелларк.

Что ж, из его уст мое имя звучит даже приятно.

– Привет.

Снова натянутая тишина. Чертов Хеймитч! Его умение говорить нужные вещи в нужное время неожиданно улетучилось. Он смотрит на нас двоих, ожидая, наверное, последующих реплик. Я испепеляющим взглядом смотрю на ментора и словно спрашиваю: «Чего ты ждешь от меня, если еще месяц назад он пытался меня убить?».

«Попробуй быть дружелюбной», – взглядом отвечает Хеймитч.

– Как ты? – выдаю я.

– Отлично. Вернулся из Капитолия десять минут назад, – как ни в чем не бывало отвечает он.

– И успел побывать в душе?

– Меня не выпустили за пределы города без фирменной прически. Новый стилист – отстой.

Что-то в его словах было такое непреодолимо искреннее, что я улыбаюсь. И ловлю себя на этом, как будто мне это запрещено. Но нет, в комнату не врываются миротворцы, не выбивают плетью на моей спине кровавое месиво. В комнате продолжает витать аромат корицы.

– Китнисс, – прерывает его Хеймитч, – идем на кухню.

Я отвлекаюсь от голубых глаз Мелларка и иду вслед за Хеймитчем. Когда ментор закрывает за нами дверь, я говорю:

– Спасибо.

– Ты выглядела еще хуже, чем на Жатве, в день, когда выпало её имя…

Меня передергивает. Все бояться произносит ее имя. Будто сокрушив воздух, оно принесет только боль и разочарование.

– Прим.

Хеймитч бессознательно кивает.

– Врачи говорят, ему нельзя нервничать. Контактировать с чем-то, что слишком явно напоминает ему о прошлом, иначе приступы станут неконтролируемы.

– И ты молчал? – взрываюсь я.

– Если бы ты развернулась и ушла, это выглядело бы, по меньшей мере, нелепо. Да и стоит ли пропускать прекрасный ужин в хорошей компании, потому что эти докторишки бьют тревогу почем зря? А, солнышко?

– Это опрометчиво!

– Это нормально, Китнисс. Перестань учить меня, а нет – убирайся. Я не стану подтирать тебе сопли, как бы прекрасно не относился к Сойке-пересмешнице.

Я понимаю, что коснулась самого дорогого Хеймитчу – его самолюбия. Я умолкаю. Молча сервирую стол и помешиваю рагу в казанке. Ментор поджаривает беличье мясо так умело, будто всю жизнь простоял у плиты.

Я чувствую, как во мне просыпается что-то давно забытое, уютное и всепоглощающее, что не обращаю внимания, когда добрая половина рагу превращается в угольки.

– Взял на кухню на свою голову! – грозно говорит ментор. – Зови Пита, будем жевать твои угли.

Пит оставался в гостиной. Он перелистывает какой-то старый обтрепанный альбом и не обращает на меня внимания, даже когда я подхожу вплотную.

– Что это?

– «Альбом Памяти Хеймитча Эбернети», – отзывается он.

– Откуда он у тебя? – спрашиваю я.

– В комнате, куда меня определил Хеймитч, она лежала на самом видном месте.

Я с опаской усаживаюсь рядом с ним.

– Что там? Внутри.

– Фотографии, записки, пометки, подписи… Это те люди, которых он не хотел забывать и забыл.

– С чего ты это взял? – удивляюсь я.

Пит открывает альбом на первых страницах. Его пальцы скользят по строчкам, а я неотрывно слежу за ними. Они так умело обращались с карандашом, изображая один цветок за другим в книге моей матери. Мне казалось, они расцветают под его руками.

– Смотри, – он неопределенно указывает на запись, – перечеркнутые фотографии – те, кого он успел вычеркнуть из своей жизни. Там, где линия прерывается, есть сноски – по какой-либо причине этих людей он так и не смог оставить в прошлом.

Я краснею. Это нечто интимное. Нечто, что принадлежит одному Хеймитчу и никому больше. А Пит так спокойно рассматривает эти страницы, листает, перечитывает, что мне становится стыдно.

Я с грохотом захлопываю альбом.

– Не надо.

Пит удивленно смотрит на меня. Лазурно-голубые глаза выражают недоверие, смешанное с недоумением.

– Что ты делаешь?

– Хеймитч не хотел бы, чтобы мы это видели…

– И поэтому оставил книгу на видном месте? – спрашивает он.

Он прав. Ментор не из тех, кто плохо прячет. Возможно, он просто забыл о фотоальбоме, не желая связывать себя с прошлыми страхами и переживаниями.

– Ладно, я обещаю больше не лезть в личные вещи нашего старика, – соглашается Пит, – только дай мне кое-что тебе показать.

Моя ладонь до сих пор покоится на шершавом покрытии, будто защищая его. Пит смотрит туда же. Хочет, чтобы я убрала руку. Секундное сомнение – и я уже вижу, как он переворачивает страницу за страницей. Бережно, почти боязливо он листает к концу. Я пытаюсь не смотреть ни на фотографии, ни на его ладони – все это слишком тяжело: узнать в старых шрамах Пита мои собственные, узнать среди потерянных людей Хеймитча знакомые росчерки боли.

Он останавливается и оборачивает фотографию ко мне.

Светло-каштановые волосы, серо-голубые глаза, выцветающая вымученная полуулыбка; на лице девушки я замечаю короткий шрам, разграфляющий ее лицо – от острой, выпирающей скулы до верхней приподнятой губы. Что-то в ней заставляет трепетать мои нервы – внутрь, к органам, пробирается мнимая дрожь.

Глаза цепляются за короткую линию ручки, которая так и не перечеркнула фотографии. Сверху виднеется выгоревшая надпись:

«Храни Господь душу Кэти».

– Кто это? – дрожащим от волнения голосом спрашиваю я.

– Его возлюбленная, могу предположить.

– Хеймитч… любил?

Пит ухмыляется.

– Он такой же человек, как и все мы, почему бы ему не любить?

– Просто я никогда не думала о том, что Хеймитч может быть влюбленным… – отвечаю я.

– Был влюблен, – раздается голос ментора, – и еще как! И этим я ее погубил.

Я смущенно отвожу взгляд – поймали на горячем. Ментор еще долго пронизывает взглядом меня и Пита, но потом просто добавляет:

– Пора ужинать, – и скрывается на кухне.

***

Ужин проходит в относительной уютной и не обязывающей тишине. Мы говорим столько, сколько нужно, чтобы понять: мы одно целое. Семья, исполосованная шрамами Капитолия, пешки, ставшие не меньше, чем ферзями.

Пит рассказывает о нововведениях на «землях Койн». Об ужасном отношении к выжившим и обнищавшим беженцам, об их пропитании, пытках. Слушая об этом, я думаю, что при Сноу к жителям дистриктов относились с большим почтением.

Интересно, в силах ли я изменить это? Вынести приговор и обжаловать его? Отменить решение, помочь тем, кто в этом нуждается?

Пит говорит об этом сдержанно, но я не могу не заметить дрожи в голосе. Он все равно боится за детей, как и раньше. Как тогда. Он не позволит им умереть.

Возможно, он не запрет? Возможно, я позволю себе смотреть на него несколько минут в день? Лимит фраз, лимит взглядов, и когда-нибудь мы сможем понять друг друга, как друзья, как раньше?

Нет. Не корми себя пустыми надеждами, Китнисс.

– Мне пора, – говорю я, вставая.

Ментор окидывает меня непонимающим пьяным взглядом.

– Ты ничего не ела.

Знал бы Хеймитч, как я питалась несколько недель назад.

– Я не голодна. Спасибо за ужин.

Пит молчит. Не пытается меня остановить, значит, я была права? Все мои относительно обнадеживающие мысли – обычное сотрясание воздуха?

Коридор встречает меня полумраком светильника. Все так же, как тогда, во время Семьдесят Пятых Игр. С тем только отличием, что теперь рядом нет моего утенка, моей матери, моего Пита. Он был обижен, мое поведение вызвало в нем негодование, ведь все было обычной игрой. Но все ли?

В закатных лучах уходящего солнца небо отдает розовинкой. Где-то со стороны леса надвигается гроза. Смешиваясь при этом с чистым голубовато-оранжевым небом, свинцовые тучи выглядят пугающе. Молния расчертила полосу небосвода. Все это так непривычно после моего долгого заточения, что, когда вслед молнии приходит гром, меня передергивает.

– Китнисс, – слышу я знакомый голос.

Пит. Он спокойным шагом доходит до меня и останавливается в полуметре, боясь подойти ближе.

– Да?

– Я подумал, тебе будет интересно узнать, что твои вещи из Тринадцатого у меня.

– По-моему, моих вещей там не осталось. Койн позаботилась бы об этом.

– Да, если бы успела туда раньше, чем я.

Он протягивает мне свою ладонь. Что-то серебрится в его руках – золотистая кайма, огибающая миниатюрную птичку, которая привела к войне. В клюве она держит стрелу – символ Солнца, победы и бесстрашия. Я не узнаю брошь. Теперь, она будто чужая мне, но Пит не сдается. Он без лишних вопросов подходит ближе и подкалывает ее к воротнику моей ветровки.

– Сойка-пересмешница, – выдавливаю я.

– Да. Еще осталась втулка и жемчужина. Я верну их завтра, просто забыл взять их с собой. Зачем они тебе?

Втулка. Она спасла нам жизнь на арене. Жемчужина – та самая, которую подарил мне Пит, являлась моим талисманом, который находился со мной во времена всех кровопролитных боев. Наверняка нынешний Пит Мелларк понятия не имел ценности сокровища, которое сберег.

– Спасибо.

– И знаешь, Китнисс, – неожиданно его голос становится серьезным, – я понял, почему Хеймитч не спрятал альбом.

Я выжидающе смотрю на него, ожидая продолжения.

– Все это время он помогал нам, как мог, и мы никогда не задумывались, что Хеймитч может быть слабым. Возможно, его прошлое настолько глубоко засело в нем, что это не дает ему спокойно жить. Он захотел, чтобы мы двигались дальше, закрывая глаза на потери. Чтобы жили ради них, а не ложились рядом с ними. Этот альбом – повод стать сильнее, сберегая в памяти тех, кого уже нет рядом…

Слова отдаются в душе болью, но осознание того, что он прав, приходит быстрее слез. Я не посмею заплакать, я не имею на это права.

– Сойка-пересмешница должна быть сильной, – неожиданно говорит он.

Его лицо озаряет вымученная победная улыбка, которую он отыграл у переродка, ненавидящего меня и глумящегося внутри него.

Он прощается и возвращается в апартаменты Хеймитча. Теперь я понимаю, почему он не может вернуться в свой дом. Там слишком много меня, семьи, воспоминаний, которые бы вызвали у него новый приступ. Он держался молодцом, но не мог скрыть того, как тяжело ему это дается.

Пит Мелларк, парень-табу, открылся мне со старой его доброй проницательностью. И теперь после слов «табу» в его кличке мне хочется поставить знак вопроса.

========== Глава 3 : Звонок ==========

Наверное, с выводами я все-таки поспешила. Едва переступив порог собственного дома, я чувствую, какой тяжестью от него веет. Расческа Прим, забытые во время бомбардировки ленты, сломанный отцовский лук, мамины порченые травы, кусок иссиня-черного угля, подаренный Гейлом, будто кричали о моем полном одиночестве. А теперь ко всему комплекту вещей-воспоминаний добавилась еще и брошь сойки.

Я просто её ненавидела. Сколько людей погибло за эту несчастную безделушку? Сколько может погибнуть теперь? Мне не верится, что именно я была Сойкой-пересмешницей. Кажется, это было столетие назад, в другой, не особо удавшейся жизни, которую мне разрешили переиграть.

Сейчас в дверь постучится Гейл, кинется ко мне, по-братски потреплет мои волосы и станет восхищать своими чудаковатыми историями о шахтах Двенадцатого. Вечером с работы вернется отец, и мы наверняка отправимся в лес. Мама тихо войдет за полночь. Поцелует меня и Прим и будет долго сидеть у наших постелей, согревая холодные от кошмаров руки сестры.

Я так ярко представляю образы, что начинаю в них верить. Но сердце недовольно ухает вниз, когда вместо моих родных за дверью бушует осенний ливень.

Ни Прим. Ни отца. Ни Гейла. Ни мамы.

В доме Хеймитча горит свет. Внизу мерцает экран переключающегося телевизора, наверху мелькает отблеск беспокойной тени. Пит не может заснуть, да и вряд ли хочет. Он тревожно мечется по комнате и изредка очертание его фигуры виднеется в окне.

Слишком хорошо я знала прошлого Пита Мелларка. Он не заснет до рассвета. Потом, когда лучи станут пробиваться сквозь горизонт, окрашивая небо в его любимый оранжевый оттенок, уступит самому себе и, ворочаясь в простынях, наконец-то отдастся на съедение кошмарам.

Звонок телефона заполняет всю гостиную. Кто мог звонить мне? К телефону я не подходила почти месяц, вряд ли кто-то понадеялся на удачу, чтобы наконец-то достучаться до меня.

– Алло?

– Китнисс? Наконец-то! – голос Плутарха радостно звенит в трубке аппарата. – Я уже и не надеялся на то, что ты подойдешь к телефону. Как ты, дорогая?

С трудом проглотив «дорогую», отвечаю:

– Нормально.

– Ты все-таки встала с постели? Сальная Сей творит чудеса!

Прим творит чудеса. Оковы сняты, Плутарх, но тебе об этом знать необязательно.

– Все возможно, – как можно рассеяннее отвечаю я. – Как дела в Капитолии?

– О, Койн трудится в поте лица. Многие беженцы теперь подрабатывают персоналом – пытаются избежать участи в Играх… Ты же слышала о них?

– Мельком.

– Тогда должна знать, что они начнутся ровно через две недели.

И зачем мне все это выслушивать? Будто он не знает, что особой радости при словах «Голодные Игры» я не испытываю.

– Но я звоню не поэтому вопросу, Китнисс.

– По какому же?

– Видишь ли, Игры проводятся в Капитолии на старой арене…

К чему он клонит?

– Старая арена – старые привычки. А по правилам у каждой пары трибутов должен быть свой ментор, Китнисс.

– Кроме Хеймитча, никого больше не осталось и мы подумали…

Нет. Этого. Не. Может. Быть.

– Китнисс, мы предлагаем тебе стать ментором 76-х Голодных Игр.

***

Отправить детей на смертную бойню? Устроить кровавое месиво и помочь им продержаться дольше остальных? Научить выживать и убивать детей, которые никогда не брали в руки оружия? Сделать из них первоклассных убийц вроде Мирты и Катона?

Чтобы они пережили все страхи и ужасы арены? Чтобы их жизненный путь был изуродован существованием посреди собственных страхов?

– Это необязательно, Китнисс. Я думаю, Койн сможет найти и других…

Несомненно. Она найдет подобие себя для созданий, которые не виноваты в ошибках своих предшественников. И тогда это будет скотобойня. Она ждет. Она жаждет этого. Койн не остановится. Она ничем не отличается от Сноу, которого я приговорила к смерти.

– Игр не предотвратить?

Молчание Плутарха отдается во мне страшной пульсацией сердца в грудной клетке. Мне кажется, свой ужас и отвращение я выдаю этим прерывистым стуком.

– Китнисс, это не в моей компетенции, неужели ты передумала касательно Игр?

Его слова хлестнули меня. Конечно, «ты передумала». Я подписалась под смертельной гильотиной.

– Нет, не передумала.

– Отлично. Подумай по поводу того, что я сказал. Вы с Питом, – он сделал паузу, как и Койн, проверяя влияние своих слов, – приглашены на открытие Игр. Я понимаю, как это тяжело, Китнисс…

Он продолжал говорить, но я уже не слушала. Игры. Капитолий. Пережить заново эти чертовы часы в месте, где покоится последнее воспоминание обо мне нормальной. Обо мне до Игр.

Тяжело? Это невыносимо. Это вскрывать скальпелем покрытые сукровицей раны. Срывать её, превращать розовую зажившую кожу в кровавое месиво из кусков моего скальпа, живого мяса и крови. Я не готова. Слишком рано.

Разве это правильно? Разве не этого ждет Койн? Моего поражения.

Трубка выпадает из похолодевших рук, но это непримечательно для меня. В глазах заплясал дикий вихрь из вещей, находящихся в доме: расческа, ленты, уголь, травы, лук. Обратно прямиком в ад. Туда, откуда не выбираются.

Даже после свержения Сноу Капитолий не оставил меня в покое. Он никогда не оставит. Осознание того, что я во власти столицы; того, что я среди миллиарда людей одна; того, что я неизменная машина-убийца, сделало свое дело.

Ноги непроизвольно подгибаются, и я уже вдыхаю слабый древесный аромат пола. От него веет холодом и безразличием – ему тоже плевать на меня. Я чувствую, как внутри меня зарождается истерика. Она крадется к глазам холодными, солеными каплями, к горлу подбирается громкими, срывающимися криками, а на руках оставляет красные полосы свежей алой жидкости. Как напоминание о встречи пальцев с шершавым паркетом.

Пока я еще могу соображать, я пытаюсь доползти до двери – позвать на помощь. Сальная Сей или Хеймитч, не имеет значения, главное, чтобы со мной кто-то остался. Налил чаю, погладил по волосам, соврал о том, что все будет хорошо. Я не различу лжи и правды, пока в глазах не останется слез.

Дверь со скрипом поддается, и я из последних сил открываю ее. Дождь и прерывистый ветер толкают меня в грудь. Я могла бы упасть, если бы и так не покоилась на полу. Гроза диким срывающимся криком раздается над головой. Молнии очерчивают небо одна за другой. Дождь превратился в непосредственный стенной ливень. Но это не имеет значения.

Пускай кто-то увидит калеку. Пожалеет. Посочувствует. Мне ведь больше ничего не надо?

Как назло, на улице не было ни единой души – люди вымерли, а это место стало живым кладбищем усопших. Слабый огонек, плясавший в окнах, потух, вечерняя гроза стала ночной. Сквозь непроходимую стену ливня я замечаю, что также тихо и в доме напротив – Хеймитч и Пит спали. Сальная Сей не придет в такую бурю. А остальные жители Деревни Победителей оставались за четырьмя стенами, отгораживаясь от меня и дождя.

Может быть, я умру от переохлаждения, но это все же лучше, чем от смертельной раны на арене на радость остальным трибутам и Капитолию.

Глаза выжигает боль, и я чувствую прилипшую к телу ситцевую майку. Возможно, скидывать ветровку было слишком опрометчиво, но и это уходит на задний план.

Остаемся только я, холод и дождь, который еще больше подстегивал жалость к самой себе.

Веки закрылись сами собой.

========== Глава 4 : Колыбельная ==========

Кап.

Я схожу с ума. Капли стекают одна за другой.

Кап. Кап.

Мне кажется, это повторяется, как череда смертей в моей жизни: стремительно, быстро, остро.

Кап.

Я чувствую каплю у себя над губой и машинально слизываю ее.

Прохладная, пропитанная вкусом знакомых трав: лаванды и эвкалипта. Ни с чем их не спутаю – запах детства и маминой заботы. Они снимают отечность и жар, но к чему они мне? Разве я чувствую тяжесть и неповоротливость тела? Или меня обдает жаром?

Незамедлительно я чувствую, как горячая волна лихорадки прокатывается по мне. Я чувствую, как меня начинает трусить. Ног и рук я действительно не чувствую, шея затекла в самом неудобном положении. Мое туловище – излишне тяжелый балласт.

– Что это? – раздается грубый мужской голос.

Я его слышала. Очень часто слышала. Имя незнакомца ускользает от меня так же, как и мое собственное.

– Это настойка эвкалипта и лаванды – снимает жар, – отвечает другой, женственный, но хрипловатый голос.

– Как ее угораздило…

– Мне кажется, Китнисс искала кого-то.

– Сэй, она не дура. А тем более, не сопливая девчонка.

Сэй? Сальная Сэй? Да-да, я здесь. Почему я не вижу вас?

– Тогда скажи, почему она пролежала там до самого утра? В грозу? – нетерпеливо восклицает второй голос. – Она не воин, а ребенок, которому пришлось слишком быстро повзрослеть, Хеймитч.

Хеймитч? Я здесь, отзовитесь, почему вы не слышите меня?

Я рвусь на голоса, но от них меня огораживает плотная, непроницаемая стена небытия. Что-то не так.

– Ты ее просто недооцениваешь.

– И в том наша разница, – говорит Сэй. – Я ее ценю, а ты ее переоцениваешь.

Ментор грубо выругался, заскрипел пол. Он скрылся. Сальная Сэй долго не отходила от меня. Часто она напевала знакомые отцовские песни, говорила что-то утешающее, поглаживала по волосам – как я того и хотела.

Слушая ее, я проваливалась в сон, если его можно таковым назвать. Он приходил кусками, с яркими и одновременно размытыми лицами знакомых, друзей или родных. Часто что-то будто переключалось, и я просыпалась, но вокруг меня глумилась черная пугающая пустота темноты.

Сэй уже не было рядом, когда последний сон остался позади. Вокруг все стихло. По запаху комната напоминала мою собственную – затхлый, мало проветренный воздух, аромат леса, а теперь и луговых трав. Жар спал, но я до сих пор чувствую проходящий чередой конвульсий озноб. Было одиноко и страшно – почему я не могу открыть глаза?

Неожиданно снова заскрипел пол. Звук был затихающим – кто-то крался к моей постели. Дыхание незваного гостя было сбивчивым с шумными выдохами через нос.

Кто это? Почему мне становится жутко?

Рядом со мной обиженно скрипнул стул – некто сел. В голове восстает картинка того, когда наш дом посетил Сноу. И ужас тех дней вернулся с новой силой.

Встань! Пошевели пальцами! Китнисс!

Я кричу, пытаясь вызвать ответную реакцию тела, но оно непоколебимо, а крик так и остается у меня на губах, не решаясь сорваться.

Некто аккуратно касается моих одеревеневших, непослушных пальцев ладонью – руки начинают согреваться. Рука мне знакома, но я не могу вспомнить этих касаний, как не могла вспомнить имя ментора. Сердце успокаивается, опасности больше нет.

Сколько мы сидим в безмолвном молчании, сказать трудно; я молчу от того, что собственное тело не слушается моего контроля, от того, что сказать что-либо было бы слишком просто.

– Ножки устали. Труден был путь.

Ты у реки приляг отдохнуть…

Голос, лишенный музыкальных способностей, звучит нараспев, хрипловато.

–Солнышко село, звезды горят,

Завтра настанет утро опять…

Мелодия отдается каждым новым звуком и словом глубоко внутри меня. В памяти всплывает луг, Рута, белые полевые цветы… Это было так давно и так недавно.

–Тут ласковый ветер. Тут травы, как пух.

И шелест ракиты ласкает твой слух.

Кто мог знать слова песни, кроме меня и маленькой девочки? Рута. Это она пришла забрать меня, чтобы сопроводить в лучший мир.

– Пусть снятся тебе расчудесные сны,

Пусть вестником счастья станут они.

Нет, голос слишком низкий – мужской. Ладонь слишком грубая, а пальцы длинные. Знать слова может только тот, кто их слышал… На арене с Рутой мы были одни…

– Глазки устали. Ты их закрой.

Буду хранить я твой покой.

Нет. Я пела ее дважды. Тогда, на поляне, и в самые светлые дни, проведенные на Играх, в пещере… Когда Питу было совсем плохо. Когда жар полностью овладел им. Невольно я напевала эту мелодию, боясь той участи, на которую была обречена Рута.

– Все беды и боли ночь унесет.

Растает туман, когда солнце взойдет.

Пит.

Глаза привыкают к яркому дневному свету не сразу. Он будто раскаленной кочергой выжигает мне глаза. Тело обретает контроль, и я уже могу пошевелить пальцами рук и ног. Моя комната: кровать, шкаф, прикроватный столик, стулья.

Кто-то резко отдернул руку от моих пальцев, будто обжегшись. Я вспомнила о присутствии незваного гостя.

– Привет, – сухим, неестественным голосом говорю я.

Пит широко улыбается.

– Привет.

– Давно я здесь?

– Три дня. До этого момента ты не приходила в себя.

– Где меня нашли?

На лбу Пита появляются морщинки недовольства.

– На крыльце. Ты пролежала под дождем практически всю ночь. Тебя нашел Хеймитч. Мы боялись, что у тебя воспаление легких, но все обошлось. Жар долго не спадал, но сегодня ты выглядишь намного лучше.

Он отчеканивал слова быстро и четко – так бывало, когда он очень злился.

– Мне звонил Плутарх…

– Предлагал выступить на Играх в роли ментора? – спрашивает Пит.

Бессознательно киваю потому, что с каждым новым словом теряю все больше сил.

– Мне тоже.

– И что ты будешь делать?

– Поеду.

Я обомлела. Как он может так просто возвращаться туда, где из него сделали монстра? Бесчувственного переродка? Где искалечили и заставили возненавидеть меня?

– Не удивляйся, Китнисс, – улыбается Пит. – Мы с тобой допустили то, за что теперь отвечают дети капитолийских беженцев. Я не допущу, чтобы они так просто сдались. Если у меня есть возможность, я обучу их всему, что знаю и умею сам.

– А если…

– Приступы? Да, знаю, вероятность того, что они будут преследовать меня во время тренировок, велика, но я не могу всю жизнь бояться. Не могу сидеть и смотреть на то, что делает Койн, Китнисс.

– Мне страшно, Пит.

– Мне тоже, – честно признается он.

В этот момент мне кажется, что передо мной настоящий Пит. Без тени злобы и ненависти. Хотя я больше не замечала бесконечной любви ко мне, он относился ко мне более чем снисходительно.

Он подает мокрую повязку и укладывает мне на лоб – озноб спадает полностью, и я ощущаю, как на смену тягучей темноты приходит настоящий сладкий сон.

Когда я зеваю, Пит только усмехается:

– Тебе нужно поспать.

– Мне опять будут сниться кошмары. Лучше вообще без сна, чем так…

– Я останусь здесь, и, возможно, кошмары меня испугаются.

Говорит со мной как с ребенком, но у меня нет сил, чтобы возразить ему. Теперь я понимаю, чего испугаются кошмары: темных, фиолетовых синяков под его лазурными глазами; уставший и безжизненный вид. Возможно, он даже переживал за меня? Сидел у кровати и напевал что-то? Его тембр так похож на отцовский… Он думает, я его не слышала – это даже к лучшему.

На руках у меня главный козырь против Пита Мелларка — Мальчика с хлебом, которого я считала неуязвимым.

С этими мыслями я проваливаюсь в умиротворенный сон.

========== Глава 5 : Пекарня. ==========

Утро наступило раньше обычного. От того, наверное, что сон не прерывался кровавыми кошмарами, криками и необоснованными слезами. Я шумно выдыхаю и с радостью обнаруживаю, что голова лишилась той тяжести лихорадки, которую я испытывала вечером. Меня переполняет пугливое неизбежное счастье, но оно, как и многое хорошее в моей жизни, кратковременно.

Комната наполнилась полуденным светом солнечных лучей. В них помещение выглядит, как прежде – уютно и беззаботно. В каждом передвинутом с места предмете чувствуется присутствие Пита. Я вижу, как он берет с полки искалеченную моими силами старую семейную фотографию. На ней утенку нет и трех, а я улыбаюсь зрителю беззубой, корявой улыбкой. Но здесь она еще искренняя – не избитая испытаниями Капитолия. На окне раздернуты серые и выцветшие занавески – Пит рисовал; делал наброски неуверенной, трясущейся рукой, не помнившей той красоты, которую дарил ее художник окружающему миру.

Наверняка он не спал – слишком обычное для него дело. Рисовал: сминал бумажки одну за другой, расстилая по полу ковер из испорченной бумаги, нервно одергивал руку, будто стряхивая с ладони навязчивую каплю воды. В такие моменты Пит не отрывался на окружающий мир – он умирал для него.

Но что он изображал? Рассвет в оранжево-теплых красках, которые он сам так любил? Или зеленеющий горизонт Луговины? Нет. Он сидел вполоборота со сдвинутыми к переносице хмурящимися бровями, пытаясь показать то, чего так давно не видел?

Меня?!

Эта мысль, как и многие мои мечты, развеялась мгновенно. Что бы там не рисовал Пит Мелларк, у меня есть как минимум две причины, чтобы опровергнуть этом суждение.

Для начала, Пит – мой запрет. А значит, стоило сделать один простой вывод: рисовать меня он не мог. Нельзя о нем думать. Или думать о светловолосом напарнике так часто, как это делаю я.

И еще одно замечание, которое не дает мне покоя: его больше нет в комнате. Образ Пита возвращается в мое воображение. Он не мог рисовать. С портрета на него все еще смотрел жуткий переродок, покрытый угольно-черной шерстью, на которой виднелись свежие пятна крови. Это был его кошмар. Ты и есть его кошмар.

Нельзя о нем думать, Китнисс.

Пытаясь встать с кровати, я с ужасом замечаю, что собственное тело до сих пор ватное и мало контролируемое. Что ж, моя ночная вылазка не прошла даром.

– Китнисс, – в комнату незамедлительно юркнула Сальная Сэй.

Она выглядит намного лучше: избавилась от синяков, испуга и безнадеги в лице. Теперь к ней вернулись женская прозорливость, хмурые обеспокоенные складки на лбу и что-то еще… Возможно, надежда?

– Тебе нельзя вставать с постели, как минимум неделю, – грозно начинает она.

– Мне лучше, Сэй. Правда, намного лучше.

– Температура только недавно спала, Китнисс! Я не позволю тебе так халатно относиться к своему здоровью.

Иногда ее слова поддерживают, а иногда напоминают нравоучения. Будь я прежняя Китнисс, – Китнисс после смерти утенка – позволила бы себе вольность и нахамила доброй няньке. Но поскольку за это меня бы осудила даже Прим, я не смею ослушаться и покорно остаюсь в кровати.

Она поит меня настойкой шиповника, кутает в теплый плед. Через несколько часов, когда он подействовал, и я пропотела, Сэй приносит мне завтрак.

Такой голодной при виде сочного мяса и каши я не чувствовала себя после Игр. Выжатая и уставшая, тогда я была просто не в состоянии смотреть на еду, вспоминая страшные мучения и смерть, через которые мне пришлось пройти вместе с Питом, чтобы обрести победу. Но моему организму было не до моих высоких моральных чувств – он требовал еды, как не требовал еще никогда в моей жизни.

– Где Пит?

– Скоро принесу еще шиповника. Да ты посмотри, у тебя же румянец на лице появился! – радостно говорит Сальная Сэй.

– Хорошо. Салли, Где Пит?

– Думаю, обед ты уже пропустила, потому останешься без супа…

– Где Пит?

Внутри зарождалось странное сомнение и обуревающий страх: где Пит? Почему нянька не отвечает на мой вопрос?

Сальная Сей с грустью глядела сквозь меня, не реагируя на вопросы о моем бывшем напарнике. Ее болтовня скрывала нечто, что могло бы вывести меня из себя.

– Салли, – пронзительно начинаю я. – Где Пит?

Кухарка молчит. Она качает головой и безнадежно вздыхает.

– Хеймитч попросил держать за зубами…

Сердце пропускает несколько ударов и ухает куда-то вниз, к пяткам.

– И?

– Я не могу, Китнисс, я обещала, – говоритт Сальная Сэй.

Мой долгий призывающий взгляд доводит ее до крайности, и она неохотно отвечает:

– Левое крыло пекарни его родителей отстроили еще в начале мая.

Большего слышать мне и не надо. Я вскакиваю с постели и набрасываю ночную, достающую до пят рубашку, стеганную отцовскую куртку. Нянька говорит что-то, что наверняка вселило бы в меня рассудительный разум, но я уже несусь по лестнице вниз.

Пит вернулся в пекарню. Этот необдуманный мальчишеский поступок может стоить кому-то жизни. Что если в порыве гнева он мог кинуться на кого-то, искалечить, а возможно, и убить?

Нет, об это нельзя думать. Это еще один мой запрет.

После вчерашнего дождя погода на улице стоит серая и холодная. К босым ногам и дальше по всему телу расходится дикий, собачий холод, когда ступня касается асфальта. Меня шатает из стороны в сторону, непослушное тело изворотливо пытается уложить меня на промерзлую землю.

Но во мне что-то полыхает. Что-то, что заставляет мятежное тело оставаться в вертикальном положении; передвигаться так быстро, как того позволяет моя координация.

Я сражаюсь – моя маленькая борьба с самой собой длится всю дорогу до старой пекарни. Улица Шлака переполнена людьми, но я стараюсь вести себя спокойно и однобоко: не здороваюсь, прохожу мимо с каменным оглупевшим лицом. Возможно, меня бы беспокоило мнение окружающих, если бы не одно огромное «но»: Пит находился в опасности. Кто знает, какие раны он сможет нанести себе в одиночку? Кто знает, кто попадется под его руку во время приступа?

Единственное, что занимало меня больше, чем это метавшаяся в голове гневная мысль: как Хеймитч мог так безрассудно поступить? Как мог отпустить Пита одного? Неужели ему настолько плевать на парня, даже после всего, что он пережил в Капитолии?

Наверняка, если с Мелларком что-нибудь случится, я не смогу простить это ментору, как до сих пор не могу простить Гейла. Это станет выше моих сил. Я не потерплю еще одной потери.

Я ускоряю шаг. Вот разрушенная и обнесенная темно-болотной строительной сеткой школа. Это место мало притягивало меня во время моей учебы, а теперь выглядело ужасающе. Рабочие не отходили от стройки день и ночь – так говорила Сальная Сэй. Учеба важна, а значит, это одно из первых основных мест, которые стоило отстроить.

Вокруг меня витал запах смерти. Запах выжженной земли и камня. Пепел смыло вчерашним дождем, но я могу поклясться, его дух, безжизненный и обреченный, покоился в руинах старых зданий.

Впереди я замечаю очертания пекарни. Пока все тихо – даже слишком для главной жилы Шлака. Сердце бьется теперь, не переставая, предчувствуя бурю, я замедляюсь: слишком страшно увидеть налитые кровью и яростью, знакомые небесные глаза. Слишком сложно поверить, что это Пит. Слишком ужасно узнать в окровавленном трупе знакомое лицо.

Перестань, Китнисс. Ты сможешь. Все могло обойтись.

Ступни касаются холодных, обрушенных цементных ступенек старой пекарни. Я поднимаюсь беззвучно, зная, что любой шорох может привлечь его внимание.

Я узнаю в обрушенных руинах до боли знакомое и даже родное место. Я бывала здесь редко после смерти отца, но все еще помнила аромат свежеиспеченного мясистого пышного хлеба. Он витал даже здесь, среди развалин, наполнял легкие незабываемым солнечным счастьем и обжигал мое сердце воспоминаниями.

Серый день. Мрачный день. Мы укрываемся от холодного дождя. Он весело смеется, и я подражаю его смеху – заливистый и такой обнадеживающе искренний. В помещении тепло и малолюдно. В воздухе парит запах корицы. К горлу подступает комок – напоминание о том, что с самого утра в моем желудке не было и крошки.

Я чувствую: нам не рады в пекарне, мы лишние на их празднике жизни.

Он замечает мой пугливый взгляд, когда чувствует, как мои пальчики хватаются за его мешковатые штаны в поисках защиты и спасения.

– Ну-ну, Китнисс, – его рука, с безграничным количеством шероховатых мозолей, гладит меня по волосам. – Здравствуй, Аллан.

За прилавком склонился светловолосый угрюмый мужчина, одетый почти так же, как и папа. Поверх стеганной застиранной рубашки и темно-серых мешковатых брюк белел снежный кухарский фартук. Я не замечаю ни одного изъяна в этой бесконечно белизне: ни крошки, ни пятнышка. Этот мужчина, в отличие от остальных посетителей, улыбается нам.

– Джозеф, дружище.

Их руки соприкасаются в немом пожатии. «Им не нужно говорить, – думаю я, – они уже все сказали».

Мужчина в фартуке наклоняется ко мне и щелкает по носу – легко и нежно, как это делал папа.

– Как ты выросла, Китнисс! – восклицает он. – Тебя уже берут на охоту?

Я все еще прячусь за отцовскими штанинами. Думаю, это слишком глупо, поэтому я уверенно выхожу вперед и говорю:

– Конечно.

Отец недовольно хмурит брови: я ляпнула лишнего. Знать о том, что мы охотимся в лесу всем и каждому необязательно и слишком опрометчиво. Сулящие последствия за мои необдуманные слова слишком велики, поэтому я вернулась на свое прежнее место за папиными брюками: так спокойнее, надежнее.

– Да ладно, Джо. Разве я не знаю, откуда ты достаешь этих белок?

Папа коротко кивает.

– Я хочу, наконец, устроить семейный ужин. Хочу чего-то особенного.

– Я могу предложить сырный пирог.

– Во сколько он обойдется нам? – папа отвязывает от пояса трех белок и одного зайца.

– Думаю, этого хватит. – Он возвращается за прилавок и громко кричит: – Пит, сырный пирог.

Я удивленно смотрю на отца. Тот только ободрительно улыбается и идет вслед пекарю. На меня оглядываются недовольные жители Шлака: когда кто-то из детей треплется у них под ногами, это вызывает только негодование. Чтобы не потерять отца из виду, шагаю за ним и вновь чувствую чистый запах леса, который исходит от него.

– Передавай Поллин привет, – говорит пекарь.

– Спасибо. Передам.

Они беседует как друзья, но могу поклясться, в голосе отца звучит неодобрение или даже сомнение. Неожиданно мое внимание приковывает шмыгнувшая к прилавку тень. Тут же на столе оказывается вкусно пахнущий слоеный пирог. Желудок сворачивает в тугой узел, который отец называет «бабочками». Никаких подобных «бабочек» я не ощущала ни разу в жизни – это будет настоящий праздник.

Мальчишка выглядывает из-за прилавка, едва достающего ему до подбородка. Лазурные глаза пилят меня, изучают. От такого наглого поведения меня передергивает смущение.

Отец громко рассмеялся.

– Что же ты смущаешь мою дочку, Пит?

…Видение рассеивается, и я вновь стою посреди грубых старых развалин. Сердце успокоилось и налилось отяжеляющей тоской. Все чувства сбились в один ком отчаянья и стали поперек горла, вызывая рыдания.

Нельзя. Еще один запрет. Список моих «нельзя» нескончаем.

Неожиданно назойливую тишину разрывает хруст дерева. Я машинально двигаюсь на звук. Левое крыло. Здесь «зарождалась» жизнь хлеба. Здесь стояли смоляно-черные печи, длинные столы для раскатки, инструменты, приправы. Но теперь что-то изменилось: со стен свисали лохмотья утепляющих слоев обоев, приборы были разбросаны по каменному полу, столы перевернуты, а один из них даже разбит вдребезги. Вот звук, который привел меня сюда.

Я замечаю вздымающуюся спину Пита. Он сидит на коленях; тяжелое дыхание разносится эхом по кухне, вселяя в меня ужас и трепет. Ледяной змейкой страх поселяется во мне.

Руки Мелларка покоятся у него в волосах. Мне кажется, он может вырвать эти золотисто-пшеничные завитки с корнями. Локти стерты до крови, футболка надорвана и покрыта следами пота. Он будто сражался. Сражался сам с собой, как сражалась я, направляясь сюда.

– Их нет, – рычит он. – Больше нет…

Я молчу, понимая, что сказать что-либо не в силах. Единственное, что продолжает меня радовать: кроме ссадин он не получил больше травм; под разгневанную руку Пита никто не попал. Он кричит. Крик о помощи, который так сильно похож на мой собственный. Он вжимается всем телом в ледяной пол, пытаясь скрыться там от боли.

Не выйдет. По себе знаю.

Крик переходит в вой: животный, обессиленный.

– Китнисс, помоги мне, – стиснув зубы, произносит он.

Я делаю шаг. Еще один. Понимаю, как тяжело дается каждый из них, я просто кидаюсь к нему. Страх слишком глубоко засел во мне, чтобы избавиться от него быстро принять решение: Страх или Пит?

Я не могла поступить иначе. Не могла выбрать другого.

Он все еще цепляется за холодные кафельные плиты. Будто бы там сокрыто его спасение. Я подхватываю его кровоточащие руки и смотрю в обезумевшие от горя глаза:

– Я не смогу помочь тебе, пока ты сам не позволишь мне сделать этого.

Глаза с мутных, практически темных, становятся лазурными, и он, шумно выдохнув через нос, падает без чувств. Борьба за первенство между Человеком и Переродком закончилась, но выжала из Пита все его силы.

– Мальчик с хлебом должен быть сильным… – повторяю его слова я.

========== Глава 6 : Возрождение ==========

Светло и просторно.

Тепло и уютно.

По-домашнему.

Я открываю сомкнутые веки, и в глаза бьет солнечный струящийся свет. Такое солнце бывало только летом у нас на Луговине. Здесь как обычно свежо. В травах играет лесной бриз – лесное «дыхание». Мне привычно чувствовать остроту привкуса этого аромата: колючего, можжевелового, сырого.

Вокруг все пышет жизнью: на дворе стоял полдень. Где-то среди еловых веток пересвистывались сойки-пересмешницы. Сейчас они кажутся спокойными или даже ублаженными чей-то незатейливой песней, потому, наверное, и не обращают на меня внимания. Впереди виднеется серебристая и поблескивающая гладь воды – озеро.

Не думая ни минуты, я иду к нему. Оно будто манит меня, призывает к действиям, заставляет двигаться вперед. Чащоба расступается, когда я выхожу на скалистый выступ, который спускается прямиком к воде. Неожиданно у водоема я замечаю очертания странного зверя. Облезлая шерсть свисает на нем клочьями, в которых проглядывались колючие шарики репейника. Хвост нервно подергивался из стороны в сторону: что-то явно злило его. Наклонив усатую морду к воде, кот недовольно шевелил поврежденными в дворовых боях ушами.

– Лютик! – радостно вскрикиваю я.

Не жалея босых ног, я соскакиваю с каменного уступа и несусь к искалеченному животному. Этого пройдоху я не видела со времен моего возвращения в Двенадцатый. Кот был единственным живым напоминанием о Прим. И это отрезвляет меня – я замедлила бег, переходя на спокойный шаг.

Животное тут же пригибается к земле, выгибает дымчатую спину и оскаливает ряд сломанных зубов: особой радости от встречи со мной Лютик явно не испытывал.

На шее поблескивает старый ошейник, заботливо надетый Прим. Еще одно страшное напоминание, которое будто плясало перед глазами: «Я – Прим», «И я Прим», «И я».

Когда я подхожу к дымчатому разбойнику, он уже успокаивается. Несмотря на всю его ненависть ко мне, он удостаивает меня слабым «мяу». Я улыбаюсь. Что ни говори, а в поведении кота проглядывалась вся любовь и забота Прим. Он радостно трется о мои ноги, когда я усаживаюсь на влажный песчаный берег.

Странно наблюдать за ним: он остался прежним, а я осталась на арене и телом, и духом. Меня нет среди этих живых воспоминаний. Меня нет рядом с Лютиком: я живо представляю, как я стою посреди арены, осознавая, что выживших нет.

Кот, будто читая мои мысли, упирается лапами в мои колени и лижет меня в щеку. От этой небольшой ласки меня обдает волной теплоты и радости: Лютик отныне будет жить со мной, поддерживать своим присутствием, охранять мои сны, как проделывал это с Прим.

Прим…

– Китнисс? – до боли знакомый голос раздается у меня за спиной.

Внутри меня что-то обрывается. Тонкая целостная нить спокойствия лопается, как струна, обрушивая на меня поток страха. Меня будто окатили холодной водой – я дрожу.

– Китнисс, не молчи.

Я оборачиваюсь. И замираю. Моя девочка, мой маленький несравненный утенок. Две косички исчезли, уступая место волнистым пшенично-золотым развивающимся волосам, которые достают ей до бедер. Её любимая серая юбка и молочно-белая рубашка, которая торчала «хвостиком», сменились бледно-голубым платьем. Её улыбка по-настоящему сияет.

– Прим? – голос срывается на истерический крик, как тогда на Жатве. – Прим?!

Я не замечаю, как вскакиваю с прохладного песка и несусь к ней. От столь резко движения в глазах заплясали черные круги, все плывет, но это неважно, если Прим – настоящая и живая – стоит передо мной в десяти шагах.

Когда руки касаются сестренки, кожа ее теплая, пульсирующая жизнью. От нее все также пахнет козьим молоком и ароматом цветущих примул. Ручонки быстро обвивают мою шею, но не так мои собственные: крепко, цепляясь, боясь разжать, а нежно, успокаивающе.

Она гладит меня по распустившейся косе, что- то говорит, а возможно, и напевает, но я не слышу её. Глаза застилает пелена жгучих слез радости, кроме собственных всхлипов я не слышу больше ничего.

– Все хорошо, Китнисс. Я в порядке, – говорит она.

– Как, Прим? Как ты?..

– Я пришла совсем ненадолго. Я должна успеть поговорить с тобой, сестренка…

– Пришла? – не понимаю я. – Прим, ты же не…

– Я умерла, Китнисс, – с грустной улыбкой отвечает Примроуз Эвердин.

Руки мгновенно опускаются, я замираю. Значит, все это просто сон? Очередной кошмар, который попытается меня вымотать.

– Нет, не снова… – я силой закрываю уши, дабы не слышать ни единого слова этого наваждения.

– Китнисс, просто послушай меня, – умоляет девочка.

– Уходи! Хватит издеваться надо мной! Вам не хватает той боли, что я перенесла?! Вы ждете моей смерти, как ждет ее Койн!

Прим заботливо обнимает меня, и неожиданно я понимаю, что у нее осталось слишком мало времени. Она уйдет и не вернется. Это последний сон, последнее мое видение, когда я смогу видеть сестренку.

– Я знаю, что ты пережила, моя любимая, – говорит она. – Мне так больно наблюдать, как ты зарываешь себя в землю каждый день, вспоминая меня, Финника, Богса, Мегз, Руту… Но ты должна понять: ты жива, Китнисс. А значит, ты должна сражаться. Разве ты можешь по-другому? Разве ты можешь просто опустить руки, допустить, чтобы наши жизни были отданы впустую?

– Койн – она послала тебя с тем отрядом? Верно? – единственный интересующий и волнующий меня вопрос.

Прим незамедлительно кивает.

– Меня собирались отправить следующим планолетом, но в последний момент, в разгар суеты, меня отправили с первым отрядом медицинской помощи. Я не думала о последствиях, Китнисс. Я знала, что должна была помочь…

– Ты должна была отказаться, упереться – не важно! Ты должна была жить!

– Ты сохранила мне жизнь, чтобы я просто смотрела на то, как погибают невинные капитолийские дети? – грустно спрашивает Прим. – Нет, я не могла так поступить. Мы одной крови, Китнисс. Крови, которая не боится умереть за правое дело.

Я задыхаюсь от слез. Они скатывались непроизвольно, одна за другой, оставляя на лице грязные соленые дорожки. Прим права. Во всем права.

– Я люблю тебя, моя хорошая. Мы все тебя любим, – утёнок ласково смотрит на меня своими лазурно-голубыми глазами, поглаживает волосы, вытирает серебристые бисеринки слез.

– Мы? – не понимаю я.

В этот момент за ее спиной возникает лицо Финника: здоровое, ослепительно-красивое и - живое. За ним появляется лицо Руты: посвежевшее, отдохнувшее и такое же настоящее. Одним за другим на песчаном берегу появляются родные и любимые мне люди, которых я потеряла: Богс, Мегз, люди из родного Дистрикта. Среди знакомых лиц я замечаю бесценные черты лица. Широкие скулы, острый вздернутый, как и у меня, нос, серо-голубые глаза.

– Папа… – слезы хлынули из глаз с новой силой.

Он подходит к нам с Прим, но не касается нас – только улыбается. Той улыбкой, которую я так любила и так берегла в собственном сознании.

– Я люблю тебя. – Этого достаточно для того, чтобы вдохнуть в меня жизнь.

Я чувствую их любовь, вижу их светящиеся глаза и понимаю, что они никогда не умрут – они вечны для меня. Их монументы выточены в моей груди, там, где теплится моя душа.

– Просто знай – мы все с тобой, – будто в подтверждение моих слов, говорит Прим.

– Мне тяжело, утенок…

– Я знаю, милая. Знаю. Мы видим это и страдаем вместе с тобой, ведь в каждого из нас ты верила и любила до последнего. Но ты должна помочь этим детям, Китнисс. Они невиновны – ты это знаешь. Ты совершила большую ошибку, когда проголосовала «за».

Комок рыданий встал поперек горла. Осуждение в голосе сестры слишком явно и от этого меня распирает чувство стыда. Оно гложет меня, но её неодобрение сменяется лучезарной улыбкой.

– Я знаю, ты сможешь изменить это.

Ее губы – теплые и родные – в последний раз касаются моего лба. Она исчезает. Один за другим исчезают и остальные: Рута обнадеживающе подмигивает мне, отец продолжает ласково улыбаться, Мегз просто вглядывается в черты моего лица, выискивая влияние слов сестры, и тогда я киваю. Берег пустеет: один за другим люди исчезают так же, как и появились. Когда на песке остается одна фигура, я узнаю в ней Финника.

Он нагло улыбается. И когда я безутешно всхлипываю и пытаюсь отвернуться, чтобы не видеть его исчезновения, он протягивает ко мне свои мускулистые руки.

Я бегу так же, как бежала к Прим, – не задумываясь о собственных движениях. Он принимает меня в объятия, и я чувствую, как от него веет морским бризом. Рыдания прекращаются, и я стараюсь запомнить каждое мгновение до мельчайшей детали, чтобы сохранить их.

Он обнимает крепко, практически по-собственнически.

– Почему остальные молчат? Кроме Прим и тебя ко мне больше никто не притронулся.

– Психологическая связь, – весело отзывается Финник. – Ты настолько скучала и рвалась к Прим, что она возвращалась к тебе. Ваша любовь – нерушима.

– А отец?

Парень пожал плечами.

– Возможно, если бы он обнял тебя, ты не смогла бы отпустить его, а значит…

– Умерла, – заканчиваю за него я.

– Китнисс, ты же Китнисс, – говорит Финник. – Ты обязана, понимаешь, просто обязана спасти их.

– Я стала слабой…

– Нет. То, что ты чувствуешь боль, не значит, что ты ослабла. Прим права – мы все до единого с тобой, как бы далеко ни были от тебя.

– Почему же я слышу тебя? – насмешливо говорю я.

– Потому, что ты скучала по мне. Не притворяйся, Огненная Китнисс – я знаю.

– Если только слегка, – на глазах выступают новые слезы.

– И еще одно, – Финник неловко переминается с ноги на ногу. – Энни.

Я вспоминаю, как плохо поступила с ней во время ее приезда в Двенадцатый Дистрикт, и меня бросает в дрожь. Это наверняка обидело и задело Финника.

– Я…

– Не смей извиняться, – резко обрывает меня он. – Просто… Я очень хотел бы, чтобы ты была рядом с ней. Хотя бы чуть-чуть. Она нуждается в ком-то, понимаешь? Она так часто говорит со мной, обращается ко мне, просит вернуться. Я не в силах этого выносить, Китнисс…

По загорелым щекам парня скатилась капля. Затем другая. В голубых глазах стояла жуткая безвозвратная боль.

– Я обещаю, Финник. – говорю я. – Неужели все мои мысли написаны у меня на лбу?

– Просто твои секреты достойны моего внимания, – подражая нашему разговору в прошлом, говорит он.

– Просто я для всех открытая книга. Люди узнают мои секреты раньше меня самой, – с точностью повторяю я.

Мы так похожи: мы оба плачем, оба безмерно скучаем по тем, кого потеряли, оба старались быть сильными для тех, кто нас не знает, в то время как сами были абсолютно беззащитны. Финник ласково треплет меня по щеке и в последний раз обнимает меня. Его объятия обволакивают меня. Заставляют вспомнить все наши сражения. Вот мы на играх. Вот он спасает Питу жизнь, теряет Мегз, помогает Хеймитчу в этом страшном плане, оказывается в Тринадцатом Дистрикте. Страдает, мучается, остается безучастным для тех, кто его совершенно не знает, ждет возвращения Энни. Их свадьба: яркая, скромная, со всеми прописными традициями его Четвертого Дистрикта. Их счастье так искренне и так мимолетно.

Начало боевых действий и наступление Дистриктов. Наша мало-мальски ничтожная победа, которая продвигается с каждым новым кварталом, приближая нас к главной цели – Сердцу Панема. Квартальная Бойня – и все обрывается. Я не желаю помнить остального: помнить, как потеряла Финника.

Парень касается губами моей щеки – легкое, практические неуловимое и нежное движение заставляет меня трепетать от ужаса того, что он сейчас исчезнет. Я крепче прижимаюсь к нему, цепляясь за него, как за спасательный круг. Он улыбается, и я снова замечаю соленую дорожку, которая тянется от него век к губам.

– Я люблю тебя, Огненная Китнисс.

– И я тебя…

Он тут же ретируется и включает свою привычную жизнерадостность. Что-то протягивает мне и кладет в ладонь.

– Сахарок будешь?

Он растворяется в воздухе. На поляне остаемся я и Лютик. Кот, словно безумный, мечется по тому месту, где еще недавно стояла Прим. Ему обидно – утенок не попрощалась с ним.

Я разжимаю ладонь: кубик сахара покоится в руке, как напоминание об исчезнувшем Финнике. В воздухе все еще витают их запахи: запах ветвистых деревьев – Рута, запах еловых ветвей – папа, запах цветущих Примул – Прим, свежего бриза – Финник, крови – Богс, уюта - Мегз, пшеницы, угля, сырости, жизни.

Я люблю вас – вы навсегда в моем сердце.

========== Часть II : АЛЬЯНС . Глава 7 : Лета ==========

– Китнисс, – громкий голос звенит в ушах, заставляя поморщиться.

Я стараюсь игнорировать надоедливый зов и окунуться в давно отошедший сон в надежде, что я смогу взглянуть на знакомые лица еще раз.

– Китнисс, – кто-то потряхивает меня за плечи, бьет по щекам.

Не хочу открывать глаза. Это слишком сложно – вновь оказываться в реальности.

– Китнисс, проснись, – голос становится громче, и сопротивляться ему больше нет сил.

Я смотрю на Пита широко раскрытыми испуганными и ошарашенными глазами. Немигающим взглядом оглядываюсь по сторонам: все та же кухня пекарни, в которой продолжал твориться безвозвратный бардак и хаос. Парень ошарашен и удручен не меньше меня, кажется, он совершенно забыл о своем приступе.

– Почему мы еще здесь?

– Вопрос в другом: почему мы вообще здесь? – нервно оглядываясь, спрашивает Пит.

– Ты не помнишь?

– Что я должен помнить? – недоумевает он.

– То, как ты здесь оказался?

– Это, – он разводит руками, оборачиваясь на разрушения, – сделал я?

Я бессильно киваю. Скрывать от него правду было бы бессмысленно.

Пит запускает пальцы в растрепанные золотисто-пшеничные волосы. Его переполняет отчаянье – я понимаю это, когда вновь замечаю обезумевший взгляд.

– Не поддавайся.

Парень вскидывает на меня лазурные глаза.

– Не поддавайся порывам гнева и отчаянья – они прямые проводники к приступам, Пит. Ты все сможешь, слышишь меня? Не смей отчаиваться!

Мои слова гулким эхом заполняют кухоньку и отзываются в каждом разбитом и искореженном предмете.

– Я – зверь, Китнисс. Не понимаю, что такого ты могла сделать, чтобы укротить припадок…

Он замолчал. Знал, что сболтнул лишнего, но я не прерывала его. Он должен был высказаться. С этого бы началась его настоящая терапия, которая стала бы отличной от предыдущей хотя бы тем, что на привычный вопрос «Как Вы себя чувствуете?» звучала правда.

– Знаешь, каких усилий мне стоит то, чтобы просто говорить с тобой? Каких усилий стоит укротить желание вцепиться тебе в горло? Он ненавидит тебя, так сильно, что мои попытки относиться к тебе нормально бессмысленны, – он кроет их ненавистью. Вроде игры в карты: доброта к тебе слишком малая масть, чтобы побить его гнев.

Он переводит дыхание. Переродок недоволен, что Пит делится со мной какими-то чувствами и эмоциями. Тело парня начинает покрываться легкой испариной.

– Я слышу его даже сейчас, когда приступ отступил.

– Что будет, когда ты попадешь в Капитолий? – тихо спрашиваю я.

– Будет то, чего я сам так боюсь.

Я снова молчу и позволяю ему закончить. Пит нервно теребит волосы, так бывало, когда он нервничал. Как бы хорошо он ни говорил на публику, со мной он всегда по большей части отмалчивался. Эффект «Китнисс Эвердин» действовал на него безотказно, и потому я продолжала слушать пронизывающий свист гуляющего по стенам пекарни сквозняка.

Интересно, почему так иронична судьба? Еще полгода назад мы и подумать не могли о таком «счастливом» и безвозвратном исходе войны.

– Я боюсь убить тебя, Китнисс.

Что ж, для начала неплохо. Постараюсь отрешиться от мысли, что предметом его ненависти являюсь я. Аврелий в своих обязательных еженедельных звонках говорил мне о том, что «осознание причины болезни – первый шаг к выздоровлению». Он не мог ошибаться.

– Можно избегать нашего общения, как это было раньше.

– А как же «двое несчастных влюбленных из Дистрикта-12»? – слова даются ему с трудом.

– Можно играть продолжение эпичной истории о нашей любви? – предположила я.

Пит качает головой, смахивая со лба накатившие капли пота.

– Я устал от игр, – говорит он. – Мне бы знать, когда заканчивается представление и начинается жизнь.

– На этот случай у нас есть «Правда или ложь».

– Я любил тебя: правда или ложь?

– Или, – насмешливо говорю я.

– Ты любила меня: правда или ложь? – Пит пропускает мой сарказм мимо ушей.

Его вопросы пугают меня. Начинать стоило с малого, а он вот так в лоб спрашивает о том, в чем я сама разобраться была не в силах.

– Попробуй начать с того, что тебя действительно интересует.

Парень удивленно смотрит на меня, пытаясь понять, в чем же подвох. Почему я отмалчиваюсь от этих на первый вид простых вопросов? Было бы странно, если бы я ответила на них сразу.

По большей части, когда я переживала смерть Прим, мои мысли касались и Пита, но отчего-то я быстро переключалась на что-нибудь другое, будто обжегшись.

Тишина была не вымученной, скорее уютной, но и она не давала нам обоим покоя. Пит разглядывал стены пекарни. В ужасе косился на обломки дорогих ему предметов, осознавая, что это его рук дело.

Но вскоре он не выдержал.

– Как погибли мои родители?

И снова удар в яблочко. Я закусываю нижнюю губу на случай, если воспоминания накроют меня с головой. Ни Прим, ни Гейл за все мое время, проведенное в Тринадцатом, не заикались о том, как погибли родные Пита. Да и я, по правде говоря, мало этим интересовалась: раны, нанесенные Сноу, не зажили, а узнавать о гибели людей, которые были дороги моему мальчику с хлебом, казалось мне кощунством.

– Это уже не…

– Китнисс, – его лазурные глаза наливаются стеклянными слезами. – Я должен знать.

– Я думаю… это случилось, когда началась бомбежка. Тогда многие пострадали от того, что первые удары были нанесены именно по жизненно необходимым точкам Дистрикта, вроде Котла, школы и…

– Пекарни, – закончил за меня Пит.

В это время я не вижу его лица. Он понуро глядит в пол, на котором уже образовалась лужица его слез. Я не смею пошевелиться; ранее все было наоборот: я плачу – Пит успокаивает. А теперь, когда в меня вдохнули жизнь, заставили подняться и сражаться дальше, я не понимаю, чего конкретного от меня ждут. Похлопать его по спине и ободрить словами «все будет хорошо» стало бы еще одной ложью, которую ему и так скармливали вместе с препаратами в Капитолии.

Уйти и оставить его одного, чтобы новый приступ искалечил парня, я себе не позволю. Мы продолжаем сидеть на прохладном полу, который в эту ночь стал нашим ночлегом: я всего в пару сантиметрах от него, могу дотронуться, прикоснуться, почувствовать его тепло, но нет – это еще один мой запрет. Я пытаюсь не дышать и не подавать каких-либо признаков жизни, прислушиваясь к его одиночным всхлипам.

– Ты их убила… – шипит он, когда я, наконец, тяжело вздыхаю.

– Пит…

Он поднимает взгляд и меня бросает в дрожь. Прежде голубые, небесные глаза налились свинцом и приобрели серый ни на что не похожий оттенок безумия. Боль уступила месту ненависти, застилая разум парня. Теперь о том, что он находится слишком близко, приходится пожалеть.

Будто бы при встрече со зверем, я аккуратно приподнимаюсь на корточки и двигаюсь к двери незаметно, пошагово.

– Пит, – вновь взываю я к разуму парня. – Это ложь. Ты знаешь это!

– Убийца…

Его голос такой же стальной, как и взгляд. Он уже заметил мое передвижение и, не подражая мне, не скрывая, выпрямляется во весь рост. Я слышу, как он прерывисто дышит, как комната наполняется свистом выдыхаемого воздуха.

Мое сердце норовит выпрыгнуть из груди, разбиваясь о грудную клетку. Мне кажется, он слишком громкий, и именно он выдает весь мой страх.

– Пит, послушай меня. Ты знаешь, что это действие охмора. Я точно так же, как и ты, потеряла любимых и близких мне людей…

– Они погибли за твою безопасность! – он выплевывает эти слова мне в лицо.

– Нет… Они сражались ради восстания, ради лучшей жизни…

Я сдаю позиции. Последние слова звучат вопросительно, нежели утвердительно.

– Ради лучшей жизни для кого – для них самих? Для Койн? А может быть, для тебя? – голос срывается на крик. – Ты причина всех бед! Ты несешь смерть!

Смысла красться больше нет. Я выпрямляюсь и смотрю на своего врага, который еще минуту назад был все тем же Питом, который заставлял всю меня трепетать от счастья и спокойствия. Его слова хлыстнули меня не хуже всякого миротворца. Пока я пытаюсь за считанные секунды доказать себе ошибочность его слов, внутренний голос предательски шепчет: «А ведь он прав».

– Пит, – у меня остался только один аргумент, который мог спасти мою жизнь, – ты любил меня…

Переродок замирает, услышав эти слова. На лице появляется недоумение, обращенное в пустоту. И это мой шанс.

Буквально за секунду я решаюсь бежать. Ноги послушно скользнули по шероховатому паркету – и вот я уже несусь по темному коридору в поисках злосчастного выхода. Позади меня раздается яростный крик, сменяющийся громким хлопком разбивающегося дерева. Я слышу злобное дыхание переродка – ступать незаметно Пит так и не научился, потому его семенящий бег раздается в каждом углу серого коридора.

Тело подчиняется беспрекословно: адреналин лучшее лекарство от всякой боли и боязни. Но едва я думаю об этом, меня сворачивает пополам.

Я чувствую острую непроходимую боль. Оборачиваюсь и замечаю окровавленный след, который тянулся из темноты. Я истерла босые ноги в кровь, а ко всему прочему добавлялся саднящий острый порез на пятке, в котором торчал кусок битого стекла. Адреналин завладел мной на незначительный срок – боль становится невыносимой с каждым новым шагом. Бег переходит на прихрамывающее хождение.

Я цепляюсь за стену в поиске опоры.

Страх сменяется ужасом того, что сегодня я умру от руки человека, которого, несомненно, когда-то любила. Человека, который, несомненно, когда-то любил меня. Это походит на неудачный анекдот, как и вся моя жизнь в принципе. К губам скатывается бисеринка пота, затем другая, и только спустя мгновение я понимаю, что это слезы.

Впереди мелькает тусклый свет, который пробивался с главной улицы Шлака. Нет, нельзя допустить, чтобы он попал в людное место. Я бессознательно толкаю первую попавшуюся дверь: кладовка. Маленькая комнатка, которая ранее отводилась на хранение пышных буханок хлеба – нашей жизни. Теперь же в темном помещении содержался лишь аромат выжженной плоти. Цинично умереть среди смерти.

И только сейчас я понимаю, что тяжелое дыхание Пита пропало, а грузные шаги сменились звенящей тишиной.

В груди зарождалось безумное желание бежать без оглядки. Ведь теперь нет врачей, которые могли бы оттащить от меня обезумевшего переродка. Я зря понадеялась, что Пит сильнее него – животное начало, которое жаждало моей смерти, слишком глубоко всадили внутрь моего напарника.

Что ж, я не успела спасти несчастных детей, которые вскоре будут стоять на дне Жатвы в Капитолии, так же, как стояла я в родном Дистрикте-12. Стоять и обманывать себя знанием того, что мое имя никогда не вытащат, что родные останутся живы и здоровы, и ужасы арены обойдут нас всех стороной.

Надеясь на случай, я оглядываюсь – ни одного подходящего для самообороны предмета. Заваленные стеллажи, обожженное дерево, ранее бывшее предметом мебели, и оконные стекла.

СТЕКЛА.

Я наобум выхватываю стекляшку и с радостью обнаруживаю, что она с трудом помещается в моей руке и заканчивается острым сколом. Но радость кратковременна и испаряется с первым осознанием того, что мне предстоит делать с ним. Всадить в живое и такое знакомое, родное тело, как я проделывала это с тушками животных.

Я неотрывно наблюдаю за дверным проемом, выжидая пока в нем появится Пит…

Он появляется не скоро. До этого проходят долгие минуты мучения и терзания себя самой. Он идет ровно, не пытаясь напасть. Его шаги тихие и краткие – как у охотника, и только это выдает и определяет переродка.

– Пит, послушай меня, – говорю я, как можно спокойнее и ровнее.

В темноте сверкают обезумевший взгляд напарника. Его глаза из небесных становятся иссиня-черными, угольными.

– Ты должен бороться. Просто не дай ему победить!

– Для чего, Эвердин? – вновь саркастически выплевывает он. – Чтобы дать тебе заморочить мне голову? Снова разрешить играться мной, пока ты сама будешь прикидываться влюбленной дурой?

– Я не… – провокация, чтобы спровоцировать удар – нельзя поддаваться. – Пит, слушай меня: просто сосредоточься, не пытайся убить переродка внутри себя; отпусти его.

Ему осталось шагов двадцать до меня, и я нервно одергиваю руку, проверяя наличие оружие. Оно со мной. В полутьме он не заметит его, и удар будет нанесен исподтишка. Возможно, я поврежу жизненно необходимые органы, и он будет истекать кровью, пока я успею позвать на помощь. Возможно, он умрет. Возможно, я промахнусь и тогда умру я.

Десять шагов.

Но начнем с простого.

Меня зовут Китнисс Эвердин. Мой дом – подавленный Дистрикт-12. Человек, который приближается ко мне – Пит Мелларк: мой напарник, моя опора, моя защита, мой… – не ври себе Китнисс, – человек, которого я люблю больше всего на свете.

Девять шагов. В лице плещется зловещий огонек расправы.

А теперь и моя смерть.

Восемь. Его рука тянется к моему горлу.

В руке я сжимаю то, что причинит ему боль. Возможно, смерть.

Семь. Если бы не ужас и сомнение, которое плясало в его безумных глазах, я бы без раздумий проткнула его.

Я любила и притворялась влюбленной так умело, что спутала эти понятия. И теперь, когда смерть лижет мне пятки и тянется своими завлекающими лапами-руками Пита, – я могу сказать точно: это любовь.

Шестой и пятый шаг он преодолевает в одно мгновение.

Я делала больно тем людям, которые заслуживали этого меньше всего. Притворялась ради их защиты, не осознавая того, что мое притворство для них хуже всякой пытки.

Четыре. Он дышит прерывисто, громко выдыхая через нос, образуя в невыносимой тишине грубый свист.

Я могла бы прожить сотню жизней и не заслужить его. А теперь просто умру от его рук.

Три. Переродок знает, что я не буду сопротивляться.

Нет. Я не буду сопротивляться. Слишком дорог мне человек, в которого я могу всадить предательский кусок стекла.

Два. Боль в его темных глазах невыносима. Я вижу подступающие слезы. Он не может сопротивляться.

Чувство страха отступает. Я знаю только то, как он будет страдать после моей гибели: убиваться и верить в то, что моя смерть лежит на его плечах.

Один. Он останавливается. Лицо озаряет безжалостная гримаса убийцы.

– Скажи ему что-нибудь напоследок, – шепчет переродок.

Я лишь качаю головой, все еще встречаясь взглядом с угольными глазами Пита Мелларка.

Пальцы смыкаются на моем горле. Я чувствую удар о каменную стену.

Меня зовут Китнисс Эвердин, и я умру от рук человека, которого люблю больше жизни.

* – ЛЕ́ТА, ЛЕТЕ́ЙСКИЕ ВО́ДЫ (греч. letho — “забвение”) — в античной мифологии — “река забвения”, дочь богини раздора Эриды.

========== Глава 8 : Сон. ==========

Если я скажу вам, что пережила слишком много потерь, не задавайте излишних вопросов, а просто поверьте мне на слово. Я – магнит, притягивающий смерть. Как будто страх, боль и отчаянье являются минусом, а я — огромным живым плюсом.

Я пытаюсь разобраться: с чего это началось? Со смерти папы? Или гораздо раньше? Первым ярким образом, который был навеян моим воображением, являлась летняя Луговина.

Пение незнакомых мне птиц, перешептывание сладкоголосого лесного ветра, дымка летнего утра. Мне было не больше десяти лет, и это были мои самые запоминающиеся летние каникулы. Впервые за все долгие годы охоты отец не воспрепятствовал моему самостоятельному уходу на Луговину. Я чувствую дух свободы, который наверняка ощущал каждый ребенок во времена таких «вольностей». Я совершенно одна – свободна, счастлива.

Я любила лес, делилась с ним своими тайнами, разделяла с ним свои лучшие моменты жизни. Но все это выяснилось потом, после папиной смерти.

Единственное, что беспокоило меня на тот момент — тяготеющий запрет: в чащу идти мне запрещалось. Я оставалась у ограждения, боясь переступить его без отца. Но выбор был не велик: наблюдать за красотой издалека или стать ее частью?

Будто откликаясь на мои слова, тело бессознательно нырнуло под забором. Когда сладкая дымка забытия наконец-то отступила, я поняла, что нахожусь далеко от луга с полевыми травами и дикими цветами. Лес дружелюбно манил и встречал меня, как раньше, как делал это тысячи раз до этого.

Но на этот раз все было иначе – я была свободна. Тогда это казалось счастьем, а теперь это только обременяло бы меня.

Бесконечное счастье с треском провалилось, когда я услышала всплеск воды. Со знанием дела я пригнулась к земле. Хищник – не будь он хищник – не стал бы так шуметь, а любой житель Дистрикта-12 не посмел бы переступать ограждения, не будь он сам моим отцом. Неужто он обманул меня и вместе со мной проследовал до самого озера?

Нет, мало похоже на папу. Возможно, это тот странноватый мужчина, от которого всегда веяло алкоголем и который вечно вопил на Салли в Котле? Я испугалась: возможно, он был ненормальным и мог накинуться на меня, да и особой радости от встречи с полуголым алкоголиком я не испытывала.

Поэтому я свернула в противоположную озеру сторону, туда, где начиналась Большая Стена, огораживающая наш Дистрикт. Мало кто доходил до нее, а кто и доходил — не возвращался домой: миротворцы около неё мало походили на тех, кто ошивался у нас в Шлаке: безжалостные машины-убийцы прямиком из Капитолия.

От воспоминания о столице Панема меня передергивает. Даже тогда я задумывалась о том, как бы жилось мне и моим родным, будь я настоящей капитолийкой. Одевалась бы в такие же разукрашенные на манер кукол одежды? Наслаждалась бы чужими убийствами? Стала бы одной из спонсоров, поддерживая чужие жизни на арене? Как мало я знала о жизни этого странного места, в котором была знаменита и которому теперь прописала билет на каторгу.

В воздухе раздается напев знакомых мне птиц. Он звучит едва-едва, но по мере того, как я приближаюсь, звук становится громче и пронзительнее. Эта песня знакома мне: одна из тех, что напевал мне отец, вопрос состоял лишь в том, как птица смогла запомнить их.

«– Сойки любят тебя, – вспоминаю я наш разговор с отцом.

– Они любят слушать то, что им нравится. Они своенравны и горды, прямо как ты, Китнисс, – за этими словами следует его звонкий радостный смех. – Они тоже разделяют мир на черное и белое, не вдаваясь в сереющие краски.

– Я считаю, что их не бывает, пап. Разве человек может быть на половину добрым, а на половину плохим?

– Ты бы убила миротворца, который бы угрожал жизни Прим?

– Несомненно, – не задумываясь, отвечаю я.

– Но разве убийство – не оружие тех, кто держит нас в страхе?

– Капитолий делает это ради забавы, – грубо отрезаю я. – Я же сделаю это ради справедливости.

– Тогда ты станешь серой, Китнисс».

Восприятие счастья испаряется. Так всегда бывало с отцом – он говорил мне непозволительные вещи для разговора с ребенком. Но я отчего-то его понимала и общалась наравне. В этом состоял один из самых главных и безоговорочных плюсов.

Очередная поляна, обнесенная еловыми зарослями, встретила меня целой стайкой этих причудливых птиц, которых отец ласково звал «смешинки». Их пение тут же прекратилось, когда появилась я. Они выжидающе смотрели куда-то позади меня, дожидаясь, видимо, моего отца. Я никогда не пела вместе с ними, только повторяла за отцом его обычные и простые в исполнении песни.

Усевшись по-турецки, как он показывал, я наблюдаю за ними точно так же, как и они: пристально, неотрывно и выжидающе.

– Ждете, пока я начну петь?

В ответ, как и ожидалось, я услышала лишь тихое трепетание их крыльев, сменяющееся легким чириканьем.

Я смущалась: пусть это даже птицы, петь одной всегда было страшнее, чем вместе с отцом. Я глубоко вдыхаю ненужный воздух и пытаюсь сосредоточиться на словах песни, которую мне петь воспрещалось так же, как и находиться здесь. Прикрываю глаза, и они, словно записанные где-то на сердце, всплывают в памяти:

– В полночь, в полночь приходи

К дубу у реки,

Где вздернули парня, убившего троих.

Странные вещи случаются порой,

Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? – Птицы молчат. Я начинаю улыбаться – возможно, я не так плохо пою, как шутливо утверждал папа.

– В полночь, в полночь приходи

К дубу у реки,

Где мертвец своей милой кричал: «Беги!».

Странные вещи случаются порой,

Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?

В полночь, в полночь приходи

К дубу у реки.

Видишь, как свободу получают бедняки?

Странные вещи случаются порой,

Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой? – дыхание срывается, и я продолжаю петь погодя несколько минут.

В это время на ветках я слышу тихий пересвист, будто ошеломленное перешептывание диких птиц. Чувствую, как зрителей становится больше: их выдает скрип сосновых веток, который раздается то там, то здесь.

Вновь впускаю в легкие побольше воздуха, как показывал папа, и уже протягиваю нараспев последний и почему-то самый любимый мой куплет:

– В полночь, в полночь приходи

К дубу у реки

И надень на шею ожерелье из пеньки.

Странные вещи случаются порой,

Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?

Скрип прекращается, и я радостно открываю глаза. Я слегка ошиблась: наблюдателей стало в десятки раз больше. Многие самые смелые садились на кустарники жимолости, надеясь услышать слова песни отчетливее. Другие оставались в своих «укрытиях» на ветках деревьев, наблюдая и вникая в слова песни со стороны.

Они молчали ровно столько, сколько нужно было, чтобы понять – моя песня завершилась. Когда первая сойка подхватила мотив песни, счастье переполнило меня до краев, похожее больше на тягучую патоку. Улыбка становилась с каждым новым тактом смелой сойки все шире. И каково же было мое удивление, когда вслед за ней запели и остальные: группами, по пять-десять пар, их голоса, я уверена, разносились до самой Луговины. Звук их голосов напоминал один льющийся непрерывный поток одного голоса, который уж больно напоминал мой собственный. Как мало мне нужно было для счастья, чтобы понять – счастливее меня во всех Дистриктах, во всем Капитолии или даже Панеме просто нет.

Неожиданно треск позади меня обрывает унисон их голосов, и обиженный «ансамбль» вспархивает со своих мест, не закончив последние два куплета. Я резко оборачиваюсь и соскакиваю с места, готовая бежать.

Но каково мое удивление, когда на месте безжалостного миротворца я замечаю вымокшего сына пекаря, которого видела пару месяцев назад.

– Ты что здесь делаешь? – грубо спрашиваю я.

Мальчишка выглядит потрепанным: к серой рубашке прилипли целые комья озерной глины, в ярких голубых глазах стоят слезы, над губой красуется свежая рана.

– Я уже ухожу, – шмыгая носом, в тон мне отвечает он.

– Ты сын здешнего пекаря?

Надменность не исчезла из моего голоса, я гляжу на него поверх его головы, свысока.

– А ты дочка здешнего охотника?

Меня передергивает – он ничуть меня не боится, а должен бы.

– Шахтера, – уже миролюбиво поправляю я.

– Пит.

– Китнисс. Как ты здесь вообще оказался? Разве тебя с братьями не держат в «золотой клетке» на привязи?

Пит удрученно усмехается, касаясь руками разбитой губы.

– Говоришь «золотая клетка»? К сожалению, нет. Я сбежал.

Меня будто кипятком облили, я отскакиваю от него. Сбежать из дома? Бросить всю свою семью и вот так просто уйти в незнакомый лес? Нарваться на миротворцев и быть исполосованным их плетьми за детскую шалость? Уйти оттуда, где есть пропитание: вкусный пышный хлеб, добыча, которую приносят в пекарню за сдобные булки, деньги и ягоды, добытые на черном рынке?

– Ты сумасшедший! Сунуться в лес, в котором ничего не знаешь, очень глупо! Все вы мальчишки глупые!

– Все вы девчонки зазнайки, – но он тут же улыбается. – Но ты почему-то не такая…

– У тебя руки раздуло. Где ты бродил? – пытаясь не слушать его глупое бормотание, говорю я.

– У озера, – он бессознательно чешет покрытые сукровицей ладони. – Там были дикие ягоды, но я не стал их есть, хотя и был очень голоден. Рядом росла трава, в которую я упал…

– Ты и в траву свалился?

Парень смущенно отводит глаза, а я едва не прыскаю от смеха – медведь и то бы вел себя тише.

– Я бродил по лесу, а потом, когда жара стала невыносимой, попытался найти воду. Нашел. – На щеках у него появляется румянец, а на лбу виднеются хмурящиеся складки. – Я слетел с обрыва прямо в озеро.

Я не выдерживаю. Меня сворачивает пополам, а внутри разрождается дикий хохот. К глазам подкатывают слезинки, вызванные непрерывным смехом над этим неумелым нелепым мальчишкой. Так просто сознаваться в своих неудачах мне порой было бы не по силам, а он вот так просто рассказывает об этом совершенно незнакомому человеку.

Когда смех наконец-то отступает, и я могу дышать ровно, я вскидываю на мальчугана беглый взгляд, боясь, что он обиделся и скрылся в лесной чаще. Но нет – вот он стоит передо мной, слегка разинув рот; из взгляда пропало былое смятение, на смену которому пришло восхищение.

Теперь уже мне приходилось рассматривать ковер из еловых игл.

– Тебе стоит промыть рану, иначе она может загноиться, – резко отрезаю я.

Слова не расходятся у меня с делом, и потому я тут же устремляюсь к возвышающемуся над озером холмику. Мне хотелось бы, чтобы мальчишка пропал так же быстро, как появился, но хруст от его неумелого хождения по земному настилу расходился на многие километры в округ. Я мысленно унимала желание выразить свое недовольство, но когда он в очередной раз оступился, и его нога застряла в ссохшемся бревне, я не выдерживаю и резко выдергиваю из «ловушки», схватив за руку.

– Ты можешь идти чуточку тише?

– Эй, не забывай, кто здесь дочка охотника, а кто сын пекаря! – возмущается Пит.

– Сын пекаря мог бы оставаться дома и почивать на лаврах.

– Дочка охотника могла бы быть повежливее и не говорить о «лаврах», не зная о моей настоящей жизни!

Я умолкаю, и в первые за долгие годы жизни мне становится по-настоящему стыдно: он прав. Я понятия не имела, как он живет. В школе он часто отсиживался на самых последних партах, что-то рисуя; в Шлаке бродил вместе с братьями; в пекарне помогал отцу. Но во всем этом он был частью чего-то, а не самостоятельной личностью: в школе сливался со всей остальной серой массой, на фоне братьев выглядел понурым, а в пекарне исполнял роль собачки на побегушках.

Неожиданно я вспомнила, что Пит постоянно ходил в стеганных рубашках с длинным рукавом. Даже летом, когда все остальные дети Шлака обходились вообще без них, он оставался неизменным своему «стилю».

Я оборачиваюсь к нему и замечаю, что руки его покрыты темно-сизыми свежими синяками. Будь им хоть неделя, они бы стали бледно-зеленого или желтого цвета, но сейчас же выглядели так, будто отметинам нет и дня. Они, как семафор, выглядывали из-под серой рубашонки, наверняка оставшейся после старшего брата.

– Кто тебя так? – указывая на синяки, спрашиваю я.

Пит проследил за моим взглядом и тут же спрятал свои «ярлыки» под рукавами.

– Упал.

– Если хочешь, чтобы я помогла тебе, – отвечай честно.

Он вздыхает и продолжает следовать за мной, но уже наравне.

– Я ослушался, так часто бывает. Ведь маленькие дети – глупые и нередко плюют на родительские комментарии, – говорит он.

– Но ты не ребенок – тебе десять лет, – возражаю я.

– Я хотел сделать матери сюрприз: испечь свой собственный первый торт и украсить его так, как она любит: цветами азалий, роз, а если бы на этот раз вышло, то и орхидей, но, видимо, это была плохая идея…

– Почему?

– Маме он не понравился сразу. Возможно, я слегка переборщил с ингредиентами, поэтому использовал больше нормы, дозволенной ею, – он вновь вздыхает, – Я расстроил её, а она занервничала и ударила меня…

– Ударила? Пит, ты весь синий, на тебе живого места нет.

Он горько усмехается и смотрит на меня пронзительным долгим взглядом, от которого мне становится неловко.

– Мой отец никогда не бил меня, хотя часто я давала для этого повод. Видимо, он знает мой характер, а возможно, и уважает его. Попробуй быть сильнее, чем ты есть.

– Сильнее, чем ты есть… – эхом отзывается Пит.

К тому времени мы уже дошли до холма, у подножия которого расположилось серебренная гладь озера. Я вновь и вновь восхищаюсь им, и, напрочь забыв о своем неуклюжем спутнике, спускаюсь вниз. У самого холма растет тлен-трава, наверняка именно она вызвала у мальчишки сильнейший зуд и отечность. Я помню, как к маме часто приходили больные именно с такими симптомами.

– Я знаю, как помочь тебе, – оборачиваюсь я к своему напарнику.

Он в этот момент спускался по склону. Видимо, ему не хотелось упасть лицом в грязь и потому, как многие мальчишки в школе, шел с самым невозмутимым выражением лица. Я вновь едва не прыснула от смеха и сделала вид, что подавилась. В тот же момент ноги парня скользнули по шероховатой поверхности валуна, и он кубарем полетел вниз.

Теперь уж было не до шуток: от такого падения запросто можно было свернуть себе шею.

– С тобой все в порядке? – подбегая к Питу, спрашиваю я. – Ты слышишь меня? Ну, чего ты молчишь?

Мне страшно. Мальчишка лежит лицом вниз, руки вытянуты по швам, ноги подогнуты к животу.

– Ну же, Пит!

Парень не двигается.

– Пит!!!

***

– Китнисс, – кто-то заботливо гладит меня по ладошке, согревая онемевшие пальцы.

Просыпаться посреди своей комнаты с полным отсутствием всяких идей на тему «как я здесь оказалась», вошло у меня в привычку – я больше не удивляюсь. Сон с участием Пита-мальчишки отходит на второй план, и я погружаюсь в реальность, как аквалангист-недоучка: восприняв окружающий подводный мир как нечто отчужденное.

Надо мной склонился уставший ментор. В глазах плясали радостные огоньки: несомненно, он рад меня видеть.

– Китнисс, – вновь повторяет он мое имя. – Как ты себя чувствуешь?

Я прислушалась к внутренним ощущениям.

– Будто бы меня раздавил планолет, – я потянулась к вискам, попутно ощупывая шею.

Едва я дотронулась до кадыка, как резкая боль заставила меня одернуть руку.

– Что это? – пугливо шепчу я.

– Китнисс, мне так жаль. Знала бы ты, как мне стыдно за то, что я сделал…

– Пит? – одними губами спрашиваю я.

Ментор недовольно отпускает мою руку и, помедлив, кивает.

События тех страшных минут, проведенных вместе с Питом… переродком, заставляют меня охнуть и почувствовать жуткую боль в гортани.

К счастью (если это, конечно, можно назвать счастьем), меня накрывает дикая волна обиды.

– Как ты мог, Хеймитч? – я стараюсь говорить как можно тише, дабы не пробудить боль вновь. – Он ведь не поправился – и ты это знал!

– Китнисс, он собирался отправиться в Капитолий! Если бы приступ овладел им прямо на глазах у тысячи людей, ты можешь себе представить, сколько бы это вызвало ненужных вопросов?

– Это было…

Хеймитч кивает.

– Вроде урока. Испытательный тест, который он не прошел.

Гнев, как оказалось, закипает быстрее недоумения.

– Как ты мог? – вновь членораздельно повторяю я. – Он мог умереть, черт тебя дери! Он мог погибнуть сам или поранить невинных людей, Хеймитч! Я бы запретила ему появляться в Шлаке, а ты вот так просто отправляешь его в пекарню, полную его самых болезненных воспоминаний?!

– Ты можешь осуждать меня, Кит. Но так даже лучше…

Я рассмеялась ему в лицо.

– Лучше? Повтори, я не расслышала или мне показалось, ты сказал слово «лучше»? – ментор болезненно впился в рукав своей рубашки. Глупая привычка того, кто рубашки носил раз в столетие. – Видишь свое лучше?

Я одернула воротник теплой кофты, обнажая наверняка страшную картину. Ощущения были адскими, наверняка и выглядела шея точно также. Хеймитч зло посмотрел на меня.

– Он бы убил тебя там, в Капитолии, считай, ты отделалась легкой травмой.

– Наши жизни для тебя ничто. Прошли Игры – прошла твоя пустая отцовская любовь. Знал бы ты, как я тебя ненавижу, – сквозь зубы произнесла я.

Последние слова, кажется, звучали в комнате еще долгие мучительные минуты молчания, после которых Хеймитч просто встал и двинулся к двери.

Неожиданно вся комната дернулась, как при землетрясении. Я вскочила с кровати и хотела было двинуться к выходу, но неожиданно яркий солнечный свет осветил мою, как мне казалось, комнату. Старые шкафы сменились новомодной отполированной встроенной техникой, любимую кровать сменила удобная полка, старый стол, ранее усеянный ненужными вещами, стал пристанищем плазменного телевизора.

И я все поняла.

– Нет, – пролепетала я.

– Добро пожаловать в Капитолий, солнышко, – отозвался Хеймитч перед тем, как дверь купе с хлопком закрылась за ним.

========== Глава 9 : Поезд. ==========

Вдох.

Я сосредотачиваюсь на сельском пейзаже за окном и узнаю уплывающий Дистрикт-11 с его витиеватым узором обрабатываемых полей.

Выдох.

Я стараюсь сдерживать слезы, чтобы не выказать свою слабость безгласому персоналу поезда. Еще один вдох.

Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу в надежде на то, что эта прохлада спасет меня от страха – бесполезно. Внутри все сжимается с каждым новым безрадостным видом за окном: ничто не изменилось ни сейчас, ни во времена Сноу. Было около полудня, и хотя на улице стояла осень, последнее летнее жаркое марево выжигало пшеничную гладь полей вместе с остальными трудящимися рабочими.

Я еду в Капитолий. Место моих страхов, разочарований, побед и неудач. Место, в котором заживо были похоронены многие дорогие мне люди. Я стараюсь избавиться от истязающей привычки перечислять их имена: это уж больно походило на мазохистские наклонности. Но от шаблонных действий избавиться сложно и потому в голове возникает четыре знакомые и болезненные буквы.

Рута. В воображении появляется образ маленькой обезьянки с черными завитками курчавых волос, который явился ко мне вместе с ликом Прим. Нет, это была не та несчастная девчушка с Арены. Это была счастливая вечная Рута. Неожиданно я понимаю, что в руках она сжимала те самые белые полевые цветы, которыми я украшала ее тело…

– Мисс Эвердин, – учтиво пролепетал кто-то позади меня. – Вас ожидают в Вашем купе.

Я не знала эту девушку прежде, но уже замечала следы, оставленные «обновленным» Капитолием: серебряные опаленные волосы, выжженные татуировки на худощавых руках: Койн, по-видимому, не особо «жаловала» выживших и избегающих Игр беженцев.

– Я уже иду.

Скорее всего, это Хеймитч, хотя это было совершенно непохоже на моего старого ментора, я старалась обнадежить себя мыслью, что он решился найти в себе силы, чтобы простить меня.

Как и всегда поезда, направляющиеся в Капитолий, были сделаны с особой роскошью: огненный, лоснящийся бархат оббивал каждый предмет интерьера; уникальная в своем роде, новомодная капитолийская техника находилась почти в каждом, казалось бы, обыденном предмете. Красное дерево, о котором так заботилась Эффи, присутствовало в каждом гарнитуре салона и будто кричало: «Я ПРЯМИКОМ ИЗ КАПИТОЛИЯ». Как жаль, что на этот раз красота не завораживает, а отпугивает.

Я тяжело вздыхаю и возвращаюсь к своему купе. Перед самой дверью ненадолго задерживаюсь, дабы привести хаотичные мысли в порядок и не наговорить ментору лишнего. Хотя бы на этот раз. Руки покрылись мелкой дрожью, у меня засосало под ложечкой. Несмотря на то, что я часто перебрасывалась с Хеймитчем колкими тирадами, подобных слов, которые были сказаны ему около часа назад, я говорить себе не позволяла.

«Я тебя ненавижу» – эта фраза витала в воздухе словно клеймо. Но что я могу поделать, если ментор отправил Пита на его собственный эшафот?

Не думай об этом, Китнисс. Позволь себе быть с ним милой.

Дверь беззвучно отъезжает и меня тут же обдает едкий запах чужого одеколона. Я недовольно морщу нос.

– Хеймитч, с каких пор ты пользуешься духами?

Но напротив меня стоит не Хеймитч. Скажу даже больше – полная его противоположность. Серый стеганый пиджак с поднятым воротником и сверкающими запонками говорит о том, что мужчина был не одним из тех рабочих, что я видела сегодня на полях. В поведении проскальзывает высокомерие и надменность – он стоит ко мне в пол-оборота, наблюдая за мелькающими видами за окном. Я не могу разглядеть его лица, но прежде я не встречала этого человека ни на бесчисленных банкетах Капитолия, ни во время тренировок в Тринадцатом.

Когда гость все же оборачивается ко мне, я замечаю, что ему нет и тридцати. Белесые волосы жирными лоскутами геля уложены на голове в привычную для «райской» столицы прическу.

– Как долго я ждал нашей встречи, Огненная Китнисс! – радостно восклицает он.

В ответ на его бурную реплику я коротко киваю головой.

– Я – Этан, ваш новый стилист.

О, да. Только этого мне не хватало: специалиста-новичка, старающегося затмить самого Цинну. Это слишком даже для меня.

– Я уверена, я обойдусь и старой командой подготовки.

– Ее расформировали, Китнисс. Разве вы не знали об этом?

Расформировали, значит? Койн добралась и туда. Что случилось с Венией, Флавием и Октавией – моими слезливыми, но заботливыми стилистами? Где теперь находятся их порхающие ладони, превращающие меня в настоящую Огненную Китнисс? Альма Койн действует словно Сноу, но все ее выпады остаются засекреченными до самого конца, тогда как ее предшественник делал абсолютно все, чтобы смерти, пытки и мучения моих близких выставлялись напоказ.

– Нет, меня не известили об этом.

– Китнисс, мне очень жаль, – начинает лепетать он.

Несомненно, ведь именно ты занял их место.

– Введите меня в курс дела побыстрее, я очень устала и хочу спать, – вру я.

– Конечно-конечно, – быстро соглашается мой новый «стилист» и расправляется так, словно он стоит у постамента и зачитывает авторитетную речь. – Семьдесят Шестые Голодные Игры проводятся в честь оставшихся трибутов, и по этому случаю Вы и ваш напарник станете центром внимания всего Панема. Все хотят верить и видеть вашу любовь – ведь именно она стала основой восстания. И мне посчастливилось стать одним из вашей обновленной команды подготовки. Наряды будут походить на те, что ранее делал для вас Цинна, но выглядеть они будут новее и экзотичнее, я лично прослежу за этим…

Его речь, как мне кажется, давно вызубрена на память. Но даже если и так, осознание каждого сказанного им слова приходит на одну десятую долю секунды позже. Я вновь и вновь слышу эти слова, будто бы пластинку, которую заедает на каком-то отрезке времени: «…проводятся в вашу честь…», «оставшихся трибутов», «…основа восстания…».

Тон Этана абсолютно безобиден, а в чем-то даже восторжен, но для меня его слова звучат как обвинение.

Кровь закипает по новой, стучась и прорываясь болью к вискам. Я не посмею, чтобы кто-то так отзывался о Цинне, чтобы кто-то обвинял меня в том, что именно я стала причиной войны, из-за которой погибли десятки тысяч людей.

– Что вы можете знать о восстании?! – резко спрашиваю я.

– Простите?

– Что делали вы, когда моя сестра умирала за жизнь чужих ей детей? Что делали вы, когда мой лучший друг спасал мою жизнь ценой своей собственной? Что делали вы, когда я стреляла в своего лютого врага, вместо того, чтобы выпустить ему внутренности? Или, к примеру, облить его кислотой? – голос срывался на крик. – Не находите смерть от стрелы слишком безболезненной для такого, как Сноу?!

– Китнисс, успокойтесь, прошу Вас.

– Может быть, вы тоже потеряли родных на поле битвы, «основу» которой заложила я.

Этан ошалело отходит к двери, мы словно хищники меняемся местами. В карих глазах плещется ужас – могу поспорить, он и думать не думал о том, какой истеричкой окажется победительница Семьдесят Четвертых Голодных Игр. Слава застилает глаза, а это урок для тех, кто попытается занять место Цинны, подражая ему.

– Нет, так получилось, что во время восстания мы находились в специально отведенном бункере Дистрикта-1…

– О, и вы пережили восстания, попивая чай?

– Моя семья занималась врачеванием. Всем нам выписали амнистию, – блеет Этан.

– Как это здорово — отречься от всех проблем и продолжать жить в бессознательном мире счастья, в котором слово «война» не употребляется и считается чем-то невероятным, – зло выплевываю я, – Знаете, Этан, моя жизнь — антиутопия. У меня не осталось близких людей, а те единицы, которые избежали косы Сноу, навсегда потеряны для меня. Я как была марионеткой Капитолия, так ею и осталась. Сменилась власть – сменился порядок, но ад, который пророчит нам столица, остался.

Он вжимается в алюминиевую дверь, но она как назло не поддается. Стилист все еще смотрит в мои распахнутые серые глаза и замечает там нечто, что заставляет его нервно одернуть ручку двери. Возможно, он считает меня безумной. Возможно, сумасшедшей, но это, несомненно, к лучшему.

– Я уверен, все еще наладится, мисс Эвердин, – жалко пищит он.

– О, нет, Этан. Эти Игры — еще один повод доказать всем нам, что мы не властны над Капитолием, кто бы не стоял у его диктатуры.

Наконец дверь резко отъезжает и в проеме показывается знакомое, не выспавшееся и потрепанное лицо ментора. Он ласково смотрит на меня стеклянными глазами и только усмехается, когда из моего купе пулей вылетает несостоявшийся «стилист».

– Хеймитч, прости меня, – тут же выпаливаю я.

Не скажу этого сейчас – не скажу этого никогда, таков уж он, мой характер. На эти слова ментор реагирует крайне непредсказуемо: входит внутрь и со звоном опускает полупустой бутыль со светло-коричневой жидкостью на стол.

Даже если от него и веет алкоголем, теперь этот запах вызывает не отвращение, а ощущение уюта. Думая о том, что спирт стал моим комфортом, невесело усмехаюсь – мне не стать нормальной.

– Ну же, солнышко. Пора бы излить душу старому ментору, а не пугать своим видом дошколят.

– Чья эта была идея — прислать ко мне этого омерзительного типа? – возмущаюсь я, принимая из рук Хеймитча стеклянный бокал. – Неужели кого-то сверху?

– Думаешь, Койн? – серьезно спрашивает ментор, – Нет, эта бы не стала так усердно беспокоиться о твоем внешнем виде.

– Плутарх?

– А этот бы не обошелся одним…

– Этаном, – прихожу на помощь я.

– Как минимум тобой занялись все лучшие визажисты Капитолия.

Я возвожу глаза к небу: Хеймитч прав.

– Дай Плутарху волю, и он тут же превратит самую рутинную встречу семьи в настоящий праздник жизни с клоунами и единорогами. Это его слабость.

– Единороги?

– Праздники, – укоризненно говорит Хеймитч.

Мы хохочем и успокаиваемся только тогда, когда смех ментора утопает в очередном глотке виски. Я недовольно подношу бокал к носу и тут же морщусь: неприятный аромат спирта пробивает его не хуже всякого лекарства.

– Почему мне дали так мало времени?

– Потому, что это бы не обсуждалось. Нужно было бы, и Койн сама приехала за тобой, чтобы доставить Сойку-пересмешницу в нужное время, – качает головой Хеймитч, – Это еще один праздник Капитолия и, мне кажется, это заразно…

– Это проклятое место, Хеймитч.

– Кит, перестань. Не все так плохо. Выпей – алкоголь лучшее средство от проблем. – Со знанием дела говорит он.

Я следую его совету и встречаю теплое, обволакивающее и уже знакомое чувство дурмана, навеянного моим новым «снотворным».

– Как ты нашел нас, тогда, в пекарне? – вопрос сам невольно слетел с языка.

Хеймитч отрешенно вглядывался в плескающуюся на дне бутылки жидкость. Его мало интересовали манеры, и пил он прямо из горла. Слова ментору давались с трудом, но я сильно сомневаюсь, что дело обстояло в алкоголе.

– Я знал, что рано или поздно Пит станет расспрашивать меня о пекарне, о разрушенном доме в Двенадцатом, о родителях и прочем. Но ты знаешь, Китнисс, я не из тех, кто подтирает сопли. Я рассказал ему обо всем, что знал, стараясь умолчать о родителях. Мне давно уже стало ясно: без психологической подготовки отправлять его в Капитолий стало бы роковой ошибкой, а я не мог себе этого позволить…

Я неотрывно гляжу в пол, рассматривая причудливо украшенный мягкий ковер. Я не посмею перебить ментора своими глупыми возражениями и идеями. Сейчас я понимала, как он прав; тому подтверждением являлась резкая боль, которая пульсировала в шее.

– Отправив его в пекарню, я надеялся, что он ни на кого не наткнется. Хвала небу, так и случилось – я проследил за этим. Только вот у Салли, как оказалось, длинный язык, – резко бросает Хеймитч.

– Она не могла молчать, видя мой больной вид, – встаю на защиту Сальной Сей я.

Ментор недовольно усмехается.

– Возможно. У них у всех нет антидота против твоего железного характера, – он делает последние два глотка и опускает склянку на пол. – Сей побоялась моего гнева и пришла ко мне только на следующее утро. С поличным, так сказать. Я не помню, как оказался в пекарне. Знаю только одно: я успел вовремя. Первое, что я услышал, был твой вскрик, и уже тогда я понимал, что твоя жизнь шла на секунды…

Вскрик? Я этого не помню. Хотя я вообще мало что помню из произошедшего в тот день. После того, как лапы переродка сомкнулись на моей шее, перед глазами стали прыгать неясные образы воспоминаний, и яростное лицо Пита исчезло из поля моего зрения.

– Я нашел вас довольно быстро, но вы оба были без сознания…

– Оба? – опешила я.

Ментор кивает.

– Он боролся с переродком. Выбор был невелик: отдаться животному, которое убьет тебя, или отрезать его от своего сознания. Это спасло тебя, Китнисс. Он спас тебя.

– Где он?

– В соседнем вагоне. Не приходил в себя практически сутки. У него жар: мечется, просит прощения, зовет кого-то… Хотя я думаю, мы оба знаем — кого, – грустно говорит Хеймитч.

Я отвечаю ему коротким кивком.

– Помнишь, ты говорил, что я бы могла прожить сотню жизней и не заслужить его?

– Помню, но теперь я сомневаюсь в правильности сказанного, – грустно говорит ментор.

Я несогласно качаю головой.

– Хеймитч, – устало говорю я, – если бы ты только знал, как был прав…

Глаза наполняются горькими слезами, которые я больше не в силах сдерживать под давлением алкоголя. Не помню, чтобы раньше мне приходилось плакать при менторе. Только в редких, крайне сложных и вынуждающих ситуациях. А он, по-моему, только этого и ждал.

Его шероховатая рука успокаивающе поглаживает меня по плечу. Он не решается меня обнять в силу грубых сказанных мною слов. Я падаю в его объятия сама: отцовские, крепкие и неуверенные.

– Ну-ну, Китнисс. Сойка-пересмешница должна быть сильной, – с этими словами я проваливаюсь в глубокий, сулящий кошмарами сон, со странным чувством того, что эти слова я уже слышала.

***

Когда я просыпаюсь в следующий раз, за окном стоит темная, непроглядная ночь, и предположить, чьи владения пересекает мчащийся поезд, я не могу.

Голова после выпитого кажется неподъемной, во рту пересохло, а к горлу подбирается тошнота. Заботливого ментора рядом уже не было, но в воздухе все еще витал запах перегара. Возможно, это несет от меня самой. Отлично: к тому, что я сумасшедшая, добавлялось еще и неутешительное клеймо алкоголика.

Я медленно сползаю с кровати, усаживаясь на мягкий ковер. Я проспала почти весь день и всю предыдущую ночь: сон не придет, а значит, мне нужно найти себе занятие. Странно было лишь то, что на протяжении всего этого отрезка времени я не видела ни одного кошмара. Наверное, это от того, что теперь они преследовали меня в реальности.

Дотрагиваюсь до шеи и замечаю, что она липкая. Возможно, Хеймитч обработал её некой мазью – боль прошла. Аккуратно, чтобы не вызвать головокружения, держась за быльце полки, встаю на ноги. Перед глазами пляшут ночные зловещие тени, и я на ощупь крадусь к душу, по пути сбивая все, что попадалось под руку. В теории это было бы даже весело, на практике доставляло целую кучу неудобств.

Душ здесь такой же, как и в пентхаусе, который выделяли нам во время Игр: тьма непонятых, ничего не означающих кнопок, сенсорная мерцающая панель и отсутствующая наклейка с объяснением по эксплуатации. Нажимаю сразу несколько клавиш наобум в надежде, что это будет прохладная или даже ледяная вода. Мне везет, вначале вода едва теплая, не больше двадцати градусов. Но с каждой минутой температура падает все ниже, и к концу водных процедур я покрываюсь гусиной кожей, которая дополнялась синеватым оттенком губ.

Пока меня обдувает сушилка, я раздумываю над тем, чем занять себя в начале второго ночи. Для начала мне стоило покинуть четырехстенное заточение своего купе. Накинув махровый халат, уверенно выхожу из комнаты, прикрывая за собой дверь.

В коридоре горит тусклый ночной свет. Уже в душе я поняла, как сильно хочу есть, и потому беру курс на буфет, который всегда пух от разнообразия вкусной еды. Поезд, в котором меня отправили в Капитолий, был одним из тех, в котором перевозили новоиспеченных трибутов. Желая показать всю мощь и силу столицы, они были сделаны с большим размахом и излишней вычурностью.

Я помню, как сама оказалась в вагоне, в котором было все, о чем мы с семьей могли только мечтать: душевая кабина, удобная постель, техника, а главное, вкусная и бесплатная еда. Но теперь, зная, какой ценой достается все это, я бы согласилась и на старую, обтертую постель, кадку с водой и ежедневные вылазки в лес.

Буфет оказался пустым и нелюдимым. Весь персонал отправился на двухчасовой отдых и меня это несказанно обрадовало. Остались только я, гудящий стук колес и еда. Ее было много, как и обычно. Мне не удалось найти ничего мясного – наверняка скоропортящиеся продукты убирали на ночь. Поэтому я ограничилась сухим пайком в виде горячего шоколада, нескольких булочек с изюмом и огромного куска черничного торта.

Аппетит не пропал, значит, можно считать, что я на пути к выздоровлению.

Я усаживаюсь на диван и включаю телевизор. Моя удача не подводит меня и на этот раз: я попадаю на ночной выпуск новостей.

На этот раз телеведущая мне незнакома, но я все еще замечаю почерк Койн: строгий серый пиджак, темные коротко-стриженные волосы и пропавшая с лица улыбка. За ее спиной виднеется эмблема телеканала — три пальца поднятые вверх. Это, несомненно, вызывало ответную реакцию у всех жителей Панема. Символ восстания навсегда останется в их сердцах. Койн в очередной раз подтверждала это.

Девушка говорит одну стандартную фразу за другой: от рассказа о нескольких стычках в N-ых Дистриктах до ситуации на фондовых биржах Панема. Но что-то во всем ее спокойном тоне говорит об обратном: все не так хорошо, как говорит об этом телеведущая, и она сама об этом прекрасно знает.

Неожиданно она совершенно меняется в лице: глаза начинают нервно бегать, будто пытаясь найти чью-то поддержку – точку опоры. Но это было всего мгновение, мгновение, которое наверняка кроме меня никто и не заметил.

– Через три дня будет объявлено начало спец. подготовки трибутов Семьдесят Шестых Голодных Игр. Президент Капитолия – Альма Койн, подтвердила свое решение о вынесенном акте. Жители Панема откликнулись на решение конгресса крайне агрессивно. Во многих Дистриктах были подняты неоднократные забастовки, которые тут же были разогнаны силами правопорядка.

Картинка сменяется, и вместо студии телеканала я вижу улицу, полную людьми с агитплакатами, многие из них повязали на лица маски. «Не дать жизнь убийцам», «Смерть за смерть», «Игра вне правил!» – возвещали постеры.

Меня бросает дрожь. Эти люди – обычные жители Дистриктов – встали на путь, который пророчил нам сам Сноу. Кровь за кровь – в этом теперь состояла их главная задача.

Это напоминает мне восстания против Капитолия, но теперь люди сражалась не за лучшую жизнь для себя, а за худшую смерть для других. Во время Игр они не пришлют спасательный парашют с мазью, едой или медикаментами – они добьют тебя с помощью ловушек и будут наслаждаться тем, как ты умираешь.

Мне повезло больше – капитолийцы сочувствовали несчастным влюбленным из Двенадцатого, а значит, могли содействовать нам с Питом в самые сложные времена.

Я выключаю телевизор и сильнее вжимаюсь в диван. Так не должно быть. Мы могли бы спасти этим детям жизнь, вместо того, чтобы радоваться новой пролитой крови. Их вина лишь в том, что они не видели другой жизни, кроме красоты и богатства Капитолия. Раньше. Теперь же они поплатились за свою «слепоту» сполна.

Прим была права: я обязана спасти их. Во чтобы то ни стало я буду говорить с Койн. Выдвину свои беспочвенные аргументы, стану шантажировать ее информацией, которой у меня нет – но мне плевать.

Сзади меня раздается звон бокалов.

– Хеймитч, ты видел это?

– Постоянно вижу, Китнисс, – отзывается хрипловатый бас ментора.

– И как нам быть? – не оборачиваясь, удрученно спрашиваю я.

– Мы для того и едем в Капитолий, чтобы исправить это.

Теперь же, могу поклясться, его голос избавился от алкогольной хрипотцы и раздражительных ноток. Теперь я могла бы узнать его среди крика вопящих трибун стадиона. Теперь я замечаю собственную дрожь. Разряд сперва касается сердца и тонкой нитью разносится по всему телу – сомнений больше не осталось. Я опираюсь о спинку дивана и медленно оборачиваюсь.

– Пит.

___________________________________________________

А теперь о плохом. Ребят, я уехала на две недели на море. Как выставлять проду и радовать всех вас ею, пока не разобралась: печатаю с нетбука и переправляю через мобильный интернет, а это двухчасовая морока для человека с такими кривыми руками, как у меня. Надеюсь на ваше понимание, поддержку и комментарии. Люблю вас:)

========== Глава 10 : Искра ==========

Сердце выстукивает бешенный, отчаянный ритм, выбиваясь из грудной клетки, словно дикая птица. Я чувствую, как волну радости сменяет волна страха. Возможно, в данную минуту он контролирует свой разум, но едва сознание напомнит ему о родителях, и переродок одержит над Питом верх.

Я с удивлением обнаруживаю, как крепко мои пальцы впились в мягкую обивку дивана. Я стараюсь разжать руку и понимаю, что сделать этого попросту не могу: пальцы словно онемели и не отвечали на любой мой самый мизерный приказ.

Он не сводит с меня испуганного взгляда, и я начинаю задумываться о том, кто кого больше боится. Ужас отступает и на его место занимает недоумение. Пит не двигается с места, так и оставаясь в проеме между буфетом и коридором. Его кулаки напряженно сжаты и так сильно, что я замечаю белеющие костяшки.

– Китнисс, – шумно выдыхает он.

Меня вновь обдает разрядом тока и, отвечая на него, мое тело передергивается. Пит замечает это и шагает вперед. Одно его движение – и я уже стою на ногах, готовая кинуться к своему купе. Встречая мой обезумевший взгляд, он замирает. Одергивает протянутую ко мне руку, будто ошпарившись.

Это движение возрождает во мне целую гамму эмоций – будто палитру всех оттенков смешали в один, образуя что-то темно-бурое и непонятное.

Страх за Пита? Возможно. Боязнь за собственную жизнь? Несомненно. Радость того, что с ним относительно все в порядке? Именно. Отчаянье от того, что я боюсь его прикосновений? Да. Тысячи раз – да.

– Прости, Китнисс. Я ведь говорил, я – животное, которое хочет причинить тебе вред. – Он подходит чуть ближе, и я стараюсь не двигаться. – Но, поверь, – этого больше не произойдет. Я не позволю ему, каких бы усилий мне это не стоило.

Теперь его лицо освещает тусклый свет буфетной лампы. Он выглядит еще хуже, чем тогда у моей постели: темные синяки были видны теперь куда отчетливее, на щеке я заметила пару царапин, костяшки рук и пальцев были сбиты в кровь. Он боролся сам с собой и переносил всю свою злобу на неповинную в его бедах стену.

Я вслушивалась в каждое его слово с замиранием сердца, выискивая в глазах и тоне Пита железную, непоколебимую ярость переродка. Но теперь этого не было, и кроме старого доброго и такого забытого Пита Мелларка я не видела в незнакомце абсолютно ничего. Хотя – нет. Теперь к образу моего мальчика с хлебом приписывался неописуемый детский трепет, который он излучал.

Тело невольно качнулось ему навстречу. И вот я стою прямо перед ним – человеком, который еще вчера пытался меня убить. Я снова безоговорочно доверяюсь ему.

Пит не верит в это счастье и очередной подаренный мною шанс, оставаясь на прежнем месте. Трудно сказать, сколько мы стоим так, просто выискивая друг в друге подвох. Что-то, что может навсегда разрушить хрупкий, неподвластный никакому логическому объяснению мир, в котором есть место только для меня и Пита. Хотя, конечно, он так не считает.

Первым сдается он. Но лучше бы он стоял, не шевелясь. Его рука медленно тянется к моему горлу, я тут же отскакиваю в сторону.

– Нет, я просто хотел проверить… – оправдывается мой бывший напарник.

Я неуверенно возвращаюсь на свое прежнее место в надежде на то, что это не очередная уловка переродка.

Его мягкая ладонь касается моей шеи, и я тут же чувствую расходящуюся по всему телу боль. Он сравнивал отпечаток и свою ладонь – они, конечно, совпадали. Он стиснул зубы, и я услышала скрежет зубов. Ярость.

Мне вновь стало страшно, и я уже не пыталась этого скрыть. Медленно высвобождаясь из его хватки, я кинулась к выходу, надеясь, что Пит не станет преследовать меня и поймет, что мне стоит побыть одной.

Но он нагоняет меня у самого входа в буфет. Его рука выхватывает мой локоть и бережно разворачивает к нему лицом. Только он так умел – вселять ужас и в то же время обращаться со мной как с дорогой фарфоровой игрушкой.

Я не видела страшного гнева в его взгляде. В лазурных глазах плескалось отчаянье, отчаянье того, что я никогда не смогу простить и отпустить животный ужас, который вспыхивал во мне при его виде.

- Я пойму, если ты ударишь и сбежишь от меня, Китнисс. Но прошу: просто выслушай меня. Всего несколько минут – и ты свободна, клянусь.

Я молчу и стараюсь не выказывать своего страха. Он ждет моего ответа.

Сглатываю подкативший к горлу комок, облизываю пересохшие губы и вдыхаю ненужный воздух. Пит ждет, но я не тороплюсь с ответом: этому меня научили Игры, этому меня научил Капитолий, этому меня научил сам Пит.

– Я выслушаю тебя.

Он замирает: снова не до конца верит в происходящее. Но на этот раз не позволяет себе такую роскошь, как молчание, и практически сразу начинает говорить:

– Китнисс, чтобы хоть как-то загладить свою вину перед тобой мне не хватит и всей жизни. Ты боишься меня – это правильно. Ты возненавидела меня – это логично. И теперь, когда нам снова придется играть в «несчастных влюбленных», я могу представить, какой это мукой станет для тебя, – Пит переводит дыхание и не сводит с меня лазурных глаз. – Мне нужно было предупредить тебя тогда, в пекарне, но я понадеялся на собственную силу духа и проиграл… Я видел, как он убивает тебя, Китнисс. Видел, как мои собственные руки душат единственного человека, который знал меня прошлого.

Значит, вопрос только в том, чтобы узнать себя прошлого?

«Китнисс, это пустые надежды. Кроме злобы переродка и лояльного отношения к тебе в нем не осталось никаких иных эмоций», – вторил внутренний голос. Душу облили соляной кислотой.

– Я не заслуживаю твоего прощения, но я хотел бы знать: не передумала ли ты по поводу беженцев?

Его интересуют беженцы. Не ты. Беженцы.

– Нет, – твердым, но охрипшим голосом отвечаю я.

Его лицо озаряет вымученная, слабая, но такая знакомая улыбка надежды. Он улыбается так, как тогда, на Арене, когда я лечила его у воды. Он понимал, что долго не протянет, а я не позволяла думать ему об этом, заставляла бороться. В глазах тогда теплилась нежность. Та самая нежность Пита Мелларка, с которой он смотрел на меня. НА МЕНЯ. И ни на кого больше…

– Они нуждаются в нас. Не по отдельность, а вместе. Если ты одна смогла свергнуть Сноу, что можем сделать мы вместе? – я соглашаюсь с ним и коротко киваю головой. – Китнисс, я клянусь, что бы со мной там ни стало, я клянусь, ты больше не пострадаешь от этих рук.

Он с ненавистью глядит на свои ладони, длинные истерзанные кровоточащие пальцы, руки с длинными проходящими по всей длине порезами. Я перевожу взгляд с его рук на самого собеседника. В бирюзовых глазах, казалось, отражается весь свет и пронзительность неба. Я беру его за руку, стараясь делать это как можно безразличнее, осматриваю раны.

Я забываю о безопасности. Забываю о страхе.

– Их нужно обработать, Пит.

– Ерунда.

– Если в кровь попадет грязь, начнется гноение. Тебе не хватает еще одного протеза? – колко подмечаю я.

Он соглашается. Я неуверенно отпускаю его руку и направляюсь к своему купе, стараясь не оглядываться на своего бывшего напарника. Почему «бывшего»? Теперь мы снова в одной «связке». Боремся против Койн. По-моему, моя жизнь - одна сплошная непокорность власти Капитолия. Возможно, это потому, что именно Койн и отобрала у меня родную сестру, косвенно, но была виновата в том, что Боггса разорвало на мине, а Финника истязали переродки.

О чем ты говоришь, Китнисс?! Все они умирали за твою жизнь, все они страдали из-за того, что ты стала символом восстания, а их ошибка состояла лишь в том, что они успели привязаться к тебе.

– Китнисс? – кто-то ласково хлопает меня по плечу.

Я оборачиваюсь. Ты все еще здесь, мальчик с хлебом.

– С тобой все в порядке? Ты, не отрываясь, смотришь на эту дверь уже минуты две.

В его поведении еще были видны смятение и осторожность. Он двигался плавно, едва заметно – могу поклясться! – как настоящий охотник. Он боялся спугнуть меня. Спугнуть мое доверие. Ведь впереди нас ждал Капитолий – беженцы – спасение.

Я неуверенно перевожу взгляд на дверь моего купе. Она отъезжает с привычным механическим звуком. Все по-старому: купе, я и Пит. Иронично, странно и небезопасно. Но о последнем я забыла. И стараюсь не вспоминать.

Из дорожной аптечки вытряхиваю абсолютно все. Теперь содержимое покоится на моей полке, но этих лекарств я не видела прежде. Перламутровые коробки, жестянки, вроде тех, что нам присылали на Играх, вытянутые полые, на первый взгляд, футляры. Отсутствие всяких опознавательных этикеток меня уже не удивляет. Наверняка на моем лице написано недоумение и растерянность, поэтому я беру себя в руки и будто со знанием дела хватаю первый попавшийся под руку «препарат». Я стараюсь не смотреть на свою сжатую ладонь, в которой находится «НЕЧТО», что должно помочь Питу.

Хоть бы не футляр. Хоть бы не футляр.

Футляр. Ну, да. Вспоминается лозунг Голодных Игр.

«…И пусть удача, всегда будет на вашей стороне…»

– Присаживайся, – как можно спокойнее говорю я.

Пит садится на самый край полки. Подальше от меня. Подальше от пляшущего света фонарей, стоящих вдоль уплывающей дороги. Я шумно выдыхаю и стараюсь не выказать своего волнения. Кроме едва заметно дрожащих пальцев, я выгляжу вполне адекватной.

Руки захватывают футляр с двух сторон в поиске нужной кнопки. Возможно, там ничего нет, и это всего лишь футляр, но я не сдаюсь. Нашариваю в нем небольшое углубление и слегка надавливаю. Перед тем, как футляр с щелчком разомкнулся, в голове проснулась мысль, что это может быть сигнальная ракета. Что она могла делать в аптечке? Пылиться до очередного восстания.

Нет. Всего лишь бинт. Я несказанно рада тому, что я довольно быстро справилась с «нелегкой» задачей.

– Бинт, – зачем-то говорю я, становясь эхом своих мыслей.

Я бросаю короткий взгляд на моего «пациента». Он все также недвижим, но теперь с интересом наблюдает за моими неловкими движениями. Вот только этого не хватало.

Прежний забытый страх возвращается с новой силой, и на секунду я думаю о том, что уже соскучилась по переродку. Лишь бы Пит не видел моего краха.

Теперь, стараясь действовать как можно слаженнее, я отдаюсь логике. В жестянках нам переправляли мазь, которая довольно-таки быстро затягивала смертельные раны. Почему бы ей не оказаться там и теперь? Со щелчком открываю банку с обтянутой вокруг ее оси голубоватой лентой.

Невезение – дар. И я им, к несчастью, обладаю. Всего лишь ватные диски.

– Китнисс, ты уверена, что я нуж…

– Молчи, – перебиваю его я.

Теперь я совершенно забываю об осторожности и врачебной «сдержанности», открывая банку за банкой. С каждой минутой я все больше разочаровываюсь в собственных силах и все больше ненавижу чертову капитолийскую аптечку.

Я не отрываюсь от своих «поисков» до тех пор, пока чья-то рука вновь не ложится на мое плечо.

– Давай я попробую, – примирительно говорить Пит.

Я уступаю ему место. Он тут же берет в руки сине-зеленую коробочку, которая полетела в сторону уже впервые минуты борьбы с препаратами.

– Снежинка – это охладительный эффект. Он снимает боль и способствует лучшему заживлению, – указывая на коробку с шестигранным кристалликом, говорит он.

Я чувствую себя дурой. Полной и непроходимой. И это Сойка-пересмешница, победительница войны, символ восстания, дочь врача, в конце концов?

Пит улыбается. По-настоящему, не пытаясь играть. Хотя кто еще играл?

– Держи.

Я неумело открываю злосчастный тюбик. Мазь пахнет точно так же, как и та, что была на Играх: можжевеловым лесным запахом, который смешивался со свежим ароматом мятной листвы. Я наношу первый слой мази на самые глубокие порезы. Вторым покрываю незначительные ссадины и царапины. Для пущего эффекта перебинтовываю обе руки своего «пациента».

– Не удивляйся, я слишком долго проболтался в Капитолии, чтобы не знать такой элементарщины, как охлаждающая мазь.

– Ты часто получал там такие травмы?

– Не особо, – бросает Пит. – Только после приступов, которые там становились одиночными. Когда бродишь по белоснежным коридорам в поиске признаков жизни, мало что может напомнить о родном дистрикте, или Тринадцатом, или…

Он умолкает. Его взгляд теперь неотрывно следит за моими переменами в лице.

– Обо мне, – договариваю я.

По-моему, заканчивать самые неприятные части предложений вошло у меня в привычку. Пит кивает.

– Я думал, меня никогда не вернут в Двенадцатый. Но теперь я понимаю, что зря обрадовался.

О чем это он говорит?

– Как раз перед отъездом домой меня отправили на прием к Аврелию – нашему с тобой лечащему врачу, которого ты игнорируешь. Подходя к кабинету, я услышал чей-то разговор. Как я потом уже понял, это была Койн, и она беседовала с доктором по поводу Игр. Они решали, какое психологическое давление на арене будет действовать на трибутов эффективнее…

Я с ненавистью сжимаю руки в кулак. Слышу скрежет собственных зубов. Ощущаю волну ненависти, которая накатывает на меня.

– Это было подстроено, Китнисс. Тогда я не понимал этого, потому что меня точно так же, как и тебя, обуревали гнев и ненависть. А теперь все становится ясно и состыковывается словно пазл.

– Пазл? – недоумеваю я.

– Зачем меня вернули в Двенадцатый, так и не окончив курс лечения? Зачем объявили Игры именно сейчас? Зачем на всю страну трезвонят об этих мизерных восстаниях? Зачем так явно измывались над беженцами? Зачем дали подслушать разговор Койн и Аврелия, зная, что я его все равно услышу? Зачем вынудили нас отправиться в Капитолий? Это начало чего-то большего, Китнисс.

За одну секунду ко мне приходит осознание всех сказанных им слов.

– Она ждет, пока мы начнем восстание…

– У Капитолия должны быть веские причины, чтобы убить нас, - заканчивает за меня Пит.

_________________________________________________________________________________________________

Зная, что моя любимая бета пропадет на несколько недель, решила выложить сейчас, поскольку из меня очень плохой редактор.

Люблю вас, читатели мои:З

Не пропадайте)

========== Глава 11 : Сомнения ==========

Приближаясь к очередному незнакомому дистрикту, оконное стекло покрывается крупными дождевыми каплями начинающейся грозы. С каждой минутой шум нарастает и вскоре кроме него самого не слышно даже гудящего звука поезда. Я тяжело вздыхаю, стараясь не смотреть на край собственной полки. Мы оба не замечаем друг друга более получаса. Не знаю, чем занимается Пит, а вот я упорно гляжу в окно, лишь бы не встретиться с лазурными глазами лишний раз.

Что делают нормальные люди в начале третьего ночи? Спят?

Что ж, глупо называть себя «нормальной», если еще в Капитолии мне приписали звание душевнобольной. Подумать только – мне всего восемнадцать лет, а на своей собственной жизни я уже успела поставить жирный крест. Но, к несчастью, я была не одна – совсем не одна. Таких же обескровленных и обделенных подростков всегда хватало по всему Панему во времена правления Сноу.

Но теперь я боюсь. Я слишком быстро согласилась облачиться в перья. Слишком быстро допустила возможность своего столь скорого возвращения и теперь это пугало меня. Прошел месяц со Дня Моих Главных Потерь. Даже не так – со Дня Осознания этих потерь, и я уже мчусь в Капитолий, чтобы вновь расправить крылья, заключенные в стальной хватке сердца Панема. Мне казалось, что все будет не так скоро. Чтобы встать на ноги, мне нужен год, а может быть, и два. Если не понадобится целый десяток лет, но у меня его попросту не было. Время поджимало, не дожидаясь моей готовности.

Как могли затянуться еще незажившие раны? Несмотря на потери, теперь в лице главного моего хранителя выступает Пит. Он рядом, несмотря на то, что в любую минуту его руки потянутся к моему горлу. И не надоело переродку повторяться?

Но главный вопрос всех моих терзаний состоял в другом: ради чего все это? Ради людей, которые были бы рады моей смерти на арене? Которые не видели в Играх ничего из ряда вон выходящего? Возможно, ради Капитолия? Столицы, в которой похоронена прежняя Китнисс Эвердин? Но ответ мне уже известен – Прим.

Прим. Ты снова всплываешь в моей памяти словно поплавок. Ты немой балласт, который тянет на дно, ты причина быть лучше, чем я есть на самом деле. Я живу ради тебя. Я стремлюсь спасти их жизни ради тебя. Мщение не вернет моего серьезного и рассудительного для столь малых лет утенка.

– Ты знаешь, я думал о братьях… – неожиданно говорит Пит.

Меня передергивает. Болезненная тема для нас двоих. Мы мыслим словно на одной волне, только теперь «разговоры по душам», станут для него новым препятствием.

Я оборачиваюсь к Питу и замечаю, что он не сводит с меня глаз. Возможно, он ищет во мне поддержку, точку опоры и сопереживание, а возможно, просто старается разрядить тишину, которая сглаживалась шумом разразившегося дождя.

Он долго молчит, стараясь, быть может, подобрать нужные слова. И я уже не надеюсь на продолжение разговора, зная, какую боль это приносит, когда он вновь начинает говорить.

– Я помню, какими они были. До мельчайшей детали. Какую выпечку любили, какие книги читали, с какими девчонками заигрывали, а после до полуночи обсуждали это в нашей комнате… Мне казалось, и нет никакого противостояния между Капитолием и Дистриктами. Казалось, что вот оно — счастье, даже несмотря на голод…

Он рассказывал мне все это так, как бы я сама рассказывала ему о Прим. Я продолжаю молчать, зная, что сказано еще не все.

– Они не давали меня в обиду матери. Лишь когда она сильно выходила из себя. Из всех нас больше всего она терпела Гая – он был самым старшим и своими габаритами внушал ей страх, так, по крайней мере, казалось мне самому. Я помню, он часто говорил о лесах Двенадцатого. Он ни разу в жизни там не был и, боюсь, не успел увидеть даже во время бомбежки…

– Я помню твоего отца, – говорю я, стараясь сменить неприятную тему.

Пит грустно усмехается.

– Он часто говорил о тебе и твоей матери. «Та, что убежала с шахтером». Мне кажется, до самой смерти он любил только её… Он несся к ней, едва кто-либо из нас начинал кашлять. Он надеялся, что она передумает, а возможно, и полюбит его, но все было тщетно. И теперь мне даже жаль мою мать…

Он вздыхает. Переводит взгляд с меня на покрытое крупными каплями осеннего ливня окно.

– Прожить всю жизнь с тем, кого любишь больше жизни, зная при этом, что кроме чувства долга он ничего не испытывает…

Сейчас он намекал на меня? Неужели он действительно считает, что то, ради чего я возвращаюсь в Капитолий, то, ради чего спасла его жизнь на арене, — всего лишь чувство долга? Нет, Китнисс. Это не двусмысленный разговор – не поддавайся надеждам.

– Она любила вас? – звучит, словно риторический вопрос, но я все же задаю его.

– Возможно, но тогда у нее была довольно своеобразная любовь.

– Ты соврал мне тогда, на арене.

Пит недоумевающе смотрит на меня.

– О чем ты?

– Что ни разу в жизни не заговаривал со мной, – говорю я. – Мы встретились с тобой, когда мне было десять. В лесу. Ты был весь в синяках, истрепанный, в грязи и с волдырями от тлен-травы.

– Я совершенно этого не помню, – честно признается он.

– Ты распугивал всю живность в округе и каждые двести метров застревал в корягах.

Я знаю, это нечестно — заставлять вспоминать Пита страшные и такие счастливые искореженные моменты его прошлого. Но кто знает, возможно, это станет еще одним неосознанным шажком на встречу к нему самому.

– Я всегда ее распугиваю — правда или ложь? – усмехается он.

– Правда.

И мы замолкаем. Чтобы мы не предприняли, Капитолий на шаг впереди. И этот шаг становится роковым для нас обоих. Сперва столица отобрала у меня нормальную жизнь, после — забирая в эту тягучую неизвестность всех моих знакомых, близких и любимых людей. Теперь же, когда наступит время моей собственной непокорности, спастись от гнева Койн будет уже невозможным.

– Мы не остановим ее, – начинаю я. – Койн и так слишком долго ждала того момента, когда, наконец, прикончит символ революции. Ты прав: ей нужен повод, который я ей предоставлю…

– Даже если ты начнешь восстание, это не изменит Панем до конца. Останутся те, кто захотят правосудия над капитолийцами. Гнев – причина всех бед.

– У тебя есть идея получше?

– Все, что мы можем, – подготовить беженцев к арене. К тому, что они могут там увидеть.

– Пит, у них не будет спонсоров! Им некому помочь! Ты думаешь, Койн обойдется тем ужасом, которая вселяла Квартальная Бойня? Она отомстит, за всех отомстит раз и навсегда.

– Ты же слышала о подготовке? Времени у нас чуть больше…

– Оно не спасет их. За две недели нельзя научиться стрелять из лука, плести сети, ставить силки, разбираться во всех ягодах и травах арены. Нельзя научиться лазать по деревьям, наработать удар и силу, обращаться с оружием. Нельзя научиться тому, чему учили профи с самого раннего детства! Тому, чему я училась долгие годы выживания и голода!

– Китнисс, мы что-нибудь придумаем, – уверенно говорит Пит.

И неожиданно в голову приходит наш разговор в пещере.

« – Мы раздобудем лекарство…

– Что на парашюте сбросят? – невесело усмехается Пит.

Его бьет озноб, он едва фокусирует взгляд.

– Мы что-нибудь придумаем, – уверенно отвечаю я.

Все это надумано, я сама не верю в правдивость собственных слов.

– Например?

– Что-нибудь.

Повинуясь внезапному порыву, я наклоняюсь и целую его. Все бы ничего, если бы вокруг нас не было этих скал, камер и всего Панема…»

Я с замиранием сердца вспоминаю этот поцелуй и понимаю, что, возможно, его — такого настоящего и живого — я не почувствую никогда больше в своей жизни. Он испарился словно предрассветная дымка, как растворилась и я прежняя – Китнисс Эвердин в Огненной, обрастающей черным оперением восстания и неприязни к Капитолию птице. Возможно, я проиграла свою частицу души, отдавая ее тому моменту у стен Президентского Дворца, ведь вместе с ней умирала и Прим. Но кто сказал, что Сойка-пересмешница, Огненная Китнисс, восставшая из пепла, словно феникс проиграла бой?

________________________________________________

Как вы заметили, эта глава совсем маленькая. Она не планировалась во время возникновения и дальнейшего обдумывания фанфика, но мне кажется, она нужна. Сомнения Китнисс — важная составляющая ее жизни. К тому же она вновь не принимала решения, которые выдвинули за нее. Поэтому, надеюсь, вы не закидаете меня помидорами, а отнесетесь с пониманием:)

Жду вашего мнения на этот счет и хотелось бы знать — сколько вас? Ставьте хоть точку, если мельком прочитали главу. Это огромная просьба от меня самой, и заранее я благодарю вас за понимание.

С любовью, Ася.

========== Глава 12 : Дистрикт-2 ==========

Когда за окном наконец-то стало светать, Пит покинул мое купе, сославшись на усталость и недомогание. Хотя мне самой давно уже стало ясно: молчание, затянувшееся в помещении, стало исчерпывать себя и давить на уши. Темы разговора вроде: «восстание», «свержение Койн», «помощь капитолийцам» и «воспоминания из детства» стали для нас отчужденными и выговоренными. Нельзя было в сотый раз обсуждать то, что стало ясным с самого начала: нет у нас никаких шансов предотвратить 76-е Голодные Игры, пусть даже аргументы, – которых у нас, кстати, нет – были бы неопровержимым доказательством того, что Койн – всего лишь махинатор, вроде Сноу. Вроде Сноу?

Мне кажется, она – его тень, бесчеловечная и движимая одной лишь ненавистью. Возможно, у прежнего правителя Панема этой ненависти не было. Кроме неприязни к жителям Дистриктов, он испытывал, быть может, только омерзение.

Я разминаю затекшие руки и перевожу взгляд на круглое зеркало у противоположной стены. С ужасом замечаю, как плохо выгляжу: серый домашний костюм висел на мне мешком, глаза обрамляли следы моих ночных сопровождающих – кошмаров, а на спутанные и лежащие колтунами волосы я стараюсь вообще не смотреть. Неожиданно в голову приходит запоздалая мысль о том, что мне предстоит пережить в следующие несколько часов. Новая команда подготовки, их щебетание, порхание незнакомых отчужденных рук, возможно, даже слабые упреки в мою сторону за столь ужасный вид. Но разве это важно?

Мои домашние любимцы: Вения, Октавия и Флавий? Неужели Койн настолько малодушна, решив, что это станет самым лучшим способом подстегнуть ненависть и враждебность Сойки? На самом деле она права. Несмотря на то, что я не любила всю наигранность, всю жестокость и одновременную детскую непосредственность капитолийских жителей, ко многим из них я уже успела привязаться.

Цинна. Он никогда не отзывался о моем участии в Играх как о том, в чем мне действительно повезло. Мое самопожертвование ради Прим зажгло в нем ту искру надежды, которая теплилась в каждом, кто мечтал о свободе. Будь он жителем моего Дистрикта, я бы наверняка с ним подружилась, но не уверена, что среди боли, страданий и грязи Шлака ему жилось бы так же уютно, как внутри обоюдного дворцового празднества Капитолия.

Я тяжело вздыхаю. Цинна, как и Прим - часть меня, которая теплится внутри лучиком надежды на то, что однажды я стану счастливой, но не ради себя – ради них.

Неожиданно я вспоминаю прошлый счастливый сон, который настиг меня в пекарне. Цинны там не было. Нет, я бы наверняка запомнила его лицо, ведь он дорог мне ровно настолько, насколько дорог мне Финник, тогда почему? Почему я не видела его среди остальных?

Мое воображение мечется в поисках ответа. Не могло ли случиться так, что после всех его мучений в казематах Капитолия он все-таки выжил? Остался жив и теперь находится на длительном лечении все в том же сердце Панема? Что за ересь, Китнисс? Ты вновь отдаешься пустым надеждам. Ты видела, как его избивают, видела его обескровленное лицо и могла подумать о том, что с ним все в порядке? Ты знаешь жестокость Сноу, ведь ты - птица, на груди которой выжжено клеймо Капитолия. Ты знаешь его безразличие, ведь именно он превратил жизнь Пита в ад. Ты знаешь его садизм, ведь Сноу уничтожил гнездо Сойки-пересмешницы.

Я отворачиваюсь от зеркала и выхожу из душного купе вон. Мне кажется, я в действительности схожу с ума. Я забываюсь, не помня, когда реальность теряет свою тонкую и очерченную грань, превращаясь в одни лишь мечты и вымышленный мир, в котором все потерянные и загубленные мною люди вновь рядом…

Возле меня тут же возникает светловолосая девица. По-моему, единственная из всего персонала экспресса, кто не лишен здесь человеческой улыбки и языка.

Она интересуется моим самочувствием, предупреждает о вынужденной остановке поезда на дозаправку, предлагает крепкий кофе. Никогда не любила этого напитка, но улыбка девушки заставляет меня почувствовать укол совести, и я позволяю ей позаботиться об этом. Она скрывается в конце коридора, и я остаюсь одна.

Чувства не успевают поглотить меня – вокруг становится темно и тихо. Тоннель. Еще одна преграда меж Дистриктами. Трудно сказать, какой это на этот раз: вокруг разместился хребет Скалистых гор, мы словно по тонкой борозде пересекаем горную расщелину. Пейзаж за окном однообразен: скалы, горы, витиеватые тропинки, ведущие к их подножию. Проезжая несколько километров всего за пару минут, я замечаю будто «встроенный» в массивную груду камня город. Он выглядит намного основательнее, чем мой Дистрикт. И даже находясь на его окраинах, я замечаю обустроенные госпитали и дома, как мне показалось, государственных лиц Панема.

Подъезжая к станции, я замечаю подергивающиеся голограммные таблоиды: «Добро пожаловать в Дистрикт-2».

Все становится ясным. И богато обустроенные дома, и роскошные приветственные рекламные вышки, и шикарный, отделанный по столичным меркам вокзал. Вспоминаются дни Тура победителей. Уже тогда я замечала присутствие Капитолия в каждом приближенном к нему Дистрикту. Во втором и первом это ощущалось особенно. Возможно, от того, что только Второй Дистрикт не принял сторону сопротивления в Тёмные времена, поддерживая в войне столицу Панема.

Я ощущаю противоречивые чувства, находясь в этом месте. Возможно, именно здесь правление Альмы Койн ненавидят больше всего, но ведь не она развязала восстание? Не она убила Сноу? Дрожь проходит по телу, когда я вспоминаю о том страшном и вздернутом пеленой воспоминаний дне казни бывшего Президента Панема.

Рядом со мной вновь появляется светловолосая проводница, когда поезд полностью останавливается.

– Не желаете подышать свежим воздухом?

Я согласно киваю, и она провожает меня на перрон.

Вокзал широкой полосой тянется вглубь очередной скалы, и мне уже докучают эти горные виды, навевая тягостные воспоминания о своих родных, пропитанных счастливыми днями лесах.

На улице я не замечаю ни одной живой души, и, кажется, Дистрикт-2 еще спит. Стрелки круглых, обрамленных каймой подсветки часов клонятся к половине пятого утра. Достаточно раннее время для близлежащего к столице Дистрикта и абсолютно нормальное для такого, как, например, Двенадцатый.

Проводница еще немного стоит рядом со мной, но вскоре, жалуясь на холод, скрывается в вагоне, сообщая о том, что поезд тронется ровно через двадцать пять минут. Этим незначительным жестом она напоминает мне Эффи Бряк. Жизнерадостную, простодушную и незацикленную на таких мелочах, как жизни людей, женщину, которая по счастливым обстоятельствам стала моей сопровождающей. Возможно, будь Сноу жив, а Голодные Игры имели бы свое место в прежнем мире Панема, Эффи стала бы знаменитостью, ведь именно ее трибуты дважды возвращались с арены живыми.

Но теперь это - очередной порыв мысли. Эффи, моя маленькая, хрупкая, но бойкая Эффи теперь в казематах, где делит пайку вместе с моей командой подготовки, отвечая за поступки, которых они не совершали. Я одергиваю себя и нервно тереблю локон своих спутанных волос.

Только сейчас обращаю внимание, как легко и несуразно одета: ситцевые штаны и безрукавка под стать им. Небогато для символа восстания, но я и не старалась выделять свою роль, которую сыграла в революции.

Неожиданно я замечаю направляющегося к кассам парня. Ему не больше двадцати лет, в темных волосах играет ветер, на лице — неподвижная маска безразличия. Стоит предположить, что он одних из разнорабочих в шахтах, которые расположены в хребте гор. Он движется вразвалку, не обращая ни на поезд, ни на меня никакого внимания. Мне кажется, я видела его где-то… Нет. Не он. Не сейчас.

Я пытаюсь не смотреть на незнакомца, но он сам оборачивается в мою сторону. Все мои страхи отлегают от сердца: нет, этот парень - не Гейл Хоторн. Не мой бывший лучший друг, который разделял со мной добычу, радости, горечи и потери. Потери? Как я могу употреблять слово «потеря», говоря о нем?

Гейл. Я не могу по нему не скучать. Он – все, что осталось от меня прошлой, от меня, не искореженной силами Капитолия, но разве между нами что-то осталось? Дружба растворилась в ненависти к нему, которая стала первой эмоцией после того, как я поняла, чьи бомбы были сброшены на беззащитных детей. Они стали «живым щитом» Президентского Дворца.

Дрожь проходит сквозь пальцы, поднимаясь по плечам и останавливаясь у самого сердца. Я чувствую, как волна воспоминаний накрывает меня прежде, чем отчаяние пытается вскрикнуть свое слабое «Нет!». Я закрываю глаза и переживаю все заново.

…Малыши и подростки. Рядом ни единого взрослого, который мог бы ответить за содеянное. Дети в самом центре баррикады, которую сотворили жители Капитолия у стен Президентского палаца. Многие из них плачут, другие зовут на помощь, но я знаю: их не услышат. Их около сотни – и каждый испытывает страх и непонимание от того, что происходит вокруг.

Я устремляюсь к фонарному столбу; цепляюсь за веревку, привязанную к нему, и поднимаюсь над толпой. Мятежники. Они оттесняют миротворцев к самому подножию стен дворца, овладевая Капитолием квартал за кварталом. Я знаю цену завоеваний каждого пройденного шага на пути к сердцу Панема – на пути, который кроваво-красным маревом пророчит свободу.

Но я не успеваю об этом подумать. Над головой появляется планолет с эмблемой столицы и из него сыплются десятки серебристых парашютов…

– Я не полагал, что победители такие разговорчивые, – говорит некто.

Я открываю глаза и замечаю перед собой того самого «псевдо-Гейла». Сперва я впадаю в ступор, пытаясь понять, кому же было адресовано его колкое замечание. Потом, включаясь в реальность, я осознаю, что эти слова брошены в мою сторону.

– Могу полагать, это психологическая травма, – заключает он.

– Нет, я просто… – запинаясь, начинаю я.

– Молчи, а то я подумаю, что на экране Огненная Китнисс выглядит куда более эффектно, – он протягивает мне ладонь. – Элмер Хейс – Дистрикт-2. Напомни мне ту бурду, которую говорили после этой фразы. Что-то вроде неудач, которые должны следовать за нами по пятам…

– И пусть удача всегда будет на вашей стороне, – улыбаясь, говорю я.

– Странно, но именно после этих слов нам не везло больше всего.

Я мысленно соглашаюсь с ним, ведь обычно ее произносили или на Жатвах, или во время Парада Трибутов, или когда в очередной раз выжившие слышали издевательский голос Распорядителя Игр на арене.

Интересно, говоря о «нас», он имел в виду оставшихся победителей или абсолютно всех жителей Панема?

– Я рад нашей встрече, Огненная Китнисс. Многие в моем дистрикте отдали бы целую жизнь за то, чтобы побывать на моем месте. Вы направляетесь в Капитолий?

– Да. На открытие Игр.

Он улыбается, но улыбка эта кажется мне безнадежной.

– И где же твой бессменный «женишок»? – нагло интересуется Элмер.

– У нас… кризис отношений, – вскользь отвечаю я.

– Сомневаетесь, стоит ли заводить ребенка?

«Сомневаемся, стоит ли убивать Альму Койн», – думается мне, но вслух я, конечно, этого не произношу.

– Ну, и как тебе Дистрикт-2? Сильно изменился после «тура»?

Я понимаю, что он имеет в виду. Восстание и последующие бои против Капитолия – жила, которая снабжала их дистрикт самым необходимым и таким недостижимым для моего собственного дома. Даже Элмер после месяца пережитых ужасов выглядит куда лучше любого жителя Двенадцатого: на лице ни единого следа серых пятен, оставшихся от голодных времен, ни ожогов от кровопролитных и смертоносных боев, разбросанных по всему телу, ни тени озлобления или боли на инфантильной маске безразличия.

Он замечает, с каким интересом я разглядываю его, и тут же ретируется:

– Не думай, пташка, Второй не остался в стороне на этот раз.

«На этот раз». Логично предположить, что он стал одним из повстанцев. Мятежником, который рвался высвободиться из цепких лап Сноу. Но кто сказал, что Элмер - не один из его приверженцев, консерваторов, которые только приветствовали Президента с его неограниченной и деспотичной властью?

– Я мало помню дни тех поездок, – вру я.

– Ты была знакома с Катоном и Миртой? – неожиданно спрашивает Элмер. – Понимаю, была, и осознаю, что особой радости от встречи с ними ты не испытывала, но я их знал…

– Мирта пыталась перерезать мне глотку, а Катон едва не убил Пита – разве ты не смотрел Игры?

Он рассеянно качает головой.

– Миротворцам смотреть Игры необязательно.

Вот оно что. Элмер Хейс был в ряду миротворцев, но почему-то избежал гнева нового правителя… Это странно и невероятно в одно и то же время. Разве Койн не преследовала людей, подобных ему, и не карала их, словно они были преступниками и во времена Сноу имели право голоса?

– Тогда тебе повезло, – отрезаю я.

– Нет, Китнисс. Все, что ты здесь видишь, – фантик, красочная обертка и не более. То, что происходит внутри Дистриктов, внутри каждого города, намного ужасней, чем ты можешь себе представить. Панем раскололся на одержимых и удерживающих. Как бы вторые не старались отрезвить первых, недовольные найдутся всегда…

– У Койн достаточно власти, чтобы это предотвратить, – отвечаю я.

И от этих слов становится горько, будто бы только что я предала свою свободу.

– Но достаточно ли у нее власти, чтобы усыпить нашу веру, Китнисс? Веру в то, что жизнь без Игр возможна?

– Я верю в это, Элмер. И всегда буду верить.

Я ответила честно, без зазрения совести. То, что осталось от меня прежней, – моя вера. Вера в то, что я выберусь с арены и выживу ради Прим; в то, что смогу вытащить оттуда Пита; смогу доказать Сноу свою любовь и преданность моему мальчику с хлебом; выживу после Квартальной Бойни; свергну Сноу и спасу из его паучьих лап Пита, чего бы мне это ни стоило; верну Дистрикту-12 его прежний «живой» вид; переживу смерти всех моих близких и постараюсь жить ради них…

Возможно, мой новый знакомый находит в моем взгляде нечто вроде решимости и отчаянности. Нечто, что заставляет его сказать следующие слова:

– Я часто задумывался: почему именно ты символ восстания? Почему не та же Мирта? Почему не Цеп или Катон? Почему не Марвел? Или малышка из Одиннадцатого?

Меня вновь пробирает дрожь.

– Рута.

– Почему не они все? – не унимается он. – Но однажды я просто понял, что никто другой этого и не смог бы сделать. Сломился или упал бы на полдороге, зализывая гниющие раны. Потерял бы чувство собственного достоинства, вымаливая и требуя у людей понимания и жалости. Не смог бы остановить кровопролитные бои и, движимый ненавистью, превратил бы Панем в настоящий ад. Я не верил твоим агитроликам, Китнисс. Ни одному из них, если быть честным. Все это казалось мне слишком явным позерством перед камерой. Но казнь Сноу полностью изменила мое мнение о тебе.

Он замолкает и смотрит на состав, который издает протяжный гудок. Я пытаюсь не вспоминать о том дне, который Элмер так старательно пытается воспроизвести. Все эти травмы и страхи, завладевшие мной, реагируют на мои воспоминания, словно мотыльки, летящие на свет: стремительно и быстро, это своеобразный маяк для ужасов, которые заполняют меня, едва лишь я сливаюсь с воспоминаниями.

– Я верю в то, что ты еще полетаешь, Сойка-пересмешница…

Он возвращается к кассе, так и не попрощавшись. Из поезда показывается недовольное лицо проводницы. Она сообщает, что экспресс отходит через несколько минут, и я, не задумываясь, впрыгиваю в вагон.

Я оборачиваюсь и замечаю просветлевшее, но все еще угрюмое лицо Элмера. Он подносит три пальца левой руки к губам и медленно, будто опасаясь, что его заметят, протягивает их в сторону удаляющегося поезда.

«Я ставлю на тебя, Огненная Китнисс», – проносится до боли знакомая и выцветшая фраза, которую, будь он рядом, Элмер Хейс сказал бы наверняка.

_____________________________________

У нас у всех сегодня небольшое событие. Ровно месяц назад на свет появился этот фанфик, который долгие недели зарождался в моих мыслях.

В честь этого столь длинная и довольно содержательная прода. Я хотела воссоединить в ней практически все детали, которые были опущены до этого момента. Китнисс медленно, но верно приходит в себя. Потому и начинает “думать”, вспоминать, ощущать.

К моему сожалению, эта глава последняя на этой, а возможно, и на будущей неделе.

Приятного всем прочтения:)

========== Глава 13 : Капитолий ==========

За окном вновь замелькали безрадостные виды удаляющегося Дистрикта-2. Я долго не могла поверить в то, что еще десять минут назад, на перроне, общалась с незнакомым мне человеком, который успел поддержать меня, уверить в том, что я действительно сильный человек, а заодно подарить на прощание «обещание» того, что он во время очередной революции встанет на мою сторону. Традиционный знак Дистрикта-12: три сомкнутых пальца, возведенные к небу, – еще один жест, который сверг Сноу и привел весь Панем к восстаниям.

Свобода стала одержимостью, а не необходимостью, и теперь, кроме собственной выгоды, люди нуждались еще и в зрелищности Игр. Я закрываю лицо руками. Сколько их там будет? Созданий, которые наверняка и знать не знали о том, какими жестокими могут стать мятежники. Очевидно, много, раз Койн так трепетно подходит к грядущим Играм.

Но продолжить свою мысль я не успеваю. По гладкой поверхности алюминиевой двери проходит стук. Предельно осторожный, а в чем-то и боязливый. Мои худшие опасения подтвердились.

– Войдите.

Из-за двери показывается вычурно-бледное лицо худощавой девушки, которой, на мой взгляд, было столько же, сколько и Вении, разве что ее волосы не того приятного лазурного оттенка, и пряди ее не торчат острыми клочьями. Хотя о чем это я – Капитолий уже не тот, Китнисс, забудь об их необыкновенной, странноватой и непосредственной моде.

– Мисс Эвердин? – жалобным звонким голоском начинает она. – Можно…

– Конечно, – отвечаю я, пока девушка не стала заплетаться в своих коротких фразах.

Поведение с моим нынешним стилистом Этаном было неблагородным с одной стороны и абсолютно заслуженным - с другой. Но с девушкой мне отчего-то хотелось быть вежливой и учтивой.

Когда она заходит внутрь, я чуть не ахаю от удивления. Несмотря на всю мою нездоровую худобу, она кажется мне в два или три раза тоньше меня самой. Девушка утыкается взглядом в пол и с испугом теребит сумку, в которой наверняка лежало целое множество «подготовительных» лосьонов, депиляторов, пинцетов, кисточек и косметики. Я недовольно вздыхаю: этого ведь не избежать? От этого ведь не спрятаться?

Недовольный вздох девушка принимает на свой счет и потому начинает быстро тараторить:

– Я всего лишь займусь вашими ногтями, прической и макияжем. Вскоре подойдет Этан и принесет подготовленную им одежду…

– Как тебя зовут?

– Фелиция, мисс Эвердин, – тоненьким голосом продолжает она.

– Просто Китнисс, – как можно более улыбчиво отвечаю я.

Фелиция раскрепощается, но ведет себя так, словно в каждую минуту я могу сорваться и наброситься на неё. Хотя, в принципе, я такого поведения и ожидала. Она осторожно раскладывает содержимое дорожной сумки на стол – я была права. В основном это знакомые мне щипцы и пинцеты, но вот баночки, упаковки и этикетки абсолютно другие и мало напоминают мне о тех, которые использовала моя группа подготовки. Никаких ярких красок, кричащих цветов фуксии, улыбающихся лиц красоток: все подчеркнуто вычурно и минималистично.

– Эти крема из Капитолия?

Девушка, сперва испугавшись моего голоса, роняет несколько баночек на пол. За громким ахом следует нервный всхлип моего нового косметолога. Я нахожусь быстро: помогаю девушке убрать раздробленные и уцелевшие склянки.

– Да, – отвечает она. – Не похоже, правда?

Я утвердительно киваю головой.

– Это нововведения президента Койн. Все цвета, кроме бежевых, серых, бордовых и черных запрещены в Капитолии. Кроме того, теперь в столице объявлен комендантский час, незаконное распитие алкоголя карается законом, а о татуировках и красивых волосах можно забыть…

Я замечаю, как девушка начинает расцветать, и болтает, как бы болтали Вения, Флавий и Октавия. Мои домашние любимцы с трепетными порхающими пальчиками… Она рассказывает о новых постулатах в законах столицы. О неоднократных бунтах оставшихся капитолийских беженцев и о последующем их заключении. О невероятно строгом отношении Правительства к заключенным или отстраненных должностных лиц, которые были во времена Сноу.

Отец Фелиции, по счастливому стечению обстоятельств, был одним из Распорядителей Игр, потому до конца Суда над беженцами оставался под следствием и являлся заключенным капитолийских казематов. Это спасло жизнь Фелиции и ее сестры: вместо того, чтобы стать одними из претендентов на участие в 76-х Голодных Играх, они были зарегистрированы как новая команда подготовки Огненной Китнисс.

На языке вертится единственный интересующий меня вопрос, который терзал мою душу с того самого момента, как Этан сообщил о том, что моя прежняя команда была расформирована.

В тот момент, когда щадящая расческа в руках Фелиции приводит мои волосы в порядок, я не удерживаюсь и выдаю:

– Ты знаешь, что стало с моей прошлой командой подготовки?

Щетка в руках девушки замирает. Я, кажется, слышу ее сбивчивое дыхание: ей страшно. И я чувствую, как страх подбирается и ко мне. Я боюсь вновь услышать эти ужасающие слова. Вновь ощутить весь тот страх, всю ту боль. Вновь почувствовать, как из горла рвется крик одичалого зверя. Вновь возненавидеть Койн – то, чего она сама так ждала…

– Китнисс, их больше нет…

Я закрываю глаза и чувствую, как глубоко внутри меня просыпается отчаяние. Нет. Чуть позже я дам волю чувствам. Чуть позже, когда окажусь среди знакомых стен Тренировочного Центра. Когда сполна смогу ощутить ностальгию и тоску по прежним и таким далеким временам.

Пропускаю сквозь легкие воздух, дабы не дать стоявшему поперек горла кому вырваться на волю дикими криками и преждевременными рыданиями. Стараюсь вспомнить: каково это, считать до десяти.

Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне 18 лет. Мой родной дом – Дистрикт-12. Моя любимая команда подготовки, Вения, Флавий и Октавия, мертвы, и это - еще одна скоропостижная потеря, которую мне придется пережить. Придется забыть мягкое и ласковое касание их нежных пальчиков; беспристрастный и такой по-детски непринужденный лепет; чарующие движения, которые из обычной девчонки из Дистрикта-12 сотворили Огненную Китнисс – символ всеобщего объединения; забыть их искренние пролитые слезы, которые заставили щемить сердце тоской и печалью перед Квартальной Бойней…

Меня зовут Китнисс Эвердин, и я… больше так не могу…

***

– Вы невероятны, Китнисс! – восклицает мой «блудный» стилист Этан.

Он в очередной раз одергивает слегка помявшийся на мне костюм. Я тут же отмечаю, что его движения скорее нетерпеливы, чем заботливы. Он сияет точно так же, как и остальная часть команды подготовки: Фелиция и ее еще более молчаливая и бледная сестра Далия. На лицах написано радостно-восторженное выражение людей, которые горды проделанной работой.

Они все делают вид, будто не знают о том, что, не обдумав, ляпнула Фелиция. А я прилагаю все усилия, чтобы поддерживать эту легенду, и поэтому, когда меня подводят к огромному зеркалу, я стараюсь улыбаться во все тридцать два отбеленных зуба. Как бы прекрасно не поработали стилисты, я не могу быть настолько же ошарашенной от их работы, как прежде…

Все изменилось в моем «огненном» стиле. Я похожа на обычную капитолийскую даму, которая теперь выглядит намного строже и скромней. Темно-бордовый, практически бурый пиджак, штаны с выпирающей стрелкой под стать ему и простые, малоудобные туфли. Как странно, но я даже скучала по этому дикому чувству неудобства. Я так привыкла к своим перевоплощениям, что теперь, смотря на подобранные волосы и мизерный макияж, чувствую себя даже некомфортно.

Во всем этом стиле читался дух Койн. И если Сноу ассоциировался с его «безжизненным» цветником роз, то она – запах ненавистных мне с детства бордовых, кроваво-алых астр. Беспрецедентно, но эти цветы вызывали во мне отвращение.

Я улыбаюсь своим нелепым мыслям еще шире. Мне все равно, о чем думать, лишь бы не об образе сладкоголосой Вении, полнощекой Октавии и обычно хмуром, но таком заботливом Флавия. Нельзя. Китнисс, табу – вспомни это слово и вновь запиши у себя на лбу.

– Это, конечно, очень мало похоже на прекрасные эскизы, которые готовил для тебя Цинна, – виновато говорит Далия, видя перемены в моем лице. – Но это - все, на что мы способны, не выходя за капитолийские рамки.

– О, нет. Вы сделали из меня прежнюю красавицу…

– Ты мало похожа на Огненную Китнисс, но…

Она замолкает и отходит к заваленному приборами столу. Я недоумеваю – неужели это не все? По-моему, добавь сюда еще слегка косметики или аксессуаров, и по нынешним капитолийским меркам я буду выглядеть развратно. Она возвращается, и я замечаю некоторый блеск в ее руках.

Она подходит ко мне вплотную и цепляет на отворот воротника мою брошь. Брошь Сойки-пересмешницы. Нет сомнений – это моя неподдельная брошь, которую когда-то подарила мне Мадж. И я уже слышу ее голос…

…– Взять с собой на арену разрешается только одну вещь из своего дистрикта. Что-то, напоминающее о доме. Ты не могла бы надеть вот это?

Она протягивает ту самую брошку, что украшала сегодня ее платье. Я рассматриваю на ней летящую птицу с зажатой в клюве стрелой. Мадж плачет, а я все еще храбрюсь и отчаянно делаю вид, что со мной все в порядке.

– Твою брошь?

– Пусть она охраняет тебя, Китнисс. Обещаешь, что не снимешь ее на арене?

– Обещаю, Мадж…

– Я думаю, это твой оберег, Китнисс, – заворожено шепчет Фелиция.

Своими хрупкими пальчиками она проводит по исцарапанной, но все такой же яркой и переливающейся в лучах солнца поверхности безделушки. Я слежу за ее движениями и неожиданно думаю о том, как мы похожи с брошью: искалеченные, покрытые сетью трещин и царапин, которые никогда не затянутся, но все же не потерявшие собственного сияния.

– Спасибо, Фелиция. Спасибо вам всем, – тихо говорю я.

Неожиданно за моей спиной смыкается кольцо двух пар тоненьких, исхудавших рук. Сестренки не смогли сдержать нежных чувств, которые проснулись в них за столь короткий срок. Я в действительности не понимала, почему произвожу на людей такое впечатление, о котором когда-то говорил Пит. Они верят в меня. Они верят мне. Они верят в то, что делаю я сама.

И это еще один повод, чтобы доказать Койн, что я чего-то стою.

Я чувствую, как поезд медленно, но верно замедляет ход. Фелиция и Далия отпускают меня. На лице последней я замечаю слезы. Обе девушки похожи друг на друга как две капли воды и если бы не одно явное отличие, я бы ни за что не отличила бы их.

Лазурно-небесные стальные глаза выдавали спокойный и ровный, а в чем-то даже холодный характер старшей из сестер – Фелиции. А вот янтарно-карие глаза, принадлежавшие Далии, говорили о теплом и еще беззаботном характере младшей сестры. Они - словно я и…

Прим. Ведь Фелиция наверняка опекает свою маленькую сестренку, ласково называя только ее особой кличкой. Хотя разница в возрасте у них далеко не такая, какой она была у меня с утенком, она наверняка чувствует себя ответственной за все, что бы ни случилось с Далией. Они повзрослели позже, чем пришлось взрослеть мне и Прим. Но для них этот период стал неожиданным, словно снег на голову, тогда как я была готова к этому с самого рождения.

– Китнисс, обещай быть собой, – напоследок говорит Этан, стоявший все это время в стороне. – Тебе ничего не нужно делать – ты уже покорила их.

Моя новая команда подготовки остается в купе, когда поезд, наконец, подъезжает к центральному вокзалу Капитолия. Мы еще увидимся в Тренировочном Центре, на подготовке ко дню Жатвы, во время Парада Трибутов, но отчего-то это гложет мое сердце. Возможно, потому, что каждую проделанную работу мне есть с чем сравнить.

По коридору из стороны в сторону мечется персонал. Видимо, Капитолийский прием - один из самых ярких и запоминающихся событий грядущего года. Сквозь толпу я замечаю проталкивающегося ментора с бутылкой в руках. Его тут же останавливает упитанная женщина, пытаясь растолковать то, что выносить алкоголь из помещения экспресса строго воспрещается, но когда это останавливало Хеймитча?

Неожиданно я вижу Пита, который, обогнув ментора, идет ко мне навстречу. Мой напарник выглядит выспавшимся и посвежевшим, будто не он сам бодрствовал до утра. Костюм на нем сидит более престижно, чем на мне, наверное, потому, что Питу всегда шли строгие вещи. Несколько пуговиц выглядывающей рубашки расстегнуты, и это придает его образу еще больший… Шарм? Ты опять забываешься, Китнисс.

Я выдавливаю приветственную улыбку, но, наверное, это выглядит ужасно, потому что Пит тут же хмурится.

– Привет, – непринужденно говорю я.

– Привет. Хорошо выглядишь.

– Спасибо.

Обмениваться дежурными фразами вошло мне в привычку, и я уже не расстраиваюсь. Но что-то все же не так. Взгляд небесных глаз обеспокоен, и, возможно, причиной его волнения являюсь я.

– Все в порядке?

– Вне всяких сомнений, – вру я.

– Китнисс, я знаю, тебе неприятна вся эта показуха, но постарайся… перетерпеть.

Показуха? О чем это он?

– Все будет хорошо, я обещаю, что на этот раз все будет более сдержанно…

Сдержанность, показуха? Ну конечно, несчастные влюбленные из Дистрикта-12… Мое сердце зажимают в тисках, и я чувствую, как притупившаяся боль ударяет по мне с новой силой. Он сочувствует мне так же, как и себе самому. Это фарс, и он остается фарсом даже теперь, когда закончились восстания, даже теперь, когда Койн стала президентом, даже теперь, когда все его чувства ко мне остыли…

– Хорошо.

– Вместе? – протягивая ко мне ладонь, спрашивает Пит.

И я не задумываюсь, потому что знаю, что ответить:

– Вместе.

***

Вспышки камер, кажется, ослепили меня в то мгновение, когда я ступила на мощеную землю Капитолия. Все вокруг замерло и сосредоточилось на нас. Каждая мелочь, которую едва успевали ухватить репортеры, сопровождалась очередным щелканьем камер. Все внимание в основном было приковано к переплетению наших рук – уже приевшейся традиции «Несчастных влюбленных из Дистрикта-12».

Из толпы доносятся вопросы, признания и просто оголтелые крики. С обеих сторон нас обступают люди в формах миротворцев. Медленно, пошагово мы продвигаемся к машине, которая доставит нас в Тренировочный Центр. Многие журналисты пытаются прорваться сквозь кольцо наших сопровождающих, но их быстро усмиряют, заставляя вернуться на прежнее место.

Удивительно только то, что я не замечаю ярких, небрежных, прежде кислотных цветов, в которые были окрашены наряды капитолийцев. Капитолийцев больше нет. Макияж у журналистов либо отсутствует вообще, либо кажется едва заметным и натуральным. Никаких вызывающих оттенков, вырезов и покроя: строгость, вычурность и опрятность – новые слова, внесенные в моду столицы.

Я замечаю машину с затемненными стеклами, которая, по-видимому, отводилась для элиты, прибывшей в город. И насколько я удивляюсь, когда понимаю, что «элита» - это мы сами.

Что ж, это не самое худшее, что мне доводилось видеть. Всю дорогу до Тренировочного Центра мы проводим в полной тишине, которая разбавляется лишь цоканьем бутылки о стеклянную поверхность бокала. Хеймитч не смог простить полноватой проводнице разлуки с его неповторимым детищем и наверстывал упущенное за счет разнообразия автомобильного бара.

Пит не отрывается от видов за окном. Будто бы там - решение всех наших проблем. Я же стараюсь не заговорить с ним и не ляпнуть очередную дежурную глупость. Так даже лучше: по пути к машине он не убирал от меня своих теплых рук, поддерживал, будто эти движениями говоря мне: «Эй, Китнисс, нам доводилось переживать и не такое». Возможно, именно это и позволило мне не упасть в грязь лицом, а продолжать одаривать журналистов и прессу слабой полуулыбкой.

Я следую его примеру и заглядываюсь на «обновленную столицу». Нет. Здесь не осталось ни единой схожести с цветущим, облагороженным Капитолием, который, хоть и нес смерть, выглядел величаво. Где-то я еще вижу «кусочки войны» в виде разрушенных или опаленных кварталов, которые мы пересекали. Нас явно везли не тем маршрутом, что обычно. Мы петляли между районами, которые находились в аварийном или разрушенном состоянии. Я чувствую, как тошнота подкатывает к горлу, – кварталы, которые полны чужой смерти.

Наконец, я замечаю знакомый Тренировочный Центр. Поближе вжимаюсь в сиденье и стараюсь перевести дыханье.

Нечего бояться, Китнисс. На этот раз это – не место твоей смерти.

Как жаль, что я ошибалась…

========== Глава 14 : Эффи ==========

(Прим. автора. Глава писалась под песню

Florence + the Machine – Over the Love)

Когда двери лифта Тренировочного Центра закрываются за нами, я,

наконец, могу спокойно вздохнуть: нет ни глазеющих на нас зрителей, ни вспышек фотокамер, ни бесконечных вопросов о наших фальсифицированных

отношениях с Питом. Видимо, верующие в нашу искреннюю и чистую любовь

еще не перевелись на этом свете, к несчастью для нас обоих.

Было бы легче, если бы слух о том, что Пит Мелларк – несчастный,

обреченный на муки безответной любви влюбленный, силами Капитолия был

отдан воздействию охмора. Но как Койн могла не позаботиться о том, чтобы слух остался слухом?

– О, нет, – неожиданно скривился ментор. – Только не это…

– Что не так? – спрашивает Пит.

– Эти чертовы духи! Я узнаю их везде, где бы ни ступила нога этой

расфуфыренной парикоголовой дамочки!

– Эффи…– тихо шепчу я.

Её не отобрали у меня. Не искалечили. Не убили. Не забрали. Почему же я не чувствую горьковатого запаха ее духов, от которых скривился старый

ментор? Возможно, Хеймитч –прохвост, но уследить за мимикой его лица довольно просто: он рад. Несмотря на то, что он пьян, недоволен и ворчит, как старый дед, он рад, и рад настолько, что улыбается одними

уголками губ.

В глазах Хеймитча, помимо вздернутой пленки опьянения, плещется огонек

надежды. Он удивлен не меньше меня – мало похоже на то, что Президент одарила нас поблажкой, предоставив нашей сопровождающей право на жизнь.

Лифт останавливается, и сердце замирает, когда двери, наконец,

разъезжаются в стороны. Вот он – этаж, отведенный Двенадцатому Дистрикту во времена 74-х и 75-х Голодных Игр. В последний раз я была здесь около полугода тому назад, а все остается прежним, будто бы это было только

вчера. Те же тона, нынче запрещенные в Капитолии, та же обстановка, считающаяся теперь вызывающей, тот же дух, напоминающий мне о потерях и

адской боли тех времен.

Но во всем этом, словно на пепелище, теплится луч надежды: сгоревшая дотла земля покрывается слоем пепла, под которым надежно спрятаны новые «проростки» жизни. Наверное, все это написано на моем лице, потому что Пит, обернувшись ко мне, одаривает меня одной из своих обнадеживающих

улыбок.

Он тоже об этом думает – мы ведь на одной волне.

Неожиданно я замечаю движение со стороны царственно обустроенного

стеклянного зала. Навстречу нам выходит пепельноволосая, практически седая женщина. На лице, кроме скорби и ужаса, написано еще и деланно-улыбчивое выражение лица. В худощавых, изможденных руках она

держит тонкий, наверняка бесценный в столице планшет. Ее глаза понуро глядят из-под редеющих полуопущенных ресниц; щеки впали, а цвет кожи

напоминает цвет мелованной бумаги. Лицо покрылось сетью четких морщин.

Взгляд из оживленно-радостного стал бегающим и затравленным. За те несколько месяцев, что мы не виделись, она постарела на все десять лет.

– Эффи…

Нет сил сдерживать подкатившие к глазам слезы. Койн не давала нам шанса – она в очередной раз доказывала силу своей власти. Я безмолвно слежу за тем, как к женщине, будто не веря своим глазам, подходит Хеймитч. Он

что-то шепчет и говорит ей, но я едва ли могу разобрать слова

ошарашенного ментора. Возможно, увидев теперешнее выражение его лица, тут же обессилено упала бы на пол, устеленный мягким снежным ковром.

Наша сопровождающая только упирается против действий Хеймитча: отталкивает его, говорит нечто нечленораздельное. Мой напарник остается в стороне с таким же каменным и остолбенелым выражением лица. Вот только

трепет и удивление ему удается скрыть намного лучше, чем мне самой – он был готов к такому, он знал, на что способна Альма Койн.

– Я ваша сопровождающая. Мне не позволено общаться с вами в подобном тоне. Прошу Вас, отпустите меня, – слышу я дрожащий голос Эффи Бряк.

– Черт тебя дери, Эффи! Кто посмел сделать с тобой такое? Отвечай же! – взревел Хеймитч.

Его опьянение исчезает и на место ему приходит животный всепоглощающий страх. Если бы я могла сказать, что видела ментора в таком состоянии прежде; если бы я только могла поверить в то, что это - напускной беспочвенный страх; если бы я только могла оградить их всех от боли…

Цинна. Финник. Прим. Вения. Флавий. Октавия. А теперь еще и Эффи – моя бойкая Эффи – теперь лишенная всех эмоций кроме одной: страха. Я чувствую соленый привкус несдержанных слез на дрожащих губах.

Им все мало. Чтобы не случилось: отныне Сойке не взлететь – не

радоваться дуновению ветра под маховыми перьями, не чувствовать

упругость крыльев, не знать этого пьянящего слова «свобода». Ведь у них есть рычаги, и мне достаточно оглядеться, чтобы увидеть их: Пит,

Хеймитч, Эффи. Да, даже обезумевшая Бряк навсегда останется в моем сердце, и я стану защищать ее так же, как Гейла, маму и одинокую Энни.

Все кончено, Китнисс. Их осталось мало, но они есть – те, кто все так же дороги твоему сердцу. Те, кто исполняют в игре Президента роль нитей, которые, оторвавшись от тела вместе с волокнами веревок, обрывают кусочки тебя самой.

– Я ваша сопровождающая. Мне не позволено отвечать на подобные вопросы. Прошу Вас, не нужно…

– Кто сделал это с тобой? – членораздельно повторяет ментор.

– Хеймитч, – резко обрывает Пит.

Он в одно мгновение возникает рядом с ними, ласково берет всхлипывающую

Эффи под руки и уводит с моих глаз долой. Я слышу его успокаивающие

речи и ощущаю, как уверенность возвращается ко мне: Эффи в надежных руках. Хеймитч остается на месте, разглядывая блестящий пол; отражение блекнет, когда со стола слетает бокал с неопределенной жидкостью и с

надрывным звоном разбивается о серебристую поверхность. Я вижу, как он стискивает челюсть так, что слышен хруст зубов. Когда же ужас отступает, Хеймитч оказывается рядом с баром, который, противореча всем

капитолийским нововведениям, полон разнообразной выпивкой под завязку.

Откупоривая очередную бутыль с «лекарством от всех проблем», он салютует мне и презрительно выдает:

– Добро пожаловать, солнышко. Чувствуй себя как дома.

Ментор уходит, оставляя после себя только слабый запах перегара.

Возможно, я слишком привыкла к нему, чтобы теперь различать горьковатый запах среди давящего на грудь кислорода Капитолия.

Медленно. Шаг за шагом продвигаюсь в сторону своей «бывшей комнаты». Я

чувствую себя, словно после первой Жатвы: дезориентированной, убитой, выпитой до последней капли. С силой толкаю возникшую стеклянную дверь.

Вот она. Комната, в которой начиналась история Сойки-пересмешницы. Комната, в которой я была заключена. Комната, которая теперь казалась мне такой знакомой и такой чужой, как и все теперь в Капитолии. Все то же самое и в то же время иное: до боли отчужденное, будто это все - еще

один кошмар, вернувшийся ко мне из глубин моих воспоминаний об Играх.

С трудом впускаю в легкие ненужный воздух и чувствую, как ноги сами опускают меня на мягкую перину кровати. Мягко – значит, уютно, уютно – значит, комфортно, комфортно – значит, безопасно. Но меня не покидало ощущение, что все это лишь для того, чтобы я поверила этому, доверилась

чувству безопасности. На охоте все звери чувствуют себя свободными,

полными жизни, а в результате их тельца нанизываются на острые

наконечники стрел…

Наконец. Я чувствую ее. В каждом нерве. Она поднимается от сердца, там, где, должно быть, расположена душа. По костям, будто с хрустом ломая их; по венам, ускоряя поток несущейся крови; по телу, пробиваясь дрожью к каждой клетке моего бесполезного туловища.

Она, прежде отступавшая и копившаяся до нужного момента, обрушилась на меня разом. Я не была готова принять ее, чтобы, сжав зубы, перетерпеть

эти сотрясающие тело конвульсии. Но теперь мне уже не страшно – мне

кажется, так люди принимают смерть. Они ощущают себя в полной

безопасности и меланхолии – ведь уже не важно, куда ты попадешь и как хорошо там будет. Ведь ты, так или иначе, умрешь.

Боль. Все, что я слышу – мои собственные сдавленные крики. Все, что я вижу – плывущие перед глазами образы комнаты. Все, что я чувствую – боль. Меня никто не услышит; ощущение дежа вю вдруг красной тряпкой маячит в голове, отвлекая от агонии.

Всего неделю назад я верила в то, что меня найдут мертвой на пороге

собственного дома. Еще раньше я надеялась на то, что умру от голода,

не желая больше принимать бой, на который меня вынуждал мой собственный организм : сражаться – значит, жить, а я не желаю этого. Смерть обходит меня стороной, словно по приказу Сноу и Койн. Они хотят видеть, как я мучаюсь, видя смерть каждого, кто когда-либо был дорог мне.

Но сначала я убью её. Уничтожу. Сантиметр за сантиметром лишу ее тело жизни. Она поплатится за жизнь каждого.

Все, что теперь владеет мной, – жажда мести и ненависть. Я словно

подкошенная, хватаясь за прикроватное «произведение искусства» с таким

прозаичным названием – тумбочка, поднимаюсь на ноги. Уверенность

заглушает боль, но едва ли это поможет мне, и я смогу добраться до

Президентского дворца раньше того, как меня свяжут подоспевшие санитары.

Разум перестал откликаться на мои слабые, но отрезвляющие доводы: я

медленно схожу с ума.

Еще один шаг – нет. Я с грохотом падаю на пол, устеленный таким же

мягким, но уже ярко-оранжевым ковром. Это проклятые ватные ноги. Из горла вырывается сдавленный, похожий на рык раненного зверя крик.

Словно выбираясь из мертвой хватки ковра, я опрокидываю капитолийское «произведение искусства». Вместе с ней на пол падает ваза, усыпая пол

тысячей мелких осколков.

Упираясь руками о настил, встаю. Что-то пульсирующее болезненно ноет в ладонях. Обезумевшие глаза замечают на ковре кровь. Руки превратились в кровавое месиво, но я не замечаю этого. Еще раз я не позволю себе упасть: одержимая идеей мести, я бреду к двери, держась за увешанные картинами стены. И что бы сказали художники, узнай они, как я поступаю с их творчеством?

Я безумна. Я слышу свой собственных смех и в то же время чувствую соленые капли, стекающие к губам. Ненависть. К каждому художнику, к каждому предмету интерьера, к этим широким окнам, выходящим на центральную площадь, к этим коврам, к этой жизни. Ненависть к самому Капитолию.

Они отобрали у меня право на жизнь. Право на жизнь Прим. Право на

счастье у Финника. На мирную старость у Мэгз. На достойную службу у Боггса. На достижения в науке у Вайресс. На беззаботную надежду у моих домашних любимцев. На создание семьи у Цинны. Их смерть легла на их плечи. Наша боль – их вина.

Я чувствую, как пальцы цепляются за безмятежно висевшие картины, с

хрустом и треском ломая и опрокидывая их на пол. Вижу, как экран телевизора со взвизгивающим звоном трескается точно посередине. Декоративный фонтан, который бежал по стеклянному покрытию, разбивается

вдребезги вслед за ним.

Будь у меня топор, я бы управилась быстрее, и теперь я даже завидую

Джоанне, которая всюду таскала его с собой. Но в то же время я понимаю,

зачем она делала это – так быстрее расправиться с тем, что тебе так

ненавистно.

Крик. Я вновь почувствовала пульсацию в руках, но теперь разжимать и сжимать пальцы мне намного сложнее, чем прежде. Моя пытка становится невыносимой. Я похожа на загнанного зверя, но бегу я не от убийц, а от себя самой. Койн – она далеко, а я здесь. Управиться с собой куда проще.

За разнесенным шкафом следуют полки. И мне даже жаль, что в Капитолии абсолютно все делается из звенящего стекла – слишком больно и тяжело терпеть эти колющие раны и порезы. Кровь стекает по плечам – еще одно

ранение. Может, стоит считать их?

Я опускаюсь на пол и замечаю, что в комнате не осталось ни одного

«живого» предмета. Все перевернуто вверх дном, искалечено и изранено.

Это то, что творится у меня внутри. Пускай Койн устроит в этой комнате

день открытых дверей – вроде музея свободного посещения. «Здесь провела последние дни своей жизни символ восстания и девушка, давшая надежду, – Сойка-пересмешница». Все будут знать, что я - сумасшедшая девушка, выжившая из ума психопатка, сделавшая себе карьеру на одной только броши.

– Господи, Китнисс…

Я слышу чужие голоса. Это страшно, но уже не странно. Желудок скрутило втугой узел, я ведь потеряла слишком много крови. И откуда ей взяться в

моем организме в таком количестве? Я смотрю на свои худые ноги, которые прикрывались одними порванными штанами бордового костюма. Это сложно назвать штанами – лоскутки, вот это слово.

– Китнисс! Ты слышишь меня?

Зачем мне слышать тебя? Кем бы ты ни был, ты всего лишь плод моего

нездорового воображения.

– Тик-так, тик-так, – шепчу я.

Я не узнаю собственного голоса. Он - словно наждачная бумага, и я

улыбаюсь этим мыслям. Сумасшедшая, как Энни или Вайресс. Но разве это

важно?

Ничто теперь не важно. Не поднимая головы, заношу над рукой кусок

стекла. Вспоминаю, как сама едва не прикончила таким Пита. Пит. Как мне будет тебя не хватать там… Там, где мой утенок. Я буду скучать по тебе, а ведь ты так и не узнал о моих истинных чувствах. Мне грустно и в то же время - легко.

Рука не дрогнула, и я с умиротворением закрываю глаза.

Начало конца. Моего конца.

…что-то пошло не так? В чернеющей пелене забытия я вижу испуганное,

затравленное, но знакомое лицо…

– Пит?

========== Глава 15 : «Эффект Китнисс» ==========

Все происходит быстрее, чем я того ожидала. Мертвым кольцом пальцев он обхватывает мое запястье так, что я не могу пошевелить рукой. Чувствую, как конечность начинает неметь, в слабой попытке одергиваю руку – бесполезно. Поднять глаза и уверить своего напарника в том, что со мной все в полном порядке, выше моих сил. Но я даже благодарна ему: покалывающая боль, которая пульсирует в руке, отрезвляет.

И я чувствую злость, которая закипает внутри. Злость на саму себя, за слабость собственного характера, за беспочвенную истерику, которая походила на сумасшествие, за весь этот погром, который я устроила в своей комнате. Это дежавю: все это я переживала в день казни Сноу. В день Осознания Своих Потерь. Но разве Прим хотела бы этого? Разве ей не больно видеть теперь все это? Смотреть на то, как ее старшая сестра, которую она ставила себе в пример, медленно сходит с ума?

Я смотрю на Пита. Непроницаемое, безжизненное выражение лица задело меня больше, чем если бы он набросился на меня с поучительными моралями. Он молчит, молчу и я. О чем нам говорить? Разве все не было высказано еще в поезде? Рука начинает покрываться сетью фиолетовых прожилок: я ее практически не чувствую. Наконец, железная хватка Пита ослабевает, и, тяжело вздохнув, он поднимается на ноги. Это движение заставляет подняться и меня, но получается это крайне неуклюже – ватные ноги противятся мне.

– Ты можешь идти?

Я односложно киваю головой. Но когда чувствую судорогу, расходящуюся от бедра к колену, отрицательно мотаю ею из стороны в сторону.

Пит оглядывается на меня и внимательно осматривает мои ноги. От этого мое лицо заливается краской и мне кажется, будто я пьяна. Он оскаливается, и, отвернувшись, помогает добраться до ванной. Я слабо соображаю, зачем он делает это, но когда напарник усаживает меня на край ванной кабинки, сквозь лоскуты багровой ткани еще недавно строгого костюма я замечаю изрезанные, кровоточащие раны. Адреналин отступил – я чувствую боль. Она начинается от шеи и тянется по всему телу легкими, а в некоторых местах и надрывными, одиночными пульсирующими или многочисленными покалываниями. Словно я – одна сплошная натянутая струна, и любое мало-мальски ощутимое движение отзывается во мне судорогами и нестерпимыми муками.

Я не вижу лица Пита, но думаю, он чувствует приблизительно то же, что и я, когда мне довелось видеть его гниющую ногу на арене 74-х Игр. Состояние страха перекликалось тогда с отвращением, но меня мало заботили мои собственные чувства; я не думала о себе, ведь счет жизни моего напарника шел на минуты.

– Ужасно, да? – спрашиваю я, и слежу за реакцией своего напарника.

Он вскидывает на меня беглый взгляд и слабо улыбается. Видимо, понял, что я просто издеваюсь над ним, подражая разговору из прошлого. Так было с Финником, так стало с Питом и так будет всегда. Мое прошлое слишком глубоко засело внутри меня, становясь чуть более, чем просто частью моей жизни. Мое прошлое – есть я настоящая.

– Не особенно, – Пит открывает воду и регулирует потоки горячей и холодной воды. – Тебе нужно к врачу.

– Чтобы слух о том, что Сойка-пересмешница выжила из ума, потряс весь Панем?

Он ничего не отвечает, продолжая разглядывать мои израненные конечности. Ему слишком тяжело: переродок, хоть и присмиревший, все еще находился внутри него, а значит, такой расклад был зверю только на руку. Пит последний раз оглядывает мои ладони и ноги, и, тяжело вздохнув, добавляет:

– Попытайся раздеться так, чтобы не повредить раны еще больше.

Раздеться? Тепло расходится по всему телу, и я понимаю, что начинаю безвозвратно краснеть. Стараюсь не смотреть на Пита, пока он выходит из ванной, разглядывая исхудавшие и израненные пальцы рук.

– Прикроешься полотенцем и постучишься, как будешь готова. Иначе мне не обработать раны. И, пожалуйста, – он тут же становится серьезным, – не делай больше глупостей.

Пит выходит, прикрывая за собой дверь. Последняя фраза окончательно вернула меня к реальности. Злость обуревает меня, и я понимаю, какой была дурой, когда разгромила свою ни в чем неповинную комнату. Ведь Койн жаждала подобной реакции: кто из повстанцев поверит обезумевшей от горя девушке? Кто поверит в искренность ее помыслов и чувств? С помутневшим рассудком я бы сделалась слишком легкой мишенью для Койн; а значит, эта победа была бы одержана Президентом без боя.

Штаны еще не прилипли к коже, а благодаря Питу, который вовремя успел смочить самые кровоточащие раны, соскальзывают с меня быстрее, чем я думала. Ноги выглядят действительно ужасно; я не замечаю ни одного живого или не исполосованного порезами клочка кожи. Она все такая же беззащитная, нежная, восстановленная заботливыми руками врачей Капитолия. Где-то заметны расходящиеся швы ткани; где-то я чувствовала присутствие инородных тел, которые мешали мне нормально двигаться, отдаваясь страшной болью на каждое мое ничтожное движение; где-то запекшаяся кровь стягивала ткань и вызывала неприятный зуд.

Мое тело стало неуклюжим за эти несколько месяцев, которые я провела наедине со своими убитыми чувствами, потому, наверное, болевой порог вырос во множество раз. Хватаюсь за полотенце и накидываю на себя, оставляя оголенными лишь искромсанные ноги. Тут же замечаю на снежном покрое полотенца красные пятна. Разве кровь могла так быстро проступить?

Нет. Это ладони. Руки. Даже плечи. Все истерзано ранами. Как я могла не замечать этой жуткой боли, которую чувствовала сейчас? Возможно, потому, что душевная боль превосходила боль физическую, застилая рассудок одной лишь ненавистью.

Коротко стучу в дверь и тут же возвращаюсь на прежнее место. Стыд - теперь единственное чувство, на которое я была способна.

– Китнисс? – окликает меня Пит.

В руках напарника я замечаю множество склянок, подобных тем, которые я видела в поезде. Мне становится тошно, а внутри все сворачивается в тугой узел.

Все происходит быстро – ему малоприятно подобное занятие. Пит обрабатывает раны спокойно и расчетливо, и по его непроницаемому выражению лица сложно что-либо сказать. Наверное, мне стоило возразить и отказаться от его помощи, но это я могла сделать лишь теперь, когда ко мне вернулся мой здравый смысл. И это стало бы неплохой идеей, не будь я так растеряна и неуклюжа. Изрезанными ладонями я бы только нанесла ногам еще больший ущерб.

– Почему ты не злишься на меня? – спрашиваю я.

– За что я должен злиться на тебя?

– За все это глупое поведение. За то, что я сдалась. За то, что устроила весь этот погром. Мне кажется, на какое-то мгновение я действительно сошла с ума…

Пит рассеянно качает головой, думая, наверное, о чем-то своем. Разговор не клеится, и затянувшаяся пауза кажется мне вынуждающей. Стыд отступает – в этом нет ничего предосудительного, ведь он просто помогает мне, а за это я должна быть благодарной.

– Спасибо… – тихо добавляю я.

– Ты действительно понятия не имеешь, какой эффект производишь на людей, Китнисс, – улыбаясь, отвечает Пит.

В который раз я не имею и малейшего понятия, о чем говорит мой напарник. Эффект, который я произвожу на людей? Затравленного животного, возможно? Искалеченной истерички? О чем бы ни говорил Пит, мне не понять этого.

– Только ты могла вселить в отчаявшихся людей надежду, и ты до сих пор думаешь, что это случайность? Нет никого, кто мог бы стать на твое место и пережить все это. Ты не сдалась, ты отчаялась, Китнисс.

– Разве у меня мало для этого поводов? – спрашиваю я.

– Все что нужно тебе - найти свою надежду и следовать ей до конца, – почти виновато говорит Пит.

И я понимаю, от чего – он был моей надеждой, моим поводом стремиться к жизни. Он - все, что осталось у меня после смерти Прим. И он подвел меня: Пит Мелларк лишился своих чувств, а значит, стал моим главным запретом – моим личным табу.

– Будь сильнее, чем ты есть на самом деле, – неожиданно говорит он. – Ведь это твои слова? Правда или ложь?!

В небесных глазах зарождается искра.

– Правда.

– Я был ребенком. Сбежал из дома и в лесу наткнулся на тебя? Правда или ложь?

– Правда.

– И ты…– он замолкает, и на лбу напарника появляются хмурые складки. – Ты спасла меня, Китнисс. Снова.

В этот раз он не задает лишних вопросов. Мы оба знаем, что это правда.

– Я слетел с обрыва. Едва не сломал себе шею. Ты оттащила меня к пруду. Что ты могла сделать в свои десять лет, чтобы вновь вернуть меня к жизни?

– Массаж сердца, – просто отвечаю я.

– Ты ко всему была готова даже в столь юном возрасте. Ты всегда была готова. Твой эффект – Эффект Китнисс – намного сильнее положения Сноу, власти Койн и страха перед смертью для многих людей. Ты не понимаешь этого, а я восхищаюсь твоим умением вести людей за собой. Моя болтовня не идет с ним ни в какое сравнение.

Смущение вновь теплым комком подкатывает к горлу, и я уже знаю, каким ярким алым цветом покрываются щеки. К моему несчастью, я замечаю замершую на моей лодыжке ладонь Пита. Чертова напускная серьезность спадает с моего лица: я ощущаю чувство мучительного голода. Все внутри напрягается настолько, что я чувствую удары собственного сердца в висках. И этот голод приносит боль: несравнимую ни с чем сладкую боль, которую мне уже доводилось чувствовать прежде. Я одергиваю себя и свои вспыхнувшие эмоции, но это тщетно, потому что лазурные глаза, прежде упорно избегавшие меня, теперь глядят на меня неотрывно. Он выжидает: возможно, того, что я обращусь в переродка, покрываясь жесткой шерстью зверя, и наброшусь на него самого, а возможно…

Возможно, он просит. Просит всего одно мгновение, о котором в последующем придется забыть. О мгновении, которое мы разделяли с Питом в пещере, на пляже, в подвале у Тигрис. Их было так мало: по-настоящему искренних, пробуждающих этот голод мгновений, что пальцев на одной руке станет достаточно, чтобы сосчитать их, но они были. И были самыми «стоящими».

Я чувствую, как он слабо проводит по моей искалеченной ноге пальцами, следя за своими собственными движениями. Он сочувствует мне – я знаю это, но только боль теперь не идет ни в какое сравнение с тем голодом, который вызывают его, казалось бы, обычные движения. Для него это всего лишь жалость, желание помочь, а для меня?

Для меня это чувство, разгорающееся, словно пламя, и несущее вместо разрушения желание, которое невозможно утолить. Для него это дружественный жест, и, возможно, лишь повод, чтобы напомнить мне о беженцах. Для меня - еще одно доказательство того, как зависима я от этого парня.

Дверь ванны с тихим скрипом открывается, и в проеме показывается Хеймитч. Сперва он был зол и разочарован, но потом на лице ментора появляется потрясение и шок. Слова наверняка слетели у него с языка, если вспомнить, какое количество алкоголя было сегодня выпито.

Единственным, кого эта ситуация ничуть не смутила, был Пит.

– У нас проблемы, Хеймитч, – поднимаясь, говорит он.

– Насколько… серьезные? – проглатывая очередную колкую фразу и едва не прыская от смеха, говорит он.

Как прекрасно, что к нему так быстро вернулось чувство юмора. Не будь Хеймитч Хеймитчем, я бы свернула ему шею. Стыд вновь пробрал меня до костей.

– Довольно-таки.

Пит отступает, и ментор, заметив мои «ранения», тут же стирает с лица ехидство и надменность.

– Как это случилось, солнышко?

– Не время и не место, – одергивает его Пит.

– К сожалению, ни первого, ни второго у нас больше нет, – отзывается ментор.

Я неотрывно слежу за изменениями в его поведении и понимаю, что Хеймитч ничуть не шутит.

– Звонили из приемной Президента.

Я стараюсь не дышать. Койн не стала ждать. Основной вопрос состоял лишь в том, какую пытку она придумала для нас на этот раз.

– Мне жаль, солнышко, правда, жаль…

Понимаю, что дела мои обстоят хуже некуда, и с шумом выдыхаю через нос, вслушиваясь в посвистывающие звуки.

– Интервью. С Цезарем Фликерменом.

========== Глава 16 : Сапфир ==========

Далия хлопочет вокруг меня с множеством расчесок и бесконечным количеством баночек, тогда как Фелиция с видом знатока покрывает мои ногти бледно-бирюзовым лаком, который они окрестили цветом циана. Мне кажется, эта работа приносит моей новой команде подготовки небывалую, позабытую в беззаботном прошлом радость, и поэтому все процедуры я сношу без особых возражений.

Когда Этан переступил порог гостиной, на его глазах выступили слезы, и мне казалось, что он был близок к истерике, заметив мое исчерченное порезами и многочисленными ранениями тело. Но как бы они не старались, многие раны так и оставались на самых «видных» местах. К концу моей «маскировки» Фелиция все же уверила, что они все равно скроются. Возможно, это была интрига, которая должна была разбавить мое подавленное настроение, но, как бы она не старалась, я не повелась на провокацию. Тональные крема накладывались слоем за слоем, и за отсутствием времени вся команда подготовки вздыхала по такому спасительному в данном случае солярию.

Моя роль в их общем празднестве была настолько ничтожна, что кроме как слабых кивков и признаков жизни от меня ничего и не требовалось.

К тому же их беззаботная болтовня – главное средство от излишней эмоциональности, которая сейчас была готова вот-вот выплеснуться на окружающих. Слишком много событий, словно связующие звенья, тянулись один за другим, не давая мне времени на отдых. Но теперь среди прочего ужаса и страха было нечто, что заставляло сердце трепетно сжиматься, пропуская удар за ударом. Мне казалось, об этих новых – позабытых старых – эмоциях, вследствие я должна была бы только догадываться, но это было не так.

Как бы я не уверяла себя в том, что это лишь отголоски воспоминаний, однажды я уже созналась в том, что люблю его, и пусть даже самой себе, но, как бы не сильна была Огненная Китнисс, порой даже мне не под силу сдержать этот ураган эмоций, который вызывал у меня Пит.

Переходя от ногтей к лицу, Фелиция строго поджала губы:

– Китнисс.

Я слабо улыбаюсь в ответ на ее требовательный тон. Она вела себя значительно раскованней, чем некогда в поезде. И это не могло не радовать меня: ловить девушку каждый раз, когда она плюхалась в обморок, со временем порядком надоело.

– Ты ведь ничего не ела с самого приезда?

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз принимала пищу, и в действительности это было больше суток назад. На это желудок отозвался пронзительным урчанием. Девушка недовольно покачала головой и скрылась в коридоре.

– Мне иногда кажется, что ты стала ей второй законной сестрой, – ревниво замечает Далия. – Ты настоящий пример для подражания, Китнисс. Она хочет стать похожей на тебя.

– Поверь мне, в этом нет ничего хорошего.

Она упрямо качает головой.

– Мы часто обсуждали Сойку-пересмешницу, наблюдая за тобой по телевизору. В агитроликах ты была неподражаема! Когда пела или вызывала Сноу на поединок. Когда заботилась о раненных или стреляла из лука.

Далия неуверенно оборачивается к беспокойному Этану и просит его выйти. Мой новый стилист практически не возмущается и молча выходит из помещения вслед за Фелицией. Я остаюсь довольной – еще одной примерки вместе со «слащавым фантиком» я не выдержу. Так Этана прозвали сестры, а мне эта кличка показалась только уместной.

С моих плеч падает махровый халат, и заботливые пальчики Далии тут же облачают меня в нечто такое же сизое, как и мои ногти. Я пытаюсь не смотреть на ее работу – не имеет значения, как прекрасно это платье, сарафан или костюм: это все не отражение меня самой; не мой собственный воинственный дух; не мой Цинна… Я набираю в грудь побольше воздуха, чтобы слезы, подступившие к глазам, не испортили работы Фелиции.

– Мы знали, что рано или поздно порядок сменится, Китнисс, – говорит Далия, перебирая в руках пуговицы. – Не потому, что Сноу был отвратным правителем, а потому, что весь Панем стал сплошной бойней. Людям нужна была искра, которая бы разожгла огонь, но кто знал, какова цена этого пламени?

– Если бы меня спросили, что бы я изменила в своей жизни, я бы все равно достала те ягоды. Все равно разрушила бы арену. Все равно была бы рядом с Дистриктами, когда они нуждались в своем символе. Единственное, что бы я изменила - избежала бы их смерти.

– Просто знай, что ты и теперь не одна, – добавляет Далия.

И я не знаю, что ей ответить. Может, она - именно тот человек, в котором я теперь нуждаюсь: моя надежда. Но я не имею права завязывать с ней дружбу и подвергать ее жизнь опасности, как бывало это с теми… С теми, кого уже нет рядом.

– Возможно, ты бы хотела посмотреть на себя?

Мне безразличен очередной капитолийский «шик» здешних мастеров, но работа этих сестер стоила одобрения, поэтому я неуверенно переминаюсь с ноги на ногу, пока она подкатывает ко мне большое зеркало.

– Нет, закрой глаза, – слышу я неразборчивый писк Фелиции.

– Я все равно не буду подглядывать, – отвечаю я.

– Пожалуйста, – девушка подходит к зеркалу и становится рядом с сестрой.

Что за игры в прятки? Меня порядком раздражает эта ни к чему не нужная скрытность. Они ждут от меня той реакции на которую я, в очередной раз, не способна. Наконец я послушно закрываю глаза, и чувствую, как две пары рук обхватывают меня за локти и подводят к зеркальной, серебрящейся поверхности. Я не подглядываю и всю эту затею считаю заранее глупой, но сестры, мне кажется, в восторге.

– Еще секунду, – отзывается Далия.

Через мгновение я ощущаю, как она поправляет и одергивает мое одеяние. Ладно, черт с ними – еще одна фальшивая улыбка не идет ни в какое сравнение с тем, как прекрасно я играла влюбленную дуру на протяжении долгих месяцев, проведенных в собственном Дистрикте.

Но все ли было игрой?

От этого вопроса хочется выть. Будто влияние охмора распространилось еще и на меня. Разве такое возможно, чтобы…

– Открывай глаза, Огненная Китнисс, – произносит Фелиция.

Я неохотно открываю глаза.

Мои чувства подобны тем, когда я увидела в зеркале вспыхивающее существо, которое было усыпано самоцветами таких же ярких и пылающих оттенков, как и разгорающийся огонь. Первая, непревзойденная работа Цинны сделала из Китнисс Эвердин настоящую Огненную девушку. Но теперь все было иначе: на плечах, словно крылья, покоится невесомая ткань, которая при малейшем движении россыпью лазурных самоцветов вспыхивала мириадами звезд. Они были правы: ни один порез, царапина или пустяковая ссадина не выглядывала из-под облачной ткани платья. Это был невесомый, воздушный и парящий шелк, под которым покоился витиеватый узор настоящего платья: его нельзя окрестить односложным цветом «циана». Этот цвет – вспыхивающие или отрешенные, полные ненависти или любви, уюта или безумия – цвет глаз Пита Мелларка…

Материал валится из рук, и я устало потягиваюсь на своем «рабочем месте», будто провела здесь не менее суток. На самом же деле стрелки часов едва доползли до восьми, а значит, не прошло и часа, как я уселась за очередной бестолково наброшенный мною же эскиз. Цинна, заметив мою усталость, лукаво улыбается:

– Неужели закончила?

– Мне кажется, я плохой дизайнер, – честно сознаюсь я.

– Ты отличная охотница, кормилица семьи, победительница 74-х Голодных Игр, а иголка и нитка тебе не подчиняются – что ж, вполне объяснимо.

Я недовольно хмурюсь.

– Мои идеи невозможно перенести на бумагу. Их слишком много и одновременно ничтожно мало. То, что рисует мое воображение, никак не вяжется с тем, что в результате выходит из-под моих корявых рук.

– Мне это знакомо, Китнисс. – Стилист вновь ободряюще улыбается. – Чтобы «показать» себя на бумаге, нужно не думать о линиях и изгибах платья, нужно видеть его как целостное творение. Детали занимают воображение куда больше, чем поток не выплеснутой фантазии. Концентрируйся на цвете и образе – это главное.

– Мне всегда хотелось, – я запинаюсь, сомневаясь, стоит ли делиться с Цинной подобными идеями.

Он всегда знал, как ободрить и поддержать меня – у меня не должно быть сомнений по поводу таких мелочей. Набираю в грудь побольше воздуха, собираюсь с мыслями, и стараюсь не думать о том, что сейчас сорвется с моего языка:

– Мне всегда нравился цвет глаз Пита… Это не небесный, но и не лазурный цвет. Что-то среднее и в то же время металлическо-серое. Такое небо бывает только на рассвете: бледное, но уже наполненное солнечной теплотой; невесомое и такое готовое к жизни. Я практически уверена, что таких оттенков просто не существует, но ведь надежда умирает последней?

Цинна вслушивается в мои слова внимательно, без тени ехидства или насмешки, будто я говорила действительно нечто серьезное и безоговорочно важное. Когда я, наконец, опустошенно вздыхаю, он лишь добавляет:

– Ты права, Китнисс. Надежда умирает последней…

– Цинна.

Это не вопрос. Утверждение, которое не требовало последующего короткого кивка одной из сестер. Я уже не различаю их – и небесное существо, и зеркало, и образы сестер вместе с очертаниями комнаты плывут перед глазами.

Конечно, Цинна. Кто еще мог сделать подобную красоту, не добавляя в нее ничего вычурного или кричащего, следуя золотой непоколебимой середине? Кто еще мог оставить в обычном куске материала всю душу, переживания и отношение ко мне? Кто еще мог, следуя одним мечтательным словам, сотворить то, о чем я могла только мечтать?

Мне нельзя плакать, но я позволяю одной соленой капле скатиться к самому подбородку и так же бесшумно упасть на пол. Это дань памяти Цинне – моему непревзойденному стилисту.

Я слышу его, и он все так же упрямо твердит:

«Помни, девушка из огня, я и теперь готов на тебя поставить».

– Его ателье сгорело с большей частью эскизов и одежды во время осаждения Капитолия, – говорит Далия. – Кое-что удалось спасти, а кое-что навсегда теперь останется горсткой пепла…

Фелиция недовольно одергивает младшую сестру, заставляя ее замолчать. Девушки потупили взгляд и чувствуют себя крайне неуютно, заметив мой расстроенный и еще более убитый вид. Напрасно. Ведь я ничуть не злюсь на них.

– Спасибо, – тихо шепчу я. – Я бы сказала что-нибудь еще. Но у нас с ним была традиция: он – творит, а я – молча восхищаюсь…

В глазах на первый взгляд таких похожих сестер разгорается счастье. Они смогли восстановить платье, смогли преподнести его в том виде, в каком бы его преподнес Цинна. Наверняка в этом была и заслуга Этана, но я пока не готова благодарить «слащавого фантика».

– Я принесла тебе поесть, но не уверена, что теперь ты можешь смотреть на еду, – виновато говорит Фелиция. – Что еще мы можем сделать для тебя?

– Вы сделали то, чего никто не делал на этом свете. Вы вернули мне Цинну. Хотя бы на мгновение, хотя бы его часть…

К глазам вновь подступают слезы, но предостерегающий взгляд Далии напоминает о том, что косметика не вечна, и оборона от потока слез станет для нее летальным исходом.

– Мы должны что-нибудь сказать перед тем, как ты отправишься в Президентский Дворец…

– Напутствие или пожелание? – спрашивает Фелиция. – Чтобы тебе сказал Цинна?

– Что если бы у него была возможность, он бы поставил на меня…

– Мы, – уверено начинает Далия. – Мы ставим на тебя, Огненная Китнисс.

И что бы теперь не произошло во Дворце – я готова. Какой бы бой не объявила Койн – я приму его как должное. Если она считала, что это платье сделает меня слабой – она ошиблась. Я – девушка из огня, которую сотворил Цинна, и изменить это сможет только смерть.

***

Видимо, наше с Питом прибытие в столицу Панема до самого последнего момента держалось в строжайшем секрете, поскольку теперь все оставшиеся билборды Капитолия светились нашими фотографиями и короткими, но многообещающими видеозаписями, на которых в основном мелькали лишь одни поцелуи.

Желудок стянуло в тугой узел и меня стало подташнивать: весь вечер мы проведем вдвоем: прикасаясь друг другу, а возможно, - мысль об этом приводит меня в ужас – и целуясь. Представление будет разыграно на глазах миллионов зрителей, и все это лишь для того, чтобы после мы разошлись по своим комнатам, будто бы и не знали друг друга.

Теперь я знаю чувства Пита. И тошнота накатывает вдвойне, когда я понимаю, каково было моему напарнику. Он предполагал, что мое сердце отдано Гейлу, и знал, что моя жизнь станет похожа на запертую клетку, из которой мне, выйди я за него замуж, путь на свободу был заказан.

– Сегодня все будет иначе, – неожиданно говорит Пит.

Я отрываюсь от видов за окном автомобиля и удивленно вскидываю брови, стараясь выглядеть как можно непринужденней.

– О чем ты?

– Игра, – одними губами говорит он, – она станет другой.

– Пит, нет. Изменились мы, изменился Капитолий, а игра остается прежней.

– И для тебя это всегда оставалось просто игрой – правда или ложь?

Я отвожу взгляд от своего напарника и уставляюсь в окно, за которым любой рекламный щит пылает нашими фото.

– Посмотри на нас, – говорю я тихо, – разве кто-нибудь может поверить в то, что эти двое несчастны вместе?

– Я бы не поверил.

– И никто не верит. Это сказка – личный образ счастливой жизни для всего Панема, и кому какое дело до того, когда это было игрой, а когда настоящими чувствами?

На словах «настоящие чувства» я запинаюсь. Возможно, это слишком тяжело, чтобы признать: мне не хватает того самого «настоящего». Я не отличаю правды ото лжи, не вижу, когда обычное притворство становится искренностью, но признать этого я не могу.

– Постарайся… перетерпеть, – повторяется Пит.

– Я же хорошая актриса, – тихо отзываюсь я.

Звук скрипа автомобильных колес заглушает рев за окном. Тонированные стекла не позволяют «зрителям» нашарить в длинной веренице машин, подобных нашей, разглядеть лица несчастных влюбленных из Дистрикта-12. Позади нас едет Хеймитч, Эффи и моя команда подготовки. Новые стилисты Пита отказались выезжать «в свет». Мой напарник мало говорит о них: воспоминания о Порции гложут его не меньше, чем мои воспоминания о Цинне. Его новый наряд скрывает серый плащ: несмотря на раннюю осень, в Капитолии бушуют пробирающие до костей ветры. Меня же упрятали в теплое пальто цвета слоновой кости – на этом настояла Фелиция, и если сначала я грозно фырчала на нее, то теперь была даже благодарна. Погода в столице заметно испортилась, ведь кроме внешнего вида Капитолия, изменился и его «внутренний состав».

– Попробуем не разочаровать поклонников?

– Хеймитч надоумил? – узнавая речь своего бывшего ментора, спрашиваю я.

Пит не отвечает. Он первым покидает автомобиль для того, чтобы после галантно подать мне руку и помочь выбраться из него. Все продумано до мелочей – едва ли нам не писали для этого сценарий.

Толпа ликует, когда дверь с хлопком закрывается за моим напарником. Его любят, ведь на публике он чувствует себя раскрепощенно. А за что полюбили меня?

Эффект Китнисс…

Если я хочу нравиться людям, я просто становлюсь собой. Если мне хочется, чтобы люди верили в искренность моих чувств, я просто становлюсь собой. Все это просто, Китнисс. Арифметика проста и объяснима: будь собой, чтобы завоевать их сердца.

Дверь автомобиля открывается. Я поднимаю свои глаза вверх и стараюсь выдавить самую искреннюю улыбку, на которую только способна. Но, как оказалось, этого и не надо: тот, кто стоит передо мной, не мог быть тем отрешенным парнем, который еще несколько минут назад разделял мое одиночество в огромном салоне капитолийского автомобиля.

Его глаза: те самые глаза, наполненные любовью, счастьем и теплотой, которая обращена не к толпе, а ко мне одной. Пусть я эгоистка и собственница, но сейчас я отдамся на съедение переродков, лишь бы не отрываться от его глаз. Улыбка преображается на глазах; я осознаю это тогда, когда скулы сводит приятной болью, как напоминание о том, что я давно не пользовалась подобной мимикой.

Весь мир, все люди, все взгляды, обращенные к нам, – это все пустая мишура и второстепенность по сравнению с теми небесными глазами, которые в этот раз казались настоящими.

Люди встречают нас как героев. Крики сменяются овациями, вспышки фотокамер ослепляют глаза, и я радуюсь про себя, что к этому я уже привыкла. Я чувствую сплетение наших с Питом рук и понимаю, что это мой спасительный круг в обезумевшей массе визжащих капитолийцев. Сыплются вопросы, впереди мелькают репортеры и видеокамеры – нас обступают все те же белоснежные спины миротворцев, и мы проходим вовнутрь здания.

Я стараюсь не вспоминать о том, где нахожусь, до того момента, пока мы не останавливается у подножия лестницы. Миротворцы возвращаются на улицу, когда вслед за нами входят Эффи, Хеймитч и моя команда подготовки. Последние выглядят испуганно и затравлено: Президентский Дворец стал “местом Х” с момента восхода правления Альмы Койн.

– Давненько не виделись, ребятишки, – приветствует нас ментор. – Как вам «прием»?

– Надеюсь, это самая торжественная часть интервью? – оглядываясь на охранников, спрашиваю я. – Зачем эта официальность?

– Птичка, ты в своем уме? Официальность была на Играх, а это - торжественность, мать её…

Эффи едва ли не падает в обморок от брошенных в нашу сторону слов Хеймитча. Манеры, манеры и еще раз манеры – хотя бы в чем-то Эффи Бряк оставалась Эффи Бряк. Я слышу приближающиеся шаги и невольно отстраняюсь от Пита, чтобы обернуться. Ну конечно, Плутарх Хевенсби. Он выглядит куда более расковано, чем мы все вместе взятые: на сальных губах играет приветливо-оскальная улыбка. Я забываю обо всем на свете и отвечаю ему тем же грубым оскалом, который даже слепой не смог бы назвать улыбкой.

– Наконец-то вы добрались! – радостно объявляет он. – Все уже заждались, Китнисс. Неужто вы так долго выбирали платья?

Значит, он в курсе того, что сегодня на мне будет наряд Цинны. Ехидство и колкость этой фразы не укроется от моих ушей – злость закипает в жилах, но вместо грубого ответа я обольстительно улыбаюсь и выдаю:

– Мы никак не могли найти «сердцевину» моего образа, Плутарх, – сладко протягиваю я.

Я знаю, сколько удивленных глаз приковано ко мне на этот раз, но этой внутренней перепалки не понять никому, кроме нас с Плутархом. И я продолжаю разыгрывать спектакль, как по нотам.

– Неужели мы опоздали?

– О, нет. Мисс Мейсон… ее одеяние слегка не подходило к тематике нашего мероприятия, – запинаясь, отвечает Хевенсби, – но проблема решилась довольно быстро, Китнисс. И все же, что вы с твоей новой командой подготовки решили по поводу образа Сойки-пересмешницы?

Новой команды подготовки? Он знал. Он знал, что Койн сотворила с Венией, Флавием и Октавией! Он знал и делал акцент на этом, чтобы дать понять мне: шаг влево, шаг вправо - и я окажусь там, где и теперь гноятся их тела.

На этот раз ярость одерживает вверх, и только мягкое прикосновение ладони Пита к моему плечу позволяет мне рассудительно мыслить. Он словно спрашивает: все ли со мной в порядке, и короткий кивок подтверждает его опасения – эта дуэль не обычная неприязнь.

Только теперь я знаю, чем ответить. Пусть глупо и опрометчиво, пусть хвалено и бессмысленно, но все, что я могу – доказать ему свое место в игре Койн: я все еще символ восстания, и жизни Цинны и моих любимцев не отданы даром.

– Мне кажется, огонь вышел из моды, – спокойно говорю я.

Пальцы соскальзывают с перламутровых пуговиц пальто. Сзади тут же оказывается Фелиция, и когда с моих плеч соскальзывает тяжелая ткань пальто, я вижу, как сальная улыбка спадает с лица Хевенсби. Он ожидал всего – но не того, что он видит теперь. В ярком свете вычурных дворцовых ламп платье сияет, словно ограненный сапфир. И это сияние – это и есть я. Я подаюсь вперед, и платье, словно пух, вспархивает в ответ на мои движения. Мои руки покрыты мелкой россыпью сколов сияющего камня – и когда я слегка развожу их в стороны, «крылья», словно грозовые тучи, разлетаются в стороны.

Платье, словно хамелеон, теперь казалось иссиня-черным, в некоторых местах переходя в яркие оттенки темно-синего. Я вскидываю на министра свой лучезарный, полный лукавой доброты взгляд, и по-детски спрашиваю:

– Вам так не кажется, Плутарх?

Возможно, это было ребячеством, но в ответ - только сухое: «Пройдемте за мной».

Комнаты остались прежними. Мне кажется, даже дух остался прежним. Наполненный горечью, запахом неестественно приторных роз и крови. Я иду следом за Плутархом и стараюсь не оборачиваться на остальных: объясняться с ними сейчас было последним делом, которым мне бы хотелось заниматься.

Мы останавливаемся у широкой двери, которая была инкрустирована деревянной вырезкой: пузатые ангелы смотрели на прохожих пустыми глазницами, будто сочувствуя им – они не мертвы, не живы, а мы… Мы - словно эти ангелы, только, ко всему прочему, подталкиваемые рвением спасти и защитить тех, кто нам еще дорог.

Думая об этом, я вспоминаю слова Элмера Хейса: « Но достаточно ли у нее власти, чтобы усыпить нашу веру, Китнисс?».

========== Глава 17 : Интервью. ==========

Со сцены доносится очередной брошенный Джоанной колкий комментарий, и зрители сыплются со смеху, оценивая «юное дарование» по достоинству. Я в очередной раз одергиваю платье и тихо вздыхаю, дабы не привлечь внимания моей сопровождающей труппы.

Что ж, наверное, это вышло слишком плохо. Рядом со мной тут же возникают Далия и Фелиция. Сестры выглядят озабочено: их, пусть присвоенную, но работу впервые увидит добрая часть всего Панема. Будь я на их месте, и до того ватные ноги попросту подкосились бы, и Сойка неуклюже свалилась бы на пол. Хотя и мне есть на что жаловаться – я чувствую дрожь в коленях и понимаю, что больше пяти минут мне не выстоять.

Далия ободрительно улыбается, а Фелиция только хмурится и оценивающе обводит взглядом платье, видимо, “пробуя” его в сочетании с моим ошарашенно-перепуганным лицом. К счастью, Этан вновь отделился от общей группы, выдавая последние наставления моему напарнику. И это заслуживает еще один выдох облегчения: мне так и не пришлось объяснять Питу причину своего детского поведения у лестницы. Плутарх же покинул нас, едва мы переступили порог ограждающей комнаты, в которой мы находились. И чья эта была идея: запретить трибутам-победителям видеться до конца интервью? Неужто Койн постаралась и на этот раз?

– Китнисс, ты следующая, – шепчет Далия, согревая мои окостенелые руки.

– Попробуй улыбнуться? – просит Фелиция.

Я стараюсь выдавить слабую полуулыбку, но искаженные лица сестер в очередной раз доказывают – я ни на что не годна.

– Чуть менее широко, потому что иначе похоже, что у тебя несварение желудка.

Наверное, она пыталась пошутить. Выдаю очередную корявую гримасу и на этот раз получаю короткий кивок. Все не так плохо? Да нет же, все намного хуже, чем вы обе можете себе представить. От моего поведения зависит решение Койн, и при всем своем самообладании я обязана широко открывать рот, отвечать на ехидные вопросы, говорить об отношениях, которых нет. Еще немного, и меня стошнит от волнения.

Далия сжимает мою ладонь и вслед за Фелицией исчезает за дверью, ведущей в зал. Я остаюсь наедине с собой. Раньше я бы обрадовалась возможности побыть в одиночестве, теперь же это была адская мука. Несмотря на то, что за стеной грохотал смех и возгласы проводившегося там мероприятия, тишина сдавливает уши. Воздух вязок, и, кажется, практически не наполнен жизненно важным кислородом.

Те, кто помогали пережить эти семь кругов ада перед камерой, по тем или иным обстоятельствам покинули меня, а значит, искать заботливый взгляд в толпе незнакомых мне людей - не выход. Как бы дорог мне ни был Хеймитч, его извечная фраза: «Я не стану подтирать вам сопли» говорила сама за себя – мои проблемы не касались его души. Мол, разбирайся, «солнышко», сама, не маленькая уже.

Копируя ментора, я не замечаю, как на лице всплывает слабая улыбка, а все переживания отходят на второй план. Издевательство над Хеймитчем – вот мое спасение. Но оно так и не наступает…

Комнатку наполняет прохладный воздух. Я оборачиваюсь, и улыбку словно стирают с моих губ. Противоречивые чувства удивления, нежелания, горечи, страха сливаются в нечто серое и вязкое. Тошнота возвращается на свое прежнее место. Пит слабо улыбается – он никогда не боялся камер, но он тоже чем-то серьезно озабочен.

Ну конечно! Теперь за звание актера года выступает он, а не я. Возможно, он будет чувствовать тоже самое отвращение к этим жеманным, фальшивым поцелуям, что и я когда-то. Меня вновь передергивает: те ощущения не пожелать и врагу, а теперь я делю их вместе с человеком, который был мне дорог. В прошлом. Был дорог в прошлом.

Я окидываю взглядом его наряд. Сизый цвет, который теперь в освещении комнаты как нельзя кстати подходил к моему платью. С каких пор я вообще об этом задумываюсь? Даже не так: с каких пор меня не раздражает то, что нас одевают, как близнецов? Костюм блестел не так ярко, как ткань моего платья, но это был блеск, несравнимый ни с чем: умеренный, не обжигающий, словно огонь, а размеренный, согревающий. Это был отблеск его глаз, в которых некогда плясал этот огонек жизни. Он пропал вместе с тем, как из моей жизни забрали мальчика с хлебом…

Я узнаю каждый шов. Каждую деталь его одеяния. Точно так же, как узнавала в куске материала дух Цинны, я узнаю в накрахмаленном, поднятом воротнике, в стежках у стыков ткани дух Порции. Такой живой и безвозвратно утерянной.

– Это нечто волшебное, Китнисс.

– Их будто вернули, – шепчу я. – Разве такое возможно?

– Это Капитолий. Здесь всегда царило нечто «невозможное», – отвечает Пит.

Он садится на диван и разглядывает мое платье. Похоже, он тоже узнал «создателя». Улыбка, прежде слабая, вымученная, появившаяся больше для вежливости, превращается в ту, которая завораживала меня.

– И ты сегодня - что-то волшебное.

Вот опять. Чувствую слабость в ногах и понимаю, что к щекам приливает кровь. Неужели так сложно пропускать его слабые дружеские комплименты мимо ушей? Я вновь провожу по крою платья рукой, ощущая, как под ладошкой шершавыми бусинами проскальзывают «кусочки звезд».

– Мне порой его не хватает. Нет, знаешь, чертовски не хватает. После первой нашей встречи я сразу же поняла, что Цинна - не просто мой стилист. Он - друг, брат, товарищ; тот, кто из немногих забрался ко мне в душу; и только после этого - мой стилист…

Я закрываю глаза и сжимаю подол платья так, как будто это была его рука. Не знаю, возможно ли это, но я точно уверена в том, что Цинна почувствовал мое прикосновение. Он знает, что я помню о нем.

– Также было и с Порцией, – тихо говорит мой напарник. – Все, что связано с ней, охмор не тронул. Будто бы это то самое, к чему даже яду было не подобраться. Она верила в меня. Искренне и по-матерински. Тогда, на первых Играх, она заставила меня поверить в то, что я выберусь оттуда. Она верила в то, что я вытащу нас обоих.

– И ты вытащил.

– Я представлял себе это по-другому. Я думал, что на этом Игры закончатся, что за порогом меня ждет другая жизнь, что теперь я разделю ее с тобой…

Он замолкает. Поджимает губы, спокойно пожимает плечами, но, будто человек, ожидающий смерти, обреченно качает головой.

– Ничто не изменилось, Китнисс. Я долго не хотел этого признавать, пока не осознал, что впереди Квартальная Бойня, а значит, еще один рубеж, который мы должны преодолеть вдвоем. Начать бег вместе, чтобы потом кто-то пожертвовал собой ради другого. И этот кто-то – я.

– Это ребячество, мы могли снова вернуться с Арены.

– Ты настолько наивна, что можешь в это поверить? – грубо спрашивает Пит. – Разве Бойня была рассчитана на то, чтобы лишить Панем всех победителей? Искоренить нас? Пусть мы бы и выбрались иным способом, наши жизни с той Жатвы стали частью игры Капитолия. Сменилась власть – порядок остается тем же.

Я чувствую, как сердце глухо ударяется о ребра, пропуская удар. Мои собственные мысли. Он знает, что ничто не изменится, пока весь Панем не будет отдан в руки надежному правителю. Я стараюсь не смотреть в лазурные глаза, которые теперь полны боли и разочарования.

Он ненавидел меня за принятое в стенах этого дворца решение. Он мог простить Хеймитча, Джоанну или Энобарию, но не меня. Не Койн избирала путь новых Игр, не Койн соглашалась на изувеченье жизней тех, кто знал о крови лишь то, что она окрашена в алый цвет, не Койн, в конце концов, ослепленная ненавистью и болью потерь, отдала свой голос «за» 76-ые Голодные Игры. Самые «удачливые» Голодные Игры, которые можно было только придумать.

– Главная ирония в том, что Игры изменили нас, а меня, – он слабо улыбается, – больше всего. Я понятия не имею, кем был до воздействия охмора. Все эмоции, чувства или кадры воспоминаний – все это, будто чужие и невнятные мысли постороннего человека. Он мог пожертвовать ради тебя жизнью, Китнисс…

Пит делает паузу, и я стараюсь собрать всю силу воли в кулак. Я знаю, какие слова последуют за этим, и я не желаю в них верить. Не будь я такой «сильной», заткнула бы уши руками, не позволяя себе даже на секунду сомневаться в искренности чувств Пита. Но в то время, как я раздумываю об этом, его слова уже настигают мой истерзанный слух:

– А я не могу…

***

– Какой бы вопрос тебе не задал Фликермен, продолжай улыбаться и строить из себя влюбленную дуру. Хотя, нет. Никто не должен сомневаться в том, насколько хитра и умна Сойка-пересмешница. Знай, он будет затрагивать самые болезненные для тебя темы – этого требует весь Панем. Всем интересно копаться в чужом грязном белье.

Наставления Хеймитча я впитываю, как губка. Его советы всегда помогали и вытаскивали меня из самых сложных ситуаций, я доверяюсь ему и на этот раз. На сцене Цезарь уже обменивается с Джоанной прощальными словами, когда Хеймитч сжимает мое плечо и добавляет:

– Помни, кто ты есть, Сойка-пересмешница. Ты уже не затравленная девочка из Дистрикта-12, которую я встретил на первой Жатве. Поэтому – соответствуй.

Я ошарашено провожу взглядом улыбающегося ментора. И, только выходя на сцену, понимаю, что он не поделился ни одним советом с Питом, который на этот раз действительно играл.

Сцена Президентского Дворца намного меньше, чем на Круглой площади, но она отыгрывается тем, что все помещение забито под завязку. Я вижу стоящих людей где-то на последних рядах – все они пришли поверить в очередную ложь, которую мы преподносим всему Панему.

Я чувствую, как ладонь Пита крепко сжимает мою, но уверенности от этого не прибавляется. Наоборот. Теперь, когда я знала о его истинных чувствах по отношению ко мне, я готова отгрызть ее по локоть, лишь бы не прикасаться к нему, выслушивая очередное вранье. Цезарь обращается к нам, приветствует и подбадривает слегка загрустившую от однообразных пошловатых шуток Джоанны аудиторию. Я стараюсь понять – улыбаюсь я или нет? Но это плохая идея, все лицо словно залито гипсом: ни один нерв не шевельнулся на мой призыв.

Пит замечает перемены в моем лице и «заботливо» усаживает меня на белоснежный лоснистый диван. Присаживаясь рядом, он все так же не отпускает моей руки. Я вновь собираюсь с уже давно отошедшим духом и смотрю на своего напарника в упор.

Мне нужен был взгляд, который бы придавал мне уверенности? Лицо, которое бы стало для меня важнее всего этого фарса? Точка опоры, которая бы помогла мне не соскользнуть со своего пьедестала символа восстания? Пит.

Пит – вот же он. Я вижу в лазурных глазах неподдельное, незаменимое счастье, которое мог испытывать только он. Вижу прежнюю преобразившуюся детскую любовь, которую мог дарить только он. Вижу слабую перепуганную полуулыбку, которая ободряла меня. Я чувствую собственные губы. Ощущаю тяжесть своего тела. Я вернулась.

– Китнисс, ты пугаешь меня. С тобой все в порядке? – интересуется Цезарь, кладя на мою ледяную руку свою ладонь. – Неужели образ Огненной девушки ты решила сменить на Ледяной?

В этот раз его волосы покрыты блестящим перламутром. В своем костюме он, словно кусок серебра в свете софитов, кажется слитком неизведанного металла. Волосы, обычно завитые и стоящие на голове ведущего, словно дом, были прилизанны назад, и вместе с этим Цезарь Фликермен постарел на добрый десяток лет.

– Пора сменить пламя восстания на лед примирения, не находишь? – нараспев говорю я.

– И все же мы все привыкли к огнеопасному существу по имени Китнисс Эвердин, не правда ли?

Аудитория наполняется возгласами согласия – публика ликует. Я представления не имею о том, что удалось пережить Цезарю за время моего отсутствия в столице. Но главное то, что он не утерял себя – своей искры, которая зажигала других. И я переживаю чувство дежавю.

– Пит, а что ты скажешь насчет утраченной Огненной Китнисс? Разве тебе не хватает ее жаркого нрава?

Толпа откликается понятливым улюлюканьем. И о чем таком можно было думать? Было ощущение, что передо мной оставались прежние капитолийцы, лишенные теперь общепринятых манер.

Но я чувствую, как чья-то рука обвивает мою талию, и гневное напряжение сменяет смущение. Я соврала – я ужасная актриса. Будем ссылаться на то, что я просто отвыкла от камер. Дело ведь тут определенно не в чувствах…

– Мне кажется, она все еще с нами, – неотрывно глядя на меня, говорит Пит. – Никто не посмеет отобрать у меня Сойку-пересмешницу.

Бедные, несчастные зрители! Я чувствую, как сама начинаю верить в эту «сказку», придуманную для того, чтобы спасти наши жизни. Его глаза встречаются с моими, и, кроме как химией, это никак не назовешь.

Главное - не поцелуй, главное - не поцелуй.

– А как поживает Дистрикт-12 после восстания?

– Довольно неплохо, особенно после того, как в дистрикте по указу Президента была введена новая, а теперь уже лидирующая отрасль промышленности – фармацевтика. От лица всех жителей Двенадцатого мы благодарим её за такой глобальный шаг в развитии нашего дистрикта, – серьезно говорит Пит.

О чем это? Фармацевтика? За один месяц она развернула в нашем дистрикте такую огромную работу? Но почему тогда Сальная Сей ни разу не заикнулась об этом?

– А что ты скажешь по поводу этого, Китнисс? Теперь, когда война завершена, тебе придется найти себе новый род занятий, отличный от спасения всего Панема? – спрашивает Цезарь.

В толпе слышатся смешки. Я улыбаюсь слишком широко – мои скулы начинает хватать легкая судорога. Все эти разговоры противны мне, но я обязана помнить о беженцах.

– Я всегда была отличной охотницей, а теперь, когда ограждения не являются большой помехой, я вновь смогу заняться любимым делом.

– Миссис Эвердин не настаивает на том, чтобы дочь пошла по ее стопам? – не унимается телеведущий.

Ну конечно, настаивает, Цезарь. Я ведь виделась с ней буквально на днях. Мы обсуждали нововведения в дистрикте за чаем с мятой, восхваляя доброжелательные поступки Койн.

– Я думаю, мама поддержит любое мое решение, – мой голос дрогнул.

Цезарь уловил эти нотки в моей уверенной речи, и его лицо тут же наливается горечью утраты. Казалось, он знает о смерти все на свете, и я чувствую по отношению к этому капитолийцу безмерную жалость.

– Соболезную тебе и твоей семье, Китнисс. Утрата Прим - самая большая утрата для всего Панема. Надеюсь, эта рана с течением времени все же перестанет приносить тебе столько боли…

Я не верю своим ушам, но мне кажется, или в его словах нет и тени позерства? Мне кажется, или Цезарь Фликермен искренен со мной? Но уже поздно думать об этом. Эмоции и чувства, которые я задвинула в «долгий ящик», слетели с петель, и, чтобы не показать свои слезы всему Панему, я закусываю нижнюю губу до резкой боли, которая отрезвляет меня. И, пока я еще в состоянии говорить, произношу:

– Она не должна была умирать. Прим была для меня самой жизнью. И пусть виновных уже не наказать. Я знаю, что она бы не хотела, чтобы я поддавалась ненависти. Мы все ослеплены и движимы одной только ею. Но это - не искупление…

Я чувствую, как чувства превращаются в слова, которые я готова высказать всему Капитолию. Ради Прим, Цинны, Порции, Руты, Финника, Меггз, Боггса… Ради них всех. Ради новой жизни.

– Отбирать жизни – и чем мы лучше тех, кто отнял у нас родных? Мой отец однажды сказал мне: «Нельзя разделять мир на черное и белое». И он был прав. Ведь так или иначе они все отдали жизнь ради того, чтобы исправить ошибки прошлого. Кто давал нам право решать, кому жить, а кому отправляться на Арену? И вы готовы стать убийцами? Пусть даже будет один, едва живой победитель – исцелится только его тело. Душа останется с кошмарами, которые творятся среди того ада. Вы видели эту боль! Как я или Пит, Джоанна или Энобария, Вайресс или Бити, Рута или Цеп отдавали жизни ради зрителей, и вы готовы стать одними из них?

Я не слышу ни единого вздоха в забитом до отказа зале Президентского Дворца. Тысячи глаз, не отрываясь, смотрят на Сойку-пересмешницу и испытывают настолько различную гамму чувств, что смешайся она в одном человеке, бедняга сошел бы с ума: ненависть, горечь, обида, злость, радость, ликование, справедливость, гордость. Да, единицы горды тем, что их Сойка все еще с ними. Разъяренных и убитых взглядов намного больше – я не приняла их сторону, не разделила их боль, а значит, я - враг.

Цезарь непринужденно уводит тему разговора в другое русло, и создается впечатление, что все забыли о моей призывающей к справедливости речи. Но я знаю, что зрители помнят. И они вряд ли забудут. Для многих когда-то я стала лучом надежды посреди сгустка смерти и отчаянья. И теперь, когда пришло время расплаты, я иду на попятную.

Они помнят. И зал пустеет у меня на глазах. Когда интервью подходит к концу и Цезарь галантно целует мою руку, я слышу нервный оклик из толпы:

«Мы верили тебе, Сойка!»

Я оборачиваюсь на крик, хотя Пит изо всех сил старается увести меня за кулисы.

– А я верила в вас, – спокойно отвечаю я.

========== Глава 18 : Бити ==========

Бедная. Бедная моя Эффи. На глазах седовласой виднеются серебристые капли слез. Она мечется по комнате, хватаясь за завитые локоны уложенной прически, будто надеясь, что сможет вырвать волоски с корнем. На лице кроме ужаса и растерянности я не замечаю ни единой эмоции. Бедная. Бедная моя Эффи.

– Просто объясни, зачем ты это сделала? – говорит Хеймитч.

– Я нужна им, и ты знаешь это не хуже меня.

– В зале были не только лица из Правительства. Обычные люди, Китнисс, которые надеялись на то, что ты встанешь на их сторону.

– Сторону чего, Хеймитч? Сторону убийства? Или самосуда, который они устраивают? Тебе ли не знать, какой ценой достается победа в Играх. Тебе ли не знать, что переживут эти дети. Я приняла решение под давлением. Я была не готова к подобному!

– Но ты его, тем не менее, приняла! – резко отвечает он.

Я чувствую. Как обстановка между нами начинает накалятся. «Гримерная» сузилась до размеров подсобки. Воздух стал теплым, словно нагретый раскаленным пляжным солнцем. Я чувствую, что искать поддержки в лицах, которые окружали меня, бесполезно. Они не верят мне, они не верят в меня, они не верят в то, что я делаю. И где хваленый Эффект Китнисс, когда он так нужен?

Я замираю, по правую руку от меня становится Пит, все это время державшийся в стороне от нашей словесной перепалки.

После интервью он, в отличие от остальных, молчал. Только смотрел на меня немигающим взглядом. Он не пытался думать о последствиях моего поступка, он думал о причинах, которые меня к нему подтолкнули. Мне кажется, до сегодняшнего дня напарник не верил в то, что я смогу принять сторону беженцев, дабы изменить жизнь всего Панема в русло, которое не окрасится алым цветом крови. Пит сомневался во мне, ведь блеклые и навеянные охмором воспоминания все еще перебивали события его «прошлой» жизни.

Обрадовалась ли я, когда он стал на мою сторону? Испугалась или смутилась? Не знаю. Мне сложно говорить о чувствах, когда дело касается Пита Мелларка.

– Хеймитч, мы знали, что так будет, – наконец говорит он.

– И ты туда же, парень? Почему вы надеетесь на удачу, которая никогда не была на вашей стороне? Да вы себя видели? Затравленные, убитые, выгоревшие изнутри пешки, которыми вертят, как хотят. Несомненно, твою речь оценят по достоинству, Китнисс! – грозно выплевывает ментор.

– Она думает о беженцах так же, как и я.

– Думает о беженцах? Когда она думала о себе, Пит? С самых первых игр, а? Возможно, когда вытаскивала твою шкуру с арены? Или играла влюбленную, когда понимала, что иначе она не спасет свою семью? Нет, наверное, когда на Квартальной Бойне ей приходилось принимать ту мысль, что вернуть она может только тебя? В Тринадцатом, когда не отходила от твоей палаты, чтобы вместо дружеских объятий ты попытался ее задушить? Принимать переродка внутри тебя, чтобы каждый приступ приносил понимание того, что тот Пит Мелларк давно сдох на арене? Ты настолько слеп, чтобы…

– Заткнись.

Неестественно стальной голос наполняют комнатку до краев. Мне становится трудно дышать. Это Пит. Его новый приступ. И что Хеймитч только думал о себе, говоря весь этот…

Не могу. Слышать подобное из уст ментора – это предательство с его стороны. Пускай это был всего лишь порыв, минутная слабость под давлением злобы, но он не мог, просто не имел права говорить подобного. Я слышу хруст зубов. Я наблюдаю за происходящем в комнате со стороны, будто я не участник, а только зритель.

В моей голове перемешиваются все события, произошедшие за последние несколько недель – я забываюсь. И когда, наконец, могу видеть, я прихожу в недоумение.

Усталая Эффи, озлобленный Хеймитч, уверенный Пит, сжавшиеся, словно комочек, Далия и Фелиция, угрюмый Этан. Они все – все до единого – непонимающе, затравленно и обескуражено смотрят… на меня. Наждачный голос, хруст челюсти – это была я.

Я чувствую, как зла на Хеймитча. Как зла на каждого, кто теперь знал о моих препятствиях и истинных трудностях. И это чувство - не буря и не шквал, не заползающая и отогревающаяся под сердцем змейка, это высвобождение. Жирная точка на всех моих эмоциях. Я чувствую, как капля за каплей мое сознание заполняет злость. Ее слишком много – я напоминаю себе чашу, переполненную вязкой, отвратно пахнущей жижей. Чашей, которая полна до краев.

Воздух со свистом проходит сквозь ноздри. Я то, что не убило меня тогда в пекарне. Это – переродок. Мне кажется, еще мгновение, и я покроюсь шерстью, коренные зубы сменятся клыками и вгрызутся в теплую и мясистую плоть.

– Китнисс.

Слишком слабый зов. Я не откликнусь на него.

– Есть, что добавить? – говорю я.

Говорю? Скорее отчеканиваю, бросаю или выплевываю в лицо остолбенелому ментору. Он качает головой. Все ясно – он-то выпустил пар. Слабо скалюсь ему в ответ и, вставая, говорю:

– Славно.

Одно слово, а сколько цинизма было вложено в эти шесть букв. Впереди меня ждал целый вечер, подготовленный новыми Распорядителями Игр. Жест благодарности оставшимся победителям. Самым стойким и отважным. Самым живучим тварям.

Словно этот вечер вернет нам утерянное. Словно этот вечер принесет каждому из нас радость. Словно этот вечер не живое напоминание того, что мы все – ходячие мертвецы.

«Выгоревшие изнутри пешки»..

***

Сад переполнен людьми, но здесь я могу дышать спокойнее, чем в гримерной. Но это ненадолго. Несколько шагов - и я ощущаю запах тысячи и одной «фальшивой» розы. Прекрасную «поляну» Сноу пожалели. Оставили потехи ради. Эта потеха отзывается во мне рвотными позывами, которые я, кстати, с трудом сдерживаю.

Мне улыбаются. Приветливо здороваются, а иногда, что особенно вводило в оцепенение, расцеловывают в обе щеки. Я стараюсь отвечать тем же, но вряд ли мои улыбки походят на искренние. Все помнили мои слова – все знают, что теперь я враг под номером один. Вроде того, каким для всех ранее являлся Сноу. Вот это действительно – ирония.

Столы сервированы намного скромнее, чем прежде. Они не пухнут от разнообразия блюд; вся еда однообразна, но её много, остальное же мало волнует неприхотливых гостей.

Главная моя цель: Джоанна, Бити или, на самый крайний случай, Энобария. Её из списка «выживших» мне хочется видеть меньше всего. По року случая я замечаю ее рядом с полноватым холеным мужчиной с лоснящимися прилизанными волосами. Я мысленно сочувствую ей – она, как и Джо, остаются главным товаром на бирже Сексуального труда Панема.

Меня избавили от этой участи: я, несмотря на свое бедственное положение, без пяти минут замужем, а значит, слишком сокровенный и недосягаемый подарок для людей с толстым кошельком.

В очередной раз улыбаюсь незнакомой и подчеркнуто сдержанной даме с ярко-бордовыми губами. Она отзывается обо мне как о «самом самоотверженном подростке всего Панема», сочувствует моей утрате, хвалит платье. По ее мнению, оно слишком вычурно для подобного вечера, и моему стилисту стоило бы придержать коней. На этом ее назидательная речь заканчивается, и она переключается на кого-то другого. Во время: я готова вцепиться в её черные, как смоль, волосы.

Выпить. Мне нужно выпить. Немного – лишь бы лишиться того ощущения, что на этом празднике жизни я лишняя. Подоспевший официант вручает мне бокал с сиреневой жидкостью. Капитолий есть Капитолий. Подношу бокал к губам – пахнет так же отвратно, как и выглядит.

– Решила выпить? – слабо усмехается кто-то.

Я оборачиваюсь на голос.

– Джоанна, – вырывается у меня.

Она наверняка решит, что я выжила из ума. Да и кто так не считает?

– Кто знал, что ты не стесняешься собственной рвоты.

Рвоты, значит? Столица продолжает удивлять. Я опускаю бокал на поднос проходящего мимо официанта. По-моему, он слегка опешил, но отклонявшись, юркнул в толпу. Я облегченно вздыхаю.

– Сойка не изменилась.

– Ты тоже, – в тон ей отвечаю я.

Джоанна разводит руками и обводит взглядом свой костюм. Она считает, что именно его я и имела в виду.

– Мой стилист, как был придурком, так им и остался. Даже несмотря на то, что его сменили новым чудилой, – говорит она и окидывает меня беглым взглядом.

Ожидает перемен в лице? Слез в глазах и душещипательных истерик? Зря, ведь все уже выплакано.

Ее платье и вправду проигрывало моему на добрый десяток пунктов. Длинный, малоудобный и оборванный нетерпеливой «моделью» в некоторых местах шлейф пестрел, как и остальное изделие, ярко-алыми красками. Текстура напоминала змеиную кожу. Кто-то явно хотел подчеркнуть острый характер Джо.

– Плутарх сказал, что возникли проблемы с твоим нарядом? – спрашиваю я.

– Я ненавижу это. Мы одеты, словно клоуны посреди всех этих ханжей. Я собиралась выйти на сцену нагишом. Мне нечего скрывать. Это тело видел весь Панем, к чему пустые расшаркивания перед камерой?

Теперь я понимаю, хотя бы десятую часть от всех чувств Джоанны Мейсон. Она наверняка не была такой черствой, разодранной и пошлой Мейсон, которая стояла передо мной сейчас. В игре Капитолия она немногим больше, чем я, но раны ее намного глубже. Они не только на душе, но и на теле. Они вызывают омерзение, а не предположительную боль. Все, что она испытывает к себе – отвращение.

– А где твой женишок?

Я качаю головой. Джоанна ухмыляется. Естественно, она ожидала от меня подобной реакции. Этот вопрос - очередная провокация.

– Как прошло твое интервью? – невпопад спрашиваю я.

– Как оно могло пройти? Фликермен – запуганный индюк, которого вот-вот отправят на вертел. Все вопросы – фикция, а не импровизация. Четко спланированные одним человеком.

– Плутарх?

Джоанна отрицательно машет головой и подносит ко рту бокал с плещущимся в нем шампанским.

– Вряд ли. Он идиот и еще одна пешка в игре главного Распорядителя.

– Койн, – уверенно произношу я.

– Я знала, что ты не дура. Хотя бы не в той степени, какой я считала тебя вначале, – отвечает Мейсон и улыбается.

Кроме цинизма – это было признание. Признание меня, как личности, а не надутой Сойки-пересмешницы.

– Держи.

Из неоткуда она выуживает бокал подобный своему. Я благодарю ее, и мы наблюдаем за проходящим вечером со стороны. Все просто: кем бы мы ни стали в конце пути – мы остаемся заложниками обязательств. Мы остаемся Победителями и, кажется, мы обе смирились с этим.

Но есть вопрос, который гложет меня. Который донимает меня куда больше светских бесед, которые бы никогда не возникли между мной и этой девушкой из Седьмого Дистрикта.

– Что ты будешь делать, когда станешь ментором?

Джоанна одаривает меня ухмылкой. Одной из тех, которые приводили в замешательство, но я стою на своем.

– А что, есть предложения?

Я молчу. Все это мишура и слабое доказательство того, какая она сильная. Выпустит пар, а я дождусь честного ответа. Девушка залпом выпивает содержимое своего бокала, но даже, когда выпивки уже нет, она с интересом оглядывает дно стеклянной посудины.

– А что делал Хеймитч, когда становился ментором?

При упоминании Хеймитча ко мне возвращается прежняя злость.

– Старался оградить их от худшей участи.

Но - нет. Пройдя весь путь от начала и до конца, теперь я даже завидовала девушке, которая стала первой из списка дюжины погибших в первый день на арене 74-х Голодных Игр. Она не знала страданий, кроме тех, когда Катон, Мирта или любой другой из отряда профи нанес ей смертельный удар. Дистрикт-3 снабжался куда лучше, чем Двенадцатый, а значит, особого недостатка в питье, одежде или пропитании она не испытывала. У нее не было сестры, за которую она была готова отдать жизнь и которую, в последствии, забрал пепел сожженных тел.

– Нет худшей участи, чем эта, – отвечает Джоанна, обводя окружающих презрительным взглядом.

– Есть.

Мне вновь приходится обернуться на уверенный, но миролюбивый и знакомый голос. Ну, конечно.

– Бити.

Объятия не занимают больше секунды, но и они позволяют мне ощутить вкус и запах арены: кровь, страх, обезьяны-переродки, ядовитый туман, жуки, крики обезумевших соек-говорунов, волна, молнии. Все живо и так натурально, что я невольно пропускаю первые реплики, которыми обмениваются Джоанна и Бити.

– Ты всегда влезаешь со своими научными достижениями, – грозно говорит Джо.

– Они полезны, тебе бы пора с этим согласиться.

– Иди к черту, Долбанутый. Жалею, что на арене не выпустила тебе…

– Что расскажешь, Бити? – спокойно спрашиваю я.

Их препирательства своего рода обряд, к которому, если не привыкнешь сразу, не привыкнешь уже никогда.

– Перед тобой главный «режиссер» 76-х Голодных Игр, – выплевывает Джоанна. – На его языке это звучит намного вальяжнее, но суть от этого мало меняется: Бити заделался главным Потрошителем. Сделай мне, как двукратному победителю, любезность. Смени, в конце концов, этот чертов лозунг на что-нибудь более правдивое и менее созвучное. Вроде: «Умрут только двадцать три трибута-неудачнника, но именно ты можешь победить, чтобы до конца жизни стать собакой Капитолия».

Девушка с грохотом опускает фужер на стол и, не попрощавшись, шагает в толпу. Подобные слова можно было приравнивать к государственной измене. Джоанна не боялась огласки, не боялась Президента, не боялась самой смерти. Она никогда не отличалась особой вежливостью или добротой, но отваги и храбрости ей было не занимать.

– Она злится на меня, да и кто бы не злился? Не я, к несчастью, решал подобные вопросы. Койн назначила меня главным технологом, а что я мог сделать? Отказаться, чтобы и мне приписали «душевнобольного», сослав загибаться в Дистрикте? Еще хуже – государственная измена, но я, по правде, мало боюсь этой участи…

– Ты говорил, что есть участи хуже нашей? – спрашиваю я, – О чем ты тогда говорил?

Подносят очередной бокал шампанского, и я незамедлительно хватаю его в руки, боясь выпустить. На самом деле боюсь я только одного – услышать правду. Правду грядущей арены.

– Беженцы. Все, что приготовила Койн, намного хуже предыдущих игр. Они безжалостней, они опасней. Я не видел полного чертежа арены, но могу тебе поклясться, Китнисс. Это настоящее пекло.

Я нервно сглатываю и пытаюсь не выдать собственной дрожи. Все нормально. Все хорошо. Я жива. Готова к сражению. Победный настрой и вновь облачаюсь в перья птицы. Все хорошо. Все нормально.

– Мне кажется, она укрывает схемы от меня. Ведь я, как и ты, стану ментором. Она надеется на мое благоразумие, но уверен, в обновленном Тренировочном Центре найдется предостаточно доносчиков.

– Бити, молчи, – прошу я. – Не сейчас, пожалуйста.

Он понимающе смотрит в мои глаза. Наверняка не хуже меня понимает, что готовить детей к смерти так же бесполезно, как и рассматривать чертежи арены. Это бесполезно, как и все, что мы можем подарить этим детям.

– Самое страшное, что это не единственная наша проблема, Китнисс.

Я вскидываю опьяненный взгляд на «Долбанутого». Страшно хочется есть и пить, об остальном я и думать забыла. Но эти слова – слова, которые так часто рушили мою последнюю надежду, – разрождаются во мне чувством предостережения. Это важно.

– Пока вы добирались в Капитолий, ты не заметила ничего… особенного?

– Особенного? – переспрашиваю я.

– Что-то, что не укладывалось в твое общепринятое понимание.

Я задумываюсь: тяжелая работа на полях, прежнее убранство экспресса, приветственные билборды Дистрикта-2. Разве в этом было что-то «отличное от нормы»? Нет, все же присутствовало нечто, за что моя опьяненная память уцепиться не могла.

Имя. Главное забытое имя, которое маячило в этом списке со значком «ненормально». Мысли сыплются на меня вперемешку с буквами – я не могу ухватиться за несколько нужных слогов.

– Элмер Хейс, – выпаливаю я. – Я встретила его на перроне вокзала Дистрикта-2.

И теперь, сказав это, я почему-то поняла, как это обстоятельство незначительно. Элмер, ну и пусть себе Элмер. Логическая нить прерывалась на этом парне, продолжая свой путь и обходя его стороной.

– Невероятно! - глаза Бити вспыхивают неожиданным восторгом и радостью. – Как вы встретились?

Я недоумевающе хмурю брови и пересказываю своему, теперь уже оправданно Долбанутому другу о том, как познакомилась с этим парнем. Кажется, я не упускаю ни одну деталь, иногда повторяя по несколько раз, так как этого настойчиво просит Бити.

В конце рассказа его глаза налиты обезумевшим счастьем.

– Поделишься радостью, Бити?

– Ты, наверное, мало понимаешь, с кем пришлось столкнуться на вокзале?

Я недоумеваю еще больше. Кажется, он просто насмехается надо мной. Я начинаю злится. Что за секреты и недосказанность?

– Нет, не понимаю.

– Я знал, что они не ограничатся Восьмым! Но кто бы мог подумать?

– Ты скажешь мне, наконец, о чем говоришь или нет? – рычу я.

– Китнисс, тот самый незатейливый парень из Дистрикта-2 – один из предводителей отряда радикалов, которые восстали против Президента Альмы Койн.

***

Тепло разливается по телу вместе с отчужденным и незнакомым мне чувством радостного шока. Радикалов? Людей, которые все еще поддерживали меня и сторонились мести? Бокал, который до этого момента был в моей руке, с грохотом разбивается о мощеный пол Сада. Я и забыла о том, где нахожусь.

Несколько пар удивленных глаз оборачиваются к нам с Бити. Понимая, насколько обескуражено выгляжу, разрождаюсь громким, заливистым смехом, дабы не вызвать не нужных подозрений. Технолог нехотя подыгрывает мне. Да, ему явно не хватает актерского мастерства и долгих месяцев тренировок в игру «несчастные влюбленные из Дистрикта-12» .

Когда всё возвращается в прежнее русло, и разбитый бокал списывают на опьянение, Бити уводит меня в сторону. По витиеватой мощеной тропе мы возвращаемся в Президентский Дворец. Нас приветствуют, нами восхищаются, но в голове нет и мысли о том, чтобы отвечать им. Все сознание забито одним только словом: «радикалы».

Мы останавливаемся у самого окна, задернутого ярко-бардовыми бархатными шторами. Становится смешно: гамма цветов везде одна и та же, а я похожа на кусок ходячего алмаза посреди этого уныния.

– Веди себя естественно, старайся смеяться как можно чаще. Мы и так приковали слишком много ненужных взглядов, – шепчет Бити.

Я односложно киваю головой и стараюсь непринужденно засмеяться – все выходит, Бити одобрительно кивает.

– Я до последнего не верил, что они смогут связаться с тобой. Но, как видимо, я ошибался. Он говорил с тобой на том языке, на котором ты его понимала. Язык надежды, борьбы, сражения, понимаешь, Китнисс? Он проверял, чью сторону принимает та самая Сойка, в которую до сих пор верят многие в стране.

– Он говорил такие простые и односложные вещи… Только в конце…

Я замираю. Этот жест – словно объяснение всему его поведению. Сердце замирает на одном из ударов, пропуская его: они верят в меня, я нужна им.

– Что в конце? – нетерпеливо спрашивает технолог.

– Он попрощался со мной жестом моего Дистрикта…

Бити ободрительно хлопает меня по плечу, замечая мой ошарашено-счастливый взгляд. Теперь и меня можно звать Долбанутой. Но что-то не дает мне покоя, будто во всем этом кроется подвох. Для полной картинки мне не хватает одной детали, которая кроется в недосказанных словах Бити.

– Ты сказал: предводители? Их много? Сколько этих радикалов вообще?

– Достаточно, раз из Дистрикта-8, они добрались во Второй.

– А предводители? – не унимаюсь я.

Бити тяжело вздыхает. Что-то заставляет молчать его об этом.

– Их всего двое, – тихо говорит технолог.

– И ты знаешь кто второй?

– Это Гейл, Китнисс. Гейл Хоторн.

___________________________________________

Дорогие мои Читатели. Эта глава предпоследняя, но я сделала её довольно обширной и по количеству, и по содержанию.

Завтра-послезавтра выложу 20-ю главу, заключительную главу второй части. Буду ждать ваших комментариев и критики.

С любовью, Ася.

========== Глава 19 : Искренность. ==========

Странно ощущать, что голод, который, словно собака кость, обгладывал меня всего несколько минут назад, отступил. Правдивее сказать – видоизменился: все тело изламывается в тошноте. Я чувствую, как она зарождается в каждой клетке, но продолжаю стойко держаться на ногах. К несчастью, это невыносимо. Я опираюсь на протянутую руку технолога: он ничуть не удивлен.

Я не могу слушать или слышать его. Мне нужно выпить. Я осушаю один бокал за другим. Мне кажется, со стороны это похоже на сумасшествие. Но думать о Гейле: моем брате, друге, «кузене» или… возлюбленном – я не могу. Это сложнее, чем кажется на первый взгляд.

– Прости, но ты должна знать об этом, – виновато говорит Бити.

– Как давно радикалы начали действовать?

– С твоего возвращения из Капитолия. Было множество одиночных восстаний, которые устраняли быстрее, чем слух о них расползался по всему Панему. Они только отвлекали внимания от по-настоящему важных событий…

– Китнисс!

Я недовольно морщусь: и зачем было так громко визжать? Оборачиваюсь на голос и понимаю, что уже абсолютно точно покоюсь в руках технолога. Что такого подмешали в шампанское, что оно ударяет в мою голову?

В воспоминаниях проносится прошлая зима, когда я и Хеймитч делили бутылку напополам. Ненавижу этого старого доходягу! Опозорил меня перед людьми, которые считали Огненную Китнисс непоколебимой стеной спокойствия и силы. Они черпали свою уверенность во мне, ведь если символ восстания с такой легкостью справляется со всем этим дерьмом свалившемся ей на голову, почему бы им всем не пережить жестокие дни правления Альмы Койн?

Но только не Пит. Он видел мои слезы. Видел мой страх, отчаянье, растерянность. Видел мое поражение. Слова ментора показали ему Китнисс Эвердин с человеческой, более слабой, а значит безвольной стороны.

Чьи-то руки обвивают мою талию. Мне это, видимо не нравится, мертвой хваткой я уцепляюсь в плечо Бити.

– Все в порядке, Китнисс. Он отвезет тебя домой.

Отвезет меня домой? Тошнота пробивается к горлу – пищевод разжигает отвратным запахом рвоты. Думаю, предположительные заголовки будущих газет я уже могу представить, пусть даже на пьяную голову: «Огненная Китнисс, лишившаяся рассудка, заливает горе алкоголем», «Символ восстания восстал против трезвенников», «Китнисс Эвердин стала отражением Хеймитча Эбернети».

Ну и ладно. Разве мне не все равно? Завтра, быть может, я подумаю об этом. Выслушаю добрые советы ментора, закрыв дверь перед его носом. Пропущу писк Эффи мимо ушей – она ведь больше неуполномочена. Пит.

Ну вот, теперь я действительно расстроена. Он увидит, насколько я ничтожна и омерзительна. И я рассчитывала на какие-либо чувства? Эмоции? Не легче ли просто принять и осознать ту мысль, что Пита Мелларка больше нет?!

Его нет, Китнисс, и Хеймитч прав. Он умер на поле Квартальной Бойни. Стал пеплом воспоминаний. Разделил участь Прим. Но отчего-то находился рядом. Ах, да. Беженцы.

Точно-точно. Это «важно-преважно». Не забывай об этом, Китнисс.

Было еще кое-что «важное», но я уже плохо соображаю и поэтому, когда в лицо ударяет свежий осенний ветер, я просто прикрываю глаза. Он обдувает мою шею, щеки, плечи, обвитые сетью рукавов сумеречного платья. Мне холодно. Я кутаюсь в объятия «доверительного лица» Бити, он отвезет меня домой.

В машине меня рвет. И рвет настолько сильно, что кажется, вместе с ней, на полу богато убранного автомобиля окажутся и мои внутренности. Кто-то вливает в меня воду, и тогда я чувствую приступ снова. Тошно от воды, тошно от своей слабости, тошно от омерзения к себе самой.

Все, что я могу говорить «мне плохо». И я говорю это. Каждый раз, когда задыхаюсь от приступа тошноты, вдыхаю новый поток кислорода или тону в объятиях алкоголя. Меня трясет, шатает, меня подбрасывает на поворотах и снова рвет. Что-то страшное творится с моим организмом, и я чувствую, как вся покрыта холодной испариной.

И когда яркий свет бьет в мои глаза, я недовольно щурюсь, все еще ощущая себя в чужих руках.

– Где я?

– В лифте, – спокойно отвечает незнакомец.

– Кто вы?

Он не успевает ответить, я вновь забываюсь в алкогольной дымке, растворяясь во сне.

Это дыра. Мрачная, темная, окруженная сетью кровавых следов. Тишина здесь не напряженная, а зловещая. Она шуршит пожелтевшими, сереющими листьями. Упорно иду вперед, зная, что впереди меня ждет исцеление.

Меня окружили высокие деревья. На одном из таких я пережидала свои последние ночи на арене. Первый день после утраты Руты. Я бреду в поисках ручья – все того же исцеляющего места, которое вселит меня надежду. А его все нет.

Я прохожу двадцать, возможно тридцать километров, а его все нет. Ноги стерлись в кровь – босые ступни неприятно саднят, путаясь в еловых ветках.

Поляну разрывает крик. Надрывный крик, взывающий о помощи. Я устремляюсь на звук, но мои ноги нелепо заплетаются в корнях дерева. Я не успеваю. Переродки – дюжина скалящихся тварей раздирают мягкую плоть. Из горла жертвы вырывается слабый вопрошающий стон, но он растворяется в рычании убийц.

Мне страшно. Я боюсь того, что они настигнут и меня. Взбираюсь на дерево и только с ветки замечаю окровавленные кончики пшеничных волос… Залитые кровью лазурные глаза… И обнадеживающие улыбка, которое вроде возвещала меня: «Все в порядке, Китнисс, со мной все в порядке. Береги себя»…

Пит. Я ненавижу его за это. Его бесконечно желание оберегать меня ценой собственной жизни. Ненавижу за бесконечную доброту ко мне. Ненавижу его самоотдачу, взамен которой он требовал только моего присутствия. Ни любви, ни жалости, ни ответных поступков.

Я слетаю с ветки, дикой, обезумевшей птицей. Переродки скалятся, но отступают от тела, видя взбешенные глаза, полные ненависти.

Я потеряла его. Снова. И потеряю еще раз. И еще. Они отберут его. Всегда отбирали. Я не чувствую боли, только пустоту – наверное это самое искреннее ее проявление. Перья ложатся ему на грудь, я кутаюсь и растворяюсь в этих объятиях. Все кончено.

Он слабо улыбается и все еще повторяет:

– Все хорошо, Китнисс, со мной все хорошо…

– Китнисс!

Я широко открываю веки, и чувствую, как мне не хватает воздуха. Было ощущение, будто я задыхаюсь – на деле это так и происходило. Жадные глотки кислорода не поступали к легким, преграждаясь неосознанной истерикой.

Вот вам и сильная.

– Дыши! Это кошмар, Китнисс! Ты слышишь меня? Кошмар! – звонкий голос наполняет меня всю до краев.

Он жив. С ним все в порядке. Это кошмар.

Чувствую, как последний задыхающийся вдох растворятся в его крике. Все в порядке. Со мной все в порядке.

– Пит, – слабо шепчу я.

Он не отвечает, промокает полотенце и обтирает мой лоб, шею и руки от испарины.

– Воды.

Напарник подает стакан. Ни единой эмоции. Строго. Расчетливо. Мне кажется, ему платят за то, что сейчас он сидит со мной.

За окном ночь. Я в спальне идентичной моей: с той же покраской стен, мебелью, искусными стеклянными водопадами, жидкокристаллическим экран телевизором и полным отсутствием уюта. Но запах – абсолютно другой. Аромат пряностей смешивался с чистым привкусом свежести. Безопасность: именно так для меня пахла безопасность. Это его комната.

– У тебя вкусно пахнет, – слабо говорю я.

Пит хмурится. Я бы тоже хмурилась, если бы напарник говорил со мной о подобных глупостях. Но она уже слетела с языка, отступать больше не куда.

– Это потому, что ты пьяна. Здесь пахнет точно так же как и везде.

– Нет. Здесь пахнет безопасностью, – с трудом говорю я, – От тебя всегда веяло безопасностью.

– Почему же?

– Не знаю. Ты какой-то безопасный.

На этот раз он расплывается в улыбке.

– Ты много болтаешь, Китнисс. Правда или ложь? – говорит он.

Я недовольно морщу нос и в упор разглядываю лицо напарника.

– Ложь. Я всегда молчу, особенно в разговорах с тобой.

– Почему? – он напрягается.

– Потому что есть у меня привычка ляпать глупости в самые ответственные моменты. Знаешь, как-то перед Квартальной Бойней я встретилась с Гейлом. Мы понимали, что оставлять все как есть – нельзя, нужно предпринимать какое-то решение, которое могло бы спасти нашим близким жизнь. Я предложила ему убежать в леса и знаешь, что он сделал? Поднял на руки и назвал сумасшедшей, как в воду глядел! – радуюсь я, – Но знаешь, у него такая же глупая привычка ляпать все не во время. Через каких-то несколько минут он говорит мне: «Люблю тебя». Нет, ты представляешь? И чтобы ты мог подумать, я сказала?

Пит непонимающе смотрит в мои раскрытые от счастья и возмущения глаза.

– Я знаю.

– Прямо так и ответила? – прыскает со смеху Пит.

– Прямо так и сказала.

– И Гейл не обиделся?

– Чего еще удумал! – зло говорю я, – Мы ведь друзья. Всегда ими были, а тут нате вам. Я не понимаю, почему он так уцепился за эту любовь, разве это вообще была любовь?

– А почему нет, Китнисс?

– Ты меня-то видел? – усаживаясь, смеюсь я, – Нелепые косички, грязные ногти, чумазое лицо, широкие куртки, ботинки, которые я донашивала после отца? Разве в подобное можно влюбиться?

Пит задумался. А мне, невольно, захотелось наблюдать за тем, как на его лбу пробегают хмурые складки, как глаза загораются идеей. Это было непривычно: так близко, глаза в глаза. Непривычно, потому, что искренне.

– Мне кажется, Гейл не из тех, кто выбирает неженок.

– А мне кажется, он просто тебе завидовал, – смело говорю я.

По-моему из меня вышибли здравый рассудок, но меня мало волнует подобный нюанс. Куда больше меня раззадоривает весь этот разговор, который пробуждал во мне азарт.

– Завидовал чему?

– Весь Панем видел нашу «искреннюю» любовь, Пит. Гейл знал, что это притворство, но ничего не мог поделать с тем, что видел. Я дорожила тобой, как не дорожила никем. Нет, если бы он вызвался добровольцем и отправился со мной на Квартальную Бойню, я бы вытащила его. Без раздумий! Но не в этом состоял наш с ним внутренний конфликт. Игры изменили меня. Он не мог общаться с прежней Китнисс, считая меня избалованной красотой Капитолия. А ведь я… я даже страшусь её.

Короткий вздох невольно вырывается из груди.

– Знаешь, мне иногда кажется, что я понимаю тебя, – спокойно говорю я, -когда ты говоришь про чужие мысли, витающие у тебя в голове. Теперь, когда все так изменилось, мне тоже кажется, что будь я на месте той Китнисс, которая держала в руках морник, без раздумий бы его проглотила.

– А Жатва, Китнисс? Ты подумала о Жатвах? Сколько бы еще прошло Игр, пока кто-нибудь не осмелился занять твое место? Не так просто идти против всех, зная, что поддержки ждать не от кого.

– Я не думала об этом, – признаюсь я, – Я думала, что так будет легче, только для меня…

– Но ведь ты не из тех, кто думает о себе.

Он вновь смачивает мой лоб, шею и руки. Все это время бесстрастная маска не сходит с его лица, чего нельзя сказать обо мне. Алкоголь – это смелость, пусть даже с такими неприятными побочными эффектами, как рвота. Я рассматриваю его, как не рассматривала прежде, и вот теперь мне начинает казаться, что не он, а я была под воздействием охмора, полностью забыв каждую деталь его лица. Я не помнила чересчур пушистых ресниц, рассекающего бровь шрама, сердцевидных губ, точеных линий скул. Все это в новинку мне и, кажется, я начинаю понимать, почему впервые в жизни Китнисс, которую никогда не интересовали чувства, начинает интересоваться видом парня, который пытался ее убить.

Любимых людей – их больше нет. Как у Джоанны или Бити, как у Пита или Энобарии, как у Хеймитча или меня. Но тот единственный человек, на которого я все еще ставила – Пит Мелларк.

Он наблюдает за мной словно за ребенком: с оглупевшим, снисходительным выражением лица. Мне это не нравится, и я уверено встаю на ноги. Пит подхватывает меня за руки, а я уверенно одергиваю их.

– Я абсолютно трезвая.

– Я это уже заметил, Китнисс. Вернись в постель, – назидательно говорит он.

Раздражает. От чего я должна слушаться его?

– Мне нужно в душ. Я все еще в платье и… я измазалась в этом…

Стыд. Мне стыдно до кончиков пальцев на ногах. Глаза опускаются в пол, и я замечаю, что даже подол платья измазан противной рвотой. Чувствую новый приступ не за горами, но Пит, как ни в чем не бывало, отвечает:

– Я проведу тебя.

Поход до ванной комнаты проходит без происшествий: я опираюсь на его руку и слабо благодарю, когда он покидает уборную. Что ж, радует, что на этот раз это не душевая кабина, а огромная чугунная ванная с двумя обычными и, простыми в использовании, медными кранами. Койн расщедрилась: на одном этаже целых две ванные комнаты!

Но «радость», как рукой сняло, когда я поняла, насколько тяжело дотянутся до замка в подобном состоянии. Творение Цинны нельзя было одеть и на трезвую голову: миниатюрные бисерины пуговиц, прятались в ткани и ускользали от непослушных пальцев. Это был провал. Не лезть же в ванную в подобной красоте?

Я оглядываю изуродованное платье, и к глазам подступают слезы: я убила творение Цинны. Оставила от того сверкающего сапфира сшитые кусочки материи. Кое-где виднелся блеск оставшихся камней, но они мерцали тускло – обиженно.

– Ну что же ты, Китнисс? – слышу успокаивающий голос Пита.

– Мне стыдно… Цинна так старался, а я…

– Мелочи, все, что ему нужно – заботливые руки прачки. Я готов ею побыть, – смело говорит мой напарник.

– Я не могу его снять, – выпаливаю я.

И я вижу, как мои слова вводят его в оцепенение. Неужели я так противна ему, что подобное вводит его в ступор. Или он боится, что переродок всадит мне нож меж лопаток?

– Я помогу, – наконец хрипло говорит Пит.

Он убирает скатавшиеся волосы и приступает к пуговицам. Стараясь не думать о том, что происходит, перебираю волосы. Причудливые косички сами собой возникают в моих руках, путаясь друг с другом и образуя, точное подобие того, что было на моей голове, на первой Жатве.

Мама. Именно она делала подобную прическу, заботливо касаясь моих выгоревших, в лучах лесного солнца, волос. Я никогда не могла хвастать теплыми отношениями с родной матерью: после смерти отца она словно предала меня и Прим. И тогда я четко решила – этот человек чужд мне. Я бы никогда в жизни не позволила себе сдаться, оставляя родных детей на произвол судьбы. Мы могли умереть. Мы бы умерли, если бы не я.

Нет, я не чувствую гордости за свои поступки. Я делала это ради Прим. И сделала бы это снова и снова. И если бы понадобилось, делала подобное тысячи раз. Мне хватает одной веры, чтобы встать на ноги. И не важно, кто этот человек – Бонни и Твилл, которые когда-то повстречались мне в лесу, или Фелиция и Далия, которые до конца не осознавали всей силы одних своих обнадеживающих слов.

Неожиданно я слышу плеск воды. Пит набирает ванную, добавляя в нее ароматические масла. Над водой пузырится пена. Я удивленно смотрю на своего напарника.

– Я подумал, ты захочешь расслабиться.

Да нет же, дело не в расслаблении, а в смятении. Сама отмыться от пота и рвоты я не смогу. А это означало, что принимать ванную мне придется с помощью Пита.

Странно, былое смятения уступило место знакомому чувству. Что-то сдавило низ живота. Скрутило словно морской узел, заставляя ощущать легкое и в тоже время странное парение. Дотрагиваюсь до живота и понимаю, что стою в одном нижнем белье.

– Заберешься сама?

Послушно опускаюсь в горячую воду и забываю обо всем на свете. Последние несколько часов, тошнота отзывалась во мне страшными приступами, и все о чем я могла мечтать именно такая ванная. Он купал старого ментора, надеюсь, я выгляжу чуть лучше.

Не знаю почему не чувствую отвращения или неудобства, когда он мылит мои плечи. Удивительно, но мне это нравится. Я смеюсь, когда шершавая мочалка касается ладошек. Голос разума опустил руки – убеждать меня в том, что это не прилично просто кощунство.

– Не знал, что алкоголь так плодотворно влияет на людей, – улыбается Пит, – Это первый искренний смех за три недели.

– Чем ты занимался после того, как мы вернулись в Двенадцатый?

– Я плохо помню это время. Помню, что каждый день бывал у доктора Аврелия, ходил на процедуры, сдавал анализы. С утра получал порцию своих таблеток, до завтрака выходил на крышу больницы. Время до обеда проходило по-разному: я мог или смотреть в потолок, или шататься между палатами. Принимал послеобеденную порцию препаратов, возвращался в свою палату и ложился спать. После сна выходил на крышу. Ужинал с остальными пациентами, принимал вечерние таблетки, ложился спать.

– Угрюмо как-то.

– Я ничем не отличался от других таких же, пациентов, как и я. Единственной радостью были приезды Делли. Она так забавно рассказывала о своей новой жизни, что будь у меня календарь, ее приезды я бы отмечал красным цветом. Мы часто играли в «правда или ложь» и зачастую, я узнавал о себе старом много нового. Когда же она привозила холсты, я, наконец, мог рисовать. И пускай многие работы мне приходилось отдавать Аврелию для его психоаналитических тестов, некоторые остались дома, в Двенадцатом.

– Что ты рисовал?

Его рука замирает на моей спине.

– Арену, убийства, переродков. Много чего, – скомкано отвечает Пит.

– А что-нибудь хорошее?

Улыбка вновь озарила его лицо. Он неотрывно смотрит в мои остекленевшие глаза.

– Сны.

– Разве это хорошее? – прыскаю я со смеху.

– Будешь много умничать, – он щелкает меня по носу, оставляя на нем холмик из мыльной пены, – будешь мыться сама.

– Я просила снять платье, а не это…– я развожу руками.

Пит неожиданно замирает. Он словно обжегся, и теперь смотрел на меня с подозрением.

– Я называл тебя «чистой», правда или ложь?

– Не похоже на то, чтобы я была чистой.

– В лифте, после Интервью Трибутов, – говорит мой напарник, – Джоанна стащила с себя платье, Рубака приставал к тебе с поцелуями, а Финник измывался над тобой с кусочком сахара? Правда или ложь?

Я поджимаю губы.

– Правда.

– Ты – чистая, – уверенно говорит он, – Даже когда я умирал, ты стеснялась моего обнаженного тела.

– Кто бы не стеснялся?

– Джоанна или Энобария.

– Делли, – зачем-то ляпаю я.

– Возможно, но ты другое. Они все пытались изменить это в тебе, но это подобно твоему эффекту: ты родилась с этим, и это останется с тобой до самой смерти. Теперь я понимаю его…

Я чувствую, как его рука коснулась жилки на шее. Она судорожно пульсировала, так же быстро, как и рвущееся на волю сердце. Чувствую, как запоздало краснеют щеки, как глаза затуманивает странным стягивающим чувством.

Голод. Страшный голод овладевает всем телом, и теперь я даже скрыть его не в состоянии – меня разжигало изнутри. Алкоголь только приумножал эти чувства, и это не давало мне поблажки. Я прячу глаза, рассматриваю водную гладь.

– Тебе снова плохо, Китнисс?

Я молчу продолжая смотреть на воду. Не могу ответить. Голос дрогнет. Я буду еще большей идиоткой. Нет, нет, Китнисс, просто молчи!

– Китнисс, ты слышишь меня? Тебе плохо?!

Я вспоминаю арену Квартальной Бойни. Пляж. Смертельная опасность. Боль, и, возможно, страдания. Страх за тех, кто теперь был мне дорог. Но все это меркнет. Меркнет по сравнению с отблеском веры в его глазах.

– Китнисс, это глупо притворятся, будто мы не знаем намерений друг друга.

Я стараюсь не думать об этом. Я хочу вытащить его – он хочет вытащить меня. Однажды ему это уже удалось, на этот раз я так просто не сдамся.

– Я не знаю, какую игру вы затеяли с Хеймитчем, он помимо того, и мне кое-что обещал. – Он серьезен, а я стараюсь не оборачиваться, чтобы не видеть глаз напарника, – Из этого следует, что одному из нас он все-таки соврал.

Двойная игра? В стиле, нашего ментора, но я сомневаюсь, что в этот раз он соврал именно мне. Хеймитч усыпил бдительность Пита, намекая на то, что тот все же может попытать счастья и уговорить меня бросить любые надежды вытащить оттуда его самого.

– Зачем ты сейчас говоришь все это?

– Потому, что наши ситуации различны, Китнисс. Если ты умрешь, в Двенадцатом дистрикте мне не место. Мне больше нигде не будет места. Ты – вся моя жизнь, – уверенно заявляет Пит, – Я решил это для себя еще на первых играх.

Я пытаюсь возразить, но рука напарника предостерегающе касается моих губ.

– А ты – другое дело. Это будет тяжело, но есть люди, ради которых тебе стоит жить.

Неожиданно он снимает с шеи цепочку с золотым медальоном, на крышке которого, выгравирована Сойка-пересмешница. В лунном свете она переливается и блещет золотом. Он касается потайной кнопки и диск открывается. Внутри медальон оказывается полым. На правой половинке – снимок улыбающегося утёнка и мамы, на левой – Гейл, и на его лице одна из тех немногих, оставшихся, искренних улыбок.

И это удар ниже пояса. После соек-говорунов, после всего того ужаса, что я пережила еще днем.

– Ты нужна им, Китнисс.

Прим. Гейлу. Маме. Я нужна им всем и замысел Пита, слишком очевиден. Он верит в то, что однажды я смогу отделаться от мысли, что я разрешила ему умереть. Однажды я стану счастливой, вместе со своим мнимым кузеном, который станет частью моей семьи. Счастливое будущее – вот, что он мне предлагает.

Пит отдает мне … все.

Я жду разговора о нашем несуществующем ребенке, но его нет. Эта беседа для нас двоих. Он осознает, на что идет, и ничуть не сомневается в правильности своего поступка.

– А я никому не нужен, – без сожаления или жалости говорит Пит.

Он и вправду не ждет моих успокаивающих слов поддержки. И он прав, семья Пита жила отдельной от него жизнью. Братья, о которых он рассказывал с нескрываемым восхищением, не разделят его чувств. Даже Хеймитч, перемешивая боль с алкоголем, забудется быстро, просто смирившись с его гибелью, как делал до этого тысячи раз. Но был один единственный человек, который действительного пострадает от этой утраты. И это я.

– Мне, – возражаю я, – Мне нужен.

Он пытается ответить, вставить весомые аргументы, но я закрываю его рот поцелуем. Я ставлю жирную точку на этом, заранее бессмысленном, разговоре.

– Китнисс! – Он ловит меня за плечи, боясь, скорее всего, что я рухну лицом в воду. – Почему ты молчишь?

Его руки такие, как и прежде: с чередой заросших шрамов, оставивших на своем месте белесые рубцы. Я дотрагиваюсь до них ладонью, и замечаю их странное сходство. Полоска его шрамов, соприкасаясь с моей рукой, соединяется, образуя непрерывную линию. Возможно это алкоголь, но только Пит тоже замечает это.

Он замер, следя за моими движениями.

– Тебе пора вставать, – говорит он.

Я похожа на кусок ваты. Распаренное тело отказывается шевелиться, поэтому до комнаты Пит несет меня на руках. Мне стыдно. Опять стыдно. Сколько можно? Пора бы воспротивится подобному отношения – я не ребенок.

Когда он вытирает мои влажные волосы, я выхватываю полотенце из его рук.

– Я сама.

Он подает мне полотенце, заставляет выпить чашку чая и выходит из комнаты. Теперь я серьезно жалею о брошенных мною словах. Это четырехстенное заточение я буду делить со своими ужасами и кошмарами, вместо того, чтобы вдыхать аромат безопасности.

За окном еще ночь. Думаю, не больше половины второго. Простыни, обвиваются вокруг меня, и мне становится душно. За окном воет ветер, заставляя вздрагивать окна, в комнате слишком жарко, а в голову кроме воспоминаний о душе ничего и не приходит. Грубая тишина давит на уши. Уныние. Страх. Одиночество. С каждым получасом я понимаю, что уснуть мне не удастся.

«Я сама» – вот так просто я отказалась от нормального, здорового сна. Интересно, где сегодня ночует Пит? На кушетке в гостиной?

Ну, вот опять – мне стыдно. Я согнала его с кровати. Закутываясь в простыню, и вставая с кровати, решение приходит само собой. В полутьме коридора бреду в гостиную. Чувствую, как слабость и опьянение уходят, освобождая место трезвому рассудку. Я довольна собой. Пит спит. Ворочается и кутается в простыни, так же, как и я.

Что я скажу? Мне восемнадцать и мне приснился страшный сон? Я бы, конечно, не удивилась, учитывая то, что мне пришлось пройти на Голодных Играх. Дважды.

Переминаясь с ноги на ноги, я чувствую проходящий по ногам холодок. Ладно, предположим, у него в комнате слишком холодно. Но тогда, меня по праву можно назвать привередой. Ведь он не брезговал, отмывая от меня всю эту выпитую дрянь.

Неожиданно Пит приподнимается на локте, потирая глаза и пытаясь понять, что происходит вокруг него.

– Китнисс, ты чего…

– Мне приснился кошмар, – выпаливаю я.

С таким запуганным голосом это похоже на правду.

– И, – медлит напарник, – что ты предлагаешь?

Вопрос ставит меня в тупик. Вроде: «Не хочешь поспать со мной, Пит?». Моя логика – или её отсутствие – убийственна.

– Я шучу, идём. – улыбаясь, отвечает он.

Эту ночь, пусть и на разных концах кровати мы проводим вдвоем. Мы делимся своими кошмарами. Я учусь вновь ощущать его тепло, и кажется, он занимается тем же. Иногда мы соприкасаемся спинами, но никого из нас это больше не ущемляет. Мы учимся понимать друг друга.

Эта ночь была похожа на сотни предыдущих, когда Пит Мелларк из простого знакомого парня становился мне другом. Опорой, за которую я держалась в самые тяжкие дни моего существования, чтобы не сойти с ума. Он понимает это, поэтому теперь он и рядом. Наверное, так и должно быть, пусть даже завтра я пожалею об этом.

========== Глава 20 : Альянс ==========

Завтрак проходит скомкано, в давящей тишине. Эффи старается поддержать беседу, но из-за напряжения между мной и Питом, все стараются отмалчиваться. Хеймитч только скалится – ментор наверняка догадывался о причине размолвки. Все помнили мою вчерашнюю выходку, а я, как раз-то и пыталась о ней забыть. Остальные присутствующие – Далия, Фелиция и Этан – вежливо улыбаются, продолжая утыкаться носом в тарелку.

Мое непозволительное поведение все списали на волнение перед интервью. Все, кроме Пита. Вчера забота обо мне легла на его плечи. К несчастью, я помнила абсолютно все – до самой мелкой, казалось бы, глупой детали. В этом алкоголь подвел меня. Мой напарник же сделал вид, что ничего не было, просто выскользнув из собственной кровати около пяти часов утра. Как можно было, так просто доверится нелепому порыву?

Я настойчиво тереблю в руках вилку и нож, пиля фарфоровую тарелку. Эффи напоминает мне о манерах поведения за столом, я благодарю ее и выхожу из-за стола. Хватит с меня чувств! Я подаюсь им слишком часто, а впереди меня еще ждала встреча с Койн и беженцы. Ну, конечно – беженцы. Ни поэтому ли Пит провел со мной вчерашнюю ночь?

– Китнисс, я хотела напомнить, что сегодня ознакомительная встреча трибутов с их менторами, – говорит Бряк, – Твоя команда подготовки поможет с одеждой и через час вас отвезут в Тренировочный Центр.

– То есть?

– Новый Центр отстроили специально для капитолийских трибутов. С менее выраженным… шармом, нежели этот.

Шарм? Ну, конечно, шарм. Коротко киваю и выхожу из столовой зоны. За мной тут же плетутся Далия и Фелиция. Во время очередной примерки они молчаливы, и вежливо не интересуются причиной моего вчерашнего поведения. За это я несказанно рада обоим, но все же, пару вопросов беспокоили меня.

– Что за новый Тренировочный Центр? – спрашиваю я, когда старшая из сестер увенчивает мою голову витиеватой косой.

– Окраинное здание Капитолия. Там содержат всех капитолийцев до дня…

– До Жатвы, – заканчивает Далия за сестру у которой, видимо, от необычного слова перехватывает дыхание.

– И там же будут проводиться все тренировки?

– Да. Но в этом году система выбора трибутов отличается из-за количества претендентов, – давится Фелиция.

– Ты же слышала о предварительных тренировках?

– Вроде двухнедельного мастер-класса? Это же ни к чему не приведет…

– Койн так не считает. Она хочет играть «честно», – цедит Далия.

– Не нам решать, что честно, а что нет, Далли. Трибутов выберут после того, как они пройдут курс выживания.

– Жатва будет после него? – удивленно спрашиваю я.

– Чтобы шансы были равными, – Младшая сестренка Фелиции строит невообразимую гримасу, за что та шутливо одергивает ее за косичку.

Они дурачатся даже сейчас, когда надежды, казалось бы, совсем не осталось. Я улыбаюсь в ответ на их действия и опьяненная своим счастьем совершенно забываю, куда меня отправят всего через час. Мне не страшно – я научу их всему, что умею сама. Я помогу преодолеть им кошмар под названием Голодные Игры.

***

(Песня под которую писалась глава Digital Daggers – Still Here)

– Что скажешь, Китнисс? – спрашивает меня Бити.

А мне, по правде, и сказать нечего. Новый Тренировочный Центр выглядит, словно один огромный карцер: крохотные окна, из которых едва виднеется дневной свет, увенчаны железными решетками; полы серо-зеленого, бетонного цвета, разукрашены кровью и рвотой; в душных, закрытых палатах я вижу лица запуганных, обнищавших людей, которые еще год назад не знали слова «страх». Мороз пробегает по коже – одни из них изувечены, другие небрежно перемотаны бинтами.

И это первый, должно быть, самый безопасный этаж. Сквозь толщу стен я слышу всхлипы, мольбы о помощи и стоны. Когда люди видят приближающуюся группу будущих менторов, обступленную белыми мундирами миротворцев, они только провожают нас понимающим взглядом.

«Попробуйте им помочь».

Позади меня идет Пит, Энобария, Джоанна и Бити. Все они стараются храбриться, и вести себя более непринужденно. Но это выглядит так неестественно, что я стараюсь не отвлекаться на их пустую болтовню. Вместе со мной молчит и Пит, каждый новый стон, взгляд отзывается в нем дрожью. Я замечаю, как его глаза наполняются ненавистью. Не ко мне, а к Койн. Он продолжает молча идти всматриваясь в прямоходящую спину миротворца.

Мы входим в стеклянный лифт и поднимаемся на самый последний этаж. Тишина давит на уши, и мне кажется, это заметили абсолютно все присутствующие. Пит нервно одергивает куртку комбинезона, такого же, как и у остальных. Менторы выглядят солидно и, тем не менее, в них мы можем управляться. Когда двери разъезжаются в стороны, и мы входим внутрь помещения, становится ясно – нет никакого пути назад.

Зловещие секции обустроены огромными боксами, разбросанными по всему помещению. Высокий потолок, широкая местность, и выступ крыши позволяют на одном единственном этаже задействовать абсолютно все виды стрельбищ, препятствий и врачевания. Первая секция, которая попадается мне на глаза: луковые мишени. Их около десятка, стоящих вдоль стены, напротив которых расположились наборы различных видов моего любимого оружия. Странно, но это не восхищение, а отвращение.

Едва мы успеваем разбрестись по секциям, как откуда-то сверху доносится чей-то оклик:

– Осматриваетесь на новом рабочем месте?

Я поднимаю голову и слабо улыбаюсь: Плутарх Хевенсби смотрел на нас пятерых, как на кусок свежевыпотрошенной тушки мяса.

– Поднимайтесь наверх, – кричит он с главного ложа Распорядителей Игр.

Мы плетемся наверх. Кажется, даже Джоанна утеряла прежнюю страсть к колким шуткам – понурый взгляд победительницы сказывается на всех нас: она была единственной, кто мог отозваться об этом всем с презрительным настроем, который подхватили бы остальные. На этот раз мы добираемся по лестнице.

Будущий Распорядитель встречает нас объятиями.

– Как раз во время. Альма подъедет с минуты на минуту. Президент будет рада вам всем, – говорит Плутарх, – Думаю, прелестно было бы на память оставить одну общую фотографию: Победители и Президент – воодушевляюще.

Мерзко. Просто мерзко. Мое настроение разделяют абсолютно все «воодушевленные» победители. Мы рассаживаемся по отведенным каждому местам, в ожидании прихода Президента.

Сказать что Альма Койн вселяла в меня ужас я не могу. Сноу производил на меня, куда большее впечатление. Но от змеи ты хотя бы знаешь чего ожидать. Кто-то больно пихает меня в бок.

– Не делай подобных гримас, Китнисс. Если ты успела заметить тошно не тебе одной, – говорит Джоанна, – Чтобы уложить противника на обе лопатки никто перед этим не орет: «Я пошлю этого урода в нокаут».

Сперва, я не понимаю, о чем она говорит, но потом чувствую пристальный взгляд чужих стальных глаз и понимаю, что все свое отвращение или боязнь, я выдаю именно этой гримасой. Повинуясь порыву, я вздергиваю подбородок и не отрывая того же стального взгляда, возвращаю его хозяйке – пусть скалится, изображая подобие улыбки.

Откуда-то издалека доносится привычный и кровавый гимн. Джоанна кладет руку на сердце – еще один издевательский плевок в сторону правительства. Свита Койн поднимается на место Распорядителей Игр. Черные тона серых одеяний, соответствуют ее внутреннему миру – жажда власти сильнее жажды жизни. Она так рвалась на это место, что теперь даже, если разверзнется земля, она останется у отвоеванного поста Президента.

– Солдат Эвердин, – коротко приветствует Койн.

Любезности с другими членами команды проходят в менее дружелюбной обстановке. Все молчат точно так же, как и я. Все недовольны этим точно так же, как и я. Но, к несчастью, они умело скрывают это, оставаясь безучастными.

Мне страшно сидеть на месте Распорядителя Игр. Я словно еще одна из тех, кто собирается создавать из детоубийства шоу на потеху зрителям. Мороз пробегает по телу: фактически, я неотъемлемая часть их предрешенной участи.

– Трибуты Семьдесят Шестых Голодных Игр.

Этот голос эхом разносится по помещению, замирая в сердцах каждого новоиспеченного ментора. Я одна из немногих, кто вскочил с места, и кинулась к краю балкона. Моему примеру последовала только Джоанна – её сердце тоже не выдержало.

Серые, похожие на балахоны рубашки; у девочек пепельные юбчонки в клетку, у мальчиков широкие, волокущиеся по полу, штанины брюк. Мертвенно-бледные лица беспокойно оглядываются на миротворцев, глаза затравленно косятся на балкон Распорядителей. Сколько их там – не больше пятидесяти? Надменные, порой самодовольные улыбки капитолийцев сменил испуг,высеченный на пересохших губах. Глаза лишь у немногих налиты стекляшками слез: все они держатся молодцом, зная, что в конце двадцать три трибута разделят одну участь напополам.

Я обжигаюсь: слишком тяжело видеть их взгляды, встречая в них свой собственный. Взгляды тысячи, изувеченных и подобных мне детей из разных Дистриктов, которые смирились с подобной участью. Но это в прошлом.

Неожиданно в толпе я замечаю затравленный и одичалый взгляд карих глаз. Но не смотря на это, девочка, которой отроду нет двенадцати, с радостной улыбкой ободряет всех шедших вокруг нее детей. Я чувствую ее страх, который она так старательно пытается спрятать где-то в глубине своей души. Я чувствую его, потому что я знаю его.

Миротворцы разделяют их на группы: девочки – мальчики, старшие – младшие. Мне кажется, их гораздо больше, чем пятьдесят, но задавать излишние вопросы Койн, встречаясь с ее бесчувственным взглядом не по мне. Я остаюсь на прежнем месте, будто ноги приросли к земле.

Тяжелый вдох, и шумный выдох через нос. Закрыв тяжелые и опухшие веки, я считаю до десяти, останавливаясь на каждом счете. «Проникновенная» речь Президента о новых Голодных Играх ничуть не заботит меня. Я не желаю этого слышать.

Меня зовут Китнисс Эвердин. Мой дом – Дистрикт-12. Я пережила Игры. Дважды. А теперь выступаю на них ментором. Я отправляю их на верную смерть. Среди них есть те, кто младше моей Прим, когда та впервые оказалась на Жатве. Среди них есть те, кто заслуживает жизни. Они все заслуживают жизни. Они все – сама жизнь.

***

Я не глядя, подписываю очередную, подсунутую Плутархом, бумажку. Кто знал, что все должно быть настолько официально. Мне просто смешно. Койн восседает напротив. Я с ней один на один. Назад дороги нет, но я обещала себе попробовать.

– И здесь, Китнисс. Отлично! Тебе отводятся самые «кассовые» секции, – он заливается громким смехом, – Стрельба и плаванье.

– Плаванье?

– Мы постарались предусмотреть абсолютно все, – говорит Койн, – Любимые погодные условия и препятствия, но поскольку, лучших менторов вроде победителей нам не найти, мы обратились к вам за помощью. Надеюсь, это не стало большой проблемой?

Проблемой? До чего же это все потешно.

– К несчастью, Хеймитч Эбернети не поддержал нашу идею, и отказался от нее, сославшись на плохое здоровье. На самом деле с этим пьянчужкой никто и связываться не хотел. У каждого из вас будут помощники, и я думаю, вместе с ними вы обязательно справитесь с этим, – влез Плутарх.

– Мистер Хевенсби, вы не могли оставить нас с Китнисс наедине?

Министр округлил глаза в непонимании. Считает, что у Альмы Койн нет от него секретов? Неужели он настолько глуп и доверчив? Он покидает кабинет в гордом молчании. Так даже лучше.

– Что скажете, Китнисс? О трибутах?

– Все они напуганы и худы, – грубо отвечаю я.

– Считаете, среди них есть победитель? – пропуская мою колкость мимо ушей, продолжает Президент.

– А Вас только это заботит?

– Мне кажется, вы передумали, – отрываясь от бумаг, говорит Койн. – Относительно проводимых Игр? Я не сомневалась в этом, Китнисс, но предотвращая ненужные речи, хочу сказать, что нет тех аргументов, которые бы заставили выступить меня против моего народа.

– Ваш народ желает безотцовщины и смерти, и Вы покорно соглашаетесь с этим.

– Китнисс, разве смерть Прим не научила вас видеть истинное лицо капитолийцев? Они семьдесят пять лет подряд, отнимали десятки тысяч жизней наших родных и близких.

– Смерть Прим ничуть не касается этих Игр. Я была подавлена, и оценивать ситуацию по факту была просто не в состоянии. Что помешает мне обвинить Вас в том, что Вы просто пользовались ситуацией? Моим угнетенным состоянием? – бросаю я ей в лицо, – я говорила раньше, и буду повторять всегда: месть – не выход.

– А что выход для разгневанного и лишенного народа? Ваши речи, пусть и богаты патриотическим духом, никак не отразятся на количестве радикалов. Вы только портите свою репутацию как Сойки-пересмешницы.

Она знает о радикалах. Значит, знает и то, что одним из их предводителей является никто иной, как Гейл. Она доберется и до него, как добралась до…

– Что стало с моей командой подготовки?

– Простите?

– Что стало с моей командой подготовки? – членораздельно произношу я, – Венией, Флавием и Октавией.

– Они, как и все остальные лица, приближенные к Президенту Сноу, были осуждены высшими инстанциями.

– Высшие инстанции – это Вы? – злость хлещет из меня через край.

Напускная вежливость спадает с лица. Я знаю, как мои стальные глаза выжигают на сердце Койн одно единственное слово: «безверие».

– Мне кажется, вы не улавливаете сути нашего с вами разговора, Китнисс.

– Возможно, я теряю свой авторитет среди ваших приверженцев. Возможно, Сойка-пересмешница умерла для многих после вчерашнего интервью, но я не только символ восстания. Я – обычный человек, как и все те, кто терял своих близких на протяжении этих лет. Я – Китнисс Эвердин, а не Сойка-пересмешница, которой вы меня нарекли. Я разожгла восстания, я дала людям желанное ими слово «свобода», я свергла тирана всего за несколько месяцев. И Вы хотите сказать, что решить проблему деспота, с маниакальным желанием мести, не в моих силах?

Койн молчит. Ее взгляд прожигает до костей, но это не по мне – я сделана из огня. Ей просто нечего сказать – мои речи «наполненные патриотизмом» заставили ее эго замолчать. В ответ на ее оскал, я отвечаю грустной полуулыбкой.

– Тогда мне просто жаль Вас, – бросаю я.

***

Лифт с характерным писком разъезжается в стороны. Я вхожу в гостиную Тренировочного Центра и только сейчас понимаю насколько выжата. Кажется, разговор с Президентом забрал мои последние надежды. Вслед за ней исчезает и уверенность в себе: мне кажется, это, заранее проигранная битва, принесет мне слишком много потерь.

Зачем я объявила Койн войну? Неужели это приведет к чему-то, что могло бы спасти, а не усугубить, жизнь беженцев на Играх? Теперь, она будет действовать вопреки обстоятельствам – никакие восстания или мятежи не помогут остановить её. Все зашло слишком далеко и все, что я могу предложить этим детям: веру и знания об опасностях арены.

Я вспоминаю янтарно-карие глаза, улыбающейся из толпы беженцев девочки. До конца Церемонии она держалась с отстраненно-пугливой полуулыбкой, которой она одарила каждого, кто обращал к ней умоляющие взгляды. Они находили в ней поддержку: точку опоры, которая среди всего этого ужаса светилась надеждой.

Темные хвостики девочки парили среди толпы, и я часто ловила себя на том, что выискиваю ее среди остальных. Она и меня наполняла спокойствием и надеждой. Наблюдая за балконом Распорядителей, ее взгляд дольше всех задерживался на мне и Пите. Ее глаза, глядя на него, наполняются светящимися огоньками – он для нее источник веры, которую она впитывает как губка и разделяет после между своими соратниками.

В комнате Тренировочного Центра меня встречает пепельноволосая девушка. Она, молча, указывает на кровать, новую мебель и телевизор, видимо обращая мое внимание на то, что безгласный персонал позаботился об их замене.

– Спасибо, – говорю я, – Где наша сопровождающая – Эффи?

Девушка достает некое устройство, на котором, спустя минуту, мерцает послание, написанное корявым подчерком:

«Мисс Бряк по срочному делу вызвана в приемную Президента. А Мистер Эбернети вызвался ее сопрождающим».

– Она не оставляла каких-либо указаний?

Она вновь берется за тонкий карандаш.

«Только отдых. Она просила передать Вам это».

Девушка протягивает мне книгу. Удивительно, Эффи заставляет меня читать? На обложке изображена смеющаяся девчушка, в руках которой покоится причудливый цветок: набухающие зеленоватые почки, вогнутые, четырехгранные лепестки желтого цвета, торчащие в разные стороны, словно иглы, пестики. Я улыбаюсь – рисунок вызывает только положительные эмоции.

– Что это за цветок?

Девушка виновато улыбается и уже через мгновение в ее руках пляшет тонкий карандаш.

«Рута».

Все меняется в одно мгновение. Я чувствую запах этого благоухающего цветка, и он заставляет почувствовать всю боль зияющей дыры внутри меня. Я возвращаюсь на арену в тот момент, когда понимаю, что потеряла Руту. Он наступил для меня тогда, когда она просит:

«Постарайся победить, Китнисс».

Точно так же, как и Прим когда-то. Именно это делало смерть маленькой обезьянки невосполнимой. Она была, как и Прим, как и беженцы – самой жизнью.

Я благодарю и отпускаю девушку. Поглаживаю гладкую обложку книги, словно боясь открыть её. Мне страшно окунаться в мир подобному миру Руты. Все изменилось, а ее сладкоголосый, девичий образ остается прежним. Я помню тебя, Рута.

С каждой новой шершавой страницей главная героиня меняет свое имя и становится прежней курчавоволосой обезьянкой, с мелодичным голосом и детским, давно небьющимся, сердцем. Я переживаю ее смерть с каждой новой главой, в которой девочка, подобно Руте, жует мяту, взбирается на деревья, греется в руках матери.

Но приходит Страшный День, и её мама покидает этот мир, унося самые желанные и хорошие мгновения жизни маленькой девочки в другой мир. В этот миг Рута взрослеет: не рывками или мелкими перебежками, а резко, всего за несколько часов. Она ставит на ноги брата, когда отец полностью отдается алкогольному забвению.

Маленькая Рута-обезьянка работает на шахтах, прикидываясь худощавым мальчишкой. И когда ее тайна открывается, ее избивают на площади на глазах у всех. Я чувствую, как к губе скатывается слеза – будь я на месте тех трусливых людей, защитила бы маленькое тельце избитой девочки.

Нечестно. Это все так нечестно. Когда умирала Прим или Рута, никто не мог встать на их защиту. Никто не мог занять их место, хотя клянусь, будь у меня возможность, я бы отдала свою жизнь лишь бы проворная обезьянка и вдумчивый утенок остались бы живы.

Когда теперь умрет девочка с янтарно-карими глазами никто и никогда не станет на ее защиту. А все потому, что есть преступление, которого она не совершала. Есть кодекс мести, которому все беспрекословно следуют, забывая о человечности, забывая о сострадании и любви…

– Китнисс.

В дверном проеме стоит ошарашенная Эффи. Я быстрым движением руки вытираю слезы, и будто улыбаясь, приглашаю её войти.

– Я только хотела пригласить тебя к ужину.

К ужину? За окном чернеют сумерки. Я и не заметила, как за чтением пролетел практически весь вечер.

– С тобой все в порядке? – обеспокоенно спрашивает Эффи.

– Да, я просто. Я не слышала, как вы приехали…

– Около часа назад. Пит заперся у себя, – она качает седовласой головой, – После разговора с Президентом он сам не свой.

Могу его понять. Наверняка, злоба и ненависть к Койн плещется в нем ничуть не меньше, чем во мне.

– Мы ждем тебя, – выходя, говорит Бряк.

– Эффи, – окликаю я свою сопровождающую, – Спасибо за книгу, я действительно не встречала ничего лучше этого.

– Книгу? – ее брови взмывают вверх, – Ненавижу книги, по-моему, куда удобнее для чтения использовать технику.

– А новая девушка из персонала: с короткими пепельными волосами – ты знаешь её?

– Китнисс, мне кажется, ты переутомилась. Я не знаю никого, кто бы мог подходить под это описание. Возможно, ты обозналась?

– Несомненно, – вру я, – Я выйду к ужину.

Эффи Бряк одаривает меня слабой улыбкой и скрывается за стеклянной дверью. Как цокот ее каблучков стихает, я, наконец, прихожу в себя. Нет никакой пепельноволосой. Эту книгу передал мне тот, кто хотел связаться со мной. Рута. Несомненно, кто-то хотел показать мне, что не является врагом, а наоборот, готов поддержать.

Я с ужасом унимаю дрожь в руках. Кто-то смог добраться до меня. Кто-то из повстанцев. Они рядом, они готовы постоять за свою правоту, готовы сражаться на стороне Сойки-пересмешницы. Глупая, обезумевшая улыбка соскальзывает с моего лица.

Они желали сказать мне что-то, но вот, что именно?

Перелистываю страницу за страницей, в надежде, что найду выделенные, заветные строчки. Четыреста страниц пролетают под пальцами, не давая мне ни единой зацепки или подсказки. Что-то не так. Они не могли рисковать жизнями, просто поделившись со мной обычной, пусть даже настолько трогательной книжкой.

А может, я просто выдумала все это? Вновь подкармливаю свою ослабленную веру пустыми надеждами? Все, что мне нужно было небольшое недоумение, которое Эффи Бряк вызвала у меня. Возможно, эта девушка, под предлогом анонимности, поделилась своим любимым чтивом, отдавая дань памяти погибшей обезьянке Руте?

Все кончено. Едва ли радикалы доберутся до гнезда Сойки, Койн не позволит тому свершиться. Вздох обреченности слетает с моих губ и книга с грохотом падает на пол.

Пальцы нащупывают твердое покрытие книги и я поднимаю ее, вновь и вновь убивая в себе чувство уверенности. Слишком много надежд возложено на мои плечи. Слишком много неоправданных поступков ждут от символа восстаний. Могу ли я подарить утратившим веру людям чувство уверенности в завтрашнем дне?

Но нет.

Что-то не так.

Край одной из страниц загнулся и выглядывал острым концом листка. Когда я открываю книгу на форзаце, сердце предательски уходит к пяткам.

Открытка. На обложке, кроваво-алым выведены рифленые линии. Это летящая сойка-пересмешница. Она парит над обломками и пожарищем, горящего города.

Я переворачиваю открытку другой стороной и чувствую, как слезы непроизвольно скатываются со щек одна за другой.

«Революция начинается с нас – мы все еще верим тебе, Кискисс»

Это намного сильнее, чем договор скрепленный печатью Капитолия. Намного сильнее, чем слова скрепленные рукопожатием. Это признание. Признание, скрепленное биением чужих сердец. Признание, сопровождаемое верой и надеждой. Признание, отданное Сойке-пересмешнице.

Это нерушимый пакт доверия. Это принятие чужого, капитолийского человека в семью тех, кто прежде не видывал подобной роскоши. Это наше воссоединение – Альянс тех, кто все еще готов идти до конца.

___________________________________________________________

Дорогие мои Читатели. Эта глава предпоследняя перед моим отъездом. Не уверена,что смогу оставить какие-нибудь слова благодарности после: уже сижу на чемоданах. Поэтому, просьба от меня как от писателя: если вы хоть раз заглядывали в этому тему, интересовались продолжением или просто следили за жизнью героев вместе со мной, мне было бы очень интересно узнать какая глава для Вас была самой любимой, почему именно она запомнилась.

Эти, так скажем, “опусы” будут главным моим толчком к последующим главам - я буду знать чего хотите Вы, и как связать это с тем, что выходит из-под клавиш моей клавиатуры:).

Последние две главы вышли по двадцать вордовским страниц, и это все потому. что на это меня вдохновляли вы все. Я ее плохо отредактировала, по-скольку, уже собираюсь “отчаливать” .

Я безумно рада, что в такой короткий срок нашла таких преданных Читателей, как Вы. Я хочу сказать вам огромное спасибо, не будь Вас - жизнь Китнисс Эвердин в этом рассказе умерла так и не начавшись. Считайте себя магами, которые вдохнули в них жизнь. Так же я надеюсь, что найдется строгий критик, который уткнет меня в мои ошибки. Я ничуть не боюсь ошибок - люди учатся на них.

Я буду скучать по вам, правда-правда:) надеюсь Вы откликнетесь на мою просьбу.

С любовью, Ваша Ася

P.S Новые обложки, оцените https://pp.vk.me/c402331/v402331688/d01d/H3DxV29msDE.jpg

https://pp.vk.me/c402331/v402331688/d039/IdGR7LGIMwk.jpg

========== Часть III : СОПРОТИВЛЕНИЕ. Глава 21 : Отречение ==========

Листок дрожит в моих руках, как в лихорадке. Я вновь и вновь, будто не веря своим глазам, провожу пальцами по впадинкам – там, где ручка оставляла глубокие линии, наполненные чернилами. Это кажется мне невозможным, но я исключила это слово, когда имя Прим выпало на ее первой Жатве. Примроуз Эвердин – имя, написанное в одном единственном экземпляре. Примроуз Эвердин – имя, которое не должно было числиться в списке мертвых.

Гейл. Сейчас я ни о чем другом и думать не могла. Это его почерк: с корявыми, съехавшими в сторону “а”, с заостренным кончиком заглавных букв, с моей ненавистной кличкой, которую старый напарник оставил в память о себе.

Бывший напарник. А ведь раньше я была неразлучна с этим задиристым мальчишкой из леса. Он единственный, кто знал и понимал меня, единственный, кто мог заполнить мое одиночество, но он далеко не последний в списке людей, которые раз и навсегда отреклись от меня.

Не знаю, но, наверное, так лучше.

Лучше для всех.

Лучше для меня.

Вчерашний вечер прошел в гордом одиночестве – Пит не пришел. После разговора с Койн он так и не вышел к ужину. Хеймитч огрызался мне, что ему только и нужно, что отдохнуть от напряженной обстановки обстановки вокруг, но я-то знаю, как тишина влияет на победителей. Я не верила ментору, продолжая ощущать горечь, клубящейся словно дым, обиды. Я не из тех, кого можно считать слабой. Я не из тех, кто быстро прощает.

Потягиваясь, я выбираюсь из кровати. Хотя я провела бессонную ночь, я не чувствую усталости. Капитолийское утро встретило меня холодным, пробирающим ветром. Поблескивающий в солнечных лучах купол, больше не отбрасывал на крыши построек солнечных зайчиков – его, как и многое в столице, упразднили, следуя строгому количеству расхода энергии. Эта идея пришлась мне по вкусу – за счет ресурсов Капитолия мой родной Дистрикт больше не будет знать голода.

Прохожие, которых я вижу из окна, не подозревают, что наблюдатель посмеивается над ними – они так похожи на бестолковый рой одурманенных пчел. Люди изменились внешне, но не внутренне – они бегут, спотыкаются и снова бегут. Хотя, еще месяц назад о подобной роскоши и жизни под счастливым гнетом Капитолия они могли только мечтать. Кажется, новых жителей Сердца Панема это волнует крайне мало. К нищете и голоду, телу, привыкшему к достатку, приспосабливаться проще. Теперь же они просто забыли слова вроде: боль, страх, отчаяние, отчуждение.

Тренировочный Центр пуст. Даже обычно молчаливо-вежливый персонал избегал наш пентхаус, будто давая мне возможность передохнуть и свыкнуться с мыслью, что совсем скоро мне придется вновь оказаться между двух перепутий: восстание или мир, принесенный чужой кровью?

Хеймитч и Эффи не появились на завтрак, а это значило лишь одно - они вновь вызваны в Президентский Штаб. Койн раз за разом подбирается ко мне все ближе. Я волнуюсь за своего, пусть и бывшего, ментора. Не в его стиле отступать, но какие у него шансы против Президента?

Тут со стороны кухни раздается гулкий звон посуды. Мое тело, откликаясь на звук, напрягается. Как охотник, я по привычке настораживаю слух, который заметно ослабел после двух сезонов Игр. Персонал? Или возможно та самая Пепельноволосая? Я отскакиваю от окна и в один прыжок оказываюсь около двери.

Коридор наполняется звоном битого стекла. Я вновь замираю. Идея о персонале отпадает, разве что у несчастного есть личное разрешение Президента, на порчу имущества Победителей. Пепельноволосая революционерка, желающая привлечь к себе лишнее внимание?

Я не успеваю ответить себе на эти вопросы, ноги сами несут меня к кухне. Яркие цвета столовой. Черная полутьма коридора, соединяющего ее с кухней. Открытая дверь. Страх. Почему мне страшно? Ведь никто не причинит мне вреда?

Шаг. Выдох. Вдох. Шаг.

– Что ты делаешь? – вырывается у меня.

Пит отрывается от кусочков битой тарелки и виновато улыбается.

– Доброе утро. Я не хотел тебя разбудить, но, кажется, мне не научиться вести себя достаточно тихо…

– Что за пакеты? – в лоб спрашиваю я, заметя их у входа.

– Я решил… Думаю, подготовка к Играм не единственное, что мы можем для них сделать.

Его слова вводят меня в ступор.

Я перевожу взгляд с напарника на стол, усыпанный беловатым налетом рассыпанной субстанции. Это мука. Он собирается печь?!

– Я не уверенна, что это хорошая идея.

– Китнисс, приступов нет с самого моего приезда в Капитолий, хотя поводов для них всегда хватало. Я научился контролировать себя, - уверенно говорит он. – Я сумею удержать его.

Его. Внутри человека, который был мне дорог, живет существо, которое готово в любую секунду прикончить меня. Но на самом деле… На самом деле я чертовски устала решать, думать, анализировать. Я устала принимать боль, как должное, устала отдаваться страху; любые чувства, теперь вызывают только отвращение.

Я пропускаю в легкие побольше воздуха. Выпечка это то, что ему нужно; его оберег от кошмаров. И если очередной приступ накроет его с головой – я буду рядом.

– Вместе? – спрашиваю я.

– Вместе, – после короткой паузы, отвечает Пит.

***

Руки, привыкшие к тяжести лука, плохо вымешивают мягкое, чувствительное, почти живое тесто. Оно сворачивается вокруг моих ладоней, липнет к костяшкам пальцев и, несмотря на ободряющий взгляд Пита, я чувствую, как постепенно сдаю позиции.

Ведь начинали мы на равных: охмор отобрал у него самое дорогое, но, несмотря на это, грубоватые на первый взгляд руки Мелларка, вымешивают тесто с особой нежностью, и зависть пробирает меня. Лукавая зависть. На самом деле, наблюдая за счастливым и сосредоточенным лицом своего напарника, я думаю, что сейчас все его мысли занимают лица просветлевших беженцев, которые увидят лепешки пышного хлеба, сделанные руками настоящего мастера.

Я не замечаю, как за обыденным делом, на второй план уходят важные события: Альянс, Повстанцы, Гейл. Все мое внимание занимает парень напротив – с беззаботной улыбкой, сосредоточенным взглядом, горящими глазами.

Пит смеется. Я смущенно отвожу взгляд.

– Что тебя рассмешило?

– Ты б хотя бы делала вид, что стараешься.

– Но я стараюсь, – вспыхиваю я, – Я просто не создана для этого.

– Это и удивляет. Ты мастерски управляешься с луком, а обычное тесто плавится под твоим взглядом. Возможно, на тридцать процентов это техника, но в остальном это душа.

Он отпускает свой комок теста, который уже превратился в круглые, симметричные лепешки, и подходит ко мне, обхватывая мои запястья. Чувствую комок и по инерции сглатываю его. Теперь это не страх – это тоже стягивающее чувство, подобное морскому узлу, которое застало меня в ванной. Хочу отстраниться, сбросить его руки и бежать без оглядки, в надежде на то, что по дороге разверзнется земля, и я не буду под взглядом лазурных глаз ощущать себя розовощекой фанаткой знаменитого Победителя.

Но его руки по прежнему покоятся на моих; дыхание обжигает мою шею; его тепло, кажется, мне не хватало его.

Китнисс - это Пит. Обновленный силами Капитолия, пахнущий свежей выпечкой, и сладкими пряностями вроде мускуса или корицы. Отстраненно-вежливый, учтивый, но безучастный к тебе и твоим позабытым эмоциям. Под его пальцами оживает хлеб, как некогда оживали витиеватые узоры цветов.

Под его руками оживаешь ты…

И это наше первое знакомство.

– О чем ты думаешь, Китнисс? – спрашивает напарник, разрушая тишину на кухне.

Теплое дыхание Пита обжигает оголенную часть шеи. Я непроизвольно вздрагиваю, сдавливая одну из лепешек слишком сильно.

– Джоанна, – Выпаливаю я, – О Джоанне. На встрече с трибутами она плохо выглядела.

Как можно быть такой дезориентированной? Мой ответ, если и выглядит правдивым, то… Нет. Он не выглядит правдивым – я засыпалась на первом вопросе. Пит продолжает стоять позади меня, направляя мои пальцы, помогая выровнять поверхность теста, которое я изуродовала. Если напарник и смущался, в его поведении это никак не отразилось: невозмутимо спокоен, отстраненно холоден.

Пора бы поучится чему-нибудь у этого парня – самообладания ему не занимать.

– Ты выглядела ничуть не лучше. И знаешь, Китнисс, - он усмехается, – вранье не лучшее из твоих талантов.

– Я не…

– Я знаю, это очень глупо, но тарелка пострадала не только ради того, чтобы ты издевалась над тестом, – улыбается Пит.

Я решительно ничего не понимаю. Лазурные глаза лишились безразличных льдинок отрешенности: в них зародились пляшущие искорки счастья. Его прикосновения мимолетны, почти неосязаемы; напарник обращается со мной так бережно, что я вновь ощущаю себя фарфоровой куклой, в пышном, отделанном кружевами, платье. Мне кажется, он ждет, что я рассыплюсь на мелкие части, а линии белесых шрамов разойдутся, выпуская наружу алую жидкость.

– Я хотел поговорить с тобой, – наконец говорит он виновато, – Не хотелось тебя будить, но…

Я молчу. Даю собеседнику время, подражая ему самому.

– Я долгое время наблюдал за тобой, и честно сказать, до сих пор не могу понять, почему ты согласилась на то, чтобы вернуться со мной в Капитолий…

– У меня не было выбора, – безразлично отвечаю я.

– Нет, Китнисс. Выбор есть всегда. Особенно для такого влиятельного ныне символа восстания. Честно говоря, я ожидал того, что ты откажешься от предложения Плутарха, предпочитая спасению спокойствие. Любой на твоем месте поступил бы так же: тот ужас, что ты пережила за несколько месяцев моего отсутствие в Двенадцатом, нельзя назвать ничем другим кроме, как адом наяву. Потеря за потерей, смерть за смертью - разве человек может стерпеть подобное?

Мои руки холодеют, когда он, словно вердикт, зачитывает всю мою жизнь. Смерть за смертью; боль ради боли; одиночество в обмен на жизнь. Слышать правду из уст другого человека, намного страшнее, чем осознавать ее самому, воспринимая реальность как неизбежную данность. Пит замечает перемены в моем поведении и размыкает наши руки, будто освобождаясь.

– Только с тобой я честен до конца. Если ты хочешь, чтобы я остановился – только…

– Нет, – резко бросаю я, – Просто говори то, что должен.

Пит смотрит на меня не то с восхищением, не то с сожалением. Не хватало только его жалости: пустых обнадеживающих слов, затравленного взгляда.

– Я думал, ты делаешь одолжение Питу Мелларку, которого я не знаю, но тогда возник вопрос: почему ты так рвешься защищать беженцев, которые, по сути … – он замирает, переводя дыхание, – убили Прим?

Убили Прим? Но это не так. Ее убил тот, кто позже поплатился за это сполна – Сноу. Я убила его. Только я и никто больше.

Я чувствую слабость, но это странно, ведь я отказалась от любых эмоций. Мне по-прежнему больно, даже, несмотря на то, что его суждение ошибочно. Пропускаю в легкие побольше воздуха, и как можно более увереннее говорю:

– Капитолийцы не видели иной жизни – Голодные Игры для них лишь проводник адреналина. Никто и не задумывался о смерти: это всего на всего телевизионное шоу.

– Но я даже предположить не мог, что ты будешь рассуждать точно так же. Мне казалось, что твоего прошлого слишком много в твоем настоящем, Китнисс. И тогда я понял: беженцы отражение тебя самой. И наблюдая за ними, ты словно оживаешь, ведь когда в твоей жизни появляются люди, нуждающиеся в покровительстве, ты забываешь о боли, страхе или усталости. Ты продолжаешь жить ради их спасения…

Пит одаряет меня искренней, живой, прежней искренней улыбкой. Сердце бьется в такт моему сбитому дыханию, и я не могу унять его. Он близко – слишком близко, чтобы вновь отгородиться от него, окунаясь в прошлое.

Прошлое, разделенное на двоих.

– Ты, кажется, не знала, за что тебя полюбил Гейл, когда в Шлаке всегда хватало других, более успешных и менее задиристых девушек? – слабо улыбается Пит, – Но вспомни: никто из них не жертвовал своей жизнью ради сестры; не бродил по лесу в поисках добычи, содержа голодающую семью; не бросался на помощь умирающему напарнику…

– Попади они на Игры…

– И чтобы они сделали, Китнисс? – возражает он, – Самая благородная заколола бы меня из жалости; самая брезгливая скинула в ручей, в надежде, что я не выберусь.

– Мы из одного Дистрикта: мы могли бы победить.

– Только в том случае, если бы я дожил до этого времени. Дожил благодаря тебе.

Пит касается спутанного локона, выбившегося из наспех затянутого пучка собранных волос. Он смотрит на прядь с благоговейным трепетом, и мне кажется, не было никаких ужасающих приступов, не было боли, что он причинял мне, не было месяца, который вместе с километрами разделяли нас.

И я, наконец, понимаю. Наконец, знаю ответ на вопрос, который долгие месяцы, проведенные взаперти, мучил меня. Почему я выбирала Пита? Предпочитая Гейлу – такому знакомому, лесному и уверенному, Пита – мальчишке, который спас меня?

Ответ кроется там, где я впервые ответила на его чувства. Ответила осознанно, просто не задумываясь о своих собственных ощущениях, желая только одного: вытащить нас из того пекла. Пещера 74-х Голодных Игр. Почему среди погребения, вместе с ним я чувствовала безопасность и спокойствие? Почему не знала страха рядом с безнадежно раненным парнем, которого едва замечала в Шлаке? Почему доверилась ему, когда прописной истиной Арены были слова: “Не верь”?

“Он твое спасение…”.

А ведь Прим была права. Она верила в него, ждала его возвращения, надеялась на нашу общую победу. Если мой бывший напарник – испепеляющее пламя, с горящей, сжигающей верой в революцию, то Пит … Символ безопасности, среди сожженного пепелища.

Его самоотречение восхищает и в то же время заставляет ужаснуться. Лазурные глаза глядят на меня без тени злобы или агрессии. И я знаю, о чем он думает.

Даже, когда Пит понял, что с арены ему не выбраться, он рисковал своей жизнью ради меня. Бесстрашие не было героическим шагом – это его выбор, который он принял задолго до того, как попал на арену. Возможно в тот день, когда на Жатве произнесли имена детишек из Шлака. Уже тогда он знал, что Китнисс Эвердин, девочка с отвратным голосом, куцыми косичками и голодной семьей, попади она на Игры останется в живых.

– Ты всегда знал, что я выберусь? Правда или…

– Правда, – улыбается он.

– И ты мог отказаться от борьбы, так просто?!

– Я помню, что мог пойти абсолютно на все ради тебя, – спокойно отвечает Пит, – И если надо было умереть, я не задавал себе лишних вопросов: это нужно было ради твоего спасения и это главное. Я был слишком сильно влюблен в тебя.

– Теперь это кажется глупым, – выдавливаю я, – Это было слабостью и теперь ты, наконец, избавился от нее.

Пит пронзительно вглядывается в мои черты лица. Я замечаю хмурую складку между его бровей. Проходят еще долгие, мучительные минуты прежде, чем он качает головой, в знак протеста.

– Я бы назвал это чем угодно, но только не слабостью. Разве слабость позволит двум трибутам выбраться с арены? Дважды, хочу тебе напомнить. Я был не опрометчивым героем, Китнисс. Я был бесстрашным человеком, готовым на все ради человека, которого я любил.

– Но это глупо! Я играла, Пит, понимаешь? Играла! Конечно, я думала, что это часть твоего хитроумного плана. Конечно, я считала, что я спасаю нам жизнь, но при всем этом я уничтожала тебя.

– Ты не могла знать наверняка…

– Трудно было не заметить, что все по-настоящему, – кричу я, – Мне … мне стыдно. Я бы все изменила, если бы могла.

– И чтобы ты сделала? – шепчет Пит.

Его пальцы касаются моей щеки, и я чувствую жар, который окутывает меня. Желудок сворачивает в тугой узел, а внутри зарождается знакомый голод. Неужели он всегда будет производить на меня подобное впечатление?

Я, наконец, поднимаю глаза. И прежде, чем я успеваю ответить, с моих губ слетает то, о чем в последующем я наверняка буду жалеть.

– Я бы не оставила тебя на арене. То, что стало с тобой целиком и полностью моя вина, – дыхание перехватывает, и я словно рыба, делаю несколько необходимых глотков воздуха, – Я… я уже не справляюсь со всем этим без прежнего Пита. Это словно игра: ты приближаешься ко мне хотя бы на шаг, а уже на следующий день все приходит в норму, и мы снова друг другу никто.

Слова даются с трудом. Складывается ощущение, что революционные речи даются мне куда проще, чем искренние признания, которые открывают мою душу. Я морщусь, пытаясь найти подходящие слова, но их нет. Пит выжидающе молчит. Помощи ждать не от кого.

– Я не знала, что твое присутствие спасает меня. Не только от кошмаров, но и от реальности.

Он неотрывно смотрит в мои распахнутые от ужаса глаза. Что-то настойчиво знакомое треплется на языке; что-то, что в прошлый раз на арене Семьдесят Пятых Голодных Игр я так и не успела сказать. Тогда мне казалось, что времени предостаточно, но теперь я знаю, что счет идет на секунды.

– Китнисс, не вынуждай себя, – неожиданно говорит напарник.

– Заткнись, пожалуйста, – негодую я.

Пит смеется. Не громко и не тихо, но по-настоящему, искренне, живо. Он кивает головой в знак согласия. Я продолжаю цепенеть от ужаса, вслушиваясь в биение собственного сердца. Нет, я не могу. Мне ведь не сложно переступить гордость? Чего уж, казалось бы, проще? Ведь Сойка переживала и не такое; Сойка встречала смерть; Сойка становилась символом; Сойка держалась восстания; Сойка - живая легенда. Но я – Китнисс. Девушка, оставшаяся и телом и духом посреди лугов, окутанных можжевеловыми ароматами близлежащих лесов, рядом с Прим, мамой и Гейлом.

Я чувствую, что это рубеж, который мне нужно преодолеть вместе с Питом: только с ним и никем больше.

Откликаясь на мои мысли, моя рука слабо касается его свободной ладошки, стараясь переплести наши пальцы. Это сплетение – нечто забытое и вычеркнутое, клубится дымкой на задворках моей памяти. Но чувствуя его прикосновения “на вкус”, я вспоминаю все заново. Воспоминания являются кадрами, вспыхивающими и угасающими. Парад Трибутов. Пещера. Дистрикт-12. Тур Победителей. Арена. Тринадцатый. Подвал Тигрис. Обрыв.

Нас больше не было. И не должно было быть.

– Черт возьми, Пит, – я сдаюсь, – ты мне нужен.

Никаких эмоций. Никакой ответной реакции. Никаких чувств. Одни только ладошки все еще соприкасающиеся друг с другом. Я неотрывно наблюдаю за своими длинными, исполосованными белесыми шрамами, обкусанными ногтями, красноватыми порезами, пальцами, сплетенными с крупными пальцами пекаря, которые в некоторых местах, кроме самих шрамов, усыпаны белыми отметинами ожогов. Мне не хватало этого намного больше, чем я думала. И это стоило того, чтобы сказать Питу правду.

Мы молчим. Позади нас звякнула разогревшаяся плита. Я и забыла о хлебе. Точно так же как забыла о приближающемся восстании, записке Гейла, содружестве с радикалами, 76-х Голодных Играх.

– Скажи что-нибудь, – слабо говорю я.

– Что я могу сказать, Китнисс?

– Что я, наверное, наговорила много лишнего, – как можно более безразлично, говорю я, – Давай просто завершим начатое.

Лепешка неохотно ложится в мою ладонь: тесто словно боится моих корявых рук. Кому нравится, когда над ним издеваются? Дело идет намного быстрее, ведь теперь я знаю, как управляться с подобными раскатанными шариками будущего хлеба. Я стараюсь быть аккуратной, трудолюбивой и отрешенной, не замечая, как за моей спиной продолжает стоять Пит.

Обида? Нет. Даже не разочарование. Боль? Навряд ли. Мы с ним просто поменялись местами. Он не ждал от меня большего – теперь большего не жду и я. Он не требовал от меня никаких чувств – и я даже не заикаюсь об этом. Все чего он просил: быть рядом…

Но вот только есть ли у меня право на это?

– Китнисс, – хриплый голос напарника нарушает тишину, стоявшую в комнате.

– Эй, я делаю все так же, как ты и показывал – не придирайся! – негодую я.

– Китнисс…

– Ну же, раскатать, разгладить, примять. Разве нет?

– Китнисс.

– Ладно, твоя взяла. В этом деле тебе нету равных, – смеюсь я и вскидываю руки вверх.

– Заткнись, пожалуйста.

Я оборачиваюсь и застываю на месте, будто приклеенная к полу. Пит. Затуманенный, просящий взгляд лазурных глаз, пробирает до самых костей. Холод. Дрожь. Желание. Смесь калейдоскопа чувств.

По-моему я сейчас рассмеюсь. Зальюсь истерическим смехом. Я стараюсь дышать, но смех распирает меня изнутри. Все прекращается едва я, по неосторожности, поднимаю глаза. Сапфировые, словно хамелеоны, они становятся нежно-голубого оттенка: цвета предрассветного неба. В одном мы теперь похожи: затуманенный, слепой взгляд желания мы делим на двоих. Я не убегу.

Не сегодня. Не сейчас.

Просто попроси. Подтверди, что я нужна тебе. Одно движение, один шаг – Пит, хоть что-нибудь?

Жестокая правда в том, что я не забывала о чувствах, даже когда отрицала их существование. Даже, когда они были у меня под носом, я оставалась слепцом. Я откажусь от власти, славы, откажусь от прошлого или будущего, лишь бы теперь он, подобно мне, не сбежал. Не сдался. Не отказался.

Лишь бы переродок внутри не смог пошатнуть его воли.

– Пит, – слабо зову я.

Он неподвижен. Только взгляд: глаза – в глаза. Только сердце – рвущееся на свободу. Только дыхание – стремящееся наружу хриплыми вздохами.

И самое ужасное это тянущееся ожидание. Я ненавижу время: оно отбирало любимых, заставляло ждать, меняться, верить и снова отчаиваться. Да, черт тебя дери. Да, Мелларк. Я люблю тебя. Тебя прошлого, настоящего, будущего. Я сдаюсь, слышишь переродок? Сдаюсь. Ты отобрал у меня его. Время истекло.

– Пора собираться, мы ведь должны попытаться… Попробовать вытащить их, – хрипло говорю я, – Закончи без меня.

– Да, ты права.

– Мы поможем им вместе, так ведь больше шансов?

– Конечно.

– И потом, мы ведь… команда?

– Конечно…– в тон мне отвечает мне Пит.

Грудную клетку рвет на части.

– И мы станем отличными менторами? Возможно, наши дети, – я запинаюсь, – ученики, выберутся.

Мы молчим. Я хочу пройти, но Пит загораживает мне дорогу, поэтому я остаюсь на месте, разглядывая дотошный пол кухни. Мне кажется, лучше бы в пекарне я умерла от рук переродка; перестала бы кормить себя пустыми надеждами; освободилась от тяжести жизни; вернулась туда, где мне рады – где собрались все люди, которые любят меня.

– Дети, – неожиданно говорит он, – Наши дети.

Искренность.

Радость.

Жизнь.

Я не замечаю, как его руки находят мои, переплетая их, как до этого они переплетались тысячу раз. Чувствую дыхание, которое обжигает мою щеку, пробуждая во мне ни то голод, ни то пламя. Прежнее пламя, которое не разрушает, а разжигает.

– Помоги мне, Китнисс…

Я разрываю наши руки и обнимаю его за плечи. Прижимаюсь, словно он вновь ранен, и я вот-вот могу потерять его. Но вместо нежных и слабых объятий, я отчаянно хватаюсь за складки его футболки. Стискиваю его так, словно без этой мимолетной ласки я могу лишиться рассудка.

Я чувствую, как его губы обжигают мою щеку: слабо, нежно, искренне. Но мне мало этого. Словно спрашивая, наобум касаюсь его губ; боясь, что это отпугнет его, отстраняюсь так же быстро. Этого достаточно, чтобы голод моего тела стал невыносимым. В ответ, Пит берет мое лицо в ладони, и я замечаю страх, который плещется в его глазах. Я все еще не могу понять – чего он боится? Но мысль обрывается, когда его губы накрывают мои. Мурашки опускаются по плечам и спине – я, наконец, ощущаю счастье, которое сворачивается внутри меня.

Это мало похоже на наши прошлые поцелуи, это что-то иступленное, желанное. Что-то пылающее. Его язык проникает в мой рот и я, наконец, прихожу в себя. Это не только любовь – это жгучее желание, о которое я обожглась на арене. Я хочу его, хотя ни разу в жизни не была с мужчиной. Мне становится стыдно, едва я думаю о том, что Пит увидит меня обнаженной. Но он не дает мне ни минуты на сомнения: его рука скользнула под мою майку, а пальцы, которые еще недавно нежно вымешивали тесто, проходятся по моей оголенной спине.

Я слышу приглушенный, просящий стон, и только спустя мгновение понимаю, что он сорвался с моих губ. Поцелуи – нечто сумбурное, и он усыпает ими все мое лицо, шею, даже плечи. Я не могу остановиться, хотя должна. Или нет?

От него веет сладким ароматом пряностей, которые мне не знакомы. Наверное, только под хмелем этого запаха я смелею и касаюсь пульсирующей на его шее жилки. Я чувствую бешеный пульс Пита – такой же, как и у меня. И комната теряет свои очертания: перед моими глазами встает черная дымка прикрытых от счастья глаз.

– Китнисс, я… я не хотел, – шепчет Пит.

Я неуверенно размыкаю веки. Он стоит в паре шагов от меня, и все, что я теперь чувствую – разочарование.

– Мы ведь не друзья даже. Зачем только все усложнять?

– Пит, все нормально. Я сама ведь…

– Нет. Ты же знаешь: не время и не место. Мы ведь нужны…

– Но мы нужны и друг другу! – возражаю я, – В этом есть смысл – ты ведь сам говорил, что готов на все ради…

– В этом все и дело, – отчетливо произносит напарник, – Это желание. Не любовь, Китнисс. Ты нужна мне, но я не уверен, что это чувство можно…

Он еще говорит, а кроме ослабевающего стука сердца, я уже ничего не слышу. Мне уже чуждо слово «чувства». Даже боль, кажется, была ошарашена. То есть, если бы он не остановился…? Он воспользовался бы мной? Секс без обязательств – так это называется? Разве подобное мог сказать Пит? Я не знаю ответа на этот вопрос. Я уже вообще ничего не знаю.

– Китнисс, если бы я мог, хоть что-нибудь изменить…

– Просто давай забудем? Ладно?

– Ты ведь не сможешь общаться со мной как прежде, – утыкаясь взглядом в пол, констатирует он.

Я видеть тебя вряд ли смогу.

– Просто дай мне знать, если я действительно буду тебе нужна.

– Ты нужна мне, – спокойно отвечает Пит, – Я вспоминаю вместе с тобой абсолютно всё. Всё кроме чувств. Я вижу мотивы твоих поступков, вижу твою боль или радость, вижу наше общее прошлое, но не чувства, Китнисс. Просто я знаю, что ты нужна мне. Пусть это эгоистично, но ты мое спокойствие.

Едва ли. Ты лично чуть не придушил меня в пекарне.

– Дай мне знать, – повторяю я.

Шаг за шагом продвигаюсь к выходу. Закрываю за собой дверь. Возвращаюсь в комнату. И утыкаюсь лбом в прохладную глянцевую стену, по которой стекает вода. Прекрасное произведение искусства, как и все, что находится в моей комнате. Но чтобы не окружало меня в сердце Панема – искусственно. Все, кроме боли.

Желание. Это было желание. Должна ли я радоваться? Прыгать до потолка, что вызвала одну только похоть у человека, который считал меня «чистой». Какая уж там чистота – мне кажется, я не лучше тех девушек, что в Дистрикте-12 выпрашивали милостыню через постель. Но я вновь забываю главное правило: доверится – быть уничтоженным, а у меня просто нет на это никакого морального права.

На свое прежнее место возвращаются важные вещи: Гейл, альянс, беженцы, революционеры. Революция. Восстания. Я должна узнать об их планах, должна стать им опорой и примером, и все, что мне остается – ждать, пока они дадут знать о себе. Время – мучительное средство выздоровления. Долгие, томительные дни, посреди людей, которые вряд ли поймут свихнувшуюся Сойку-пересмешницу.

Отключить чувства. Отключить эмоции. И знать, что я способна на многое, когда есть люди, которым нужно мое покровительство.

Вдох. Выдох. Мое сердце все еще бьется. Моя вера все еще нерушима.

========== Глава 22 : Кискисс ==========

(Прим.автора. Дорогие Читатели. Я вас не вижу совсем, это потому, что лето? Или у вас есть какие-нибудь претензии относительно фанфика? Очень интересно ваше мнение по этому поводу - без вас загибаются главы.

Первая часть главы писалась под Nico Vega – Beast

Вторая - Snow Patrol – What If This Storm Ends )

Мне приходится надавить на плечи юного стрелка чуть сильнее, указывая на правильное положение корпуса в момент выстрела. Мальчишка слабо ойкает, но продолжает стойко держаться на худощавых ногах. Лук кажется в его руках бутафорией, а не смертельным оружием. Но ему придется учиться, если принять во внимание тот факт, что ровно через неделю возможно именно он окажется в списке трибутов 76-х Голодных Игр.

Плутарх был прав, когда называл мои секции самыми кассовыми. С утра и до позднего вечера мой дневной минимум превышал норму на пять-шесть, а то и десять человек. Джоанна довольно хмыкает, когда к концу тренировок мой стрелковый бокс все еще забит рвущимися к знаниям учениками. Но я выкладываюсь на двести процентов: для них мне абсолютно не жалко ни сил, ни времени, ведь на поле это может спасти им жизнь.

Вдоль стены развешены мишени и почти каждая пробита точно по центру. Я слабо улыбаюсь своим ученикам.

– Двухнедельные тренировки не такая уж и плохая идея, что скажете?

На мое предложение откликаются немногие – остальные по-прежнему боятся издавать лишних звуков.

– Не забывайте о дыхании: перед самым выстрелом нужно хорошенько выдохнуть, чтобы на вздохе плечи не изменили своего положения, и вы не промахнулись. Не поднимайте согнутый локоть слишком высоко, держите его точно по центру относительно наконечника стрелы.

– Но разве на арене у нас будет время для дыхания и стрелковой позиции? – опасливо спрашивает рыжеволосая девочка.

Ее лицо покрыто россыпью темных веснушек, а глаза изумрудного цвета, кажется, раскрыты не то от ужаса, не то от восхищения. За прошедшую неделю я вижу ее впервые и сердце предательски ухает к пяткам: времени осталось слишком мало.

– К концу тренировок ваше тело будет само принимать нужную позицию вне зависимости от времени суток, температуры окружающей среды или ситуации, – отвечаю я, – Если вы выбрали лук, как основное оружие, вы должны быть готовыми к тому, что, возможно, его придется мастерить самому. Или “попрошайничать” у спонсоров, на которых в этом году вам рассчитывать не приходится.

Я вижу разочарование в глазах многих детей, но ничего не могу с этим поделать: они должны знать правду. Отдых окончен, и они вновь возвращаются на свои позиции: одни к мишеням, другие к столам, на которых расположены заготовки для будущих луков, третьи на позиционные места, где они учатся выхватывать оружие, управляться с ним и прочее. Я насчитываю двенадцать учеников: это вдвое превышает норму, но я привыкла нарушать правила.

Слева, в боксе с технологиями трудится Бити. Я замечаю, что и у него появились свои почитатели: семеро парнишек, которые вслед за своим наставником устанавливают ловушки, сделанные из парочки жестяных пластов и проволочной ленты. Понятия не имею, как это может сработать, но Технолог доволен.

В секции, где главным тренером назначена Энобария людно – 9 претендентов на пост будущего трибута. И это правильно – навыки вольной борьбы лучшее средство в рукопашной схватке. В этот момент Энобария подзывает к себе хрупкую девушку из старшей группы. Она бледнолица и сложена, но от других ее отличает стальной взгляд и отсутствие в поведении всякого страха. Грубыми, но точными и колкими ударами Победительница старается вывести девушку из равновесия, но в последний момент та уклоняется и отражает их. Ее, как и несколько человек из бокса Джоанны, я мысленно отношу к возможной группе профи.

Оборачиваюсь к дальней площадке, где раздается очередной крик Мейсон. Секция преодоления препятствий полна народу. Раз. Два. Три… десять человек. Джо, как и я, не соблюдает правил. Ее ученики вырабатывают стальные нервы, раз за разом проходя одни и те же препятствия, которые наставница усложняет с каждым новым кругом. Заметя мой взгляд Джоанна салютует мне, и я невольно улыбаюсь. Кто мог подумать, что ходячая мясорубка из Дистрикта-7 станет мне … напарницей. Назвать ее подругой осмелится только самоубийца.

Позади меня неожиданно раздается радостный вопль. Я оборачиваюсь и расплываюсь в улыбке. Это та самая янтароглазая девушка. Ее рука по плечо расписана под зеленоватую, свежую листву, а вокруг образовалась целая толпа зазевавшихся зрителей. Восхищение в глазах девушки не передать словами: кажется, для нее теперь нет ничего, что могло бы отвлечь или помешать восторгу, которое она делила со своим, быть может, будущим ментором.

Пит. Он не замечает меня, пока я тайно слежу за ними. Кажется, он разделяет восторг ученицы; в глазах моего напарника плещется радость и на душе у меня становится спокойно: Пит выкладывается не меньше, а то и больше, ведь в Тренировочный Центр он возвращается не раньше часу ночи. Он заметно осунулся. Отошедшие черные синяки недосыпа вновь появились. Но проблеск надежды в глазах будущих трибутов, делает счастливым и его, ведь хотя бы с ним, на короткое мгновение они забывают о грядущих Играх.

Я насчитываю двенадцать человек и улыбаюсь еще шире. Вот кто всегда нарушал правила во вред себе. Сначала относительная ложь, скормленная всему Панему о несчастных влюбленных из Дистрикта-12. Его опекунство на арене… А потом. Потом «секс без обязательств». Вспоминая об этом, стараюсь сделать улыбку еще более приветливой и милой: все в порядке, я ведь хорошая актриса.

Улыбаюсь, наверное, потому, что пообещала себе забыть о боли. Чтобы ни случилось: мы команда, а значит – хочешь, не хочешь – а уживаться вместе нам попросту придется. За прошедшую неделю мы стали вынужденными друзьями. Когда обстановка едва начинает разряжаться и мы заливаемся громким хохотом, одно неверное прикосновение, одно лишнее движение и мы, как ошпаренные отскакиваем друг от друга, продолжая делать вид, что ничего не произошло. Ведь ничего не произошло?

– Опять ты витаешь в облаках, пташка, – раздается назидательный голос позади меня, – Твои подопечные подохнут так и не воспользовавшись луком.

– Я бы не была так уверена, Джо.

Мейсон скрещивает руки на груди и выдавливает слабую ухмылку. Наверняка думает о том, что за прошедшее время у «пташки» прорезались зубки.

– Снова раздумываешь о своем экс-муженьке? Вроде: «где мои былые годы»?

– С чего бы? – удивляюсь я.

– Так пялиться на Пита можешь только ты, – отвечает та, – Опять приступы?

Я прячу глаза. Не знаю почему, но мне не хочется врать Джоанне. Не то ли от того, что мы стали действительно близки, не то ли от того, что мне нужна чья-то поддержка и тут есть только два пути: продолжать бороться с болью, сцепив зубы, или высказаться, чтобы получить мизерное облегчение.

Я тяжело вздыхаю.

– Давай ты не будешь делать из себя мученицу, если уж на то пошло, мы все здесь не по доброй воле. И не пытайся переубедить меня в том, что у тебя «все в порядке», Китнисс. Твою хилую рожу под этой ослепительной улыбкой не увидит только слепой.

И гримаса сама спадает с лица. Как оказалось, «мясорубка из Дистрикта-7» проницательный, и в чем-то сочувствующий человек.

– Неужели все настолько плохо? – серьезно спрашивает Джоанна.

– А на что мне было рассчитывать с самого начала? – грубо отрезаю я, – Охмор осчастливил его – теперь у него есть свобода.

Джоанна оглядывается на бокс камуфляжа. Этот разговор кажется мне одновременно и недостающим, и бессмысленным. Пронзительный взгляд победительницы наблюдает за рассасывающейся толпой вокруг янтароглазой – о чем она думает?

– Ты действительно можешь назвать это счастьем? Он ведь себя не помнит. Мы все ходячие мертвецы, но он в особенности, Китнисс. Что у него осталось от себя прошлого? Воспоминания? Он не может вернуться в настоящее, потому что у него нет прошлого.

– Нет прошлого, – пробую на вкус эти слова я.

– Действительно ли это можно назвать счастьем, а, Сойка?

И она уходит. Так же тихо, как появляется. Ее гнев, подпитываемый ненавистью к Капитолию будто исчез, но я-то знаю, что он, по- прежнему, гложет ее. Он подстегивает ее веру, желание, рвение – и только поэтому Джоанна Мейсон, победительница из Дистрикта-7 рвет и мечет, увидев в глазах будущих трибутов страх.

Я всегда считала, что вести дружбу с девушками бессмысленное занятие, отчасти, наверное, потому, что таковой и не было в моей жизни. Но вспомнить отчаянную Мадж? Улыбающуюся Делли? Мрачную, но справедливую Джоанну?

Через несколько минут звучит сирена: оповещение о том, что тренировки на сегодня завершены. Миротворцы обступают детей плотным кольцом. И я невольно ежусь – каждый из них за прошедшую неделю сделался мне знакомым и близким и когда «белое облако» уносит их в стены казематов, с каждым днем, я ощущаю себя все большим палачом.

Дети оборачиваются ко мне, и немая просьба отражается в их глазах: «Помоги нам». Я делаю несмелый шаг навстречу к ним, но один из миротворцев преграждает мне путь.

– Не положено, – отрезает он.

Я словно рассыпаюсь на части от этого голоса. Не положено. Стараюсь взять себя в руки и оборачиваюсь. Янтароглазая ухватывается за рукав Пита и слабо улыбается ему. «Все в порядке. Ты не должен переживать». И она вступает в круг пятидесяти «новобранцев». Он словно остолбенел, наблюдая за тем, как со всех сторон их окружают белые мундиры.

Неожиданно я замечаю, как на окраинной площадке бокса Бити мелькнула чья-то тень. Мальчишка, не больше десяти лет отроду, остался посреди игрушек Технолога, не шелохнувшись с места. Я вижу пристальный взгляд Джоанны и Бити, которые оставались в боксе Прохождения. Даже Энобария обратила к мальчонке свой холодный взгляд. Миротворцы будто не замечают его – он надеется укрыться от них?

То, что происходит в следующее мгновение, кажется мне невозможным и одновременно таким знакомым. Воздух очерчивает свист плети, и белый мундир закрывает тело ребенка. Свист повторяется и в этот он расчерчивает красную полосу на спине ребенка. Рука солдата впилась в ладонь мальчишки, но, крика не последовало – он привык к подобному обращению. Его вытаскивают на середину комнаты Подготовки, разрывая оставшуюся ткань серой, тряпичной рубашки. Рубцы, шрамы, ссадины – они по всей спине ребенка.

Свист повторяется, я хочу закрыть руками уши, но вместо этого ощущаю острую боль, которая расходится от кончиков пальцев к самому сердцу. В плоть вгрызается кожаный язык хлыста. Выдыхаю сквозь зубы, из горла вырывается клокочущий вой – боли больше нет, на ее место приходит всепоглощающий гнев, который так долго клубился внутри меня. Я поднимаю глаза и вижу свой собственный обезумевший взгляд в отражении шлема миротворца – он пятится. Рука по инерции выдергивает из ослабевших рук солдата плеть: он теряет свое последнее преимущество. Я чувствую себя диким зверем, вызволенным на волю; воздух со свистом разносится по комнате, наполняя ее ужасом. Прежде чем я успеваю сообразить, рука наотмашь выбивает его из равновесия.

– Вставай.

Мой голос приобрел стальную уверенность. Он пытается отползти к дальней стене бокса Прохождения, но там, где еще недавно была его голова, воздух разрывает свист кнута.

– Вставай, – вырывается из груди крик.

Мой собственный крик. Другие по-прежнему остаются наблюдателями – никто из его окружения «белого облака», не посмел подойти ко мне ближе. Его никто не спасет. Когда же честь берет над миротворцем вверх, он с трудом поднимается на ноги и стаскивает с головы шлем. Парень всего на несколько лет старше меня сделался детоубийцей ради мести. Отвращение теперь все, что я испытываю к нему.

– Ненависть превыше чести солдата? Превыше моральных ценностей?

Вслед этим словам я слышу хруст: моя рука, с характерным звуком, врезается в челюсть миротворца. Он не ожидал удара: считает, что для меня это всего лишь игра?

– Ненависть превыше детской жизни?

Рука выбивает из него последний воздух, опускаясь на солнечное сплетение, он падает к моим ногам.

– Ненависть и есть ваша вера в лучшее?

Прежде, чем успевает выхватить пистолет, я отталкиваю его к дальней стене бокса. Я знаю, что он чувствует боль – и что самое ужасное – я упиваюсь ею. Он выхватывает пистолет, но я не испытываю страха. Плеть с грохотом ударяется о пол, и я расплываюсь в слабой, обезумевшей ухмылке.

– Стреляй, – шепчу я.

В этих словах вся моя боль, страх и отчуждение. Я стала на защиту беженцев, сделала все, что было в моих силах. И пусть революционеры по прежнему молчат, я стану символом веры. Я пошатнула систему – для каждого жителя Панема я неуязвима.

Чьи-то руки, словно выхватывают меня из кошмара. Хеймитч.

– Брось, солнышко. Он не достоин подобной смерти, – выплевывает ментор.

Я, наконец, могу видеть. Все вокруг неотрывно наблюдают за мной. Джоанна обнимает мальчишку за плечи, но ее глаза светятся от восхищения. Энобария сверлит меня леденеющим взглядом, продолжая стоять по правую руку от Технолога. Но Бити единственный кто не смотрит на меня. Он наблюдает за Джо и ее скрещенными за спиной ребенка руки – к чему этот взгляд и мог ли он значить нечто большее? Трибуты напуганы, но кроме страха, это благоговейный трепет – немой трепет благодарности.

Хеймитч уводит меня прочь из Тренировочного Зала. Он говорит, что-то успокаивающее, но я не слышу его. Неожиданно мой взгляд цепляется за ободряющий кивок янтароглазой девочки. Она улыбается белозубой улыбкой и заговорчески касается тремя пальцами солнечного сплетения, как можно не заметнее протягивая их ко мне на встречу. В толпе этого не заметишь, но она, кажется, знала, что я уловлю ее движение.

– Не сейчас, парень. Ты и так достаточно натворил, – доносится голос Хеймитча.

– Китнисс, – шепчет Пит.

Я приоткрываю веки. Мы в машине. Одни.

– Где Хеймитч?

– Остался уладить кое-какие вопросы…– нехотя выдавливает Пит.

«Кое-какие вопросы» это разъяснение с Койн. Представляю ее лицо, когда она узнала об инциденте – красные пятна злости, блеск гнева в серых глазах. Это заставляет меня улыбнуться. Я лежу у Пита на коленях, но почему-то это не производит привычного результата – он предельно спокоен, а на губах напарника играет встревоженная улыбка.

– Я потеряла сознание?

– Да. Бити предположил, что это из-за волнения.

– Раньше я не была подобной размазней, – кривлюсь я, – Старушка Сойка совершенно расклеилась.

Пит смеется.

– Если ты шутишь, значит не все так плохо, – неожиданно его взгляд холодеет, – Ты была … как раньше.

– Когда избивала миротворца? Значит, я кажусь тебе такой: грозной, жестокой и неуправляемой? – стараюсь шутить я.

– Возможно неуправляемой, но не жестокой. Ты стала Сойкой-пересмешницей – сильной, смелой, справедливой. Возрожденной.

– Возрожденной, – повторяю я.

– Ты даешь им надежду. Видела бы ты глаза детишек – они поверили тебе не как ментору, а как защитнице, Китнисс. А Хейвен – она ведь просто сияла!

– Хейвен?

– Ей всего двенадцать и она уроженка Дистрикта-1. Вместе с родителями они попали в Капитолий по стечению нелепых обстоятельств. Теперь она сирота. Она часто заглядывает к тебе, но только наблюдает со стороны – Хейвен очень стеснительна.

– Это у нее большие янтаро-карие глаза? И темные, каштановые волосы?

– Прямо, как у тебя, – отвечает Пит.

Он смотрит на меня сверху вниз. Фонари, мелькающие за окном, отбрасывают на его лицо светлые тени. Глаза в полутьме наливаются непривычным блеском и кажутся светящимися. Да помню я, помню: чувства – табу, Пит – табу. Но это мой лимит – несколько минут и я вновь отвожу взгляд.

– Она запомнилась мне больше остальных, – говорю я, – Она так похожа на Прим.

– Хейвен только о тебе и говорит – ты пример для нее. Я даже завидую.

Моя очередь выдавливать смех.

Остальную часть пути мы проводим в молчании. Пит улыбается и продолжает неотрывно следить за мной. За стеклянно перегородкой, отгораживающей нас от водителя, доносится слабая музыка: я чувствую слабость и в тоже время безмятежное счастье. Глаза закрываются сами собой. Я вдыхаю сладкий, практически невесомый аромат, и не могу понять – неужели это запах Пита? Принимая тот факт, что на протяжении всех игр мы были так близко, я никогда не замечала его прежде. Санталовое дерево? Какао? Жимолость? Такие ароматы никогда не посещали нашу кухоньку, где мама занималась врачеванием, но почему-то он мне хорошо знаком.

Я переворачиваюсь на бок, чтобы не выдать своей бессонницы и чувствую, как его пальцы скользят по моей распущенной косе. Пит переплетает пряди спутанных волос, и я чувствую, как где-то в глубине меня, есть та часть Китнисс, которая знает, что же заставляет счастье съеживаться внутри меня. Я забываю вместе с ним боль; забываю свой обезумевший гнев; забываю ненавистные глаза миротворца.

Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне восемнадцать лет. Моя родина – Двенадцатый Дистрикт. Пит рядом. Я чувствую размеренное, но слегка учащенное биение его сердца. И пусть он пока не знает этого, но я люблю его.

***

– Постарайся хорошенько выспаться, – слабо улыбается Эффи.

Кухня наполняется сладковатым ароматом десерта, который вносит очередной безгласый официант. Вспоминаю, как прежняя Эффи радовалась десертам, которые преподносили только Двенадцатому Дистрикту и высокомерно отмечала это, как некое преимущество перед остальными трибутами. Как будто это могло спасти нас на Арене. Из Главного Зала доносится всхлипы телевизора: Хеймитч едва переступив порог пентхауса, кинув горькое: «Не пытайтесь меня остановить» опустошил бар и двинулся к телевизору.

Проследив за моим взглядом, Эффи только вздыхает.

– Ему тяжело, Китнисс. Попытайся понять его, дорогая.

– Он говорил тебе об этом?

– Нет. Он только смотрит на меня. Остолбенелым взглядом, лишенным всякой жизни. Хеймитч ждет от меня чего-то, но я навряд ли вспомню чего именно. С охмором шутки плохи.

– И ты тоже? – вяло спрашиваю я.

– Койн допрашивала меня, но это было бессмысленной затеей, ведь я лишь пешка в чужой игре. В казематах мне ввели мизерную, несравнимую с долей Пита, часть препарата, надеясь на то, что это «освежит мою память». Но этого хватило, чтобы я выжила из ума. – Эффи улыбается безгласому, словно благодаря его, а после смотрит на меня так, как никогда бы не посмотрела прежняя Эффи Бряк, – Я знаю, милая, знаю, как тебе приходится. Знаю потому, что чувствую себя на месте Пита – я не помню ни тебя, ни Хеймитча и знаю только то, что кроме страха я не должна испытывать к вам абсолютно ничего, но…

Эффи съеживается, как от удара. Она ведь должна молчать. Попасть в казематы для нее станет последней каплей, и она корит себя за свою болтливость, но она открылась мне, и я не позволю им отобрать Эффи. Мою слабую, милую Эффи.

Я встаю со стула и подхожу к нашей сопровождающей с ласковой, беззаботной улыбкой, которую когда-то дарила Гейлу, Прим, Финнику и маме.

– Не бойся, Эффи. Я никогда не позволю ей. Больше никогда.

Руки обвивают хрупкие плечи Бряк, от чего ее, сперва, передергивает. «Я не должна испытывать к вам абсолютно ничего, но испытываю». Радость. Слабая, но такая искренняя радость от этих мимолетных объятий. Надеюсь, она тоже чувствует ее. Отстраняясь, я замечаю в уголках ее глаз прежние озорные искры – былую Эффи не вернуть. Эффи, окрыленную забавами Капитолия. Теперь же она жива, как никогда прежде.

Я прощаюсь с ней и бесшумно выскальзываю из кухни. Мой желудок забит до отказа, хотя я не съела и трети того, что заботливая сопровождающая насыпала в мою тарелку. Кажется, в моем меню были даже устрицы, привезенные из далекого Дистрикта-4.

Комната по-прежнему овевает меня холодом. Здесь нет даже намека на уют, даже после ее полной реконструкции. На глаза попадается записка, выведенная корявым подчерком Гейла, и я вновь перечитываю ее. Опрометчиво было оставлять ее на виду, но пальцы, словно завороженные, движутся от буквы к букве, ощущая теплоту, исходящую от каждого слова.

Прежде, чем вновь положить ее на место и лечь спать, я отправляюсь в душ. Он должен помочь привести мои мысли в порядок. Для начала я стараюсь отбросить все мысли о Пите и о своих чувствах к нему – это главная помеха к трезвому и рациональному мышлению.

Я ждала от радикалов чего-то большего, чем просто записки с признанием меня, как символа в своем немалом кругу повстанцев. Возможно, я ждала того, что Пепельноволосая оповестит меня о дальнейших действиях, возможно, я ждала появления Элмера Хейса или даже… даже Гейла. Но ничего не происходило. Новости, как и прежде, кишили сообщениями о новых, мизерных забастовках в разных уголках Панема: Третий, Второй, даже Шестой, сменялись Пятым, Десятым и Одиннадцатым дистриктами. Я надеялась разглядеть в этом какую-то тематическую схему: код, который позволил бы мне найти ответы, но все было тщетно. Восстания и бунты происходили в хаотичных и сумбурных порядках, которые затихали так же быстро, как и появлялись.

Возможно, Бити преувеличивал власть Элмера? И радикалы просто шайка людей, не мирившихся с властью Койн? Я отгоняю эти мысли, потому, что они моя последняя надежда на то, что когда-нибудь Панем обретет мир. Мир, в котором однажды появятся мои дети.

Холодные струи воды обжигают кожу и это приводит меня в чувство. Мне нельзя и на секунду сомневаться в своих силах. Стоит только задуматься о том, что ждет нас впереди, если у Президентского поста по-прежнему будет стоять Койн, и я уже знаю, что не допущу этого. У меня с ней свои счеты.

Неожиданно меня прожигает словно током – записка. Я точно прятала ее в книге, которую передала мне Пепельноволосая. Книга не оставалась на видном месте. Так же, как и прежде, по воле привычки, я прятала ее в складках отцовской крутки, которую всегда складывала в багаж. Взглядом нашариваю белый полупрозрачный гостиничный халат и, кутаясь в него, не успев вытереться, выскакиваю вон из душа. Кто-то побывал в моем номере, пока я была на тренировках, и этот кто-то мог узнать в простой записке скрытый подтекст – попытку к розжигу восстания.

Сердце выскакивает из груди, и отчаянье овладевает мной. В комнате по-прежнему горит прикроватный светильник, но неожиданно я ощущаю, как по ногам проходится холодный сквозняк. Окно. Оно открыто. Я жалею о том, что стены Тренировочного Центра слишком плотные и на мой крик вряд ли кто-то откликнется.

Этот кто-то все еще в моей спальне…

Быстрым шагом пересекаю расстояние от ванны до тумбы и обессилено оседаю на кровать. Записки посланной Гейлом; запиской, которая могла бы стоить людям жизни; записка, которая еще недавно излучала тепло – нет.

Некто исчез из Тренировочного Центра, прихватив с собой главное доказательство причастия Сойки-пересмешницы к повстанцам.

И если могло еще случиться нечто, что полностью дезориентирует меня, это происходит в следующее мгновение. Из тени штор, словно из мрака, навстречу мне выходит темноволосый, улыбающийся парень. Его лицо остается в полумраке, и когда я медленно соскальзываю с кровати прихожу не то в ужас, не то в восторг. Серые, горевшие как прежде, глаза; радостная, дружелюбная улыбка; темные, так похожие на мои, слегка вьющиеся волосы. Потрепанная куртка солдата, выцветшие брюки, пятнистая водолазка, высокие ботинки с тугой шнуровкой – все это не вписывается в окружающий мир благовоний и роскоши. Но это мой личный глоток свежего воздуха. Мое прошлое – часть меня самой.

– Соскучилась, а, Кискисс? – улыбаясь, спрашивает он, трепля в руках знакомую записку с парящей над сгоревшим городом Сойкой.

========== Глава 23 : Сойкино гнездо. ==========

(Прим. автора. Если есть возможность, и вам действительно интересно “почувствовать” эту главу, читайте ее под аккомпанемент Sonic Symphony (Eternity) – Rebirth of a Legend)

– Кискисс, хватит, – обиженно просит Гейл.

Я делаю вид, что не понимаю о чем он говорит, и разминаю отекшие ноги. Подперев кулаками щеки, продолжаю наблюдать, как он поглощает еду, принесенную мной из вечерней кухни. Эффи еще долго будет вспоминать мои ночные «похождения». Что за манеры, перехватывать еду в половину одиннадцатого ночи? Но зная, как нелегко приходится повстанцам, как и любому другому жителю Панема, я собрала целую сумку сухого пайка. Еды слишком мало на ораву голодных радикалов, но я уверена – она не будет лишней.

Странно видеть краснощекого Гейла. Мне кажется, ему кусок в горло не лезет, пока я так откровенно наблюдаю за ним, но меня это мало волнует. Лесной запах, который он всюду носил с собой, по-прежнему с ним; запах старого, милого дома.

– Я больше не могу, – вымаливает «пощаду» Гейл.

– Можешь. На тебе лица нет – ты совсем тощий.

– Это ты разъелась, Кискисс. Посмотри пузо какое.

Я прикрываю глаза, чтобы не рассмеяться. По сравнению с тем, какой тощей я была до смерти утенка, моя нынешняя худоба не идет с ней не в какие сравнения – и он это знал. Теперь, когда напарник рядом, я ощущаю себя в уютном коконе спокойствия, который окружал меня на просторах прежней Луговины. Чувство обиды уступило чувству былой привязанности. Он нужен мне, как и я ему – и это наше воссоединение.

– Ну и долго же до тебя доходит, – говорит Гейл, уплетая куриную ножку, – Они отбили у тебя всякие навыки охотника – я бы мог прихлопнуть тебя, и глазом не моргнув.

– Ведь это ты передал записку?

Он кивает головой.

– И это правда?

Гейл замирает, и куриная ножка повисает в воздухе. Он не отрываясь, подобно мне, следит за моим взглядом.

– Ты и Элмер предводители повстанческого движения?

Он кривится.

– Хейс еще тот прохвост. На платформе во Втором, к тебе должен был выйти я. Но мне запретили, отказали, как мальчишке-первокласснику. Переизбыток чувств! Идиоты, – выдавливает Гейл, – Я до конца не мог поверить в то, что Элмер сыграет, как по нотам и не выкинет очередного фокуса. Я знал, что ты на стороне повстанцев – знал всегда, но после смерти Прим… Они решили, что ты выжила из ума и теперь заодно с Койн.

Горло сдавливает тисками, и я едва дышу. Гейл не виноват – он тут ни причем. В смерти Прим виновна только Койн, выславшая отряд утенка под шквальный огонь. Только она и никто больше. Но разве это оправдание? Обгоревшее, едва узнаваемое тельце Прим до сих пор стоит у меня перед глазами в светло-синих тонах морга. Я помню холодные, полуживые руки Хеймитча вытаскивающие меня оттуда. Помню горький аромат нашатыря смешанных с примесью соленых капель моих слез. Помню пелену черного небытия, в котором прибывала последние несколько месяцев.

– Я так отчетливо помню тот день, когда узнал, что именно я убил её, – раздается голос Гейла, – Чернота – все, что я помню. Я стал предателем, даже не для неё, даже не для тебя… Я предал себя самого. Ей было всего тринадцать, а…

– Хватит, Гейл. Прошу, хватит, – сдавленным голосом, говорю я.

Я готова закричать.

– Просто хочу, чтобы ты знала – все, о чем я могу только мечтать, чтобы ты вновь стала частью моей жизни. Как прежде.

Я натыкаюсь на одурманенный взгляд серых глаз, в которых кроме боли и раскаянья – такого искреннего раскаянья – я не вижу абсолютно ничего.

Рука накрывают грубую ладонь Гейла, и я чувствую странное, забытое, счастливое тепло его тела. По-прежнему слежу за его глазами и не спеша, будто боясь этих слов, говорю:

– Я так скучала.

Чувствую как мощные, знакомые руки обвивают меня плотным кольцом объятий – таких забытых, но значимых, как и прежде. Мне кажется, он обнимал меня так, когда провожал на Жатву. И если вспомнить, это были наши последние искренние и недостающие объятия.

– Я тоже скучал, Кискисс. Больше всего на свете я боялся, что при первой встрече ты хорошенько меня отдубасишь, – шепчет Гейл.

Я слышу, как он шумно вдыхает запах моих мокрых волос и мне становится не по себе – его чувства неизменны и он по-прежнему любит меня? Чувствую, как его руки сдавливают меня еще сильнее, будто стараются удержать меня на одном месте.

– Он тоже здесь?

Он. Ну конечно, его прошлая неприязнь к Питу ясна и понятна, но мне казалось, они оба переросли рубеж соперничества.

– Да.

– И как он? – ухмыляясь, спрашивает Гейл.

– Может сам у него и спросишь? – колко отвечаю я.

– Чтобы наряд миротворцев, узнав, что я в стенах Центра, упрятал меня за решетку, а после вздернул меня на виселице без суда и следствия?

Он отстраняется, но его слова малопонятны мне. Замечая мой встревоженный взгляд, он возвращается к поеданию пищи. Кажется, неловкий момент был забыт.

– Имя Гейл Хоторн, едва ли не пишут на таблоидах с подписью «розыск». Все в курсе, что есть и те, кто не мирится с подобной властью, но мало кто понимает, насколько глубоко они заблуждаются, считая нас шайкой невольников, – говорит Гейл, – Китнисс, по-твоему, сколько нас по всему Панему?

– Около сотни? – наобум предполагаю я.

Хоторн расплывается в кривой ухмылке. Он оглядывается на свое запястье. Часы, подобные телебраслету, что ему выдали в Тринадцатом, за «особые заслуги перед лицом революции». Неожиданно раздается тихий писк, после которого Гейл нажимает несколько клавиш, словно отвечая на сообщение.

– Путь свободен. Идем, – поднимаясь, говорит он.

– Путь? О чем ты?

И тут я все понимаю. Люди Гейла в здании Тренировочного Центра. Революционеры под прикрытием, следящие за каждым моим шагом. Они контролируют все сооружение: камеры, входы и выходы, водоснабжение, электричество, персонал. И неожиданно я осознаю всю мощь этого формирования.

Гейл замечает в моем лице, что-то такое, что заставляет его улыбнуться.

– Идем, у нас не так много времени.

– Мне нужно переодеться, – возражаю я.

Он стаскивает с плеч армейскую куртку с плотными холщовыми вставками и протягивает мне. Времени, как оказалось, действительно нет.

***

Знала ли я, что испытываю такое пристрастие в ветру, путающемуся в волосах? К ощущению страха смешанного с колоссальным выбросом адреналина? К хриплых вздохам, слетающим с моих губ, когда вечерний воздух, на бешеной скорости, обжигает мои легкие? Да и кто мог подумать, что Гейл так лихо управляется с мотоциклом?

Огибая Центральную Площадь, я замечаю в синевато-оранжевых тонах подсветки нездоровый, практически ослепляющий блеск монумента. Парящая сойка – как символично. Испытываю ли гордость? Или восхищение? Или сплочение с теми людьми, которые теперь омывают свои руки кровью? Нет. Это всего лишь достопримечательность – дань памяти Революции. Страшное бремя символа, который не имел права на ошибку, но в результате совершил её. Они гордились мной, верили в меня, сострадали мне. Я чувствую, что предала их. Но предала ради благой цели.

Но подъезжая ближе, я замечаю черную ленту, переброшенную через грудь птицы. Она будто скована путами этих тряпок. И когда мотоцикл проносится мимо, на одном из чернеющих лоскутах я замечаю, кроваво-красную надпись:

«Ты сгоришь вместе с ними»

И пути назад больше нет. И нет больше тех надежных, обхватывающих рук жителей Панема. Нет больше, даже слабой надежды на то, что когда-нибудь они станут рядом со мной, чтобы излечить раны, а не придаваться приступам ненависти.

– Китнисс, ты с ума сошла?! – врывается в мои мысли Гейл, – Держись крепче, ты сорвешься!

Я замечаю, как мои руки повисли вдоль туловища, словно у тряпичной куклы. Ветер склоняет меня к заднему колесу, и в последний момент, когда я едва не слетаю с сиденья, я успеваю прижаться к Гейлу обеими руками и уткнутся носом в складки пятнистой водолазки. Слышу, как бешено колотится его сердце. Визг тормозов разносится по тихим и безлюдным улочкам Капитолия. Первое, что я замечаю, открыв глаза, подмигивающий желтым светом глаз светофора.

– Ты в порядке? Что это вообще было?! – негодует напарник.

– Я увидела Сойку, – слабо отвечаю я, – Она увешана тряпками, и надпись…

Гейл, помедлив, кивает.

– Да. После интервью ты не пользуешься спросом у Безликих.

Напарник чувствует, как я напряглась и тут же ретируется:

– Безликие – люди, отказавшиеся от справедливости. Они гнутся под властью Койн, становятся серой массой – ослепленными пустышками, продолжая верить в то, что их лидер следует моральному кодексу, долгу чести, – расстроено отвечает Хоторн.

– У вас тоже революционное название? Что-нибудь ужасающее? – пытаясь улыбнутся, спрашиваю я.

– Нам это ни к чему, но Элмер настаивает на «Огненном морнике».

– Звучит глупо, – говорю я, – Хотя символично: морник – порождение неповиновения, огонь – начало революции.

– Идем, революционерка.

Гейл оставляет мотоцикл в одном из переулков между двух капитолийских многоэтажек, и пускается в легкий бег, петляя меж домами. Я замечаю, что вся окружающая среда пропитана серостью и безжизненной коркой холодного отречения: в окнах не горит свет, на улицах нет прохожих, припаркованные машины стоят у окраин тротуара.

– Комендантский час, – откликается Хоторн, ныряя в очередной переулок.

Когда же передо мной встает чернота заброшенного завода, я опасливо кошусь на Гейла. И в этой рухляди собираются повстанцы? Не большие у них денежные средства.

– Не суди по «обертке», – будто читая мои мысли, говорит Гейл.

Мы проходим внутрь, и я думаю о том, как хорошо Хоторн успел изучить меня. Он знает чего ожидать от меня – и разве это не утомляет? Но дело, кажется, не в моей предсказуемости – напротив, он ожидает одного, а мой несгибаемый характер преподносит ему все новые и новые «сюрпризы». Гейл считал нас парой, пока я все это время грезила о настоящей дружбе. Предлагая сбежать в тот злосчастный День Жатвы – он сознавался в своих чувствах ко мне, а я воспринимала это, как жест неповиновения.

Широкая железная лестница, кажется мне хлипкой и я неуверенно кошусь на Гейла.

– Нет, нам не наверх.

Я оглядываюсь по сторонам, но вновь попадаю впросак.

– Кискисс, ты такого плохого мнения об Огненном Морнике? – с напущенной серьезностью спрашивает Гейл.

– Просвети меня. Где вход? Лестница? Лифт? – негодую я.

– Он у тебя под ногами, – Гейл нагибается к земле, и я замечаю ручку от погреба.

Теперь здание заброшенного завода кажется мне раем. Революционеры расположились под землей, где наверняка было слишком сыро, глухо и темно для нормальной жизни. Я чувствую, как пакет с провиантом дрожит в моих руках. Гейл помогает спуститься по винтовой лестнице и мы, в кромешной темноте, движемся вниз. Мне становиться стыдно – через пару часов я окажусь в теплой кровати, и, укрываясь от кошмаров шелковыми простынями, буду думать о том, каких креветок нам подадут на завтрак.

Держась за липкие и холодные стены туннеля, мы продвигаемся вперед. Гейл шлепает рядом со мной – я ощущаю прикосновение его руки, которое сплетает наши пальцы. Теперь я ощущаю былую уверенность. Где-то вдалеке я слышу мерные постукивание некого предмета о железную поверхность. Думаю, это жестяная банка с консервированной фасолью, о которую бьется алюминиевая ложка, подобная тем, которыми пользовалась наша семья в Двенадцатом. Вцепляюсь в руку Гейла еще сильней – мне привычно видеть голодающих людей, которые с обессиленной верой смотрят на меня, как на последний луч надежды. Вот только после провала с «Безликими» мне страшно говорить на людях.

Я вижу слабый огонек где-то в глубине тоннеля. Он мерцает, словно маяк, помогая нам не сбиться с пути. Я испытываю хлипкий страх, при виде кирпичных стен штольни. Воспоминания накатывают на меня волнами боли – Финник. Жизнерадостный, полный жизни, неувядающий Финник погиб в стенах подобного тоннеля, и я не могу не связывать ассоциаций с этим местом.

Переродки. Боль. Ужас. Страх. Отчаянье. Слабый вскрик зеленоглазого.

– Ты привыкнешь к свету, но пока что, прикрой глаза, – говорит Гейл.

Я пытаюсь понять, о чем он говорит, когда замечаю его руки на размашистом рычаге. Дверь с характерным скрипом открывается и в глаза бьет яркий больничный свет. Я ослеплена и дезориентирована. Кроме монотонного звука лязгающего металла, который теперь был слышен намного отчетливее, я не слышу абсолютно ничего.

Когда боль прекращает разжигать глаза, я едва приоткрываю веки, и дыхание перехватывает от дикого, распирающего восторга. Мы словно на окраинной точке города – нависли над размашистым селением, тянущимся на многие километры вокруг нас. Я вижу рабочих; огромные машины, вбивающие в пласт земли монументальные сваи; гражданских: загорелых и бледных, с черно-смоляными и вьющимися светло-русыми волосами. Есть те, которые едва отличны друг от друга; есть те, которые являются полной противоположностью. Это значит только одно – новая, возрожденная нация, не живущая отдельным кланом своего Дистрикта, а принимающая друг друга, как верного и недостающего собрата. Мы одна семья.

– Добро пожаловать в логово Сойки, Огненная Китнисс, – выкрикивает кто-то над нашими головами.

Я отрываюсь от панорамы города и перевожу взгляд к ступеням по правую руку от меня. Выступы вроде нашего, огибают селение, словно соты строго по кругу. На одном из таких я замечаю улыбающееся и просветлевшее лицо Элмера Хейса.

_____________________________

Уважаемые Читатели, большая просьба оставляйте о себе какую-нибудь весточку - хоть точку в комментариях, просто, чтобы я знала, что вы есть.

========== Глава 24 : Солдат Эвердин ==========

– Не воспринимай его всерьез, ладно? Он, по большей части, выделывается, – сипит Гейл.

Напарник раздраженно, но примирительно хмурится – мол, все, что мне остается: мириться с этим. Неожиданно замечаю, как ноги Элмера перемахивают через железную оградку, и я пытаюсь остановить его прежде, чем тело упадет в бездну ухающих гидравлических молотов. Но он, кажется, и не собирался останавливаться – прежде, чем мой крик растворится в металлической обшивке огромного куполообразного бункера, он окажется ровно напротив меня, упершись обеими ногами в перила ограждающие выступ.

– Я же говорил, – повторяется Гейл.

– Не бухти, старик, – спускаясь, отвечает Элмер, – Кто знал, что ты такая трусиха, Сойка.

– Я – Китнисс.

– Теперь придется объясняться, – не обращая внимания на мои слова, отвечает напарник Гейла.

– Объяснятся с кем…?

Но прежде, чем он успевает ответить, я оглядываюсь к городу. Кажется, тишина забилась в каждый сантиметр логова – все взгляды революционеров обращены ко мне. Счастье или разочарование; боязнь или вера; расположение или скептицизм – сложно сказать. Я знаю только одно: мне нужно поприветствовать их. Они ждут от меня слов поддержки, а в голову не приходит ничего, что бы могло действительно поддержать их. Сойка с вами? Сойка рядом? Что за ненатуральность, навеянная излишним празднеством Капитолия?

Думай, Китнисс. Думай.

И неожиданно, в памяти всплывает забытая картинка Тура Победителей. Я стараюсь отстраниться от этих мыслей – повернуть их в другое, более безопасное и менее болезненное русло, но все что выходит в результате, заставляет меня вернутся в прошлое только быстрее.

Я не могу поверить в это: кажется, нельзя действовать так слажено, но толпа, словно по мановению невидимого указчика, протягивает ко мне три пальца – давний и забытый жест Дистрикта-12. Так провожают значимого, а главное, любимого жителя нашего дистрикта; так я провожала Руту.

Слезы застилают глаза, но я уверена, что это не слезы радости. В голове страшным клеймом все еще раздается назидательный голос Сноу: моя цель утихомирить публику, и я не справилась с ней. Это единодушное приветствие девушки, которая бросила вызов самому Капитолию? Это жест неповиновения? Это объединение одного селения, которое так старательно пыталась рассоединить столица? Ради общей цели? Ради общего блага?

Тщетно пытаюсь сообразить, как исправить подобную ситуацию. Судорожно соображаю, какие слова могли бы разрядить обстановку , но слышу затворнический щелчок – микрофон выключен, а назад пути нет. Мэр продолжает речь, а Пит, хватая под руки, уводит меня прочь со сцены, не обращая внимания на прощальные аплодисменты. Прим права – все изменилось. То, что прежде давалось Дистриктам в мизерной дозе, ныне обуревает сердца каждого жителя Панема. Надежда – теперь она в каждом из них.

Серые стены Дома Правосудия разгораются яркими пятнами света. На полпути я замираю, будто забыв, что нужно продолжать идти.

– Китнисс, что с тобой? – спрашивает Пит.

– Ничего, – Я замечаю в его руках цветы и слабым голосом шепчу, – Цветы. Я забыла цветы.

– Сейчас принесу.

– Я сама.

Мы бы поверили в «безоблачную правду», скрываясь в стенах Дома Правосудия; продолжали жить в неведении, если бы я не вздумала пойти за букетом. Мы видим все это собственными глазами.

Из толпы два белых мундира вытаскивают старика, который разнес среди людей колыбельную Руты. Поставили прямо перед публикой на колени, в очередной раз доказывая свою власть. Я жду удара плети. Но вместо этого слышу гулкий выстрел, эхом разносящийся по округе. Они прострелили ему голову.

Дыхание перехватило от неожиданного рывка в прошлое. Я снова похожа на обезумевшую птицу, метающуюся в клетке. Мне страшно, потому, что моего прошлого слишком много в моем настоящем.

Пит. Как его здесь не хватает. С его умением находить нужный ключик к сердцу каждого обычными, казалось бы, словами, он бы мог помочь мне высказать всю ту признательность и благодарность к этим людям, которые окружали меня. Я боюсь увидеть в их глазах потухший огонек надежды. Так ужасно понять, что они ошиблись во мне.

Я целую три пальца, и моя рука взмывает вверх. За Руту и Прим. За Цепа и Цинну. За Лису и Мегз. За Финника и Боггса. За Вайресс и Рубаку. За всех Победителей, когда-либо переживших страхи арены. За людей, которые когда-либо потеряли любимых. За людей, которые, так или иначе, нашли в себе силы простить Капитолий.

Толпа откликается на мое движение, страшась. Они все еще боятся этого жеста неповиновения. Но они должны знать, что им нечего боятся, что они часть меня – а я часть их новообразовавшейся нации.

– За них, – эхом разносится по толпе.

Радость наполняет меня до краев. Я нашла в себе силы – я открыла им душу. Мне кажется, что слова пылающее знамя, которое станет главным «рукопожатием», которое скрепит наш союз.

Ведь последние слова я произнесла вслух.

***

– Чувствуй себя, как дома, – говорит Гейл, распахивая обшитую алюминием дверь.

Мы проникаем в «сердце» Гнезда – Штаб Главнокомандующего. Здесь свет прожекторов, заменяется обычными неоновыми лампами, которые венчают потолок помещения. Длинный стол, по обе стороны которого, стоят массивные стулья. Элмер в шутку называет «Круглым Столом короля Артура». Здесь просторно, но я чувствую удушье – как будто Гейл показал слишком откровенную часть своей жизни, в которую я, пока, не могу войти.

Во главе стола я замечаю крупного, седовласого мужчину, который едва ли старше моего ментора. Он копошится в бумагах и кидает вопросительные взгляды то на стройную, темноволосую девушку, то на сутулого мужчину с рыжеватой шевелюрой.

Я замираю у входа, но Элмер бесцеремонно подталкивает меня к столу. При первой нашей встрече он казался мне серьезным и образованным человеком, теперь же похож на бездумного мальчишку, который мало кого воспринимает всерьез.

– Знакомься, Китнисс. Джонатан Хейс, – указывая на седовласого, говорит он, – Правая рука Гейла и по совместительству мой отец.

– О втором я могу только пожалеть, – качая головой, откликается он, – Приятно видеть тебя, Китнисс Эвердин. Никто не думал, что ты вернешься в ряды солдат.

Он перегибается через стол и протягивает мне свою жилистую руку. Я поспешно жму ее, и замечаю, что под столом, там, где должна находиться левая нога, только пустынный клочок пространства.

– Да меня слегка потрепало в Третьем, – проследив за моим взглядом усмехается Джон.

Я покрываюсь пунцовыми пятнами смущения.

– Я – Джэйден, – говорит девушка с прямыми и бархатистыми черными волосами.

Цвет ее глаз больше напоминает свежую мяту – они вытянуты и огромны, сужаясь к концам. Да, она, несомненно, похожа на лесную кошку – вроде кугуара или рыси: домашней любимицей, свернувшейся на коленях, ее точно не назовешь.

Молчаливого мужчину, с ожогами, словно языками пламени, замершими у него на лице, зовут Фрайзер и он вместе с Джэйден прибыли в Логово из Восьмого Дистрикта, в день казни Сноу. Как оказалось, подобное сооружение, предполагало собой защиту на случай земных катаклизмов стеревших прежние государства с лица земли. Здесь было основано первое повстанческое селение, которое распространяло свою политику по всему Панему.

Масштабная карта, занимавшая практически всю стену позади «Круглого Стола», доказывает лишь то, что я в который раз ошибаюсь в силе духа Гейла. Тысячи красных точек по всему государству. Где-то они едва заметны, где-то отмечены особыми знаками – но слова «около сотни» повисшие между нами, кажутся теперь смешными. Каждая красная точка – очередное расположение групп «Огненного Морника».

Элмер рассказывает остальной части «команды» о моем поступке на выступе, и я натыкаюсь на восторженные и изучающие взгляды окружающих. Хейс младший успел досадить мне больше, чем кто и когда-либо в моей жизни. Еще немного и руки готовы потянуться к его горлу. Я стараюсь вести себя более чем достойно, но вместо этого ощущаю только странную теплоту, прилившую к щекам.

– В этом она профи – толпа готова идти за ней, – вмешивается Гейл.

Я благодарно смотрю в серые глаза напарника и получаю ответную, прежнюю, счастливую улыбку.

– Никто в этом и не сомневался. Главный вопрос в том: готовы ли мы принять её? – подает голос Фрайзер, – Качества соответствующие поведению Сойки – упрямство, непослушание и своеволие, а с таким лидером далеко не уйдешь.

Он говорит это так, будто меня и нет в комнате. Хочу сказать, что-то в ответ, но меня опережает Гейл.

– Чтобы не делала Китнисс – она делала это ради общего блага. Человек, не работающий в команде, не стал бы Победителем.

– Хочу напомнить, что Семьдесят Пятые Голодные Игры прошли под лозунгом: «Во что бы то ни стало, спасти несчастных влюбленных из Дистрикта-12». Поправьте меня, если я ошибаюсь, полковник Хоторн.

– Мне кажется, Фрайзер, ты недооцениваешь силу духа этой юной особы, – наконец выдает Джонатан.

– Сила духа не идет в сравнение с воинским опытом.

– Вы понятия не имеете, о чем говорите, подполковник, – шипит Джэй, – Просто дайте Китнисс высказаться и ваша совесть дрогнет.

Девушка-кошка оборачивается ко мне и дарит обворожительную улыбку поддержки. «Я с тобой» - читается в ее глазах. И я не могу понять чем заслужила подобное отношение. На самом деле, мне давно хочется влезть в эту перепалку, хотя бы потому, что обсуждая личность Сойки-пересмешницы, они упускали маленькую, но довольно-таки весомую деталь – я все еще находилась в комнате. Гейл незаметно касается кончиками пальцев моей ладошки и ко мне возвращается уверенность.

Злоба отступает – я должна быть строгой и расчетливой.

–Вы возлагали на меня надежды, отправляя Гейла в Тренировочный Центр, но в одном вы правы – я не имею военного опыта. Я была лишь солдатом – младшим по рангу, но в результате оказавшимся в эпицентре трагедии. Вы считали меня свихнувшейся и это допустимо: я потеряла сестру – единственного, по-настоящему близкого человека…

– Мы все потеряли «по-настоящему» близких людей, – обрывает меня Фрейзер, – Это восстание, а не разгребание чужого дерьма. Вы осознаете всю важность этого мероприятия? Я считаю, что Китнисс Эвердин должна оставаться символом – не предводителем. Становиться по правую руку Вашего сына и полковника Хоторна опрометчиво, Джонатан. Мы не располагаем военным оснащением, а из наших людей лишь немногие могут похвастаться навыками владения оружием. Нельзя рисковать солдатами – их жизни на вес золота.

– Я встану под пули, если того потребуете вы, – выплевываю я, – Меня не страшит слово смерть, но я знаю, как дорого обходятся чужие жизни. Не вам меня тому учить. И если люди верят мне – я не стану оставаться в стороне, как идол поклонения! Вера – то, что делало меня сильнее, каждый раз, когда я оказывалась на арене. Вера – то, почему я все еще жива, а не гнию в братской могиле Дистрикта-12.

– Браво. Воистину: ваши речи пробуждает во мне шквал эмоций – патриотизм, надежду и… жалость. Довольно, – говорит Фрайзер, – Посвящать эту девушку в наши планы я считаю самоубийством. Мы так долго шли к тому, чтобы избавить Панем от правления Койн, а теперь готовы накинуть петлю себе на шею, ради Сойки-пересмешницы.

– Фрайзер, – тихий, но уверенный голос прерывает его речь.

Объятый смущением он отступает в тень. На пороге появляется широкоплечая дама. Ее волосы острижены почти так же коротко, как и у Гейла. Улыбка на ее губах, создает на щеках маленькие впадинки: ямочки. И если бы не военная форма, грубые мужские сапоги, исполосованные швами руки, я бы предположила, что она настоящая красавица.

– Пэйлор, – Выдыхаю я.

Тело женщины, после прошлой нашей встречи кардинально изменилось. Огромные мышцы, буграми расходились по ее рукам, и скрывались под грубой тканью болотной майки. Нынешние волосы, походили больше на выжженные лоскутки поросли, оставшиеся от ее прежней прически. Она все еще умела улыбаться – и я откровенно восхитилась этим умением, намного больше, чем размашистыми плечами и набранной мышечной массой.

– Что скажешь, Китнисс? – спрашивает она.

И я не могу понять, о чем конкретно она говорит: об «Огненном Морнике»? О Логове? О ее обновленном теле? Прежде, чем я успеваю сообразить, улыбка капитана расплывается еще шире.

– На самом деле, Фрайзер хорош в бою, но отчаянно много говорит «на суше». Я решила перебить эту идиллию потому, что решение, относительно введения солдата Эвердин в наши войска давно принято. И не подлежит никакому обжалованию. Именно поэтому он так раздражается, – властно говорит Пэйлор.

Я невольно вспоминаю, как впервые увидела ее. Среди умирающих, окровавленных, полуживых солдат, которых она, как защитница, не пускала на тот свет, продолжая бинтовать, успокаивать, бинтовать и снова делится обнадеживающими словами. Не лгать – поддерживать, какой бы горькой не была правда.

– Введите нашего юного борца в курс дела, полковник Хоторн. Джэйден, Элмер – жду вас на стрельбище. Фрайзер, думаю, твоя помощь в госпитале будет очень кстати.

– Есть, генерал, – отрезает Фрайзер.

– Так точно, генерал, – подхватывают остальные.

– Удачи, Китнисс, – Пэйлор провожает меня ласковым, почти материнским взглядом, но голос ее по-прежнему тверд.

Генерал. Подумать только! Ей нет и сорока, а она возглавляет повстанцев. Она, как и прежде, не любит славы: вот потому-то слух о том, что главными лицами в развязанных бунтах являются Гейл и Элмер вполне объяснимо. Все считают их лишь пешками, пытающимися остановить игру значимых фигур. Никто и не воспримет всерьез двух парнишек, едва выбравшихся в реальный мир. Я смотрю на поучительный взгляд Джонатана Хейса, который о чем-то беседовал с Гейлом, пока я все еще наблюдала, как остальные покидали Штаб. Я вижу восхищение и преданность в глазах Гейла, и мне кажется, он считает Джонатана заменой своему отцу, которого он, как и я, потерял в раннем детстве.

– Начнем с того, что в подсчетах повстанцев, ты действительно ошиблась, – начинает Гейл, – Мы не знаем конкретную цифру жителей каждого Штаба. Да и не каждый Дистрикт может позволить себе подобный бункер в котором разместились мы. Но мы точно знаем, что Первый и Второй расположились в подвальных-складах своих Дистриктов. Третий обустроили в одном из заброшенных заводов – в дистрикте его считают отравленным ядохимикатами, которые использовало предприятие, но на самом же деле это еще одна уловка повстанцев. В Четвертом, Пятом и Шестом дистриктах оборудованы самые незначительные повстанческие бункеры. Люди мало откликаются на наши просьбы – все страшатся мести Койн, хотя никто не доволен подобным режимом тоталитаризма. Остальные укрываются в малодоступных для миротворцев местах, передавая весточки и сообщения через посланников.

– Посланников?

– Людей, которые не были замечены в бунтах. Им разрешается покидать собственный дистрикт, а вот мне выезд официально запрещен, – расстроено произносит напарник.

– А Элмеру разве нет? Как тогда он оказался во Втором?

– Официально – нет, но кто сказал, что заполучить один поезд тяжелее, чем завладеть Тренировочным Центром?

– Думаю, ты хочешь знать почему, если сила и мощь повстанцев так велика, мы не предотвращаем Игр? – наконец вмешивается Джонатан.

– Да, это действительно приходило мне в голову.

– Мы выжидаем, – отвечает Гейл.

– Пока силы «Огненного Морника» наберут обороты? – наобум спрашиваю я.

– Нет, Кискисс. Мы ждем Голодных Игр.

Я впадаю в ступор. Они ждут, пока развяжется кровавая бойня? У меня появляются сомнения насчет искренних побуждений революционеров.

– Может, все-таки, объяснишь? – стальным голосом спрашиваю я.

– Все эти бунты, мелкие восстания, волнение в народе и слабые стычки с миротворцами – как ты думаешь, зачем все это нам? – спрашивает Джон.

– Я не имею ни малейшего понятия. Хватит плести интриги, я хочу знать – зачем вы ждете начал этих чертовых Игр?!

– Мы выискиваем их слабые места. Те, с которых и начнется переворот. Шаг за шагом мы продвинемся к Капитолию, чтобы наши потери не составляли и трети от потерь армии Койн. Пока происходят эти стычки, к нам приходят все новые и новые люди – наши ряды пополняются, мы восстанавливаем силы. Отстраиваем бункеры, в которые, в случае чего, мы сможем вернуться.

– Это выжидание перед началом…

Дыхание перехватывает. Я глотаю воздух словно рыба, и не могу не почувствовать, как больно кислород обжигает мои легкие.

– Да, Китнисс, – строго и расчетливо говорит Гейл, – перед началом войны.

***

Вечерний воздух по-прежнему путается в моих волосах. Я стараюсь прижаться к Гейлу еще плотнее: у нас осталось не так много времени, перед тем, как в Тренировочном Центре опять включатся камеры видеонаблюдения. На обратном пути он едет во множество раз быстрее, и потому, кроме грубого свиста в ушах я абсолютно ничего не слышу. В комендантский час подобный звук должен обратить на себя внимание, но почему-то до сих пор не обратил. Мы не видим ни единого «белого облака» пока добираемся до Центра. И когда мотоцикл наконец-то тормозит у черного входа, я продолжаю держаться за складки его футболки.

– Китнисс, ты можешь отпустить меня – мы приехали, – ухмыляется Гейл.

– На обратном пути ты несся как сумасшедший – я думала, мы разобьемся, – нервно отвечаю я, – Даже если ты неплохой водитель, помни, что удача никогда не бывает…

– … на нашей стороне. Да помню я, помню.

В этот момент ко мне возвращаются воспоминания о нашей дружбе. Как познакомились, как охотились, как ненавидели и нуждались, как верили, как сопереживали. Как вместе ждали первой Жатвы для Прим. Как хохотали над Капитолием, как шутили о все той же «удаче». Я нервно тереблю края его куртки, болтающейся на мне, как мешок. Недостает ли мне любви Гейла? Да, возможно. Возможно, я просто нуждаюсь в чьей-нибудь опеке, а возможно, я просто хочу знать, что этот парень до сих пор любит меня.

Гейл теребит телебраслет. Нажимает на клавиши, грозно ругается. И я невольно любуюсь этим, как чем-то, что было множество жизней назад и уже никогда не станет прежним. Я знаю, что не станет.

– Гейл… – невнятно шепчу я.

– Две секунды, Китнисс. Да чтоб тебя, чертова ты техника!

– Гейл, я … я скучала, – говорю я, потупив взгляд.

– Да, и я скучал, Кискисс. Выкину эту хреновину, как только вернусь в Логово.

– Нет, ты не понял. Я действительно скучала…

Он замирает. Отпускает руку и долгим протяжным взглядом изучает мое раскрасневшееся лицо. Я радуюсь тому, что на улице за полночь, а солнце по-прежнему не показывается на горизонте и мое лицо, залитое краской, остается в клубящейся тени ночи. Его руки – знакомые, жесткие, властные, но нежные смыкаются за моей спиной. Я утыкаюсь ему в шею и чувствую слабый, но такой неземной аромат лесного духа. Луговина. Беззаботное счастье. Радость. Пусть я не чувствую себя в безопасности, подобно тому, как чувствовала себя рядом с Питом, я знаю, что этого мне не хватало.

Он не убийца. И никогда им не был. Он оказался в ненужном месте, в ненужное время – он человек преданный волей случая. Преданный мной. Он считал себя палачом. Зализывал раны, излечивал, восстанавливал себя по кусочку намного тщательнее, чем я, ведь он считал себя убийцей – и не позволял себе этого забыть. Руки сами тянутся обнять его, и я чувствую, как по его спине проходит дрожь – мышцы напарника невольно напрягаются. Он шумно выдыхает, и так же жадно втягивает носом воздух.

То, что происходит в следующее мгновение, я спишу на предательство Пита, слабость моего характера, безвольность Гейла, старую дружескую привязанность – но его губы накрывают мои, и я растворяюсь в этом поцелуе. Я отвечаю на него. Так же, как отвечала, когда он был при смерти. Я поддаюсь ему – потому, что это не «секс без обязательств». Потому, что это чувства.

Его ладонь покоится на моей шее, там, где теперь с бешеной скоростью пульсирует кровь. Рука напарника прижимает меня к нему так, словно я могу упорхнуть в любое мгновение. Но это мгновение наступает. И наступает тогда, когда я слышу скрип лестницы со стороны черного входа. Я отскакиваю от него и опираюсь о кирпичную стену – дыхание нехотя приходит в норму. И очень своевременно.

Дверь распахивается и из-за нее показывается пепельноволосая шевелюра. Пепельноволосая! Девушка недоумевающе оглядывает меня со стороны, но потом, увидев моего ошарашенного напарника, кидается к нему на шею.

– Ге-е-ейл!

Значит не безгласая.

И что самое ужасное в этом голосе нету лжи: искренняя, неподдельная, настоящая радость, которая отражается в этом крике, заставляет сердце упасть вниз – к пяткам.

– Иллайн!

Когда он подхватывает ее на руки, и в глазах я вижу пляшущие огоньки счастья, я чувствую слабость. Будто бы мной воспользовались, а теперь словно выбросили на помойку.

– Как давно… давно, ведь прошло больше полугода, Гейл? – едва различимо шепчет девушка, – Как же я скучала. Это же невыносимо…

Она прижимается лбом к его лбу и продолжает что-то шептать. А он что-то отвечает, но я мало, что различаю в их совместном ворковании. Ноги несут меня по лестнице и что самое ужасное, я не слышу молящего крика Гейла. Он не зовет меня. Он не пытается остановить меня. И в этом… в этом состоит главный ужас всего, что могло произойти со мной сегодня.

Я поддалась. Господи, я поддалась на провокацию, как дошкольница. Кажется, и это не чувство. Кажется, и меня теперь нельзя назвать «непорочной». Я срываю с себя куртку Гейла и бросаю на кафельный пол гостиной. В глазах пляшут слезы, и я едва добираюсь до своей комнаты. Тут все еще стоит тарелка с остатками еды, которую я приносила ему. Тут все еще его запах, смешанный с моим собственным. Это сводит с ума, потому, что от меня все еще несет лесным бризом. Это не я – это он так пахнет.

Я срываю шелковый халат. Рву его на себе, как будто скинув его исчезнет и этот одурманивающий запах счастья, который теперь стал для меня зловонием. Я кутаюсь в простынь, стараясь сдавить крик вырывающийся из горла. Он растворяется в мягкой перине подушки.

Я думаю обо всем и сразу. Гейл. Пит. Я. Повстанцы. Боль – адская боль. Хеймитч. Слабая Эффи. Пепельноволосая. Все это вспыхивает в моей голове образами и мешаясь с друг другом, превращается в чувство отчаянья и одиночество.

Китнисс Эвердин – Сойка-пересмешница – Огненная Китнисс – символ Революции. Но кем бы я ни была в будущем, кем бы ни была в прошлом, кем бы теперь ни была в настоящем. Я окружена болью. Я, по-прежнему, одинока.

========== Глава 25 : Менторы ==========

Вода обтекает мое тело, оставляя на коже приятную дрожь. Воздух все еще наполняет мои легкие, когда я опускаюсь к самому дну бассейна. На уши тут же наваливается давящая и страшная тяжесть, но я мало обращаю на нее внимания, есть только я, расслабленность, тихие всплески воды где-то надо мной и покой. Плаванье – единственное дело после охоты, которое по-настоящему могло очистить мой разум, расслабить напряженные мышцы тела.

Бокс на поверхности забит учениками. Они вглядываются в серебристую гладь воды под надзором усиленного отряда миротворцев. Я же стараюсь оттолкнуться, уплыть, скрыться в блеске бассейна от всего этого.

Остался день. Всего лишь утро и ночь, разделяющие детей от кроваво-красного пламени ужаса арены. Каждый раз, вспоминая об этом, я чувствую жуткую слабость и горечь, заходящуюся внутри меня. Мне кажется, я проглотила сотню иголок, и теперь они впиваются в органы, заставляя меня невольно задыхаться.

Отталкиваюсь от самого дна и всплываю на поверхность, как совсем недавно учил меня отец. Недавно? Мне было шесть, и теперь от этого беззаботного детства меня отделяла непроницаемая стена под названием «Голодные Игры».

Свет обжигает глаза. И я невольно жмурюсь, смахивая капли воды. Купальный костюм, который выдан мне как ментору впивается в плечи и сдавливает мою грудь, так, что я едва могу вздохнуть. Неожиданно замечаю склонившуюся фигуру надо мной: светлые лучистые волосы, лазурные глаза с золотым ободком, пушистые ресницы, слабая полуулыбка.

– Я понадеялся, что ты утонула, – выдает Пит.

Слабо отталкиваю его протянутую руку.

– Записался в ряды Джоанны?

Не помню, как циничность закралась в наши отношения. Возможно, после слов «секс по принуждению», а возможно, как раз тогда, когда мы согласились оберегать друг друга в роли друзей.

Он протягивает мне полотенце и помогает выбраться из бассейна.

– Мне нужна твоя помощь, – говорит он серьезно.

По мне все еще стекает вода, проходит замирающая дрожь, когда он оборачивается к толпе позади нас. «Добровольцы» одеты в такие же примитивные плавательные костюмы, что и я, но в глазах вместо моего отчаянного страха, я замечаю лишь радость и предвкушение. Вода. Она словно кусочек счастья в бесконечной череде тренировок. Я выдавливаю из себя улыбку. Дети – есть дети, пусть даже им пришлось повзрослеть так рано.

– Почему вы еще не в воде? – с надменной холодностью спрашиваю я.

Намек понят. Один за другим, рассчитавшись на пары, они отправляются на плавательные дорожки, отведенные им по номеру корпуса. Циничная ирония проскальзывает в этой систематизации: будто кровавые казематы, увенчанные страхом, потом и рвотой – единый Панем, а номера корпусов – отведенные для них Дистрикты.

Многие из моих учеников делают огромные успехи: словно мальки они мельтешат на поверхности, ныряют, уворачиваются, скользят по воде. И я невольно радуюсь тому, что Капитолий был обеспечен настолько, чтобы любой уважающий себя гражданин мог позволить себе такую недостижимую роскошь как бассейн. В брызгающейся толпе замечаю дикий взгляд Хейвен – вот кто никак не мог смириться с водной стихией.

Будто читая мои мысли, Пит изрекает:

– Она боится плавать. Ей просто страшно находится в воде – это единственная, но самая горячая ее фобия.

– Как будто ты сам умеешь плавать, – пытаюсь шутить я, – Считаешь это можно исправить?

Напарник размеренно качает головой.

– Мне кажется, это нечто, что она не может преодолеть. Ты ведь с ней так и не поговорила?

Я краснею.

– Мне… мне не о чем с ней говорить…

– У вас с Хейвен, гораздо больше общего, чем ты думаешь, – улыбаясь, говорит Пит.

Он подходит сзади и забирает промокшее полотенце. Я чувствую, как его пальцы касаются моей прохладной кожи, и меня бросает в дрожь – не от холода, от его прикосновений.

– Я знаю, как много ты делала для каждого из них. Знаю, что и ты нашла себе любимчиков, но все о чем я только могу попросить – если я вообще могу о чем-то просить тебя – помоги ей. Она заслуживает этого Китнисс, правда заслуживает.

– Почему именно она? – спрашиваю я и в лоб уставляюсь на своего напарника.

Неожиданно понимаю, что в голос закрались страшные нотки ревности, но к моему счастью, Пит не замечает этого, а лишь оборачивает меня к себе. По-дружески, так, как бы сделал это Гейл.

Черт. Гейл.

Прежде, чем успеваю продолжить эту мысль, мои глаза встречаются с небесным, лучистым взглядом Пита. Теперь все воспоминания и мысли сводятся к одному – к слабым, забытым, но вспыхивающим, словно фейерверк, чувствам. Я знаю, что все, что есть у меня теперь, я могу выменять на один такой взгляд – игривый, насмешливый, заботливый.

– Ты знаешь, что означает её имя?

– А оно что-то значит?

– Хейвен – убежище или пристанище. Думаю, ты не раз замечала то, как она смотрит на остальных, то, как они смотрят на неё, Китнисс. Она их убежище – достаточно только ее взгляда, чтобы почувствовать беспристрастный уют. И она подарила мне этот уют, это счастье. Она мне как сестра, которую я должен уберечь и защитить и на самом деле, я очень плохой брат раз не могу оградить ее от будущих Игр…

Она дарит ему счастье – это так важно для меня. Я вижу ослепительные глаза Пита и понимаю, с каким завороженным, будто очарованным видом он смотрит на неё. Ей не больше пятнадцати, хотя раньше я бы не дала ей и тринадцати лет. Осиная талия, круглые бедра, точеная линия груди – я сжимаю всю волю в кулак, чтобы не восхититься пружинками ее курчавых и длинных волос. На свету, который проникал сквозь широкие стеклянные окна Тренировочного Зала, они кажутся золотыми.

Хейвен боится воды и это видно невооруженным глазом. Команда, которую я озаглавила «профи» посмеиваются над ней на самой глубокой точке бассейна. Девушка одергивает промокший локон, но продолжает ослепительно улыбаться, будто все было под контролем.

– Китнисс, – шепчет Пит, – Я мечтаю о том, чтобы именно ты стала её ментором, ведь ты обязательно сможешь вытащить её. Ты обладаешь мудростью Хеймитча, его характером и стойкостью, когда как я, поддамся чувствам, а значит не смогу сохранить её жизнь.

– А если нет, Пит? Если я тоже поддамся … эмоциям?

– Помоги ей, Кит, пожалуйста…

Он никогда не звал меня «Кит». Никогда не просил о помощи. Никогда не признавался в своих чувствах к другой. Это странный, истерзанный пошлостью и иронией анекдот, но я вновь прибегаю к силе своего характера.

– Хорошо.

Он не успевает ответить, как я скидываю полотенце и ныряю в воду. Дети оборачиваются на всплеск, но я уверенно направляюсь к Хейвен, которая жалась на мелководье.

«… И она подарила мне этот уют, это счастье…»

«… Я должен ее защитить…»

«… Он мог пожертвовать своей жизнью, а я не могу…»

«…Это желание. Не любовь, Китнисс…»

Шум воды, гам веселившихся детей замолкает, и все, что я слышу эти строки. Они пульсируют в моей голове, словно таблоиды с нашими откровенными поцелуями с Питом. Я хочу сжаться в клубок и горько заплакать, почувствовать боль в полной мере, чтобы перестать давить из себя эту фальшивую улыбку.

Я открываю глаза. Чистый, благородный янтарь её глаз обдает меня пугливым холодом. Бледная, будто мраморная кожа, на которой теперь блестели стекающие капли воды. Светлые, обрамляющие веко, ресницы, оттенявшие ее лицо. Девичье, бесконечно юное и приятное личико, искаженное гримасой стыда. Я пытаюсь выдавить улыбку, но лишь ухмыляюсь – я меркну по сравнению с ее красотой. Будто бы подделка, тускнеющая в лучах диковинного камня. Он выбрал ее – не меня.

– Хейвен, – холодно приветствую я, – Почему ты не нарабатываешь навыки плаванья?

– Я… Мне очень жаль, мисс Эвердин, я …

– Здесь все говорят со мной на ты. Я ничем не отличаюсь от вас – удача отвернулась от меня, Хейвен, точно так же, как она не снизошла до вас. Я равная тебе, ладно?

Девушка коротко кивает.

– Расскажешь в чем дело?

– Это Пит тебя прислал?

Я открываю рот от удивление. Ни нахальства, ни препирательства от спокойной, и такой безучастной Хейвен, я ожидать просто не могла.

– Разве мои разговоры с Питом должны касаться трибутов? – резко спрашиваю я.

Глаза девушки на секунду стекленеют от ужаса, губы сжимаются в тонкую линию, и я начинаю жалеть о собственных словах.

– Прости. Я переживаю за всех вас, и я искренне хочу, чтобы ты сражалась. Если не ради себя, то ради него, – я опускаю глаза на светлую воду, – Он нуждается в тебе, и он верит в тебя – этого достаточно для победы.

– Я ведь не владею никаким оружием, как им владеешь ты или Пит. Я нескладная, слишком нежная и боязливая для арены, – приглаживая волосы, говорит она, – Я знаю, что ты потеряла сестру, Китнисс. И знаю, что это произошло по вине моего народа…

– Здесь нет вины капитолийцев. И нет разницы между нами, понимаешь? Мы одно целое и Панем – наш общий дом. Пока мы не сможем жить под одной крышей, такие, как Койн будут жаждать расправы, Хейвен.

Неожиданно я понимаю, как крепко сжимаю ее ладонь – прохладную, теплую и надежную. Такую же надежную ручку Прим.

– Я помогу тебе. Мы одно целое, помнишь? – я ободрительно улыбаюсь ей.

Янтарные глаза светятся лучистой надеждой. Это благодарность за мою непокорность и непоколебимость. Я верю в неё, верю в то, что шанс есть всегда. И она выберется. Я клянусь, что вытащу её, если это понадобится. Если я стану ее ментором, или им будет кто-либо другой. Если придется пожертвовать своей честью или званием. Если приложу все силы революционеров, чтобы первой высвобожденной с арены была именно янтароглазая Хейвен.

***

– Скажи, что ты шутишь?

– Разве я сказал, что-либо смешное, солнышко? – негодует Хеймитч.

– Она не могла… просто – не могла, – по буквам изрекает Пит, – Разве для этого не существует Фликермена? Сопровождающих? Любых других телеведущих?

– Все, чего она хочет – зрелища, Пит. Она поняла, что дети стали частью всех вас, когда Китнисс набросилась на миротворца.

– Она вызвала тебя для этого? – шипит Джоанна, – Ты унесся стремглав еще с утра. Тебя забрала личная машина этой суки…

– Джоанна, – воскликнула Эффи.

– Заткнись, парикоголовая! Не смей врать мне, Хеймитч, понял? Я не Сойка – топор всегда при мне. Что она сказала тебе? Чтобы этим занимались мы? Чтобы мы лично сопроводили их прямиком в пекло? Ты идиот? Ты не мог сказать ей – нет?! Нет, понимаешь? Отказаться? Воспротивиться? Где закаленный характер победителя, мать твою?!

– Джо, – выдыхает Бити.

Он выше Мейсон на полголовы. Темные, зачесанные назад волосы, блекнут на фоне его светлых, горящих глаз. Он смотрит на ее словно одержимый, словно больной человек, ищущий взглядом флакон с антидотом. Прежде, чем Джоанна кидается на Хеймитча, руки Технолога сгребают ее в охапку. Из горла Победительницы вырывается сдавленный, животный рык, который заполняет комнату чувством полного сумасшествия. Руки удерживают ее, но она по-прежнему рвется на волю, словно загнанный зверь.

Я не могла представить, что дети – всего лишь дети – так важны для «мясорубки из Седьмого». Я никогда не думала о том, что она мечтала о семье – свадьбе, светлых вечерах в кругу близких, светловолосом мальчишке с карими, как и у нее, глазами. Я никогда не считала ее сумасшедшей – сумасшедшей настолько, чтобы зубами вгрызаться в плоть своего напарника. Кровавые следы виднелись на руках Бити, но он не разжимал руки.

Душевная боль превозмогала физическую.

– Убери её, – слабо просит Хеймитч.

Крики Джо остаются во мне. Они разжигают во мне страх, отчаянье, боль, даже, когда в комнате остаемся только мы вчетвером.

Тебя забрала личная машина этой суки…

Койн. Почему же она не может оставить нас всех в покое? Почему ей так трудно поверить в то, что Панем может воссоединится? Почему не поддается вере и надежде? Потому, что она давно уяснила, что они бесполезны в коммерческих делах. Потому, что реальность жестока настолько, чтобы последовать примеру своего предшественника.

– Когда Жатва завершится, вы будете свободны. Остальным детям подарена амнистия – вознаграждение.

В руках бьется дрожь. Пит сжимает спинку стула так, что я замечаю побелевшие костяшки его пальцев. Ему больно – больно так же, как Энобарии, Джоанне, Бити, мне или Хеймитчу. Я вижу понурый взгляд ментора, который вглядывается в мои черты лица, словно сравнивая их. Я вспоминаю фотографию его возлюбленной и понимаю, что отчасти я точная её копия. Моя боль – его боль, мы слишком породнились за этот год.

– Она хочет, чтобы мы вытащили их имена на Жатве? – сипло спрашивает Энобария, – Я согласна с Джоанной – это нечестно, Хеймитч. Мы можем отказаться?

– Да, несомненно, можете, но тогда это аннулирует договор с Капитолием – но о том, чтобы стать менторами своих любимчиков, можете просто забыть.

– Но она не найдет нам замены, Хеймитч! Не так скоро! До Игр остался всего лишь день, – протестую я, хватаясь за эту соломинку, как за спасительный круг.

– Китнисс, мне жаль. Но она уже нашла, – он оборачивается к двери, где жмется Эффи, – впусти их.

Бряк затравленно смотрит на него из-под полуопущенных ресниц, не накладных на этот раз, а светлых, словно испепеленных огнем. Она смотрит на него, как на предателя и я чувствую злость и отчаянье, которое кипит в моей сопровождающей. Поддаваясь, он разжимает кулаки и открывает дверь.

В комнату проникает холод. И я замечаю Шестерых. Разного роста и наружности, они, тем не менее, напоминают мне единую серую массу идущую плечом к плечу. Четверо мужчин и двое женщин. Некоторые улыбаются нам, у других же на лице написана нескрываемая нервозность и гнев. Мне не страшно, я просто медленно поднимаюсь с перины дивана. Понятия не имею, как выгляжу, но чувствую, как непроизвольно губы сжимаются в тонкую линию, а брови сводятся друг другу, образуя хмурые складки. Их улыбки – фальшь и я рада, что есть из них те, кто хотя бы не скрывает правды.

– Доброго всем вечера, – говорит сладкоголосая девица моего роста.

Она равняется со мной, оставляя остальную часть команды позади себя. Протягивает ладонь с длинными, угловатыми ногтями и при пожатии грубо впивается в кожу. Я стараюсь отплатить тем же, сдавливая её ладонь до слабого хруста. Она хмурится.

– Китнисс Эвердин, полагаю?

– Разве мы знакомы? – выдавливаю сквозь зубы я.

– Меня зовут Тагетис – я уроженка Третьего дистрикта. Очень глупо предполагать, что я не узнаю тебя, Китнисс. Мы все, – она оборачивается к остальным, – прекрасно вас знаем. Пит, Хеймитч, Энобария, всем нам выпала огромная честь работать вместе с вами. Возможно, даже потягаться.

Её рот изгибается в подобии улыбки. Жизни трибутов – жизни детей, которые на протяжении месяца стали мне родными – не значат для нее ровным счетом ничего.

– Позвольте представить – Хорн, Деметрий, Бриан, Дальтон и Иллайн.

Я осматриваю их, натыкаясь на колючие, прожигающие взгляды будущих менторов. Они вселили бы в меня ужас, не будь я защитницей своих подопечных. Своих детей.

Койн нужны убийцы – не помощники. И она сделала абсолютно все, что было в ее силах, чтобы дети не смогли победить в заранее проигранной битве. Не будет борьбы за спонсоров, не будет вмешательства менторов – будет кровавая резня, которая рано или поздно унесет с собой 23 детских жизни. В списке которых могла оказаться и Хейвен.

Я сгребаю ее за шиворот и потягиваю к себе, будто это был жест вежливости, протягиваю нараспев:

– Если она все еще думает победить, передайте ей, что она серьезно просчиталась. Едва она хоть пальцем тронет моих детей.

– Сойка решила показать свой характер? Не особо удачный ход, Китнисс. От твоего гостеприимства зависит наше отношение к твоим детям, – искривляясь в усмешке, говорит Тагетис.

Она смахивает мою руку.

– Не будем играть в радушных соседей. Никто из нас не рад подобной встрече – сотрите с лица фальшивые улыбки. Вы могли выбрать перемирие, и мы бы вместе смогли безболезненно лишить их жизни – без излишнего фарса, но теперь…

Пряди ее волос слиплись и висят неухоженными лоскутами. Глаза разрывают меня на части, но я вряд ли уступаю ей в этом.

– Я лично прослежу, чтобы все было, как можно красочней.

– С новосельем, – выдавливает Хеймитч, – на сегодня вы и так достаточно сказали друг другу.

– Мистер Эбернети, кажется, мы договаривались с вами, что подготовите ребят к нашему приезду, но я не замечаю особо радушного приема.

– Ребят? – вспыхиваю я, – Повтори, сук…

– Китнисс, – чья-то рука обвивает мои плечи, – идём.

Я пытаюсь возразить, но Пит выхватывает мою ладонь и тянет вглубь коридоров. Я слышу сдавленные смешки нам в спину и пытаюсь вырваться. Но во время вспоминаю обезумевший взгляд Джо, ее сумасшедшее поведение. Я не должна быть такой – на мне бремя символа. Неожиданно на ум приходит взгляд Бити – живой, желающий, испепеляющий. И болезненный. Он словно чувствовал страх и отчаянье Джоанны, будто разделил боль между ними, чтобы ослабить её. Я, наконец, прихожу в себя.

Как раз во время. За мной запирается дверь. Щелчок и я уже лицом к лицу с Питом. В комнате стоит полумрак, и я все еще слышу сдавленное биение своего сердца.

– Зачем ты сделал это? – сквозь зубы спрашиваю я.

– Сделал что? Вытянул тебя оттуда? Чтобы ты не расцарапала ее лицо.

–Одним лицом она бы не ограничилась, – выплевываю я, – Разве ты не видишь – она сделает все, чтобы они не вернулись! Кто знает, кого мы вытянем на Жатве? А если это будет Хейвен, Пит? А если это будет тот мальчишка, которого я спасла от лап миротворца?

– Изуродовав Тагетис – ничего не изменится, и они по-прежнему должны будут полагаться на волю случая и удачу.

– А что изменит? Скажи мне – и я сделаю это!

Глаза напарника блестят в темноте. Боль ли это? Страх? Испуг? Помню, с каким непониманием я глядела на Джоанну, как ее вид, заставлял стыть в жилах кровь, а беспокойство сменятся чувством ужаса.

Неожиданно он делает ко мне шаг. Протягивает руки, и улыбается. На его лицо падает ночной свет, и я невольно задыхаюсь: светлое, искреннее, а главное игривое выражение не сходит с его лица. Я любуюсь блестящей полоской его волос, которая оказывается в лунном свете; проникающими в самую душу глазами, странным прикосновением его пальцев к моим плечам.

– Иди ко мне, – прижимая меня к себе, говорит он.

Ткань его футболки трется о мою щеку так, что я ощущаю тепло его тела. Я словно теряю дар речи, продолжая прерывисто вдыхать запах Пита. Безопасность. Я снова и снова погружаюсь в нее, словно в беспроглядный омут, который накрывает меня со всех сторон.

– Пит, что ты…

– Мы сможем это сделать, Китнисс. Я обещаю, что все изменится – только верь мне.

Он отстраняется и прижимается лбом к моему лбу.

– Мы же друзья, помнишь? Единое целое, а значит я не позволю тебе сдаться, а именно этим ты и займешься, когда Тагетис попадет в больницу. Разве ты не понимаешь – Койн ждет этого от тебя. Она слишком хороша изучила тебя в Тринадцатом. Она на шаг впереди, потому, что ты поддаешься эмоциям.

Хорошее начало, Пит. Весомый аргумент. Но все же ты не учел одной маленькой детали – начало всех эмоций закипающих во мне это ты.

– Я не могу иначе…

– Нет, можешь. Ты должна, – неожиданно он открывает глаза.

Я чувствую, как к щекам приливает кровь. Как сердце выбивает бешеный ритм, стучащий, словно колеса локомотива. Как замирает дыхание, когда его губы слабо касаются моей щеки – будто в благодарность, оставляя на коже согревающее клеймо.

– Идем спать.

– То есть…– сипло спрашиваю я.

– Вместе.

_________________________________

Дорогие мои Читатели, те которые еще не сбежали, а дождались очередной проды. Хочу поделится с вами не особо хорошей новостью. к несчастью наступил учебный год, а значит времени у меня теперь в самый, что ни на есть, обрез. Проды будут выходить намного реже, чем в июне-июле до моего отъезда. Но они будут регулярными ( я буду очень стараться). Раз в неделю. Не меньше, я думаю.

Оставляя пожалуйста свои отзывы, для меня это важно.

Спасибо, ваша Ася.

========== Глава 26 : Правда. ==========

Эту главу я хочу посвятить самой понимающей и ободряющей, самой ответственной и позитивной подруге, которую я, по счастливым обстоятельствам нашла на просторах интернета. Мариночка, я никогда не верила в женскую дружбу, как таковую, не то, что на соц.сайтах. Но именно ты спасла фанфик на мой личном пределе, когда у меня готовы были опуститься руки. Мы меньше стали общаться, потому, что у каждого с приходом учебного года много заморочек, но я все так же тебя люблю. Спасибо тебе за все. А главное за твой прекрасный фанфик “Ты излечишь меня” - он мое второе дыхание.

___________________________

Сердце отбивает гулкий ритм, выдавая мою небрежно скрытую бессонницу. Я чувствую, как Пит заворочался во сне и поскорее прикрываю глаза – нет, он не должен узнать о том, что я наблюдаю за ним:за его вздрагивающими ресницами, переливами и отблесками светлых волос, счастливым и умиротворенным выражением лица. Он уснул, сжимая мою ладошку в своей руке, будто отогревая занемевшие пальцы. Всю ночь – а это последние несколько часов – я слежу за нашими сплетенными пальцами в недоумении. Нормально ли это? Хочет ли он этого? И что будет с нами после? На следующее утро, когда его чувства «придут в норму»?

Я часто замечаю в нем перемены настроения. Будто внутри него, по-настоящему борются две различные личности, сражающиеся за свободу. Иногда это удается Мальчику с хлебом, и тогда я замечаю странный блеск его глаз. Иногда обреченная, дружественная холодность выдает обновленного Пита с потрохами. А иногда – как например, сегодня – они оба примиряются с моим присутствием, возможно, желают, а возможно, пытаются сократить время нашего общения к минимуму. Я слабо вздыхаю – мыслей, как всегда слишком много. Мне нужно взбодриться, чтобы бы, наконец, уснуть, чтобы быть готовой к завтрашней тренировке.

Я выбираюсь из постели. Словно кошка – беззвучно и мягко – ступаю по тонкому настилу ковра. Накидываю на плечи куртку и выскальзываю из собственной комнаты. Издалека, в темноте коридоров, доносится шум телевизора – это Хеймитч, и ему снова не по себе. Я чувствую вину – за все то время, проведенное в Капитолии, мы ни разу не поговорила тет-а-тет. Я ни разу не попыталась уберечь от боли и пьянства. Ни разу не задумалась о его состоянии души.

Ноги сами несут меня к его комнате – он нуждается во мне, хотя прекрасно помню, что о радикалах мне придется держать язык за зубами. Телевизор вещает очередную программу, когда я проникаю словно тень в комнату бывшего ментора. Здесь пахнет отчаяньем: истлевшим воздухом и тошнотворным перегаром. На столах замечаю полупустые, допитые, надколовшиеся, катающиеся по полу, бутылки.

Хеймитч сидит в кресле спиной ко мне. Слышу слабый и мирный храп. Одна рука ментора сжимает бутыль, другая, почти касается пола. Крадучись, пытаюсь выудить из его рук алкоголь, но едва я дотрагиваюсь до его руки, бутылка с грохотом ударяется о пол.

– Забыла, солнышко, я сплю с ножом? – хриплым голосом спрашивает он.

– Тут уж забудешь… – нервно отрезаю я, – Хватит, Хеймитч. Мне страшно смотреть на тебя.

– Ты можешь не смотреть – я ведь, кажется, не звал гостей. Ты по-прежнему можешь выяснять отношения с Питом, делить с ним койку, делать вид, что тебе безразличен этот парень – я лично не возражаю. Если пришла за советом, то опоздала – для этого я слишком пьян…

Я даже злиться на него не могу. Жалость и скорбь – единственные чувства, которые я испытываю к Эбернети.

– Ты жалок.

Хеймитч слабо пожимает плечами, неотрывно глядя на мерцающий экран.

– Возможно.

– И ты не желаешь изменить этого? – нервно спрашиваю я.

Усаживаясь на колени, я смотрю во вздернутые хмельной пленкой глаза моего наставника. И этот человек спас мне жизнь? Подарил шанс, чтобы до конца дней убивать в себе последние горсти человечности?

– Ты нужен и мне и Питу. Не представляешь как нужен! Особенно теперь, Хеймитч, когда они собираются отправить детей на арену. У тебя ведь наверняка есть план, который поможет нам воспротивится Койн? Ты ведь просто выжидаешь, так ведь?

– Они всегда хотели отправить их на арену, солнышко. И нет – нету у меня никакого плана. Сделай то, что сделал я, едва переступив порог этого чертового места…

– Что? – недоумеваю я.

– Сдайся, – хрипит он, – Нет ни плана, ни времени, ни возможностей. Сноу – жаждал власти над людьми, Койн – жаждет расплаты. И поверь, если у тебя есть столько соратников, сколько теперь есть у нее, наша борьба выльется нам большими проблемами.

На языке вертятся слова утешения – ведь есть еще «Огненный Морник». Тысячи сильных, достойных людей желающий для всего Панема только мира, но я не позволю этим словам слететь с языка. Это не правильно и опасно для Эбернети.

– Послушай, Хеймитч. Эффи не желала тебе такой участи…

Неожиданно в глазах ментора вспыхивает искра – пылающая, восторженная искра, блекнущая под пеленой опьянения. Он переводит на меня пустой взгляд, и серые, похожие на мои глаза, изучают меня так, будто видят в первый раз.

– Причем здесь парикоголовая?!

– Не считай себя самым умным, ты действительно плохо скрываешь все свои эмоции, – уверенно говорю я, хотя его слова бросают меня в дрожь, – Я знаю, что это все не просто так, что есть что-то большее между вами, и поверь, она не заслужила видеть тебя в подобном состоянии.

– Не указывай мне, девчонка… – яростно говорит ментор.

– А разве ты имеешь на это право?

– Я вытащил тебя с арены, если ты забыла. Спас твою никчемную жизнь не для того, чтобы ты считала нужным читать мне нотации! Не смей больше касаться этой темы – ты слышишь меня? – никогда больше!

Его голос звенит в ушах, как битое стекло. Я сжимаю ладони в кулаки, чтобы он не заметил дрожь, проходящую по мне. До боли прикусываю губу, чтобы справиться с разочарованием и страхом.

– Ты считаешь, что любовь – это слабость. Но именно она помогла выбраться двум бесперспективным трибутам с кровавой бойни арен. Напомнить тебе, что это произошло дважды, что не слишком похоже на счастливое стечение обстоятельств? – Я уверенно встаю с колен и смотрю на него сверху вниз, – Любовь делает человека бесстрашным, готовым на все ради людей, которых он любит.

По коже прокатывается разряд. Я узнаю эти слова, словно он стоит над моим ухом и тихо шепчет, повторяя их, как заезженную пластинку: « Я был бесстрашным человеком, готовым на все ради тебя – человека, которого я любил». Шепот становится едва различимым, но Пит, как будто дышит мне в спину, заставляя мурашки стайкой расходится по всему телу. Я обнимаю себя руками, будто стараясь, отгородится от подобных мыслей, но чувствую только слабый и пронзительный запах моего напарника. Я пахну им.

Неожиданно в мое сознание врывается слабый смех Хеймитча.

– Я сказала что-нибудь смешное?

– Все дело в том, как выросла наша пташка, – утирая выступившие слезы, отвечает он, – Еще год назад она не могла разглядеть в глазах парня такую откровенную любовь, а уже теперь, поучает своего старика нудными нотациями. У него нахваталась?

– Пит тут не причем. Как и наши с ним отношения, – грозно говорю я, но тут же смягчаюсь, – Эффи уже не та сопровождающая, которая приветствовала нас в Дистрикте-12. Она…

– Перестань, – говорит Хеймитч, приподнимаясь с кресла.

Он разминает отекшую спину и равняется со мной. Его пальцы больно щелкают меня по носу. И я чувствую прилив нежности – как будто он часть меня. Он и есть часть меня.

– Но Хеймитч!

– И слушать не желаю, – категорично, заявляет он, – Сейчас, когда буду выслушивать нытье Бряк по поводу того, что я разбудил ее, обязательно упомню эту фразу.

– Но…

Я осекаюсь. Перевариваю эту фразу и благодарно улыбаюсь ментору. Его глаза по-прежнему блестят алкоголем, но я замечаю искреннее счастье, без тени сарказма или недовольства.

– Боюсь разбудить вас, – как бы, между прочим, замечает он, – Конечно, парикоголовая ведет себя довольно тихо…

– Ох, заткнись!

– Думаю, после объяснения в любви и пылких поцелуев…

Я закрываю уши руками и выбегаю из комнаты. Ступая по коридору, все еще слышу разгоряченный смех Эбернети, брошенный мне в спину. Чертов кретин - улыбка сама поселяется на моем лице.

Личная жизнь Хеймитча и Эффи меня и пугает, и радует одновременно. Как странно вспоминать его жеманные поцелуи на сцене в день Жатвы, её высокомерное поведение и осознавать – передо мной теперь совершенно другие люди. Они оба изменились – силами Койн или Сноу, Капитолия или Проклятых Игр, болью или счастьем, состраданием или ненавистью – стали моей частью, частью друг друга. Кто мог знать, что мы станем самыми близкими друг другу людьми? Кто знал, что мы станет семьей?

В моей комнате горит свет. Черт – неужели смех Эбернети разбудил его? Ускоряю шаг и чувствую, как разочарование обрывается внутри меня. Пита нет в комнате. Постель пуста и только смятые простыни, только тонкий запах его одеколона, напоминают о его былом присутствии, разжигая во мне потрясение.

Ни в душевой, ни в уборной его нет. Словно ошпаренная, выскакиваю из комнаты и мчусь к его комнате. Я испытываю странное волнение, будто с ним могло что-нибудь случиться. Комната остается не запертой, и я без труда проникаю в апартаменты своего напарника. Пустота обжигает легкие – Пит здесь не появлялся. Кровать с широким подголовником, точеными ножками и шелковыми простынями остается не застеленной. Здесь его присутствие – в каждом предмете, в каждом дюйме комнаты – ощущается намного сильнее. Куда он мог уйти?!

Хейвен? Что за глупости? Среди ночи нестись в отдаленный квартал Капитолия, только для того, чтобы … Ох…

Почему мысль об измене так ярко предстала передо мной? Наверное, потому, что мы оберегаем только то, что не принадлежит нам. Я вспоминаю, какой прекрасной была янтароглазая девушка, вспоминаю, какими мягкими и дразнящими могут быть поцелуи Пита и меня бросает в лихорадочную дрожь. Как идеально бы легли его руки на плечи девушки, как слепящие позолоченные волосы Хейвен, сливались с отливающими блеском волосами Пита. Как между ними возникла бы связь – не дружественная, не вынуждающая – а настоящая связь, которая бы не позволила бы ему, вот так просто провести с ней ночь так и не прикоснувшись к ней, как это было со мной.

Я не считаю Хейвен ребенком. Мне кажется в прозорливых глазах девушки достаточно ума, достаточно смелости и мудрости, чтобы понять и принять любовь моего Мальчика с Хлебом. Не терпя одиннадцати лет, не выжидая Голодных Игр.

Единственное, что мне остается делать – сдаться. Хотя бы в этом: я проиграла Пита Мелларка, и если не переродку, то хотя бы ей. Я опускаюсь на кровать своего напарника, сжимая в руках лоснящуюся ткань простынь. Запах безопасности ударяет в нос – он ведь спит здесь каждую ночь. Каждую ночь принимает свои кошмары точно так же, как и я. Неожиданно, я понимаю, что с самого приезда в Капитолий они не трогали мое беспокойное душевное состояние – будто отступив в тень.

Но ведь кошмары теперь не самое страшное в моей жизни?

Я вытерплю – я смогу.

Слеза слетает со щеки, ударяясь о подушку с тихим звуком.

Кап.

Я смогу – я вытерплю, пусть даже теперь от меня отвернулся даже Гейл.

Кап. Кап.

Я верю в себя – я ведь сильная. И мне не нужны чувства, чтобы… выжить. Чтобы жить, чтобы помочь выжить моим детям. Они точно так же, как Хеймитч и Эффи – моя недостающая часть, которые я собираю крупинка за крупинкой.

Кап.

Мне холодно. Сжимаюсь в комок и стараюсь отогреть окостеневшие пальцы. Не от холода – от недостающей частички меня – Пита.

– Китнисс? – слабый шепот пронзает меня, и я резко вскидываю голову.

Пит смотрит на меня сверху вниз. От чего-то, он без прежней ситцевой рубашки, а вокруг его бедер обмотано полотенце. Песчаные волосы взъерошены и покрыты гелем – нет, не гелем, водой. Свет мерцающих фонарей за окном отбрасывают на его тело слабые тени. Широкие плечи, те самые мягкие и нежные пальцы рук, рельефный пресс, линия изгиба ключиц. Я задыхаюсь и отворачиваюсь. Не для меня – для неё.

– Что ты тут делаешь? – без тени злобы спрашивает он.

– Я подумала, ты ушел.

– Так и было, после того, как ты исчезла.

– Я … не могла уснуть, – запинаясь, говорю я.

– Кошмары? Почему ты не разбудила меня?

– Пит, я знаю правду, – обрываю я.

Он должен знать, что его чувства к Хейвен для меня не секрет. Должен знать, что я не желаю делить с ним кровать, если он уходит к ней.

– Правду?

– Насчет тебя и Хейвен.

Я поднимаю на него глаза и замечаю, как шокирован мой напарник. Шокирован, но не удивлен. Эта мысль для него не кажется абсурдной.

– Китнисс…

– Когда ты хотел сказать мне?

– Я неуверен, что должен был, – виновато отвечает он.

– Должен был?! Это просто аморально, Пит! – вскрикиваю я, – Это…неправильно!

– Я знал, что ты отреагируешь именно так, но я не мог рисковать тобой, понимаешь? Ты бы помчалась к Койн и тогда… тогда бы, ты просто повелась на ее наживку. Она на шаг впереди нас – я ведь говорил тебе. Она использует наши чувства…

– Наживку?

Я стою словно меня облили ушатом холодной воды. Причем здесь Койн? Наши чувства? Наживка?

– Конечно, Китнисс. Для нее эти дети только наживка, – с болью в голосе отвечает Пит.

– Я не понимаю…

– Её возраст, возраст многих, так или иначе, должен был всплыть.

– Возраст? – голос переходит на шепот.

Пит подходит ближе, и теперь я могу видеть складки на его лбу.

– Ты уверена, что мы говорим об одном и том же секрете?

Я с трудом проглатываю подкативший к горлу комок. Что-то явно не так.

– Ты и Хейвен… Ваш секрет…

– Да. Настоящий возраст Хейвен и многих трибутов. Я знал об этом, но знал, что не могу нарушить правила, и стать частью игры Койн.

Я молчу и продолжаю смотреть в глаза своему напарника, стараясь не касаться взглядом его оголенного тела. Пит по-прежнему молчит, но, когда вынужденная пауза затягивается, и я не отвечаю на его реплику, он продолжает:

– Хейвен самая младшая из старшей группы трибутов – ей девятнадцать. Многие из профи старше ее на пять-шесть лет. О детях и говорить не приходится – десять, девять, двенадцать лет. Койн играет не по правилам, но я боялся сказать, зная, как дороги они тебе. Но теперь, когда ты знаешь правду скрывать это от тебя просто бессмысленно…

Я смотрю будто сквозь него. Его слова ранили меня глубже всякого оружия – Койн. Нет – нельзя! Это не по правилам Игр! Она ни имеет права! Я вскакиваю на ноги и отталкиваясь от поверхности ковра, мчусь к двери. Я остановлю это рано или поздно, ценой своей жизни, или …

Неожиданно чувствую крепкую ладонь напарника на моем плече.

– Нет, Китнисс.

– Не говори мне «нет». Ты знаешь, что мы обязаны остановить! Теперь, когда у нас есть неопровержимые доказательства ее лжи! Люди пойдут за нами!

– Они хотят отмщения и им абсолютно плевать, кто умрет, – спокойно отвечает он.

– Нет! Нет! Слышишь меня – нет! Я не позволю, я не сдамся! И ты не смей сдаваться ей, Пит!

– Я не сдаюсь, Китнисс. Я жду. Я жду того момента, когда они все покажут на что способны, – шепчет он.

Его руки скользят к моей талии. Лунный свет касается его глаз, и я замечаю прежний блеск лазури. Но теперь, к нему примешивается нечто, что слишком знакомо мне, чтобы определить это.

– Скажи мне – это ведь не та правда, о которой мы говорили?

Я чувствую кровь на своих губах. Губа слабо пульсирует отрезвляя мой рассудок. Вновь поднимаю взгляд и спокойно отвечаю:

– Нет.

– И о какой правде идет речь?

– Теперь это уже не важно. Важно то, что я не позволю ей, Пит. Не в этот раз.

– Ты всегда думаешь о ком-то. Всегда утверждаешь, что ты слишком сильная, чтобы позволить себе такую слабость, как чужая помощь и сострадание, – говорит напарник, – Но ты слабее меня, Китнисс. Слабее Хеймитча или Гейла. Ты – девушка, и ты нуждаешься в защите.

– Она нужна детям, – хрипло отвечаю я.

– Я и Хейвен – что ты знаешь об этом?

– Это твоя личная жизнь – я не желаю вмешиваться в нее. Ты вправе быть с тем, кого любишь. Тем более теперь, когда ей оказалось…

– Теперь, когда это не будет похоже на изнасилование, правда? – сипло спрашивает он.

Я чувствую, как наливаются свинцом мои ноги. Как глухо бьется сердце. Как глаза стекленеют водной преградой.

– Я прав?

Я по-прежнему молчу – мне просто нечего ему ответить. Слабость и сонливость самое малое, что я могу испытывать. За все то время Тренировок, я впервые чувствую, как устала. Все это слишком для меня – он издевается надо мной. Он переспал с этой девушкой – фактически заключенной – чтобы отомстить мне.

– Пит, я безумно устала. Мне пора.

– Господи, Китнисс…– выдыхает он.

Прежде, чем он убирает свою руку, я замечаю почти болезненное выражение его лица.

– Спокойной ночи, – прощаюсь я.

– Спокойной ночи.

Шаг. Еще один. Я оказываюсь около двери. Слабо вздыхаю, так, что одна предательская капля соскальзывает с подбородка. Прохладный метал ручки двери, касается моей руки. Моя грудь вздымается от бесконечного потока воздуха входящего в легкие. Дверь поддается. Я хочу обернутся, но понимаю, что это не приведет ни к чему хорошему. Ни сейчас. Ни завтра. Никогда.

Ни-ког-да.

Никогда.

НИКОГДА.

Моя нога опускается за порог комнаты. Грохот заполняет мои уши. Чувствую спиной холодную древесину. Жар, расползающийся по телу. Теплые касания нежных рук.

Прежде, чем успеваю открыть глаза, понимаю, что прижата к двери. По собственнически. По настоящему. Губы Пита накрывают мои, как никогда прежде. Это отчаянное желание быть со мной, это резкий вдох сквозь череду поцелуев, это рука, что обвивает меня. Мы тесно прижаты к друг другу – будто так было всегда. Будто мы единое целое, утерянное где-то во времени.

Его язык прорывается в мой рот, и я слышу свой слабый стон. Мои ладошки стискивают его волосы, и я покрываюсь мурашками, когда пряди пшеничных волос рассыпаются сквозь пальцы. В одно мгновение его рука откликается на мое движение, сжимая лямки моей спальной майки. Я чувствую холодок, проходящий по коже, но знаю – это ничто по сравнению с тем жаром, что разгорается внутри меня.

Его ладонь на моем животе поднимается все выше, и когда я ощущаю, что он добрался до моего нижнего белья, я словно впадаю в ступор.

– Скажи мне… – сипло просит Пит, – Скажи мне и я остановлюсь…

Но я не отвечаю. Не отвечаю так – как ему хотелось бы. Мои губы находят его прежде, чем напарник успевает что-либо возразить и последние слова теряются в нашем поцелуе.

Под его кожей бьется бешенный, словно отвечающий моему, пульс. Он отрывается от меня только для того, чтобы стянуть надорванную ткань майки. Я стараюсь не думать о том, что сегодня ночью он увидит меня голой. Это мелочи. На самом деле, ни черта не мелочи, но…

От шеи, от бьющейся не шее вены, он спускается к ключице, не выпуская меня ни на секунду. Мы так похожи – мы оба боимся потерять друг друга. По крайней мере сейчас. Просто – пожалуйста, пускай он не уйдет, не отступится. Пускай именно сейчас, когда я чувствую НАС, он останется рядом. Поцелуи обжигают кожу, как если бы меня жгло раскаленное железо, но это не приносит боли – только удовольствие. Я удивленно выдыхаю, когда я чувствую его губы на своей груди. Он дразнит меня, вызывая только вспыхивающее пламя. Что ж теперь меня по праву можно назвать Огненной Китнисс – я готова поклясться, что сделана из огня.

Выгибаясь ему на встречу, слышу его сдавленный хрип.

– Пит…

Я не узнаю собственного голоса. Молящий, просящий, почти потерявший надежду голос, наконец, нашел свою опору, свою недостающую часть.

Он отпускает меня, но только для того, чтобы перехватить мои руки. Пит смотрит немигающими, словно остекленелыми глазами.

– Скажи, что это не подачка Мелларку из прошлого. Скажи, что ты не собираешься умчаться к другому, когда все это кончится. Скажи, что ты реальна.

Я обомлела. Эти слова, словно косвенное признание. Реальна? Он мечтал об этой ночи? Все, что я могу сделать, это хватать ртом воздух.

– Я реальна, Пит. И это не подачка. Все, чего я могу только желать ,чтобы ты выкинул ее из головы… Чтобы то, что ты чувствуешь к ней, ты чувствовал ко мне. Это эгоистично, но я хочу быть эгоисткой и не хочу делить тебя с Хейвен…

Прежде, чем я успеваю поднять помутневшие глаза на своего напарника, он отпускает меня и возвращается к кровати. Я хочу закричать. Броситься к нему. Но этого и не надо. Он останавливается у кровати и долгим изучающим взглядом смотрит на меня. Как он может вести себя так спокойно, как будто только что ничего и не было? Я до сих пор чувствую жуткое трепетание сердца, жгучее пламя желание, обезумевшую тягу к его телу. Но я не настолько красива как Хейвен: у меня нет тех прекрасных волос, бедер, кругленького личика, красивой груди, звучного голоса…

– Иди ко мне, – хрипло, почти гортанно просит он, – Не как подруга, не как партнер на Играх или девочка, которая знает песню Долины. Как девушка, Китнисс…

Я уверенно делаю шаг навстречу. Пальцы скользят к ткани шорт, стаскивая ненужный предмет гардероба. Я не стесняюсь – впервые в жизни я чувствую, что это необходимо. За ними следует нижнее белье. Когда я остаюсь совсем нагая, к лицу приливает краска. Черт, не так просто, как казалось на первый взгляд…

– Господи, Китнисс…

– Если хочешь, чтобы я замерзла, так и скажи… – нервно шучу я.

Но он откликается мгновенно – губы прижимаются к моим: требовательно, резко, почти грубо. Кровать обдает меня холодом, но на самом деле мне чересчур жарко – я задыхаюсь.

Его руки скользят к моей талии, незаметно, почти невесомо касаясь груди. Он опускается ниже и проводит рукой по внутренней стороне бедра – мне кажется, я забьюсь в иступленных конвульсиях, это слишком. Голод расползается по мне и поселяется в каждом клетке тела. Я хочу его. Я хочу принадлежать ему. И это все о чем я могу думать. Неожиданно его руки касаются меня, и я вздрагиваю. Как будто ток прошелся и замер в каждой вене. Стон вновь сорвался с моих губ, но теперь, кажется, был слишком громким.

Он наклоняется ко мне, и я целую его в полураскрытые губы. Мягко. Неимоверно. Желанно. Руки находят ткань полотенца, которое, все еще, противясь законам физики, продолжало обвивать его бедра. Рельефный пояс, впадинки костей бедер над полотенцем. Я слабо касаюсь его талии и он словно завороженный не сводит с меня взгляда.

Я слишком неумела для откровенных ласк. Его глаза напоминают мне непомнящий взгляд Хеймитча, вздернутый пеленой хмеля. Но лазурь, морской прибой и блеск его глаз слишком понятен мне – он хочет меня, точно так же как и я его.

Ткань спадает с его талии. Я делаю такой нужный и недостающий вздох, и, будто отвечая мне, Пит слабо улыбается и целует меня в висок. Я боюсь – понятия не имею, что должна делать и если прежде, за все отвечало мое желание то теперь, я впадаю в ступор. Слишком быстро? Да какое к черту быстро?! Мы столько прошли вместе, чтобы теперь сказать «Подожди, мы торопим события». Я просто лежу под ним, стараясь уследить за тем, как его пальцы скользят по моей коже.

Пит находится сразу. Приподнимая меня, он зарывается в мои волосы. Я слышу судорожный вздох. Но не успеваю ответить на него – я чувствую слабый толчок. Дожидаясь, боли или эйфории, я впиваюсь ногтями в его спину. Толчок повторяется, но на этот раз во мне рождается противоречие – и боль, и эйфория, сковывают тело, словно кандалами. Я замираю.

– Тш-ш-ш, – Шепчет Пит, – Расслабься…

Я недоверчиво машу головой.

– Ну же – доверься мне, – просит он.

Ослабляя хватку своих рук, чувствую, как его губы проходятся по моей шее, оставляя дорожку поцелуев. Он успокаивает меня, словно ребенка и это наверняка досаждает ему. Нормальный секс – он выменял на …

Я чувствую как от самого низа живота, к сердцу, по сосудам и венам несется предвкушение. Я широко открываю глаза и слышу только наши стоны и хрипы. Предвкушение, словно волны, накатывающие на меня – одна за другой. Комната наполняется его именем – его произношу я. Сейчас – мы одно целое. Есть только он и я. Есть только мой мальчик с хлебом и девочка, поющая песнь Долины. Так или иначе, нам не стать прежними. Но мы возрождение друг друга…

Неожиданно он отрывается от меня и отпускает. Его руки больше не рядом. Его тело больше не накрывает мое тело. Глаза привыкают к темноте не сразу, но мне кажется, что меня лишили чего-то жизненно необходимого. Я выгибаюсь на встречу, но никто не подхватывает меня.

Опять я что-нибудь испортила. Вроде плохой секс можно приравнять к моему ответу на чувства Гейла. «Я знаю».

Поворачиваю голову и вижу его. Просветлевшее, изучающее, словно завороженное взгляд, который он не сводил с меня вводит в меня в краску.

– Если ты теперь сбежишь – я достану тебя, хоть из-под земли, – улыбаясь, говорит он.

– Я быстро бегаю, – устало отвечаю я.

Он смеется и касается моих волос. Перебирает их, словно вспоминая что-то очень важное. Я привыкаю к его касаниям так быстро, как будто это слишком обычное дело.

– Запомни, нет никого в мире, кто мог бы заменить мне тебя, – неожиданно говорит он.

– Но Хейвен…

– Мне как сестра, – словно ребенку объясняет он.

– Но она такая красивая, опытная…

Пит едва сдерживает смех, и я недовольно хмурюсь – я ведь не сказала ничего смешного.

– Китнисс, любовь и преданность не измеряется в красоте и опытности. И если мы уж заговорили об этом: я уверен, даже если бы я переспал с Хейвен, она бы уступала тебе по всем параметрам.

– Замолчи, – я сворачиваюсь около него.

Его грудь вздымается и опускается слишком часто, а гул сердца по-прежнему беспокоен.

– Но остался один невыясненный вопрос, Китнисс, – вдруг серьезно говорит Пит.

Я напрягаюсь и поднимаю на него свой усталый взгляд. Мне кажется, я слишком устала, чтобы продолжать заумную беседу, но вместо этого он проводит своим пальцами по моей щеке и слабо улыбается.

– Ты любишь меня, правда или ложь?

Я замираю. И он знает о том, как тяжело даются мне эти слова, знает, каково это признаваться в своих чувствах, но он молчит, давая мне фору.

Я знаю, что счастлива: безгранично. Как не была счастлива никогда прежде. Я знаю, что люблю его и что нуждаюсь, как ни в ком в этом мире. Я знаю, что в нем по-прежнему живет мой мальчик с хлебом. А разве все остальное важно?

– Правда.

__________________

Простите за ошибки дорогие читатели - завтра обещаю исправить. Жду ваших комментариев.:)

========== Глава 27 : Прошлое и настоящее ==========

Десять.

Я встаю на платформу. Глубоко вдыхаю. Стараюсь сосредоточиться на виднеющемся впереди красноватом мареве моргающих цифр.

Девять.

Сжимаю кулаки. Меня не отпускает чувство того, что это знакомо мне. Страх. Ужас. Неизбежность приближающегося. Очередной вдох дается мне с трудом.

Восемь.

В груди колотится, сжимается и трепещет мое сердце. Оно выбивает череду гулких ударов, разбивается о ребра, будто ломает их изнутри.

Семь.

Я чувствую испарину. Ко рту скатывается капля пота – машинально слизываю её, и этот металлический вкус напоминает мне вкус крови. По ту сторону за мной наблюдают множество пар чужих глаз.

Шесть.

Но я должна показать себя. Доказать свое место среди остальных.

«Нас всего 24, а в живых останется только один»

Пять.

Инородный, отточенный и механический голос разрывает внутри меня часовой механизм. Я, наконец, фокусирую взгляд – пять секунд.

Четыре.

И у меня на это всего три с половиной минуты.

Три.

Разминаю шею.

Два.

Оборачиваюсь к сопернице.

Один.

Улыбаюсь во все тридцать два зуба. Надеюсь, это не выглядело жалко.

Гонг оглушает меня на несуществующую долю секунду. Тело уже несется к первой преграде. В спину доносится крик Тагетис – увернутся от подсечки ей так и не удалось. Впереди возникает стеклянная преграда; будто из тысячи осколков появляется тень противника, а его метательный нож направлен прямиком в мое сердце. Сбоку замечаю мельтешащее движение и машинально уклоняюсь в бок – как раз вовремя. Прежде чем зеркальное отображение рассекает мою щеку, моя стрела пронзает его голографическое тело. Надеюсь, у Тагетис дела идут далеко не так хорошо, как у меня.

Неожиданно ребра сковывает адская боль. Я падаю на колени. Едва я отвлеклась от цели, как невидимый клинок пронзил мою грудь. Пусть это голография, но разит не хуже любого острого ножа. Специальный жилет, выданный Бити, имитирует нанесенную мне травму, как будто меня и впрямь насадили на вертел.

Перебрасываю лук в другую руку и стреляю. Практически мгновенно цель рассыпается у меня на глазах. Впереди ждет «Обрыв». Глубокая яма с целым арсеналом ловушек, целей и мнимых опасностей. Большая часть детей засыпалась именно на этом этапе, но мне, как главному ментору, «сыпаться», останавливаться, даже на секунду задумываться о том, что я могу проиграть не положено. Грудь все еще сжигает адская боль, но мне привычно абстрагироваться от подобного.

Ноги отрываются от шершавого покрытия первого этапа. От «Обрыва» меня отделяет несколько метров, но прежде чем я успеваю обрадоваться, позади меня раздается свист проткнутого материала. Как прекрасно иметь в напарницах Тагетис – юное дарование, которую, без зазрения совести, можно назвать машиной-убийцей. Нашариваю взглядом раскрасневшееся, искореженное болью лицо напарницы и вместе со стрелой посылаю ей кривую ухмылку.

«Обрыв» встречает меня дружественными объятиями: над головой проносится несколько снарядов напоминающие бревна, и я вновь сожалею о том, что позволила себе и своему телу так расслабится на протяжении месяцев отдыха в Двенадцатом. Усталость наливает мои конечности грузным свинцом, принуждая меня приникнуть к прохладному полу и почувствовать ту приятную расслабленную дрожь, которая поселится в каждом нерве. И мне кажется, я практически ощущаю её – нет, я слишком хорошо знаю цену победы.

Преграда за преградой. Получая болезненные травмы. Ощущая слабость и истощенность организма. Внушая себе силу и бодрость духа, я продвигаюсь дальше. Тагетис дышит в спину, то обгоняя, то оставаясь позади меня. Первое случается намного чаще второго, но тогда напарница становится живым щитом, и это дает мне время на секундную передышку.

Алый маячок, словно красная тряпка перед быком, сверкает где-то впереди меня. Я должна добраться туда первой. Стеклянная тень возникает сразу с трех сторон, и я успеваю отразить лишь двух противников. Последний подбирается в плотную и набрасывается на меня. Спасибо Бити – рукопашный бой одна из самых слабых моих сторон.

Тень движется быстрее меня, ведь ей не приходилось сражаться за первенство в течении этих … двух минут. Мне кажется, прошло не меньше часа с того момента, как моя нога ступила на площадку Тренировочного Поля. Первый пропущенный удар приходится в брюшную полость и жилет тут же откликается электрическим разрядом. Второй оставляет красный след на предплечье. Боль не отрезвляет, а затуманивает взгляд – это приводит меня в бешенство. Рука наносит сплошной удар, и противник оступается в пропасть. Только сейчас замечаю, как была близка к краю – нет, впереди все еще горит заветная вспышка маячка, а значит, мое время еще не истекло, пусть и подходит к концу.

Чтобы пройти дистанцию за тот десяток секунд, что были у меня в запасе, я должна была выбрать между высотой и водной стихией. Подобный выбор предполагает быструю, а главное обоснованную реакцию у трибутов. Выстрелить или убежать; сразится или отступить; кинутся в воду, что замедлит и сомкнет твои движения или ухватится за хилую веревку, но достигнуть цели в четко назначенное время. Краем глаза замечаю сражающиеся тени – Тагетис и ее голографический противник, который вот-вот сорвется в пропасть. Не больше пяти секунд и напарница поравняется со мной – я просто не могу допустить этого.

Прежде, чем в голове формируется руководство к действиям, я уже срываюсь с края обрыва, дабы ухватится за растрепанный канат. До этого не доходил ни один из трибутов, но я ведь и не трибут теперь, верно? На доли секунд я повисаю в воздухе, и страх накрывает меня своими объятиями – боязнь высоты, несмотря на все мое мнимое бесстрашие, была главной моей фобией. Веревка растворяется , словно некто проткнул ее незримой стрелой. Это шутка такая?! Неужели Бити изменил правила?!

Голографические стены, «Обрыв», дистанции, препятствия, все осыпается и рушится в одно мгновение, как если бы это была зеркальная пыль. Ноги упираются в твердую поверхность пола. Я окидываю взглядом потухшую комнату – вокруг меня возник плотный куб: бесконечно черное помещение, без стекол, солнечного света или угнетающей отстраненности Тренировочного Центра.

Неожиданно из тьмы выходит Тагетис. На ней тот тянущийся костюм с налокотниками и наколенниками, защитный, и в то же время, «болезненным» жилетом, удобными сапогами с толстой подошвой, что и на мне. В руках, поблескивает до боли знакомый лук. Она могла выбрать абсолютно любое оружие, но, кажется, ее выбор пал на лук из одной только злобы ко мне. Она разминает шею, и когда единственный луч искусственного света падает на ее лицо, я расплываюсь в улыбке. Правая щека выглядит, словно ее покусали осы-убийцы – надеюсь, так оно и было.

– Не ожидала встретить тебя здесь, – говорит Тагетис.

– А зря, – спокойно отвечаю я.

Слышу, как из ее горла вырывается сдавленный писк. Отлично, я вывела ее из себя.

– Скажешь, что-нибудь перед тем, как я надеру тебе зад, Сойка-пересмешница?

– Кроме как того, что буду навещать тебя в больничной палате? – я смиренно качаю головой, – Нет, сказать мне больше нечего.

Она откидывает лук, и он издает металлический лязг, прокатываясь по поверхности. В отличии от нее, я не разбрасываюсь оружием – этому, как и многому другому в моей жизни, меня научили Голодные Игры. Я не оставляю ей время на раздумья и бросаюсь вперед, держа наготове лук. Тагетис думает, я воспользуюсь им по назначению, но вместо этого, словно наручниками сковываю ее руки и завожу за голову – она обездвижена. Это короткий бой и я его выиграла.

Когда я хочу отступить, чтобы закончить поединок, что-то больно ударяет меня под дых. Я чувствую, как вместе с ударом из меня словно выбивают последние глотки воздуха. Что-то упирается в мои плечи, а затем я чувствую адскую нестерпимую боль, которая скручивает живот. Спину обжигает холод твердого напольного покрытия. И даже, если он кажется гладким, появляется ощущение того, что кожу спины содрали наждачной бумагой.

Что-то нависает надо мной, стальной хваткой впиваясь в горло.

– Подумать только – Сойка-пересмешница защитница заключенных? Катишься по наклонной, дорогуша. Обещаю, что эти Игры станут самым зрелищным из всего того, что ты когда-либо видела, – хрипит Тагетис, – Реки, целые моря крови, твоих бомжеватых учеников. Бойни у каждого метра арены. И трупы, над которыми даже мухи не слоняются, а знаешь почему?

Я вырываюсь из ее стальной хватки, не обращая внимания на боль и усталость. Сквозь зубы вырывается озлобленный звериный крик.

– Потому, что…

Я перехватываю ее ладони, выворачиваю до громкого хруста и болезненного вскрика Тагетис. Она едва не плачет, когда я, наконец, разжимаю пальцы и скидываю ее с себя.

– Они – часть меня, – нависая над ней, шиплю я, – Попробуй потягаться с символом восстания, ничтожество.

Комната рассеивается и в глаза бьет яркий солнечный свет. Я привстаю с колен, тяжело и прерывисто дыша. Боль, наконец, овладевает каждым моим нервом. Кто-то шагает ко мне из толпы, я слышу щелчок, а затем легкое покалывание в плече. Оглядываюсь на незнакомца и расплываюсь в слабой улыбке.

– Это обезболивающее, – улыбаясь, говорит Джоанна, – Молодец, пташка. Ты надрала ее напыщенный зад. Кажется, ты действительно изменилась за прошедшие месяцы: из плаксивой, истерзанной девчонкой ты стала достойной Огненной девушкой.

– Неужели комплимент? – спрашивает кто-то позади ее.

Я замечаю улыбающееся лицо Технолога, которое больше не скрыто стеклами очков. Я замечаю его высокие, точеные скулы, широкий лоб, пухлые губы изогнутые в улыбке – и начинаю краснеть. Я и не замечала, насколько Бити красив.

– Катись к черту, Долбанутый, – отпуская мое плечо, говорит Мейсон, – Чтобы Китнисс нарвалась на мой комплимент, она должна стать мужиком.

– Ты само очарование, Джо.

На этот раз Джоанна не отвечает на колкие слова Бити. И неожиданно до меня доходит, что это не замечание, не издевка, и не ирония. Щеки начинают пылать – что-то происходило между этими двумя, но осознать, что именно, я была просто не в состоянии.

Оборачиваясь к толпе, тершейся вокруг купола Тренировочного Поля, я пытаюсь нашарить взглядом заветные небесно-голубые глаза. Но вместо них натыкаюсь на восторженные, знакомые взгляды многих своих учеников. Их не больше десяти человек, но даже эта десятка стала моей неотъемлемой частью.

Тренировочный Центр пустеет. За Бити и Джоанной уходят и остальные миротворцы. Плутарх, Тагетис, менторы и остальные Распорядители – все они один за другим оставляют стены помещения. Все потому, что это последний тренировочный день. Уже завтра их имена будут произнесены на Жатве. Ни Парада трибутов, ни фальшивых и надменных вечеров – с Центральной Капитолийской площади они отправятся или прямиком в ад, или в менее счастливое, но безоблачное будущее. Я оглядываюсь на своих учеников, которые разбрелись по боксам: спасенный мною темноволосый мальчишка все еще управляется с луком, Хейвен осваивает травы, две близняшки, приблизительно моего возраста трудятся в отсеке Бити. Все дети заняты тем, что пытаются наверстать упущенное, и меня не покидает уверенность, что они все еще успеют. Все еще смогут выжить.

Я оглядываю наручные часы, которые через Пепельноволосую мне передал Гейл. Но они по-прежнему молчат. От напарника нет вестей, будто он избегает меня, и это заставляет чувствовать и облегчение, и обеспокоенность одновременно. Он с ней – должно ли это волновать меня теперь после того…

Едва я вспоминаю о проведенной ночи с Питом, глаза покрывает одурманивающая пелена смущения и желания. Я помню каждое его касание, каждое его движение и это приводит меня в дикий, нескрываемый восторг.

– Я тоже часто думаю об этом, – раздается голос позади меня.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Щеки пылают румянцем – неужели у меня на лице написано, о чем я думаю?! Натыкаюсь на счастливый и сияющий взгляд Пита.

– Не хочешь помочь мне? – спокойно спрашивает напарник.

Напарник? Глупая привычка называть всех тех, с кем я когда-либо целовалась, напарниками.

Неожиданно замечаю в его руках тяжелые пакеты. Вскакиваю с места, стараясь помочь ему, но едва мои пальца касаются его, отдергиваю руку и неумело отхожу назад. Неужели так будет всегда?

– Я справлюсь. Твоя задача – собрать всех.

– Всех?

– Детей, Китнисс, – расплываясь в улыбке, говорит Пит.

***

Я чувствую, как на языке тает сладкая сахарная пудра, и блаженно прикрываю глаза. Солнечные лучи таят во рту, будто они сделаны из сладкой ваты. Смешная рожица вкусного лакомства лишилась уха и глаза, но я мало тревожусь этим – вкус превзошел красивое содержание по всем параметрам. Невероятный аромат, который наполнил Тренировочный Центр до краев и звук чавкающих по соседству учеников заставляет мое сердце нежно трепетать. Уют – бесконечно теплый, словно летний день, отдается во мне гулким, но умиротворенным биением сердца. Среди этих счастливых солнечных лучиков, я кажусь себе счастливой.

Многие пожелали вернуться в отсеки, по-прежнему недолюбливая и опасаясь меня, будто я причина их бед. Вспоминая об этом, я невольно кусаю губы – так и есть.

Неожиданно я слышу хлопок закрывающейся двери и оборачиваюсь на звук. Сияющее лицо Пита приводит в восторг и до того трепетавшее сердце. Он несет добавку, а многие осмелевшие ребята кидаются к нему, вырывая сумки прямо из рук. Я замечаю, как по-отцовски, как по-настоящему, он треплет по волосам каждого, с каждой бесконечной любовью наблюдает, как они щедро делят пироженные между собой. Улыбка будто спадает с моего лица, когда руки Пита, смыкаются за спиной у Хейвен. Он ободряюще щелкает ее по носу, а она щекочет его в ответ.

– Китнисс, ты правда веришь, что мы сможем победить? – звучит слабый голосок рядом со мной.

Это та самая рыжеволосая, милая девчушка, с россыпью детских веснушек.

– По-другому и не может быть, – заверяю ее я, – Ведь вам достались такие хорошие менторы.

– Разве Игры предусматривают двух победителей? – спрашивает темноволосый мальчишка, расположившийся рядом.

– Игры не предусматривают двух победителей – но я выиграла вместе с Питом. Игры не предусматривают победителей, которые выбираются с арены дважды – но я выбралась. И считаю это главным достижением в своей жизни, – улыбаюсь я, и протягиваю ему еще один кусочек лакомства.

– Китнисс, – неожиданно говорит загорелая девчушка, – Но ты ведь не смогла спасти Руту…

Это мгновенно развеивает всю горевшую радость. Я поднимаю взгляд на курчавые завитки волос ребенка и чувствую комок, вставший поперек горла. Я никогда не общалась ни с кем о подобном. Любая утрата для меня слишком свежая рана, чтобы бередить ее. Рута. Маленькая обезьянка с глазами горького шоколада, в котором плескалась и погасала жизнь.

Я делаю тяжелый – самый тяжелый вздох, – который, когда-либо делала в жизни.

– Рута – как и все вы, часть меня. Я потеряла ее из-за своей неопытности, а теперь… Теперь я символ восстания и просто не могу позволить себе этого.

– На арене у вас ведь была своя мелодия, верно?

– Да.

Я напеваю четыре знакомые до боли и паузы ноты.

– Еще она научила меня колыбельной, но я правда, не считаю нужным исполнять ее, – резко обрываю я.

– Но ты ведь Сойка, – вмешивается девочка с веснушчатыми щечками, – ты должна петь.

Дети начинают скандировать, а я злиться. Не люблю делать что-либо по принуждению, ведь я сама не большим старше их. Но их глаза, искренние улыбки, приятные словно мелодия голоса, умоляющие исполнить меня всего такт или строчку, заставляют меня считать иначе…

Прежде, чем я успеваю согласится, из горла вылетают знакомые слова:

– Наша с тобой колыбельная,

Ты все еще преданно-верная…

Эта песня спетая отцом посреди Луговины, теперь слишком часто напоминает курчавые завитки волос…

– Нам с тобой избежать бы падения,

То, что в звездах земных исчисление.

Белозубую искреннюю и живую улыбку, чистый смех и такой преданный взгляд, который глядел из-под полуопущенных, прозрачных век…

– Ты мой луч, надежда, почему я готова ждать

Ты моя неземная причина, по которой не хочу умирать.

Когда из маленького комочка, поющего песню соек, Рута превращалась в мученицу, которая заставила и всколыхнула чужие сердца…

Мои глаза наблюдают за отрешенной толпой в надежде, что им не понравилось и меня тот час закидают остатками еды, но вместо этого, рыжеволосая девочка усаживается ко мне на колени и своими ручонками обнимает меня за плечи. Я чувствую слезы, катящиеся по ее щечкам. Чувствую, как вслед за ее руками меня накрывают и чужие пары рук. Чувствую, как сама начинаю плакать. Я не могу поверить, что не в силах изменить этого. Неожиданно меня накрывают руки Хейвен. Я узнаю их по отличительной ободряющей и в то же время, едва ощутимой манере. Неожиданно для себя самой заключаю соперницу в объятия.

Нет, не соперницу. Мы не соперницы. Чтобы к ней не испытывал Пит, чтобы она не испытывала к нему – она заслуживает его, заслуживает счастья.

Прежде, чем я успеваю попрощаться со всеми, миротворцы уводят их в казематы, но в конце-концов, не страшась чужих взглядов и языков, я целую три пальца и возношу их к небу. Слезы все еще стекают по щекам, когда дверь за ними с грохотом захлопывается. Я обнимаю себя руками и оседаю на пол. Больно. Страшно. Физически не выносимо.

– Китнисс, ты слышишь меня?

Наконец я понимаю, что в Тренировочном Зале я не одна. Сверлю взглядом Пита и недовольно хмурюсь.

– Почему ты не ушел с остальными?!

– А должен был?

– Я плачу и не хочу, чтобы кто-то успокаивал меня. Не хочу, чтобы кто-то видел меня в подобном состоянии. Я вообще ничего не хочу. Уходи.

– Да, когда же ты наконец поймешь… – нервно рычит Пит, и усаживается рядом со мной.

Он больно встряхивает меня за плечи, и я удивленно морщусь.

– Нет у тебя больше роскоши, как страдать одной, понимаешь? Как и нет того Пита, что слушал каждого твоего приказа. Нет, того, кто считал тебя слишком сильной, чтобы позволят выедать себя изнутри, Китнисс. Знаешь, это сильно достает, когда твоя девушка не доверяет тебе даже такую мелочь, как собственные слезы.

– Твоя кто? Моего соглашения тебе не требуется? – фырчу я.

– Не требуется, – резко обрывает он, – Охмор – отличная вещь, Китнисс. Заставляет все пережить заново, переосмыслить прожитое. И знаешь, либо ты принимаешь меня таким, каким я стал, либо живешь воспоминаниями о несчастном Пите Мелларке из Дистрикта-12.

Его тон пугает меня. Это словно вызов. Словно отчаянное признание, но, кажется, оно граничит с сумасшествием. Как Пит Мелларк из Дитрикта-12, отличается от того, кто сейчас передо мной?!

– Пит, я не…

– Нет, Китнисс. Ты ждешь того, что вернется прежний Мальчик с хлебом, но его нет. Его унесли Игры и охмор. Его унесла вся та боль потерь и страданий, экспериментов в Капитолии, и теперь нет даже надежды на то, что он вернется. Ты считаешь, что я – монстр, но я … это я, Китнисс. Я парень, который все эти годы любил тебя и если бы не эта любовь, охмор бы свел меня с ума… Как Эффи, как сотни других заключенных. И я не желаю знать ,что ты ждешь кого-то – ждешь кого-то, кроме меня.

Я смотрю в его широко открытые глаза, чувствую, как его пальцы больно впиваются в кожу плеч. Мне становится страшно и невыносимо тошно – я просто не могу поверить его словам. Он утверждал, что не может пойти на смерть ради меня – но разве я просила этого? Я лишь хотела быть с ним. Верить в него. Жить ощущением той безопасности, которую он дарил мне, а теперь…

– Это будет только твой выбор, и я не хочу давить на тебя. Мы оба приняли решения, от которых не отступимся. Мои слова подействовали, верно? Но не так, как мне хотелось бы…

Слова отзываются во мне пульсацией. Я смаргиваю с глаз накатившую слезинку и утыкаюсь взглядом в пол – тело разрывают изнутри…

Он протягивает свою ладонь ко мне и, улыбаясь, говорит:

– Это тебе.

В руках Пита покоится круглая, перламутровая, практически прозрачная жемчужина, которая на свету переливается сотнями цветами радуги. Я невольно любуюсь ею и начинаю думать обо всем и сразу: Гейле, медальоне, маме и Прим. Наверное, это отображается на моей лице, потому, что улыбка пропадает с его лица.

– Медальон не подействовал?

– Подействовал, – вру я.

– Но не так, как мне хотелось бы…

И эта схожесть – словно ксерокопия из прошлого – эти слова полные отчаянья и грусти, заставляют меня по-другому видеть моего мальчика с хлебом. Нет, он все тот же, с новыми изгибами характера, но все тем же бесконечно добрым сердцем, самоотдачей, которая заставит всколыхнуть чужие сердца. Пит, который собирался спасти меня на 74-ых Голодных Играх; Пит, который врал Капитолию о моей беременности; Пит, который был рядом каждую минуту – это он. И он рядом со мной – так близко, что я чувствую его запах. Я чувствую, как слезы, словно сдавшись, стекают по щекам. Я могу быть сильной. Могу быть самоотверженной. Могу быть храброй.

Но я должна быть слабой, чтобы раз за разом становиться сильной. Я беру его руки в свои, и прячу в них свое заплаканное лицо. Он, кажется, шокирован, но это пройдет, как только Пит сообразит, что я доверяюсь ему.

– Ты нужен мне, – слабо прошу я.

– И я буду рядом, – отвечает он.

Его рука касается моих волос, словно переплетая их, я чувствую умиротворение и слабость. Но настоящей неожиданностью становятся его следующие слова:

– Всегда, Китнисс…

========== Глава 28 : Жатва ==========

Дорогой мой Читатель. Это последняя глава первого раздела и третьей части. Конечно, второй будет во много крат меньше, но все же мне хочется знать именно твое мнение. Не пропускай этих строк - я вложила в эту работу частичку себя, и твое мнение - мнение каждого читателя - для меня очень важно. Хочу знать не зря ли все это? С любовью, Громова.

Платье кажется мне прекрасным. Оно будто сшито из тысячи идеально отсроченных и переплетенных нитей золота. Корсет не впивается, а аккуратно облегает мою фигуру – это произведение искусства создано именно для меня. Белый шелк оставляет бледно-бежевый оттенок свечения на лице моей подруги. Ее глаза восторженно сияют, на щеках я замечаю бисеринки слез.

Я чувствую ее счастье – ведь я сама излучаю его. Странными лентами оно охватывает и оберегает меня от чего-то ужасного и жуткого. Я смотрюсь в зеркало, разглаживаю ткань и чувствую, как она скользит сквозь пальцы – невесомо, легко, словно струясь под руками. Создатель платья хотел сказать мне что-то, что-то очень важное и такое нужное, но видимо его слова растворятся в полутьме комнаты – только я, тишина, льющийся из прозрачных стекол свет луны и моя безымянная подруга. Шагаю к ней и пускаю ее в свои объятия – она кажется мне хрупкой, будто рассыпающейся в моих массивных руках. Она поддается, и я уже чувствую приторный аромат ее волос.

– Китнисс, он ждет, – звенит ее голос в моей голове.

Я только киваю головой и продолжаю обнимать ее. Чувствую, как намокает мое плечо, и отпускаю всплакнувшую подругу. Я думаю это слезы бесконечного счастья – ведь именно счастье мы делим на пополам. Но ее глаза сродни двум омутам – желудок стягивает чувством страха, когда ее руки отпускают мои и вынужденным, почти обреченным голосом она повторяет:

– Не заставляй его ждать – иди.

Я оступаюсь и спиной чувствую незримую преграду, сквозь которую просачивается морозный воздух. Горло сдавливает не вырвавшимся вздохом – это дверь с витиеватым, выразительным рисунком. Я видела ее прежде, но, кажется, это стерлось из моей памяти за ненадобностью.

– И помни, кто твой настоящий враг.

Когда я оборачиваюсь на странную, брошенную знакомой фигурой, фразу, подруга словно испаряется в темноте, что обступала комнату…

Я широко раскрываю глаза и смотрю в глянцевый натянутый потолок, отблескивающий огнями с улицы.

– Китнисс, – чувствую дыхание, обжигающее щеку.

– Мне приснилось…

– Кошмар? – увлекая меня в объятия, спрашивает Пит.

Я слабо морщусь, вспоминая сон. Странные ощущения – помесь отчуждения и сумасшествия. Чувствую быстрое биение своего сердца и принимаю во внимание тот факт, что в комнате по-прежнему холодно. Зябкий мороз обжигает кожу, оставляя полосы мурашек по всему телу.

– Нет – не кошмар.

– Это нормально, перед Жатвой мало кто спит.

Я прикрываю глаза и представляю всех своих подопечных: мальчишку с курносым носом; маленьких сестер с растрепанными косами и светлыми улыбками; веснушчатого чертенка, с копной рыжеватых волос; сероглазого мальчика, которого я уберегла от расправы миротворца, даже Хейвен… О ней я вспоминаю чаще – потому ли, что ревную, потому ли, что ее спасения я жажду в особенности?

– Что если они не выберутся? – в сотый раз спрашиваю я, – То есть, нет, конечно будут те, кто… Кто не сможет…

Дыхание сбивается, и я вдыхаю запах Пита – запах спокойствия, безопасности, родного дома.

– Что если среди них окажется Хейвен?

– Просто не думай об этом. Отпусти эти мысли. Тебя не должно беспокоить сохранение жизни Хейвен – этим займусь я. А сейчас…

Он касается моей шеи кончиками заледеневших пальцев и меня пробирает разряд. Не от страсти или нежности, что вызвало это касание. В жилах стынет пульсирующая прежде кровь. Складывалось впечатление, будто ко мне прикоснулся мертвец. Я зажмуриваюсь и стараюсь избавиться от этой мысли. Пит нависает надо мной, и только теперь я замечаю тяжесть его тела. Он вдавливает меня в перину матраца – становится трудно дышать.

– Пит, – зову я.

Он продолжает целовать мою шею, спускаясь к ключице, не обращая на мои мольбы никакого внимания.

– Послушай, Пит. Я не могу – не сегодня.

Его рука ложится на ткань футболки, что скрывает мою грудь. Он сдавливает ладонь, и я едва сдерживаю крик. Я чувствую боль, мне действительно больно. Я пытаюсь оттолкнуть его руки, но неожиданно замечаю нездоровый блеск его глаз одурманенных желанием.

– Перестань, Китнисс. Да сколько можно? – Рычит он.

Он встряхивает меня словно куклу.

– Что ты делаешь? – грубо спрашиваю я, – Может, хваленой самоуверенности на сегодня было достаточно?

Напарник скалится, обнажая ряд белых зубов. Теперь это напоминает животный оскал, а не улыбку. Мысль пронзает мое сознание, словно стрела и я уже не могу избавиться от нее. Она микроб, что заражает каждую частичку моего разума и души. Все, что я слышу, сквозь череду своих невнятных и болезненных вздохов это одно единственное – ненавистное и вырванное из моего прошлого – слово.

П р и с т у п.

Я чувствую только страх, несмотря на все его ласки, несмотря на красные следы оставленные его губами, несмотря на сдавленное и гортанное рычание Пита, я не чувствую ровным счетом ничего. Я не хочу его.

Пит желал для Хейвен только победы, не смотря на ту цену, которую бы ему пришлось заплатить за ее жизнь. Он любил её, а значит, он обязан защитить ее. С приходом этой мысли, я чувствую громкий щелчок в моей голове. Что-то изменилось. Что-то, что резко изменило мое отношение к Хейвен. Я уже знаю ответ на свой вопрос. Но я не успеваю довести свою мысль до конца потому, что неожиданно руки напарника касаются резинки спальных шорт.

Я не могу этого допустить.

– Пит не смей! Ты обещал, что не тронешь меня!

– Не придуривайся, Китнисс. Я знаю, что ты этого хочешь.

– Не хочу, слышишь? Пусти меня. Ты обещал, что будешь сопротивляться ему, и ты не сдержал обещания, – как можно более спокойно отчеканиваю я, – Уходи.

Он в недоумении распахивает небесные глаза, которые теперь налились свинцом. Дыхание Пита сбилось и от размерено-страстному становится учащенным, озлобленным.

– Не смей указывать мне, – отчеканивает он.

Его ладони впиваются в мои запястья. Я чувствую резкую боль, когда он скручивает их, и заводит ладони мне за голову. Но я могу признать: мне не столько больно, сколько отвратно. Тошнотворно от того, что человек, которого я наверняка люблю, просто надругается надо мной. Я вспоминаю все, чему меня научил Хеймитч, наш тренер Атала, Голодные Игры: я вырываюсь, словно дикий зверь. Я ищу брешь в его обороне, но он по-прежнему нависает надо мной, в усмешке искривив губы. Я ненавижу переродка, но понимаю, что никогда не смогу принести значительный ущерб Питу.

И страсть – именно страсть – пробудила в нем эту тварь. Чувства, вместо успокоительного эффекта, стали катализатором, который пробудил монстра ото сна. И если раньше Пит хотя бы пытался сопротивляться ему, то теперь я не вижу не единого проблеска борьбы в стальных глазах.

– Пит, послушай меня, мы все сможем, слышишь? Просто доверься мне? – успокаивающе говорю я.

Но мой голос надрывается, словно я вот-вот заплачу и Мелларк, по-прежнему, сдавливает мои ладони.

– Что за чертовщину ты несешь? Конечно, сможем? нам ведь не в первой подобным заниматься.

Он проводит губами по шее, останавливаясь у груди. Я надеюсь, на то, что в нем все же проснулся мой Мальчик с хлебом, но вместо этого я слышу лишь хриплый смех, который вырвался из его грудной клетки.

– Честно говоря, меня удивляет тот факт, что ты сохранила себя для меня…

Я замираю. Прекращаю бессмысленные попытки к бегству и просто уставляюсь в темноту, где блестят два чернеющих глаза. Я чувствую странную смесь горечи и ненависти, обиды и отвращения, но теперь ко всему прочему примкнуло одичалое чувство непонимания.

– Сохранила?

– Неужели лесной сожитель тебя не устраивал как партнер по сексу? – выдавливает он, – Гейл не похож на сопляка. Уверен, что с размерами…

– Что ты несешь?! – вспыхиваю я.

– Ну как же, Китнисс? Думаешь, все так влюблены в тебя только из-за твоего горделивого характера и бездумных поступков?

– он перехватывает, словно клешней, мои ладони, – Посмотри на себя.

Его рука замирает у груди.

– Мягкая.

Проходится по животу, скользя под майкой. Я нервно сглатываю, напрягая руки.

– Гладкая.

Ладонь спускается к низу живота. Я чувствую, как окоченела. Как каждая клеточка тела трепещет от холода. Его руки минуют ткань шорт. Чтобы не закричать я кусаю губы – мне стыдно. Мне ненавистно все то, что делает Пит. Я ненавижу его. Я четко понимаю это, хотя все еще чувствую, что не должна испытывать этого.

Его пальцы впиваются в кожу. Больно. Только и всего? Как насчет истерики и слез, Китнисс? Нет, я не способна на это. Шок и отвращение осушили мои глаза. Горло обжигает болезненный вскрик. Незажившая рана отзывается отвратной пульсацией. Вряд ли бы нежные касания прежнего Пита могли бы успокоить эту боль, а о животной резкости переродка и говорить не приходится.

– Гейл никогда бы не посмел… – сквозь зубы выдаю я, вставая на защиту друга.

– Да неужели?

Пальцы проникают еще глубже. Я практически кричу во все горло – адская боль. Я не могу осознавать происходящего. Все, что я могу ощущать – боль. Боль. БОЛЬ.

– Не смей!

– А то что? – замирает Пит, – Неужели опять укоришь меня моей любовью к тебе. Позволь тебе кое-что напомнить…

Он касается моего подбородка и шепчет.

– Её нет.

Это был обрыв. Обрыв моих осознанных действий, и прежде, чем он в очередной раз врывается в меня, я зубами вгрызаюсь в кожу на его шее. Спасибо Джоанна, ты показала мне отличный пример! Вскрик напарника – он хватается за кровоточащую рану. Я молюсь о том, чтобы я не задела сонную артерию. Я наконец-то чувствую свободу. Вскакиваю на ноги и несусь к двери.

Но едва моя нога касается пола, нечто заставляет меня обрушится на пол. Боль вновь пронзает тело, но теперь я чувствую кровь на губах. Едва я открываю глаза, как рука Пита тянется к моим волосам. По шее алой струйкой стекает кровь.

– Что за манеры? – хрипит он.

Прежде, чем я успеваю ответить, его пальцы впиваются в кожу головы, а затем только боль. Удар. Еще один. Поверхность прикроватной тумбы не кажется мне мягкой. Я стараюсь ослабить силу удара руками, но вместо этого слышу только хруст. Боль. Словно вместо кожи на лице только иглы, и с каждым новым ударом они впиваются в покров только сильнее. В глазах вспыхивают огни. Чувствую, как к металлическому вкусу крови примешивается солоноватый вкус слез. И снова боль. Вспышка. Кровь.

– Ты – моя.

Удар.

– И ничья больше.

Удар.

– А, если тебе это так не нравится…

Рука приподнимает меня над полом, где виднеются полосы крови. Его дыхание обжигает мои губы. Я словно сделана из ваты, тело обмякло в его руках. Едва ли я могу различить его лицо, но все те же отпугивающие холодные омуты, скользят в темноте.

– Добро пожаловать в ад.

Последнее, что я вижу голубое свечение комнаты. Вскрик безымянной подруги. Я оказываюсь в путах белого платья, которое теперь измазано в крови. В моей крови. Боль неожиданно отступает. Слишком быстро. Кровь замедляет свой бег по сосудам. И только бледно-лазурный блеск диска луны в окне, прорывающегося в комнату…

***

Крик. Одичалый. Безобразный. Полный боли и отчаянья. Он заставляет замереть мое сердце. И вместе с тем обжигает легкие. Наконец-то я открываю глаза. Комната наполнена светом. Теплым осенним светом солнца Капитолийской столицы. Вместо кровавой ночи, меня встречает солнечный день Жатвы. И я уже не знаю, хочу ли проснутся. Когда же на смену страху приходит сумасшедшее чувство одиночества, я замечаю, что по-прежнему кричу. Это сводит меня с ума. В этой просторной, прекрасно обставленной, комнате, я чувствую себя заключенной.

Пит убил меня. Убил меня. Надругался. Убил.

Убил.

Худшего кошмара я не видела никогда в жизни. Вспоминаю, как еще недавно радостно сетовала на то, что ночные палачи отступили в тень. Идиотка. Самоуверенная идиотка. Они никогда не оставят тебя в покое.

Чувствую, как мои ладони впиваются в кожу плеч. По щекам текут истеричные слезы. Крик стихает, и на место ему приходят гулкие всхлипы.

– Китнисс.

Я оборачиваюсь на звук. И чувствую, как тело немеет в оцепенении. Руки, которые терзали меня, мертвой хваткой впиваются в железный поднос. Глаза, налитые ненавистью, широко раскрыты и неотрывно глядят на меня. Реальность теряет свои очертания, и комната будто обращается в свечение ночного кошмара. Пит по-прежнему хочет убить меня.

– Что с тобой?

Он медленно подходит ко мне. Я неотрывно слежу за каждым его движением. В словах я слышу нотки ненависти. Что происходит? Когда кончится этот кошмар?

– Нет…– я закрываю лицо руками, повторяя, как молитву, – Ты не посмеешь. Ты не реален. Это все сон. Я должна проснуться. Ты не реален.

Слышу гулкий стук подноса о поверхность тумбы. Той, которая стала причиной моей смерти. Нет же, Китнисс. Причина твоей смерти прямо перед тобой. Беги.

Его рука касается моих вздрагивающих плеч. Я словно ошпарившись, отскакиваю к краю кровати. Теперь между нами наше ложе.

– Китнисс, – я вижу в небесных глазах непроходимую боль, но по-прежнему держусь на расстоянии.

Небесные глаза. Лазурного, а не иссиня черного цвета. Отсутствие пробирающего холода. И налитая солнцем комната. Наконец-то реальность вновь обретает свои параметры. Я не сплю. Пит реален. И теперь мое поведение причиняет ему боль.

– Боже, Пит… Прости. Я … я … это все кошмар. Ты… убил меня. И я… Я… испугалась. Господи, Пит…

Меня скручивает пополам, и я обреченно усаживаюсь на кровать. Волнами на меня накатывает истерика. Боль словно ломает меня изнутри, принимая практически материальную форму. Практически сразу меня накрывают теплые руки Пита. Он теплый – значит живой. Это реальность, все повторяю я. Но разве она многим лучше кошмаров? Сегодня день Жатвы. День Обречения. И я вновь замкнусь в себе, несмотря на то, что обязана спасти их жизни. Майк, Люси, сестрички с карими глазами, Хейвен… Словно в бреду, я перечисляю их имена, надеясь, видимо, что это поможет. Пит посчитает меня сумасшедшей, но я не хочу скрывать от него правды – я сломлена. И хуже всего то, что мое физическое состояние превосходит состояние моральное.

– Все будет хорошо, – шепчет Пит.

Я ощущаю глобальную разницу между ложью и правдой. И я знаю, что он не врет. Он говорит от чистого сердца – он клянется мне в том, что впереди нас ждет лучшее будущее. И я замечаю колоссальную разницу между тем шепотом, что раздавался над моим ухом в Кровавую Ночь и тем, что теперь обдает теплом мою щеку. Он спокойный, пронзительно-искренний и живой. Главное – живой.

***

Фелиция смахивает с лица накатившую слезинку. Она старается сделать это как можно незаметнее, но вместо этого в зеркале отражается ее вымученное, серое и поблеклое лицо. Она сидит ровно напротив Этана, пока Далия старается сделать с моими спутанными волосами хоть что-нибудь подходящее. Я ласково беру ее за руки, и говорю:

– Моя мама заплетала мне корзинку из кос. Думаю, для Жатвы эта прическа подойдет.

Я нервно сглатываю. Мама. Мамочка. Как бы мне хотелось стать к ней ближе. Стать родной плотью и кровью, а не человеком с формальным наименованием «дочь». То, что нас объединяло – неизменно-крепкая любовь к утенку. То, что заставляло нас подниматься – забота о жизни и безопасности Прим. То, что принудило нас бежать друг от друга – ее кончина.

Мои пальцы переплетают пряди волос так, как тому меня, когда-то учила сестренка. Она заплетала мои волосы, и все время повторяла: «какая ты у меня красивая», «какие у тебя густые волосы», «как же сильно я люблю тебя». Я всегда смеялась над её детским лепетом, а теперь он кажется мне бесценными. Самым дорогим сокровищем, которое осталось у меня от Примроуз Эвердин. Я чувствую дрожь, расходящуюся по телу, но продолжаю заплетать косы. Плету их одна за другой, сворачивая корзинкой на голове. Далия помогает скрепить их заколками. Она слабо улыбается мне и целует в макушку. Они отпускают меня на Жатву с тяжелым сердцем – среди деток есть и те, которых они знали с пеленок.

Этан похлопывает удрученную девушку по плечу и принимается за мой макияж. На его лице написана скорбь. Несмотря на то, что он избежал участи трибута, он по-прежнему человек, а значит все человеческое не чуждо ему. Любовь, самоотречение, забота, сострадание. Он не плачет, но его бледное лицо и раскрасневшиеся глаза выдают его с потрохами.

– Этан, – говорю я, и стилист неожиданно вздрагивает, – Мне кажется, мы оба неправильно начали наше знакомство…

Но неожиданно для меня самой он улыбается. Слабой, натянутой, но искренней улыбкой. Я чувствую, как к щекам приливает кровь.

– Что ж. Вы правы, мисс Эвердин.

– Ты так много сделал для меня. Я… спасибо тебе.

Спустя несколько минут, когда работа над моим образом завершена, он вновь улыбается и добавляет:

– Работать с вами – великая честь для меня. Но не только потому, что вы символ Великого Восстания. Все потому, что такой, как Вы больше нет, Китнисс. И Цинна… Он любил вас всем сердцем, точно так же, как теперь я полюбил Вас.

Я вслушиваюсь в гулкое биение своего сердца. Откровение за откровение? Он отплатил мне сполна. Я смотрю на своего стилиста, которого в первую встречу мечтала растерзать, другими глазами. Я счастлива признать, что он нравится мне. Что Этан, по-настоящему хороший человек.

Далия и Фелиция больше не могут сдерживать эмоций и поочередно кидаются мне на шею. Это напоминает мне то, как моя прежняя команда подготовка отправляла меня на Квартальную Бойню. Со слезами и признаниями, с искренними, неожиданно открывшимися чувствами в душе прежде высокомерных капитолийцев. Сестры не плачут, но я чувствую, что сама на грани нервного срыва.

Прежде, чем слезы срываются с моих глаз, я слышу спасительный гулкий стук. Девушки отскакивают от меня, принимая самое стыдливое выражения лица. В дверном проеме показывается Пит. Он прощается с моей командой и впускает в комнату прохладный воздух. За ним входит Джоанна. «Мясорубка из Седьмого» выглядит так, словно всю ночь она провела со слезами на глазах. Серые мешки, кажутся мне черными, губы вытянуты в одну тонкую линию, а глаза старательно избегают моего взгляда. Она, словно не зная, куда ей приткнутся, становится у зеркала напротив меня. Пит нарушает молчание первым:

– Машина заедет за нами через несколько минут. Мы должны быть готовы.

Я слабо киваю, не сводя глаз с Джо. Все происходит слишком стремительно. Будто я наблюдаю за быстроменяющимися кадрами, что переключает монтер-недоучка. Я вижу, как в комнату проникает Энобария и Бити. Он держится от меня и Джо подальше, попросту толпясь у входа. Энобария беседует с Питом, а я по-прежнему нема, как рыба. Могу односложно кивать или монотонно качать головой – но не говорить. Это слишком для меня.

Сколько проходит минут, прежде чем в комнату входит Хеймитч и Эффи, сказать крайне сложно. Никто особо не удивляется, когда в шероховатой, загоревшей ладони ментора, покоится миниатюрная, фарфоровая рука Бряк. Словно так и должно быть. Единственная фраза, брошенная Хеймитчем, которая занимает все мое сознание – «Пора». Руки Пита, что помогают привстать. Хлопок дверей лифта, что закрываются за нами. В последний раз я оборачиваюсь и замечаю угрюмый вид холла Тренировочного Центра. Ни единого луча, прежде яркого солнца. На часах полдень.

На улице под махровый покров пальто проникает леденящий холод ветра. Замечаю, как сильно изменилась прежде солнечная погода – свинцовые тучи охватывают весь небосвод. И лишь на востоке блестит диск солнца – оно будто заходит, умирает на сегодняшний день, хотя на часах по-прежнему полдень.

По всему городу мерцают светящиеся билборды с кроваво-алой надписью «Жатва», под которой развивается флаг Капитолия. Жатва. Жатва. Жатва. Рядом со мной сидит Джоанна. Ее руки сжаты в кулаки, а глаза наблюдают за побелевшими костяшками пальцев. Я накрываю их своей ладонью, и только тогда она поднимает на меня свой почерневший взгляд.

– И пусть удача…

–… всегда будет на вашей стороне, – хрипит она.

Ее зеленые глаза блестят от слез, но она заставляет себя отвернуться. На улицах сердца Панема нету ни единой живой души – только закрытые уличные лавочки, отпугивающе темные окна магазинов, сверкающие плакаты и кроваво-красные билборды. Кадры сменяются друг другом.

На часах все еще полдень.

Колеса визжат, и машина останавливается ровно напротив Центральной Площади Капитолия. Мне нужно понять, что это конец; осознать, что шанс по-прежнему есть, а главное у меня на руках есть козырь – Огненный морник. Они обещали, что все изменится. Гейл обещал. А он всегда держит слово. Я хватаюсь за эту мысль, как за спасительную соломинку и выходя из машины, по-прежнему думаю об этом.

Лицо тут же озаряет вспышка фотокамер. Хеймитч не говорил нам улыбаться – если я вообще слышала, что он говорил. Джоанна цепляется за рукав Бити, с другой стороны к нему примыкает Энобария. Из всех нас она выглядит более или менее сдержано. В отличие от мертвецки-бледного лица на ее щеках пылает морозный румянец. Пит подает мне руку и, встречаясь с его взглядом, я понимаю, что должна быть сильной – должно быть я не на шутку испугала напарника своим поведением.

Впереди возникает блестящий постамент Сойки. На этот раз он абсолютно чист, и мирно поблескивает в лучах прожекторов. Словно приветствуя меня, словно издеваясь: «Ты начала это. Их смерть – на твоих плечах». Я хватаюсь за рукав куртки Пита, и он осторожно проводит кончиками пальцев по тыльной стороне моей ладони.

– Все в порядке?

– Да, – отвечаю я, – То есть, нет – совсем не в порядке. Если здесь хоть что-нибудь может быть в порядке.

– Китнисс, пообещай мне, – серьезно говорит он, когда мы оказываемся напротив возвышающейся сцены, – что будешь беречь себя?

– Что? – я удивленно моргаю.

– Обещай, что больше не будешь пугать меня… Пообещаешь всегда держатся рядом с Джоанной и Бити, ладно? И никогда не будешь врать мне?

– Почему ты просишь меня об этом?

На его лице неожиданно пролегает тень сомнения, но тут же он одаряет меня игривой улыбкой.

– Потому, что я устал играть. Я хочу, чтобы ты поняла это и перестала думать только о себе. Я готов помочь тебе. Я спасу тебя от кошмаров, страхов и одиночества, достаточно только попросить меня.

Я улыбаюсь в ответ. И на самом деле, это искренняя улыбка.

Мы продолжаем шествие, озаряемые только вспышками фотокамер. Людей не мерянное количество, они обступают дорожку с обеих сторон. Взгляд цепляется за два стеклянных шара, что водружают на сцену миротворцы. В них имена будущих трибутов.

Их двадцать четыре, а выживет только один…

Но настоящее удивление приходит тогда, когда я замечаю количество «зрителей» у подножия сцены. Было такое ощущение, что сюда стянулся весь Панем. У многих в руках я замечаю серые плакаты, одни возвещают о том, что справедливость, наконец, восторжествовала, другие приветствуют и зазывают трибутов в ад. Я нервно сглатываю и собираю всю волю в кулак, чтобы не закричать от безысходности. Пит сдавливает мою ладонь, мы поднимаемся на сцену, и группа миротворцев отводит нас за кулисы.

Шипение их раций заставляет сердце замирать, пропуская удары, но неожиданно оттуда доносится нервный голос:

– Они добрались до Третьей Переходной. Что прикажете?

Миротворец нервно одергивает рацию.

– Сдерживайте их до тех пор, пока на место не прибудет Родан. Конец связи, – как ни в чем не бывало, миротворец оборачивается ко мне и провозглашает: – Остальные ожидают вас в гримерной. Будьте готовы – через десять минут вас пригласят на сцену.

Пит благодарно кивает, будто тоже не заметил этого странного разговора и вслед за Бити, тянет меня к гримерной. Но я задерживаю его, обхватывая его руки двумя руками. Сердце выпрыгивает из груди, потому, что я слишком хорошо понимаю, что должна сказать ему. Руки холодеют от ужаса, и касаясь моих пальцев, напарник спрашивает:

– Ты замерзла?

– Мне нужно, чтобы ты знал об этом….

– Что случилось? Ты вся белая…

Его ладонь накрывает мою щеку.

– Ты дрожишь, Китнисс! Идем внутрь, тебе нужно согреться.

– Мне нужно сказать тебе…

– Это точно никак не может подождать? – нервно одергивает меня он.

– Вообще никак не может подождать, – я глубоко вздыхаю, перевожу дыхание, – Я хочу, чтобы ты знал, что…

Лазурные глаза раздраженно блестят. Он думает, я опять скажу очередную дежурную глупость. Возможно, так оно и есть, но эта «глупость» должна прозвучать. Я нервно смеюсь и одергиваю свои руки от его ладоней.

– Просто хочу, чтобы ты знал – я люблю тебя. Ладно? Очень люблю. И чтобы не случилось у тебя и Хейвен…

Неожиданно я оказываюсь прижатой к его груди. Приятная ткань его пальто щекочет мою щеку, и я вновь ощущаю себя ребенком. Ребенком, который находится в безопасности. Его сердце, подобно моему, выбивает надрывный ритм. Я наслаждаюсь этим мгновением посреди страха, посреди смерти и боли…

– На этом ты могла закончить, – гортанно произносит он, – Я тоже люблю тебя, Китнисс. Сильнее, чем ты можешь себе представить.

Когда он отпускает меня, мы остаемся наедине. Миротворцы вернулись к сцене, и только ветер по-прежнему забирается под покров одежды. В глазах Пита блестит бесконечная любовь. Он смотрит на меня так, будто видит впервые. Будто я, потерянная часть чего-то очень важного и он, наконец, нашел меня. Неожиданно его глаза темнеют и кроме любви, я замечаю обреченное чувство ностальгии. Будто он вспоминал что-то. Вспоминал и чувствовал обыденную и привычную всем победителям, горечь.

Я навсегда запомню его слова. Ведь это его первое осознанное признание после всего того… что нам пришлось пережить.

На часах по-прежнему полдень.

В гримерной светло и уютно. По крайней мере, так должно было быть, если бы мы не встретились здесь в день Жатвы. От вида Бити, качающего, словно ребенка, Джо, у меня перехватывает дыхание. Она не выглядит как «мясорубка из Седьмого», как обреченная на убийства девушка – она израненная душа, нуждающаяся в ком-то… Она нуждается в Бити точно так же, как я нуждаюсь в Пите. И я осознаю, что все, что могло происходить между этими двумя ничто иное, как …

– Да, Китнисс, – шепчет Пит, мне на ухо, – любовь.

Он отпускает меня, когда неожиданно я ощущаю на себе пристальный взгляд Джо. Она смотрит на меня так, словно я ее спасательный круг. От бесконечного желания обнять ее, внутри все переворачивается с ног на голову.

– Китнисс, можно поговорить с тобой? – привставая с колен Технолога, спрашивает она.

– Конечно.

– Наедине.

Я киваю. Она выхватывает мое запястье из рук Пита, и уводит прочь из гримерной. Ее хватка похожа на железные оковы, но я стараюсь не выказать дискомфорта.

Когда мы останавливаемся у подножия сцены, ее руки сгребают меня в объятия. Меня словно окатили ушатом холодной воды, и прежде, чем я успеваю сообразить, что должна сделать, она отступает назад.

– И не думай, что я решила сдаться, ясно Сойка? – грубо отрезает Джоанна, – Помни, что мы должны вытащить наших ребят. И вне зависимости от того, чьи имена произнесут сегодня, ты должна помнить, что мы одна команда? Даже Энобария одна из нас, ясно? Мы одно целое и только так мы сможем одолеть строй Койн. Я знаю о Гейле.

Я слышу только рев толпы за сценой. Только гулкое биение своего сердца. Только пульсацию крови прорывающейся к вискам. Джоанна по-прежнему впивается в черты моего лица взглядом. Кажется, то, что она сказала мне невозможно, и я стараюсь не подавать виду, но она опережает меня.

– Гейл связался со мной несколько дней назад. «Огненный морник» дал свое согласие на вмешательство отряда повстанцев в Жатву. Сегодня они будут рядом, Китнисс, будь готова.

– Кто бы мог подумать? Китнисс Эвердин и Джоанна Мейсон. Рада встрече, – надменно произносит кто-то позади нас.

Оборачиваясь, я встречаюсь с карими, практически черными глазами. Ненависть застилает мой разум, и я едва не набрасываюсь на Тагетис. В душе просыпается целый шквал эмоций, и я не в силах их остановить. Соперница – хотя, я должна бы называть ее напарницей – ухмыляется, и я замечаю, как к ней примыкают ее союзники. Я не помню их имен, но по-прежнему встречаюсь с агрессивно-озлобленными глазами будущих менторов.

– Пора на сцену, Китнисс. Пусть удача будет на стороне ваших трибутов, – гортанно говорит широкоплечий боров, нависая надо мной, – Я знаю Тагетис с пеленок, и то, что я простил тебе ту выходку в Тренировочном Центре абсолютно ничего не значит.

– Ах, Хорн, перестань, – лукаво, говорит кареглазая, пока к ней цепляют наушник.

Интересно, что нам будут диктовать? Уж не имена ли трибутов? Поддаюсь, когда руки незнакомой девушки, цепляют к воротнику пальто некое устройство, сквозь которое торчит наушник. С Джоанной и остальными она проделывает тоже самое. Вскоре на площадке появляется Пит, Энобария, Бити и Хеймитч.

Ментор подходит ко мне в плотную и впервые за то долгое время, что мы провели плечом к плечу друг с другом, он целует меня в макушку, сгребая в охапку. Сегодня день неожиданных ласк. Я вымученно улыбаюсь и едва успеваю сдержать слезы, когда он прижимает меня к себе еще крепче.

– Теперь я понимаю тебя, Хеймитч. Твои чувства, когда ты отправлял нас на Жатву, – шепчу я, цепляясь за воротник его теплого свитера.

– Я проделывал это дважды. Но были трибуты и до вас, которые не возвращались… домой. И я уверен, что таких в этот раз будет ровно двадцать три. Койн не из тех, кто оставит их в живых.

– Она уже на сцене? – прислушиваясь к голосам, доносящимся за железными пластами, спрашиваю я.

– Уверен, что да. Им нужен кто-то, кто умеет красиво говорить.

Им. Людям, которые ранее были единой нацией, а теперь раздробились и стали подобны убийцам, что вершат самосуд. Но мы ведь единое целое – нечто, что должно сосуществовать рядом, а не перерезая друг другу глотки.

– Я буду ждать тебя здесь. Пит поможет вам пережить это. Я… не ожидал от него. Вы снова…?

– Не снова, Хеймитч. Впервые, – невнятно бормочу я, – Я хочу, чтоб ты знал, что я рада за тебя и Эффи. И вообще, я люблю тебя.

Руки ментора напрягаются, а после он нервно усмехается и отпускает меня.

– На сегодня объятий достаточно.

– До выхода десять секунд, – слышен голос в моем наушнике.

Горло сдавливает не вырвавшийся вздох. Я словно забываю дышать. В округе все замирает, вместе с тем замираю и я. Только бесконечный страх, холодеющие руки и замершее дыхание.

– Девять, – механически отчеканивает звук.

Это самая длинная моя дорога: от прошлой жизни Сойки-пересмешницы – к её будущему. Я переплетаю наши пальцы и чувствую, как незаметно для других он шевелит губами.

«Все будет хорошо. Верь мне».

– Восемь.

Я ступаю на первую ступень, что ведет на сцену. Впереди нас, плечом к плечу, идут Тагетис и Хорн. Позади – Бити и Джоанна. Я слышу ее сбивчивое дыхание – радует одно: она хотя бы дышит. В отличии от меня.

– Семь, – шипит голос.

Из-за туч пробился один единственный, яркий, но блекнущий в лучах софитов луч солнца. Он скользнул от моего лица к нашим сплетенным с Питом рук. Я вскидываю голову вверх и замечаю вдалеке росчерк молнии. Надвигалась буря.

– Шесть.

Ноги готовы провалится в просветы меж ступенями. Я едва не срываюсь вниз, но Пит по-прежнему шепчет:

«Все хорошо. Все будет хорошо. Верь мне».

Как молитву, как заклинание и держит меня еще крепче.

– Пять, – говорит девушка, – Передняя камера – эфир, через три…

Вдох.

– Две.

Я слышу запоздалый гром. И вскидываю взгляд на замершие, круглые часы в центре Площади.

– Одна.

На часах по-прежнему полдень.

***

Когда моя нога опускает на темный настил сцены, толпа взрывается аплодисментами, что выводит меня из пробирающего оцепенения. Фликермен приветствует нас и когда на сцене оказывается последний ментор – светловолосая милая машина-убийца из отряда Тагетис, он напоминает всем нам, что сегодня за «Великий День». На экранах, что размещены вдоль площади вспыхивает герб Капитолия. Фильм подобный тому, что показывали всем Дистриктам перед Жатвой.

Великий Голод, Страшная Война, Квартальная Бойня, Обреченная Победа. Названия путаются в моей голове, а я все еще гляжу в пустоту перед собой. Такое ощущение, что я вот-вот рухну на землю. И на секунду, я задумываюсь о том, чтобы отвлечь внимание, чтобы дать возможность детям сбежать, своим театральным падением, но слишком быстро понимаю всю абсурдность идеи. Фликермен оглядывается на нас и в его широко раскрытых, желтеющих глазах я замечаю пустынное выражение скорби. Капитолиец, за все свое служение Сноу поплатился сполна – он стал частью будущей казни. В глазах ведущего блестят слезы, что в лучах софитов кажутся не ограненными алмазами.

Пит сжимает мою ладошку. Он смотрит на меня и улыбается во все тридцать два выбеленных зуба. Я с ужасом уставляюсь на него – чему он так рад? Но потом, замечая на широких экранах свое испуганное, бледное и почти безжизненное лицо понимаю, чего он добивается.

К несчастью, «одарить» присутствующих блаженной улыбкой у меня не выходит. Я лишь слегка приподнимаю уголки губ и стараюсь стереть с лица одичалое выражение, полное ненависти. Понемногу тело расслабляется и я уже могу перевести взгляд в центр площади. Там, где среди бушующей толпы, виднеются белые, накрахмаленные воротнички; где бьется полсотни испуганных сердец; где нет и следа от их прежних искренних улыбок.

Мои дети.

Дети. Разве я хотела детей? Разве не боялась за жизнь своего будущего чада и избегала любого контакта с детьми, после смерти Прим? Неожиданно, как будто ослепительной вспышкой, в память приходит воспоминание о пробившемся сквозь пелену сизых туч, лучика солнца. Он ласково скользнул по моей щеке и прикоснулся к моей ладошке, что покоилась в руке Пита. Я знаю, что это была Прим. Знаю, что в последний момент она хотела сказать, что так или иначе, я сделала абсолютно все, что от меня зависело. Но я не хочу знать, что сестренка сдалась. Не хочу знать, что сдался Пит. Джо или Энобария. Сдался Бити или Хеймитч. Ведь я не сдавалась даже тогда, когда надежда, казалось бы, умирала у меня на глазах.

– По традиции – девушки вперед.

Фликермен со звенящим стуком, передает микрофон в руки помощницы, а сам направляется к прозрачному, поблескивающему шару. Он грузно ступает по настилу сцены. Я слышу каждый его шаг – грубым шумом они раздаются у меня в голове.

Я хочу отвернутся и увлечь за собой Пита. Но вместо этого вскидываю голову вверх, где быстрым роем пчел, уплывают перистые облака. Белые и пушистые, сменяются свинцовыми, практически черными грозовыми облаками. Я жду, что из-за них выглянет солнце – ведь так обычно случалось. Я отчаивалась, не верила в то, что может быть что-то за гранью той непроходимой ситуации, в которую я попадала. И именно в последний момент приходило мое спасение – быстрое решение, поддержка, взявшаяся из неоткуда. Но ее не было. Фликермен уже водрузил шар в свои руки.

Первой к кому он протянул шар, была Джо. Я молюсь о том, чтобы у нее не случилось нервозного приступа, и она бы не отбросила несчастного телеведущего к краю сцены. Я смотрю на нее широко раскрытыми глазами, точно так же, как и она на меня. Рука Джоанны проникает вглубь стеклянного шара, но она все еще глядит на меня. Улыбка сама спадает с моего лица, когда она разворачивает четырехгранный конверт.

Теперь уже улыбается она. Её губы дрожат, а лицо становится цвета мелованной бумаги. Эта истерическая гримаса не сходит с ее лица, когда она выхватывает из рук Фликермена микрофон:

– Камилла Уэрвуд.

На глаза наворачиваются слезы. Это та самая рыжеволосая девчушка с веснушчатым лицом и бесконечно добрыми, изумрудными глазами. Сердце ухает к пяткам, я по-прежнему стою на месте, стараясь не кинуться к ней на встречу. Толпа расступается и вперед выходит девочка в белом платьице. Ее волосы перевязаны небесной лентой и она… улыбается. Искренне, как прежде. Плакаты, что возвышались над толпой, медленно опускаются вниз – люди не желают видеть смерть этой малышки. И осознание того, что они натворили на самом деле приходит к ним слишком запоздало.

Первое имя вспыхивает на Турнирной таблице.

Джоанна помогает малышке взобраться на сцену и целует ее веснушчатый лоб, что-то шепчет ей на ухо.

Поднимаясь с колен, она медленно изрекает:

– Нет той кары, которую бы я хотела обрушить на вас.

Без микрофона ее слова услышал лишь первые ряды и остальные менторы. Но было в них столько боли и ненависти, что по телу моему побежали мурашки – я гордилась ей, так же, как гордилась Испуганной, но улыбающейся Камиллой, что стала к краю сцены.

Ментор за ментором они называют имена будущих трибутов.

Все происходит словно в замедленной съемке. Бити комкает листок и нервозно изрекает имя мальчика, которого я часто замечала рядом с ним. Того мальчонки, что в день, когда мы все поедали солнечные пирожные, помогал Питу расправиться с тяжелыми пакетами. Толпа вновь молчит. Мне кажется, я даже слышу всхлипы – да только это запоздало. Это еще один удар ниже пояса. Будто с каждым новым именем в меня вонзается стрела, и я непроизвольно сжимаюсь.

Девушка из отряда профи. Энобария встречает ее холодным кивком. Боль сковывает тело, и я вновь забываю дышать.

Один из братьев, который попал в ту же группу. Пит пожимает его дрожащую руку. Но я-то помню, как мастерски он управлялся с копьем и считался одним из фаворитов в стрельбе из лука.

Я все еще смотрю в пустоту, когда в ушах раздаются имена тех, кого я знала или замечала в Тренировочном Центре. Вновь и вновь меня пронзают стрелы отчаянья. Гейл по-прежнему бездействует. Хорн произносит имя высокой и статной девушки, что умело владела топором и была лучшей в отряде Джоанны. Еще одна профи.

В глазах нет отчаянья и испуга. Только стальная самоуверенность. Только ненависть. Я обращаю свой взгляд к Камилле, но едва не разрождаюсь истерикой, она крепко сжимает ладонь Майка. На экранах пропадает стальной взгляд фаворита из бокса Джоанны, все взгляды и камеры прикованы к их сплетенным пальцам. И неожиданно на заднем фоне я замечаю нас с Питом. Мы словно отражение этих маленьких трибутов. Наши пальцы. На обескровленные лица. И единый страх…

Когда очередь доходит до меня, Фликермен едва держится на ногах. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами и замечаю лишь испуганное выражение его лица. Двенадцать менторов – двадцать четыре имени трибутов. Мне придется сделать это дважды. Я смотрю остекленелым взглядом куда-то сквозь блестящую поверхность шара. Рука касается поверхности листков, и я словно обжигаюсь ими.

Вздох и я мертвой хваткой впиваюсь в четырехгранный конверт. Разворачивая его, я вспоминаю бодрый взгляд Эффи, когда она разворачивала листок с именем моей сестры.

Именно тогда все изменилось.

И я не хочу, чтобы на этот раз там было имя Хейвен.

Не она. Только не она.

– Лорель Гриффит.

Глаза наливаются слезами счастья. Я не обязана радоваться подобному исходу событий, но это не Хейвен, и это главное. Грузная, полная девушка поднимается по ступенькам на сцену. Ей около шестнадцати. Я знаю, каковы её шансы на победу, но вместо слов правды, изрекаю:

– Постарайся победить.

– Без проблем, – салютует она мне и отходит к остальным.

Я дивуюсь ее силе духа, будто бы я отправляю ее не на Арену, а в школу, где она будет учиться выживать.

Их семеро. И я теряюсь в подсчетах. Снова – имя за именем, знакомыми за незнакомыми лицами я медленно умираю. Я молюсь. Впервые в жизни я страстно желаю того, чтобы Господь помог мне избавить всех этих детей от страдальческой участи. Чтобы не было больше Голодных Игр. Чтобы не было больше смертей для потехи.

Толпа молчит. И с каждым новым именем я слышу все новые всхлипы. Слишком поздно вы очнулись, но теперь, возможно, вы дозволите себе раскошелиться на должность спонсоров. Мне не стыдно показывать слезы – мне стыдно за этих людей.

Двое из бокса Бити. И технолог выглядит так словно умер заживо. Я гляжу перед собой, но неожиданно взгляд цепляется за край плотного, мутно-бурого лоскута штанов. По мере того, как я поднимаю взгляд, во мне закипает чувство отвращения и ненависти. Койн.

Турнирная таблица мерцает именами девятерых трибутов.

В первом ряду, на почетном месте, она «подбадривала» будущих трибутов слабыми аплодисментами. На лице Президента играет улыбка. И я сожалею, что я, как Джо не тащу собой лук. Заметив мой взгляд, она улыбается и просто пожимает плечами.

«Вы ничего не изменили, мисс Эвердин. Хотя наверняка, хотели бы».

Неожиданно ладонь Пита отпускает мою руку, и я резко оборачиваюсь к нему. Фликермен держит у его рук стеклянный шар. Девичьи имена. Слабый вздох. Он резко вытягивает руку, словно хочет покончить с этим побыстрее. Я вспоминаю, что после Хорна и Тагетис, следую я. А значит, я приговорю еще одного трибута…

Неожиданно на мою щеку падает капля. Она стекает к подбородку, когда следующая оказывается у самого уха. Время замирает, и я вновь обращаю свой взгляд к небу. Сизые тучи очерчивают молнии, дождь набирает обороты.

Яркий след молнии делит все небо напополам. Я сжимаюсь в ожидании грома, но вместо этого у самого уха слышу надрывный шепот:

– Хейвен … Ли…

Город сотрясает гром. Я чувствую дрожь, которую он заставляет испытывать. А затем я вновь оказываюсь в реальности. Я оборачиваюсь к Питу и смотрю на его остекленелую гримасу боли. Все, что он может чувствовать – чувствую и я.

Я вспоминаю, как однажды в лесу, поджидая добычу на дереве, я задремала и грохнулась вниз практически с десятифутовой высоты. Казалось тогда, что я отбила себе все внутренности. Воздух будто выбили из меня и я едва не задохнулась.

Так было, когда выпало имя Примроуз Эвердин.

И так я чувствовала себя теперь, когда Пит, произнес имя Хейвен.

Девушка, которая как и все трибуты должна жить.

И вдруг происходит самое странное, что могло произойти, наушник хрипит и неожиданно, я слышу голос Гейла:

– Будь готова, Китнисс.

От неожиданности я едва не вскрикиваю, но это чувство сметает волна отчаянья, когда я замечаю печальный, но уверенный взгляд Пита. Он касается моей щеки и накрывает мои губы своими. Целует так, как никогда прежде – нежно, но отчаянно. Будто это прощание. Будто это… прощание.

Прощание.

То, что я поняла вчера ночью – то, что за секунду изменило мое мировоззрение: осознание того, что Пит готов ради неё на все. На все! Он готов бросится и в огонь, и в воду. Он готов… стать трибутом. Он отрывается от меня и, смотря прямо в глаза, произносит:

– Я надеюсь, что когда-нибудь ты простишь меня за это.

Он хочет стать трибутом. Я оглядываюсь на поднимающуюся по ступеням Хейвен, и сердце пропускает череду жизненно необходимых ударов. Я должна остановить его. Я не позволю ему. Койн не позволит вернуться Питу с арены.

Я не могу потерять его.

Не могу.

Неожиданно ощущаю, что кто-то будто вырывает Пита из моих рук. Это Энобария. Она смотрит на меня призывающим взглядом, обхватывая ладонью рот напарника. Она призывает меня к действиям, словно кричит: «Давай, Китнисс».

Я не понимаю, чего она хочет. Не понимаю или просто не хочу понимать. Ведь, я должна заплатить ту же цену. Я должна стать трибутом.

Гром раздается над головой, и я понимаю, что мои волосы липнут ко лбу – разразился настоящий стенной ливень. Я отдам за него жизнь, но только не так – мне слишком страшно вновь вернутся на арену. И я знаю, что я пожалею о том, что не сказала этих слов во время.

Пит вырывается из ее цепких лап.

Гром раздается вновь.

Я опоздала.

– Есть доброволец!

Эти слова разносятся по площади звучнее грома. Они словно молотом стучат в моей голове. Слабость и отчаянное желание не дать обступить миротворцам Пита. Белое облако плывет к сцене, а Фликермен все повторяет: «Таковы правила». Глаза Койн обжигают меня.

«Вы не в силах предотвратить это».

Глаза сотен других людей, что прикованы ко мне. И Хейвен, замершая у ступеней. Гримаса ужаса и боли искажает ее прекрасное, бледное личико. И неожиданно я слышу слабый писк наушника. Хриплый, практически мертвый голос Гейла:

– Что же ты наделала …

И я оборачиваюсь к Турнирной таблице. Гром повторяется. Это и в правду не Пит. Это не любой другой из обреченной двадцатки оставшихся трибутов. Это даже не Джо или Бити. Это не Хеймитч. Не Эффи. Не Тагетис или Хорн.

Новый трибут Семьдесят Шестых Голодных Игр – Китнисс Эвердин, девушка, что сделана из огня.

Горло сдавливает победный крик. На часах по-прежнему полдень.

КОНЕЦ ПЕРВОГО РАЗДЕЛА.

========== Часть IV: ВОССТАВШИЙ. Глава 29:”Ненавижу”. ==========

Дорогие Читатели, эту главу я хочу разделить на две части, т.к желаю возобновить в памяти остаток трилогии и постараться максимально следовать канону. Вторая часть появится совсем скоро, надеюсь на вашу поддержку, Громова.

РАЗДЕЛ ІІ.

Пит

Тьма. Словно кокон, окутавший меня. Я слышу слабые голоса, которые зовут меня наружу, но поддаться им я не в силах. Только тьма. Только пустошь. Только бесконечное черное зарево, которое кружит надо мной. Боли больше нет – прежде я ощущал ее каждой частицей своего тела, но теперь… Что-то изменилось с последней инъекцией черноглазого санитара. Помню лишь сизый дым, что по вентиляционной трубе проник в палату, пока я приходил в себя на промерзлом полу казематов.

Шум. Выстрелы, чьи-то крики. В соседнем отсеке слышу гортанный вой Энни. Ее образ – остриженной, несчастной, полуживой – застает меня врасплох. Я чувствую, как внутри обрывается что-то живое, что-то настоящее, будто последняя капля терпения разбивается оземь. С криком Энни Кресты я вновь вспоминаю арену.

На жуткие недели назад. Как нашел эту диковинную птицу. Как старался отделить правду ото лжи и как терял тонкую нить реальности. Как боль пригвоздила меня полуживого к земле, будто стараясь уберечь своими объятиями от ненасытного врага.

Протез едва шевелится, вторая нога отказала полностью. Даже воздух вместо животворительного чувства, заставляет задыхаться между вздохами. Я должен помнить, что мне еще есть ради чего жить – но я не помню. Только озноб. Только холод и тьма.

Я боюсь, что эти выстрелы – последнее, что видела Энни Креста – полуживая, сумасшедшая девушка с шоколадными волосами и глазами цвета далекого моря…

Шаги. Визг металла. Чьи-то сильные руки.

– Пит!

Знакомый голос, будто гонг, что разразился очередным ударом.

– Хватай его, Хоторн! У нас слишком мало времени!

Откликается кто-то за стенами казематов.

Меня взваливают на плечи. Слишком явно противник – или друг – испытывает ко мне чувство отвращения. Он бередит каждую рану, перелом, каждую незажившую часть кожи на моем теле. Боль вновь возвращается ко мне, но кажется я слишком привык к ней и одолеть меня, как прежде, ей уже не удастся. Это всего лишь судорожные спазмы моих мышц.

– Надеюсь, когда-нибудь, Мелларк, ты скажешь мне за это спасибо…

Очередной поворот. Враг – или друг – несется очертя голову. Спускаясь по лестнице, он не забывает встряхнуть меня, да так, что я слышу собственный хруст костей. Но я знаю, что это возвращение.

Мое возвращение домой.

***

– Пит, скажи, – говорит медсестра, доставая мой бланк лечения, – они вводили тебе какие-либо инъекции? Прививки? Антибиотики?

Я неуверенно оглядываю белую, будто морг, комнату. Белый цвет напоминает мне Сноу, Капитолий и те опыты, что изнуряли мое тело. Ведь после боли, были только вспышки – ослепительные вспышки белого цвета. Мало что отличает капитолийскую комнату пыток, от комнаты, где надо мной нависает стадо врачей. В стенах этого помещения я пролежал уже несколько дней. В определенное время, ко мне приставляют катетер, ставят капельницы, берут кровь. Каждый раз я слышу ободряющие слова, но вижу в глазах, только жалость и обречение.

Вокруг меня целая орава снежно-белых халатов. И снова всё внимание приковано лишь ко мне одному. Порыв ярости вышибает вопрос медсестры из головы. Я помню, что должен жить. Жить ради одной только мести.

– Антибиотики? – насмешливо спрашиваю я, – После того, как они снова и снова ломали мне кости? После того, как раз за разом восстанавливали тряпичное тело, чтобы вмешаться в мое сознание? Нет, ни антибиотиков, ни прививок заботливые доктора Капитолия мне не предоставляли.

– Мы обнаружили в твоей крови слишком большее количество яда, Пит, – подхватывает высокий, статный врач, с красно-алым бейджем, – И ввести его можно лишь внутривенно. Вспомни, был ли такой период…

Я не слышу их. В ушах начинает гудеть. Я помню мерцающий экран. Чьи-то руки, раскрывающие мои веки. До боли сжатые кулаки, что царапают обшивку железного кресла. И только ярость. Ненависть. Боль. А затем укол. И вновь темнота. Рычание прерывает дискуссию врачевателей, и все они обращают свои удивленные взгляды ко мне.

Но меня уже нет рядом с ними.

…Экран показывает яркие картинки прежней Арены, и если честно, я не понимаю, зачем они привели меня сюда после того, как железный прут надсмотрщика прошелся по моему хребту. Кажется, ужасней этой пытки может быть только сама смерть. Как жаль, что я ошибся.

Яркий свет, наполнявший комнату, после темноты казематов, заставляет жмуриться и ощущать головную боль. Сомневаюсь, конечно, что в этом вина одного только света.

Человек в белом халате указывает на кресло посреди комнаты. На его лице слабая ухмылка, а в глазах садистский, врачебный интерес. Я надеюсь, что это будет новое сшивание тканей бурой кожи, но сомневаюсь, что подобную операцию можно проводить в стоматологическом кресле. Что ж, возможно, на это раз Сноу превзошел все мои ожидания и это вскрытие кожи без анестезии. Руки холодеют от ужаса и спина, вместе с остальными отбитыми органами, откликается невыносимой, предвкушающей болью.

– Мистер Мелларк, прошу, не задерживайтесь, – хмуро просит врач.

Провожающий – груда мышц, в два-три раза выше меня самого – впивается в плечо мертвой хваткой, оттаскивая меня к кресло. Прежде, чем я успеваю возразить, на руках смыкаются железные оковы.

– Зачем это? – как можно более спокойно спрашиваю я.

– Это всего лишь мера предосторожности, мистер Мелларк. Поверьте, никто из нас не желает вам зла. Мы надеемся, что вы не считаете нас врагами, мы лишь пытаемся донести до вас одну простую мысль – вы запутались, Пит. Вы не видите правды, или просто не хотите видеть ее.

Я чувствую холод металла, впивающийся в покров кожи. Доктор закрепляет мою шею в нужном ему положении, сдавливает виски плотным ободом. Я стараюсь пошевелить пальцами, но даже это дается мне с трудом.

– Вы должны знать правду, – успокаивающе повторяет Доктор.

– Какую правду?

– Правду об Огненной девушке – Китнисс Эвердин.

Немой вопрос так и не слетает с губ. Правда о Китнисс Эвердин? Они пытаются обмануть меня, но я знаю, в чем состоит моя правда о Китнисс: эта девушка, единственное, ради чего я по-прежнему терплю капитолийские муки. Однажды все это закончится, и она придет за мной – ведь, несмотря на неведенье, я по-прежнему точно знаю, что она жива. Я чую это своим нутром. И сейчас, перед тем, как Доктор ввел мне блекло-золотистую жидкость, я думаю только о ней. Я буду сражаться ради нее…

***

– Добро пожаловать в Тринадцатый, Пит, – говорит усатый мужчина, протягивая мне руку.

Я верчу в руках браслет с моим личным, больничным номерком, не ответив на его рукопожатие. Ко мне приходит слишком много нежелательных посетителей, и запоминать все имена, я считаю слишком однообразным занятием. Вместо этого я проматываю в голове список дел на сегодня: поесть, сдать кровь, пролежать под капельницей, постараться вспомнить мою главную жизненную цель.

Меня уже не удивляет тот факт, что я оказался в разрушенном Дистрикте-13. Само осознание пришло тогда, когда по больничному отсеку шугали медсестры с наручным расписанием, над которым виднелась цифра тринадцать. Форма охранников и врачей, на которых вышито тоже число привело меня к мысли, что я действительно схожу с ума. Они пытались скрыть от меня эту информацию, страшась, что это разрушит мою психику. Но с этим они опоздали.

Браслет лязгал своим железным основанием о пластиковое покрытие катетера, когда мужчина, наконец, продолжил:

– Как ты уже успел заметить, в здании нет окон, сюда не проникает солнечный свет. Мы находимся под землей, в укреплении, что после бомбежки отстроили выжившие жители дистрикта. Я уверен, когда ты сможешь ходить, дистрикт понравится тебе. – Неожиданно Боггс замер, и прочистил горло, – Здешний президент – Альма Койн, желает твоего скорейшего выздоровления. Ты нужен нам, Пит.

– Я провел в казематах добрые четыре недели. В результате я лишился почки, не обзавелся вторым протезом, по наростам пересчитал свои сломанные ребра. Вам не кажется, что со стороны Президента это эгоизм? – спрашиваю я.

– Меня зовут Боггс. Я ее заместитель, и как заместитель, я могу ответить тебе на этот вопрос: нет, это не эгоизм. Ты не видел последних новостей, но вокруг война, Пит. Настоящая война. После бомбежки Тринадцатого, дистрикты перешли в контрнаступление. Никто не считает нас погибшей расой, Пит. Все желают видеть надежду посреди всего этого бедлама…

Я оглядываюсь на него. Ему не больше пятидесяти. Выгоревшие, с прорезью седины, волосы. Он проводит на поверхности довольно много времени, в отличие от белесых, синюшных медсестер. Он все время повторяет: «…Мы ждем твоего скорейшего выздоровления…». Я не желаю знать, что окажусь в руках Правительства. Мне отвратна одна мысль о том, что я вновь стану между Капитолием и Дистриктами. Вновь?

Голова начинает гудеть, я стараюсь расслабиться, потирая виски. Вспомнить. Только и всего?

Сама Альма Койн удостоила меня своим пожеланием «скорейшего выздоровления». Если честно, я устал уже от этого преисполненной «добротой» Правительства.

Боггс, заметя мой отрешенный взгляд, напоминая о своем присутствии, прочищает горло. Он считает меня больным. Да ладно, кто так не считает?

– Но вы-то знаете, что ее нет, поэтому и просите помощи, – отчеканиваю я, – Вы, как и Койн, не имеете ни малейшего понятия, как справляться с обезумевшей толпой мятежников, верно? Вы, ведь даже не задумываетесь о том, что будет дальше? Какой строй выберет Койн? Как будет продолжаться жизнь людей в Панеме?

Боггс устало глядит на меня. Он задумался – в его зеленых глазах было слишком много мудрости, для тупого, неконтролируемого предводителя. Он знал цену, которую каждому дистрикту придется заплатить. Но, по правде, я не жалел о сказанных словах.

– Пит, я не прошу тебя прыгнуть выше своей головы. Я желаю лишь скорейшего твоего выздоровления. Врачи бессильны, и охмор не выводится даже переливанием крови. Этот яд действует на формирование твоих условных рефлексов, а значит, заложен в твою психику.

Психику. Была ли у меня вообще психика?

– Что прикажете, полковник? – выдаю я.

Боггс недовольно хмурится и встает со стула. В комнате кроме нас никого нет, но было такое ощущение, что за стеклянной поверхностью, светоотражающего зеркала за нами наблюдают «чужие» глаза.

Возможно, это снова мания преследования. Возможно, я действительно схожу с ума. И только я могу знать правду наверняка.

– Мне жаль, что подобное сотворили с тобой, парень.

Он бросает эти слова мне в лицо и уходит прочь.

***

Триста двадцать четыре. Триста двадцать пять. Триста двадцать шесть. Я считаю капли, что стекают по трубкам к моим венам. Это успокаивает, и я могу вновь погрузиться в важные раздумья. Вспомнить. Должен вспомнить. Дыра внутри с каждым днем расширяется все больше и это сводит с ума, ведь каждый раз, будто найдя правильный ответ, я лечу в пропасть. Головная боль. Неконтролируемые приступы ярости. Врачи говорят, я легко отделался – охмор должен был свести меня с ума.

Помню пытки. Как мой надсмотрщик, приставленный ко мне самим Президентом, срывал пласты заново выросших ногтей. Как раз за разом окунал в бочонок воды, задавая один и тот же вопрос. Как Доктор вводили яд ос-убийц, повторяя, что я должен знать правду.

Что за вопросы?

Что за правда?

Часто во время приступов, медсестры взывают к доктору Аврелию, моему психоаналитику. На самом деле он мой психиатр, заботливо замаскированный под доброго врача-аналитика, желающего найти причину моих нездоровых приступов. Из всех остальных доходяг он нравится мне больше всего. И не потому, что его речь более связна и лишена обнадеживающих слов, все дело состоит в душевном умиротворении этого врача. Когда он входит, все сразу становится на свои места. Он задает те вопросы, которые я бы хотел услышать, и пренебрегает теми, что в следующее мгновение вызывают приступы. Он рассказывает о неудачах и победах Дистриктов в борьбе за справедливость, которые, как он уклончиво выразился, «я пропустил».

И сейчас, в пустоте белого отсека, я понимал, что усатого докторишки мне не хватает просто критически. Вздохнув, я вновь начал считать плюхающиеся капли жидкости капельницы.

Но едва я вновь дошел до двухсот, как дверь отсека отъехала, и я заметил знакомое лицо своего бывшего ментора. Хеймитч. Я прекрасно помню его желтоватые, покрытые налетом алкоголя, глаза, но теперь, я могу поклясться, он был трезв. За ту неделю, что я провел в Тринадцатом он появляется впервые. В серо-голубых глазах я замечаю пренебрежения, но даже не могу представить, чем вызвал у него подобное отношение.

– Хеймитч.

– Привет, парень, – напряженно говорит он, приставляя к моей кровати стул, – Давно не виделись, верно?

Я слабо киваю, и пытаюсь подсчитать, сколько же мы, в самом деле, не виделись? Эбернети смотрит на меня, и я чувствую себя словно на рентгене. Он надеться, что я брошусь на него?

– Я не зверь, Хеймитч. Не надо ждать от меня подвоха.

– Мы победители, Пит. А победители всегда должны быть начеку, – откидываясь на спинку стула, улыбается ментор, – Как ты себя чувствуешь?

– Лучше.

– Насколько?

– Врачи видят явный прогресс – теперь я не бросаюсь на людей, – улыбаясь, отвечаю я, – Как Гейл? Не надорвался?

Хеймитч задумчиво качает головой.

– Хоторн спас тебе жизнь. Не шути с этим.

– Это единственное, что мне остается, – пожимая плечами, отвечаю я.

Ментор тут же светлеет и, хлопая меня по плечу, помогает встать с кровати. Болеутоляющие уколы помогают снять напряжение мышц, притупляя боль до слабого покалывания. Я чувствую, как постепенно к жизни возвращается правая нога.

– Смазали твои шестеренки?

– Как новенький, – шевеля протезом, смеюсь я.

С Эбернети-трезвым общаться намного легче и проще, чем с Эбернети-пьяным в стельку. Он без умолку расхваливает обустройство Тринадцатого, начиная едой и заканчивая постельными отсеками. На самом деле, судя по больничному корпусу, Тринадцатый не так уж хорошо и обустроен, а это говорит лишь о том, что Хеймитч – победитель из Двенадцатого – по-настоящему нервничает.

Я помню, как из него нельзя было вытянуть ни единого словечка, а теперь он кажется мне самым жизнерадостным человеком во всем Дистрикте. Я стараюсь вежливо и уклончиво отвечать на вопросы, улыбаться, во время кивать головой, но Эбернети не заткнешь.

– … а уж Сальная Сей позаботится о недоедающих.

– Хеймитч, – строго начинаю я, – Говори.

Ментор меняется в лице, и довольная гримаса спадает с его лица. Мы слишком хорошо понимаем друг друга. Как гора с плеч – я не имею желания выслушивать ложь. Ее достаточно в моей жизни. Эбернети встает со стула и, оборачиваясь, будто прощаясь, качает головой. Мне кажется, он уйдет, и я даже собираюсь с мыслями, чтобы остановить его, но вместо этого Хеймитч начинает расхаживать по комнате.

Из угла в угол, меряя размашистую комнату больничного корпуса, он бормочет себя неясные слова, будто проматывая наш разговор. Я молчу – мне, пока, нечего ему сказать.

Неожиданно он замирает и оборачивается ко мне.

– Ты ни разу не спросил о ней. За все время проведенное в Тринадцатом, ты не поинтересовался новой жизнью Китнисс.

Китнисс. Гудение в ушах, прежде едва уловимое, становится невыносимым. Я смотрю на Хеймитча, а вижу только блестящие, будто глянцевые круги света. Китнисс. Это знакомое. Нужное. Какое-то забытое. Хрип зарождается в горле, но совладав с собой, я будто подавившись, прокашливаюсь.

Хеймитч, по-прежнему, молчит.

– Это так важно?

– Будь это не важно, парень, я не пришел бы к тебе. Я не люблю разводить светских бесед – куда лучше языка, я владею топором, – серьезно говорит ментор, – Ты дуришь этих докторишек? Но зачем? Они ведь пытаются помочь тебе.

– Мне не нужно помогать, Хеймитч. Я здоров. Яд не повлиял на меня, понимаешь?

Ментор не понимал. Он упрямо сверлил меня взглядом, выискивая в моих словах очевидный подвох. Нужны доводы, аргументы, которые докажут мою правоту. Белые стены, капельницы, доктора – порядком наскучили мне за этот срок. Но то, что терпеть было просто невыносимо, так это их жалостливые взгляды, понурые комментарии, обнадеживающие реплики. Я сходил с ума, каждый раз, когда подавлял в себе яростное желание отвесить медсестре пощечину, за ее «все будет хорошо».

– Понятия не имею, какой эффект должен был возыметь этот охмор, но я чувствую себя абсолютно здоровым. Да, я иногда срываюсь, но кто из нас не срывается? Хеймитч, я пережил два сезона Игр, я смог вынести «радушный прием» Президента. Что еще должно стать доказательством моего душевного спокойствия?

Эбернети понимал, что я прав, но от того злился еще больше, продолжая расхаживать по комнате.

Китнисс.

Я чувствовал себя сломанной игрушкой, которая должна крутиться, едва услышав это имя; сверкать, словно это кодовое слово приводило механизмы в действие, и я оживал. Но вместо этого меня не покидало чувство гнета, а перед глазами вновь полыхали белесые полосы глянцевой слепоты.

Дыхание участилось. Пульс ожесточенно бил по вискам.

– Послушай, парень, – грубо начинает Хеймитч, – Если с ней, что-нибудь случится – это повесят только на меня, смекаешь? Я верю тебе, Пит. Пожалуйста, не позволь моим надеждам рухнуть.

Ментор выходит из моей палаты, впуская тени белых халатов. Они воркуют надо мной, обсуждая улучшения моего состояния, но я не слышу их. Я думаю об одном только имени этого марева – Китнисс. Глянец застилает все вокруг.

Мне помогают встать, утверждая, что к этому все и шло. Нога касается пола, и я даже чувствую прохладу кафельного пола – я смогу ходить. Эта радостная весть, как маячок пульсирует в моей голове. Я смогу ходить! Врачи радостно повизгивают, ставят галочки в своих бумажках, скручивают катетер с моей руки, повторяет, что я здоров. Не могу поверить в это и пытаюсь возразить, но слова не идут с моего языка.

Я молчу и ухмыляюсь им, хотя не могу сказать, что испытывал ехидство. Напротив, я был благодарен врачам, как никому в своей жизни. Прежде уродливые, словно лишенные разума, они казались тряпичными куклами, снующими туда-сюда. Но теперь все почему-то резко изменилось, а я так и не могу поблагодарить их. Что-то не так.

Но они ведь ничего не сделали для тебя?

Это странное, жуткое ощущение, будто я вор в чужой квартире и меня поймали с поличным. Вопрос повисает в воздухе, а с языка по-прежнему не слетают слова благодарности.

Мы оба знаем, что они считают тебя монстром.

Голос звучит громче, и я различаю его странный, свистящий акцент. Будто шипящие он нарочно выделяет среди остальных. В глазах загорается блеск, я слышу гудение в ушах.

Они обманывают тебя.

Я сжимаюсь, будто у меня закружилась голова, и заботливая медсестра помогает присесть мне на кушетку. Вместо этого мои руки отталкивают ее и я, вытягиваю свистящие, говорю:

– Мне не нужна ничья помощь.

Слышу жуткий, пробирающий смех. Он словно одобряет мой поступок. Сознание рисует серебристые, серо-голубые глаза, что вспыхиваю в воображении. А затем только имя.

Пит.

Когда я открываю глаза, время замирает вокруг. Люди будто прекращают свое существование, а реальность теряет свою значимость. Гудение в ушах прекращается и вместе с тем, исчезает белесое марево. Даже сдавленные, будто в тисках, виски, позволяют мне не думать о боли – ведь ее больше нет.

Даже странный, инородный голос лишается своей власти над моими мыслями. Я, наконец, могу шевелить губами. Я повторяю одно и тоже слово, как молитву. Как бесконечно долгую, повторяющуюся молитву. Если бы мне только знать, как умирает человек, то я бы сказал, что в эту секунду я умер. Я помню, как в сознании возникли два серебристо-голубых глаза, обрамленные каймой пушистых ресниц. Я вспомнил, как из невинно-детских, спустя года, они превращались в глаза более женственные: полные скорби, печали утраты, бесконечной мудрости, доброты и замкнутости. Как безжизненно они глядели на меня во время ливня. Как обнадеживающе, когда вкладывали в мою руку сиреневые ягоды. Как тысячу раз я замечал в них страх, будто это чувство она ощущала не только материально, но и физически. Он жег ее раскаленными клешнями, а она все жалась ко мне и продолжала верить…

Я повторяю одно и тоже слово. Я знаю это ее имя. Я отталкиваю руки врачей протянутые ко мне – мне не нужна их помощь. Все, чего я могу хотеть это коснуться миража. Ноги переходят на быстрый, опрометчивый бег. Мираж, как мое зеркальное отображение, откликается тем же. Холод пробирает под покров ткани, но я продолжаю молиться.

Между нами всего несколько шагов, когда я, наконец, слышу ее содержание:

– Ненавижу. Ненавижу.

Металл лязгает о металл. Это браслет с больничным номерком, ударяется о странный предмет на её шее. Серебристо-голубые глаза наливаются слезами, она задыхается. А я все стою и не знаю, чем могу помочь ей? Сердце заунывно выбивает свою трель. Горечь во рту становится невыносимой, я слышу скрежет собственных зубов. Я так горячо хочу помочь ей – мираж испытывает боль, но только не физическую, она что-то шепчет. Она тоже молится – в её глазах замирает немой вопрос «за что»?

А я и не знаю за что.

Ядовитый смех. И снова миражи.

Ненавидишь.

========== Глава 30: Дорога домой. ==========

Дорогие Читатели:) Я надеюсь, вы простите меня, что глава короткая, но она играет важную роль в развитии последующих. Я хочу раскрыть переживания Пита. Мне нравится это. Может я садист, а может просто очень хочу и люблю понимать этого героя. Он слишком многогранен, чтобы вот так в одной главе выложить все, как на духу. Я очень вас люблю. И не устану этого повторять: Без вас не было бы ВИП. С любовью Громова.

Циана мурлычет себе под нос незнакомую мелодию, а я, вслушиваясь, стараюсь уловить знакомые с детства нотки голоса Китнисс. Нет, у секретарши Аврелия выходит слишком пискляво, раздражающе, я недовольно морщусь. В приемной только я. Пациент № 23, с личным делом и психоневрологическим диагнозом. Обязательный прием ввелся в Капитолии с трех до пяти, по четвергам и субботам.

Уже около получаса, пока за закрытой дверью вспыхивает скандал, я считаю и стараюсь унять агрессию, что зарождается где-то внутри меня. Грохот, вскрики, неприемлемые ругательства – что ж, я и не ведал о подобной стороне моего лечащего врача. Циана ловит мой удивленный взгляд и, пожав плечами, отвечает:

– У него была сложная неделя.

А у кого она была легкой?

Неожиданно я вспоминаю, как всего несколько недель назад прежде замкнутая, но искренняя девочка с двумя косичками, не моргнув и глазом, убила Президента Сноу. Согласен – он заслуживал этого, но я слишком хорошо знал Китнисс, и ее поведение, граничило, лично для меня, с сумасшествием.

Ее бледное, практически серое лицо; сжатые, высохшие губы; пустые глаза. Она будто и не знала вовсе, что заносит стрелу; казалось, это была еще одна охота для Сойки-пересмешницы. Но перед ней стоял человек, а не один нерв на ее лице не выдал скорби. Я решил, что это маска и горько пожалел о том, когда наконечник пронзил сердце Сноу – рука ее не дрогнула. Она дала согласие на 76-е Голодные Игры, в которых будут участвовать невинные дети беженцев…

Этот образ вызывал отвращение. И слишком хорошо вязался с прообразом переродка: для полной картины, не хватало только, чтобы она пронзила еще и мое сердце. Хотя однажды, это уже случалось.

Мне было отвратно и страшно. Невыносимо страшно осознавать, что возможно мое второе «Я» никогда не обманывало меня – она безжалостная, расчетливая и хладнокровная девушка, которая всю жизнь мною манипулировала. И едва эта мысль зарождается в сознании, как ко мне возвращается привычное гудение и белесые полосы глянца.

Приступов нет вот как уже месяц, но … Месяц. Я пробыл в этом проклятом месте целый месяц? Это открытие. Гудение становится единственным прорывающимся звуком. Стараюсь успокоиться, и раскачиваюсь из стороны в сторону.

Месяц. Чертов месяц. Таблетки. Уколы. Капельницы.

Мне больно просыпаться от кошмаров. Я физически ощущаю, как каждый новый сон ломает что-то внутри меня. За день я восстанавливаюсь, вновь иду на процедуры. Вместе с Энни продолжаю существовать в празднестве Капитолия. Я даже смеюсь. Искренне смеюсь, наблюдая за тем, как Энни возвращается к жизни. Она мне нравится. Ее пустой взгляд напоминает мой собственный. И я поклялся себе, что едва покину столицу Панема, тут же возьмусь опекать ее.

Но я не видел ее. Черт, я не видел ее несколько дней. Я и Энни последние пациенты Аврелия. Мы были дополнением к лечению друг друга…

Нет. Теперь я – последний.

Чертов месяц. Боль. Страх. Смятение. Растерянность.

Помню, как однажды ударил медсестру. Ударил так, что костяшки пальцев мгновенно покрылись синими полосами гематом. Девушка не плакала. У нее были стальные глаза, цвета осеннего неба. Она только посмотрела на меня, а я уже был у ее колен. Я молил о том, чтобы она умолчала об этом происшествии. И она молчала. Ежедневно она ухаживала за мной, а на ее лице красовалась тот самый бурый синяк, которым я ее наградил. Она простила меня – по крайней мере, она так говорила. Я не знал ее имени. Не знаю теперь. Не знаю, что с ней сталось, но в глазах – я видел его прежде – горел огонь. Слабый огонек надежды. Она верила в меня. Знала, что я справлюсь, хотя возможно, тихо ненавидела.

И я ненавижу себя за это. Внутри меня по-прежнему жил монстр, от которого я пытался оградить себя. Даже теперь я повторяю, что внутри меня нет переродка, способного ударить девушку. Я тот самый Пит, который смеется с Энни, отвечает на вопросы Аврелия или ходит на процедуры.

Но сводится все к тому, что это не так.

Чертов месяц. Я не видел её…

Китнисс. Я повторял ее имя каждый раз, когда было плохо. Когда приступы душили меня, а сознание отказывалось верить реальности. Я желал, чтобы имя освобождало меня от цепких лап переродка, и какого было моего удивление, когда его голос стих. Осталось только имя. И пустая память, которую я пытался восполнить, как сосуд.

– Пит, с тобой все в порядке? – Циана нависла надо мной с немой маской страха.

Она боится меня. И все боятся.

– Да, вполне.

– Воды?

– Воды.

Она засеменила к столу, а я растерянно уставился в пол. Подумать только: Капитолий изменил меня. Изменил настолько, что теперь сложно сказать тот ли я парень, что однажды полюбил девчушку с двумя косичками. Почему я так ее называю? Зачем? Или ответы где-то, там посреди казематов, где с каждым новым уколом я терял частицу себя настоящего?

Девочка с двумя косичками.

Девушка, что сделана из огня.

Сойка-пересмешница.

– Аврелий готов принять тебя, Пит.

Я залпом выпиваю стакан воды. Должно полегчать – я слишком нервничаю перед этой встречей. Энни. Я должен узнать все ли с ней в порядке.

Глубокий вдох и такой глубокий выдох. Все нормально. Это Аврелий и его загадочный гость. Я заношу руку для удара, но прежде, чем ладонь опускается на шершавое покрытие двери, я слышу.

– Пойми же ты, Аврелий. Как бы ни называлось то, что я делаю, я делаю это ради своего народа.

–Я должен предостеречь вас, что народ против подобного…– примирительный голос врача, казался срывающимся.

– Месть?! Послушай меня. Или ты соглашаешься сотрудничать с нами, или я найду на твое место какого-нибудь другого, старикашка. Твоя задача – инъекции для ос убийц.

Моя рука непроизвольно выстукивает дробь. И голоса стихают. Когда в следующее мгновение передо мной возникает усталое, раскрасневшееся лицо, доктора Аврелия, я едва передвигаю конечностями.

Спиной ко мне стоит темная фигура, облаченная в серую форму военнослужащих. Её спина выгнута дугой, а костяшки пальцев кажутся снежными. Она оборачивается, и я вновь слышу гудение. Ненависть в глазах. И слабая ухмылка. Убийца. Ладони сжимаются в кулаки, а сердце замирает в предвкушении галопа.

– Добрый день, Пит.

– Президент, – Я не пытаюсь скрыть неприязни.

Ухмылка Альмы Койн становится шире.

– Как проходит твое лечение? – без тени интереса спрашивает она.

– Отлично.

– Ты идешь на поправку?

– Возможно, – слишком грубо отвечаю я.

– В скором времени, ты будешь нужен Панему, Пит. И тогда – я буду вынуждена просить твоей помощи, – не дожидаясь моего ответа, Койн оборачивается к доктору, – Я надеюсь, мы придем к консенсусу, Аврелий.

Она разворачивается и уходит прочь. Я вспоминаю семенящие шаги секретарши. Но громкий цокот солдатских сапог не идет с ними не в какое сравнение.

Едва за ней закрывается дверь, как Аврелий тяжело вздыхает и опускается на клиентскую кушетку. Сняв очки, седовласый потирает переносицу. Доктор, кажется, шокирован и растерян моим появлением.

– Я не во время, верно? – спрашиваю я.

– Совершенно верно.

– Яд ос убийц? – я не могу удержать язык за зубами, к тому же, это неотъемлемая часть курса моего лечения.

Врач негодующе уставляется на меня.

– Мне кажется, Пит, ты не совсем понимаешь, в какую игру собрался играть. Хамить Альме Койн не решился даже я.

– Вы перечили ей, а это, поверьте, куда хуже. В Тринадцатом, я достаточно изучил эту особу, – усаживаясь в его кресло, говорю я.

Сегодня мы поменялись с Аврелием местами. Казалось, я знаю его целую вечность и эти голубые, полные понимания и учтивости, отцовские глаза видят меня насквозь.

Он мог заменить мне отца. Врач стал мне настоящим другом, и я даже выдавливаю из себя улыбку.

– Не все так плохо, верно, док?

***

В купе слишком тихо. И я нервно одергиваю воротник новой хлопчатобумажной рубашки. Меня душит эта прохлада. Меня слепит полутьма купе. Мягкая ткань впивается в руки. В ушах так же тихо, как и в округе. Как назло, переродок счастлив. Я чувствую его гортанный смех. Внутри все сжимается, когда поезд останавливается у очередной станции.

Я перебираю в руках бумаги, что выдал Аврелий, где у каждой лицензии стоит печать с красным словом: «Разрешено». «Разрешено» покинуть Капитолий. «Разрешено» свободно пересекать границы дистриктов. Руки дрожат, и шелест бумаги производит в комнате, хоть какой-то звук.

Я еду домой. В двенадцатый Дистрикт. Двенадцатый. Шлак. Пекарня. Китнисс. Пускай я увижу руины, серые лица, разрушенные дома - я возвращаюсь домой. Там где я – еще я. Там где Пит Мелларк – не победитель, а всего лишь мальчишка, выросший в этих землях. Не революционер и мученик – а парень, ищущий счастья.

Неожиданно я чувствую привкус слез. Как давно я не плакал? И дозволено ли мне это?

Я пережил два сезона Игр. Я выжил в стенах казематов. И я готов сразиться с переродком внутри меня. Дозволено.

Я гляжу на пятна, которые оставляют мои слезы на бумаге. И понимаю, что ни они, ни слезы, ни моя боль – ничего не значат. Я еду к ней. Я еду к Китнисс, которую хочу узнать заново. Я не люблю ее, но каждый раз, возвращаясь победителем – я сражался с бедами ради нее. Я готов вернуться домой ради ее осенних глаз. Ради ее вымученной улыбки. И какой бы она не была – правдивой или лживой, корыстно или искренней, честолюбивой или неряшливой, я готов. Я готов узнать тебя, девушка из огня.

И я надеюсь, на этот раз ты не обожжешь меня.

========== Глава 31 : Алый восход ==========

Дорогие мои читатели. То, как вы отреагировали, то, как ежедневно ко мне приходили ваши письма, то, как искренне вы говорили о чувствах к “ВИП”-у, заставило меня по-настоящему расчувствоваться. Мне казалось, он забыт и скорее всего затянулся и стал похож на мыльную оперу. Все события, в принципе, можно предугадать, а герои ( особенно в последних главах), стали просто невыносимо ООС-ными. Но кто мог предположить, что вы просто забастуете? Ребят, вы не хуже “Огненного морника”!:)

Вы заставили почувствовать меня убийцей. Я собиралась убить своих героев, которых так долго вынашивала долгие полгода… И это кажется мне ужасным. Тем более нашлись те люди, которые таки дали мне пинка под зад.

Я хочу обрадовать вас - “ВИП” будет жить:). Не так часто, как этим летом, но обещаю - будет. Я торжественно клянусь закончить его, но перед этим… Спасибо вам от всего моего сердца. Каждому, кто хоть как-то отреагировал на мои слова. Многие решили, что я угрожаю или желаю какого-то пиара, через это обращения, но это бред. На самом деле, я действительно находилась в самом безвыходном положении. Все, что происходит с “ВИП” - его улучшения или модернизация, все это благодаря вам, читатели.

“Восставшие из пепла” - все еще живы благодаря вам!

С любовью,

Громова!

_______________________________________

Когда я открываю глаза в следующий раз, в купе по-прежнему душно и тихо. За окном сгущается серое марево. Скоро рассвет, а значит, я смогу увидеть теплый, льющийся цвет восходящего солнца. Сердце входит в привычный беглый ритм. Мысли теряют связность. Голова наполняется монотонным гудением. Неужели я не смогу привыкнуть к мысли, что все страхи остались позади? Что боль и ненависть в прошлом? Я не верю Аврелию. Я по-прежнему болен, по-прежнему нуждаюсь в его наставлениях, по-прежнему должен находиться взаперти. Вот только переродок так не считает. Слишком тихо. Он выжидает того момента, когда сможет причинить боль тем людям, которые все еще дороги мне.

Мне стоит отдохнуть. Еще чуть-чуть и я сойду с ума. Или уже слишком поздно об этом задумываться?

Гудение сливается с ритмом бьющегося сердца. Темная ограда, мелькающая за окном, приобретает очертания. На темном фоне бетона виднеется цифра 8. Мы в Дистрикте-8.

Двенадцатый. Шлак. Но мне сложно представить каков он теперь? Прошло так много времени, а я все еще помню светлое крыльцо отцовской пекарни, истерзанную калитку школы, затхлый запах угля, парящего в дистрикте. Но это дороже, это важнее страшного, пусть и обновленного, кровавого Капитолия. Между мной и сердцем Панема слишком много различий. А Двенадцатый…

Искренность. Чистота. Жизнь. Глупо называть местом гибели сотен моих односельчан… моих родных, местом чистоты… Но я знаю, что эти чувства испытываю я – не переродок. Я рад своему возвращению, пусть и страшусь его; я рад сложностям, пусть и бессилен перед ними; я готов пережить боль заново, главное – я еду домой.

Есть дороги, которому надо преодолеть в одиночку. И эта дорога в несколько часов состоит в том, чтобы не сойти с ума. Не свихнутся от пьянящей свободы, а продолжать контролировать себя. Расчетливо и сдержано – никаких эмоций. Стоит сорваться и произойдет непоправимое…

Неожиданно комнату озаряет предрассветные лучи солнца. Оранжевый. Решительность. Бесстрашие. Возрождение.

Оранжевый – тот самый оранжевый цвет, который я так любил с детства. Луга вспыхивают отблесками росы. Серые, дымчатые тучи дождя выпускают солнце на волю. И я прислоняюсь лбом к прохладному стеклу и стараюсь дышать ровно. Никаких эмоций - несмотря на то, что мое сердце скачет галопом, я должен оставаться непоколебимым. Должен быть собранным. Расчетливым.

Гудение усиливается. Я слабо различаю шум за дверью. Резкий толчок и визг тормозов заглушает страшное и уже привычное шипение переродка. Игры сделали свое дело – мышцы реагируют быстрее мозга. Рука впивается в металлическую перегородку стола, и только благодаря этому я все еще стою на полусогнутых ногах. Картинка за окном замерла – луг окрашен светло-золотыми красками рассвета, но поезд замер.

Принудительная остановка? Но мы по-прежнему в зоне Восьмого. Дозаправка? Но Аврелий утверждал, что скоростной поезд рассчитан на меня одного, а значит…

Все это ложь, Пит. Они лгут тебе.

Нет. Не снова…

Это ловушка. Они убьют тебя.

Ненависть переродка пульсируют во мне словно кровь. Приливает к мозгу. Стучится к вискам.

Беги, Пит. Они ненавидят тебя.

– Доброе утро, Пит, – бодрый голос разбивает на сотни осколков жуткий хрип моего второго «Я».

Когда я, наконец, могу сфокусировать взгляд, передо мной восстает фигура Плутарха Хевенсби. Его тело еще рябит кругами глянца, но я все же спокойно выдаю:

– Доброе утро, Плутарх. Мы остановились.

Этот факт не удивляет Распорядителя будущих Игр. Он с серьезным лицом кивает головой. Сосредоточенный взгляд Хевенсби не отрываясь следил за полупрозрачным экраном капитолийского гаджета. В уме я прикидываю, сколько семья из моего дистрикта должна голодать, чтобы позволить себе эту безделушку?

Как бы не менялось содержание Панема, его мораль осталась прежней. Есть подчиненные и подчиняющие. Есть голодающие и нуждающиеся, а есть …

– Эта остановка не должна тебя смущать. Все идет… по некому плану.

– В который меня посвятить, по традиции, забыли?

Плутарх примирительно улыбается. Но скорее это что-то нервозное. Эту кривую ухмылку, я легко могу распознать без особых проблем – ведь достаточно часто я видел ее в зеркале.

– Почему мы остановились, если у нас был прямой маршрут? – не унимаюсь я.

– Сложно сказать, – его брови взмывают вверх.

В наушнике распорядителя что-то пискнуло и уже через мгновение я смог разобрать: «Ссадить», «ограда», «огненный морник».

– Мы сходим, – стальным голосом произносит он, – Немедленно.

Мне не надо было повторять дважды. За окном вдруг вспыхнула и погасла сигнальная ракета. При звуке выстрела, мне показалось, что нервы мои лопнули словно струна. Но вместо паники, я схватил свою сумку и двинулся вглубь коридора, вслед за распорядителем. Плутарх был сдержан и собран, что не оставляло мне никаких сомнений – что-то произошло. Что-то, что могло серьезно угрожать нашим жизням. Что-то, с чем не мог справиться отряд миротворцев, который по настоянию Аврелия отправили вместе с нами. Еще один глухой щелчок, который пробивает в купе неясным скрежетанием металла. Будто сталь режет сталь. Привычное гудение заглушают звуки ударов. Один, другой, третий… В результате я насчитываю около трех десятков странных, словно отсчитывающих мое время, щелчков. Они надолго повисают в воздухе, лишая всякой возможности определить, откуда они исходят. В коридоре появляется персонал. В толпе я мгновенно замечаю бывших капитолийцев. На лицах прежде безмятежных людей, горит страх и отчаянье. Клейма, выжженные татуировки, стальные браслеты с датчиками движения – все это отличает их от собранных и быстро снующих людей, с непроницаемыми лицами.

Я не испытываю страха, и это возможно, единственное, что приводит меня в ужас. Я вырван из контекста происходящего. Шумы выстрелов и бойни для меня ничего не значат. Для меня «настоящего» ничего уже не имеет значения.

Все о чем я могу мечтать – добраться до Дистрикта-12 живым.

– Планолет уже на подходе. Будь начеку, - говорит Плутарх, когда один из миротворцев щелкает затвором ружья.

Я всегда начеку. Это нормальное состояние для победителей. Прежде, чем нога опускается на глиняную поверхность земли, в нос ударяет сильный запах гари. Солнце ослепляет и дезориентирует меня на несколько мгновений, но меня уже оттягивают в сторону. Печальный вздох поезда, перед тем как его окончательно обесточивают и я, наконец, могу видеть.

Я смаргиваю слезы, и с удивлением обвожу территорию взглядом. Ни миротворцев, ни выстрелов, ни каких-либо признаков той самой опасности, которую со сладостным умилением рисовал переродок. Поля, покрытые золотой каймой солнечных лучей, серые монументы стен, с темно-серой цифрой «восемь», и белые мундиры миротворцев, растянувшиеся на многие метры вокруг нас. Вместо шума поезда – крики командиров, что сливаются в одно словосочетание: «Огненный морник». Оно звучит в каждом предложении, и я чувствую дрожь страха, расходящуюся по телу.

Возможно, это была ложная тревога, но рука Хевенсби по-прежнему волочет меня прочь от поезда.

– Что происходит? – сквозь гам, кричу я.

– Я объясню тебе по дороге, – коротко отчеканивает Хевенсби, и снова обращается к незримому собеседнику в наушнике, – Капитан, можете заходить на посадку.

В тоже мгновение в безоблачном небе появляется серебристый блеск планолета. Он опускается в нескольких десятках метрах от нас, и Плутарх прибавляет шаг. И откуда только в нем – ожиревшем, зажиточном и трясущемся перед Президентом человечке – столько прыткости? Кольцо миротворцев остается позади нас, когда на землю опускается трап. Они рассредоточиваются по периметру, и затем я слышу только скрежет их раций.

Но единственное, что беспокоит меня, что пульсирует в моей голове, то, что мечется в сознании, заставляя забыть обо всем на свете – «Огненный морник».

Морник изменил Панем. Морник дал жизнь двум бесперспективным трибутам. Морник породил восстания. Морник воспламенил Китнисс Эвердин…

Они убьют тебя. Уничтожат так же, как тебя уничтожил Капитолий. Ждешь пощады, Пит? Мы оба знаем, чем это кончится. Мы оба знаем, кто ты. Вся твоя сущность – фальшива. Ты – искусственно выращенное произведение искусства Капитолия.

Удар. И от сердца к мозгу несется боль. Она сковывает меня, как никогда прежде. Приступ застигает врасплох и меня сгибает пополам, словно изнутри, раздробляя едва сросшиеся кости. Я слышу смех, и даже голос распорядителя становится похожим на этот ужасный сиплый, металлический хрип со вкусом крови.

Несешься домой? В руины, что сотворила твоя возлюбленная? Хочешь видеть останки своих родителей? Рони или Алека? Чтобы отомстить ей?

Я знаю, что это ложь. Китнисс никогда бы не позволила им умереть. Она ни в чем не виновата. Не подними она восстание, Дистрикты по-прежнему бы загибались от голода. Она – возрождение всего Панема. Она потеряла сестру…

Маленькую Прим, которая мечтала о жизни? Она ненавидела ее. Китнисс Эвердин заменила ее на играх, чтобы уничтожить тебя.

В ушах проносится дикий свист. Я пытаюсь дышать, но понимаю, что только нелепо открываю рот. Воздух кажется раскаленным, лишенным кислорода. Я не слышу хруста, но чувствую, как кровь сложно лава, испепеляет и ломает кости. Агония становится невыносимой.

Открой глаза.

Холодной волной по мне прокатывается последняя волна боли, перед тем, как приступ растворяется в шуме реальности. Я раскрываю глаза, но по-прежнему ничего не слышу. Надо мной навис Плутарх и незнакомый миротворец. Его лицо окровавлено, но только это его кровь. Они с трудом оттаскивают меня в сторону. Неужели я все-таки набрал вес за последние несколько месяцев проведенные в Капитолии?

Но все хуже, чем я мог себе представить. Едва до меня долетают их крики, и я оборачиваюсь назад. Планолет грузно набирает высоту. Перед тем, как шлюз закрывается полностью, я замечаю очертания кроваво-алого зарева горизонта. Не того нежного оранжевого оттенка, что я любил с детства; не позолоченного ободка раннего солнца; не зеленого очертания посветлевших полей. Луг озарил черный туман, разнесший запах тлена на многие километры вокруг. Серебристые вагоны горят в свете утра. Один за другим вспыхивают баки с горючим веществом. Слышны крики – это догорают тела тех капитолийцев, которых я видел еще несколько минут назад. Вместе с ними в огне пузырятся мундиры капитолийцев. В этом огнище – они равны.

Взрыв и их стоны стихают. Шум планолета заглушает и боль, и страх, и отчаянье. Я чувствую только страшную усталость и тоску. Как давно меня не было дома. И как я рад, что, наконец, возвращаюсь туда.

Все кончится. Только усталость и тоска. Все кончится – и я заживу, как жил до Игр. Не счастливо, но спокойно. Не богато, но сытно. Не боясь больше ночных кошмаров, а радуясь наступлению утра. В глазах плывут лица Плутарха Хевенсби, испуганное и перепачканное кровью лицо миротворца. Стало до жути холодно.

Все кончится. Одно только безразличие. Усталость.

Все. Темнота.

Кончилось.

Нет, Мелларк. Для тебя все только начинается.

***

– Мистер Хевенсби, мы просто не можем скрывать от него правду…– сиплый, тихий голос разрывает тишину.

– Полковник, вам, я смотрю, не особо дорого ваше место?

Плутарх Хевенсби выстукивает по железной поверхности сидения. Он не замечает, что я пришел в сознание, и возможно, это единственная хорошая новость за последние сутки. Я пристегнут к сидению в отдалении от них, но из-за шума турбин, практически не слышу их дальнейшего разговора. Обрывки их фраз и хмурые, спорящие лица свидетельствуют о том, что предположения о том, кто все-таки взорвал поезд, у них все-таки имеются.

Я слишком хорошо разбираюсь в людях. Уверен, распорядитель не собирается посвящать меня в эти предположения. И тогда мой взгляд нашаривает взгляд миротворца, сидевшего напротив Плутарха. К моему изумлению он неотрывно следит за мной. Но то, что шокирует меня больше, так это то, что он продолжает вести беседу с распорядителем, но теперь уже куда громче.

– Вы просто ссадите его и отправитесь в Капитолий?

– Президент Койн должна знать об инциденте. Ее дальнейшие распоряжения относительно «Огненного морника» не должны дойти ни Пита, ни Китнисс, ни кого-либо из бывших победителей. Шайка революционеров ничего не изменит. То, что они живы – вопрос времени.

– Он – победитель, Хевенсби. И не нам с вами судить, каково это – быть выжившим.

– Мне кажется, вы переоцениваете свое положение в армии, полковник. На ваше место найдутся люди и поопытнее, и пособраннее. Мы ссадим вас в Двенадцатом. И ради Бога, поймите, что от того, как долго вы будете молчать о диверсии, зависит продолжительность вашей жизни.

– Дистрикт-12, – запрограммированный голос проводницы заставляет меня всего сжаться.

Дом. Я дома. Сердце старается выпрыгнуть из груди от волнения, и я мечтаю о том, чтобы наклонится над иллюминатором и увидеть родные земли. Хотя бы то, что от них осталось.

Я наигранно зеваю и оглядываюсь по сторонам. Мне на руку то, что этот бывший полковник на моей стороне. И то, что он будет находиться в Двенадцатом увеличивает мои шансы узнать правду. Все что мне нужно – сделать вид, что я не помню взрыва. Будто его и не было вовсе. Плутарх мгновенно расплывается в улыбке.

– Доброго вечера, Пит.

Полковник криво ухмыляется мне, и проходит в кабину пилота, оставляя меня и Плутарха наедине. Распорядитель потирает ладони и буравит меня пристальным взглядом. Кажется, он все же уверен, что я видел то, чего мне видеть не следовало.

– По-поводу увиденного вами…

– Да, хотелось бы знать, что именно заставило нас покинуть поезд, если нам ничего не угрожало? – спрашиваю я, с интересом.

– О, – Хевенсби издает странный, похожий на кряканье звук, – Это абсолютно моя вина. Маршрут был проложен через восьмой дистрикт. В это время в этой местности проводятся полевые учения, и мы оказались в ненужном месте, в ненужное время.

Я дважды оказывался в ненужном месте, в ненужное время.

– Разве это не кажется странным – учения в мирное время? – ложное подозрение должно сбить его с толку.

– Мы должны отличаться от прежнего Капитолия, хотя бы высоким уровнем подготовки. Мы должны быть готовы ко всему. Включая революцию, – Его беспокойный взгляд теряет ко мне всякий интерес. Я убедил его.

Планолет повисает в воздухе, а затем медленно опускается к земле. Уши закладывает неприятным звоном турбин, но кажется, даже эта мелочь не может омрачить моего счастья. Я чувствую слабость, как будто бы вот-вот сбудется моя заветная, неугасаемая, казалось бы, такая далекая, но вечная мечта. Долгие месяцы ожидания и лечения. Бесконечное количество лекарств, препаратов и капельниц. Наставления, промывка мозгов, через боль и страх, через приступы и неизбежные холодные и ужасающие ночи. Жуткие мысли переродка. Взрыв, унесший сотню невинных жизней. И так много вопросов, на которых у меня все еще нет ответов.

И самое главное – тишина. Переродок, будто умер в это счастливое мгновение. Есть только я и мое безмерное счастье.

– Разгерметизация салона, – отчеканивает девичий голос.

И шлюз с тихим гудением медленно опускается вниз. Планолет полностью оседает на землю. Сердце неумолимо стучит и мчится вперед. На самом деле я готов плакать. И, кажется, в глазах появляются слезы. Но я слишком счастлив, чтобы думать о том, как это выглядит со стороны. В одно мгновение я получил лучший подарок за всю мою прожитую жизнь. Плутарх продолжает рассказывать мне о прелестях нового строя Капитолия, но мне настолько плевать на его лепет, что я просто отстегиваю ремень безопасности, и на негнущихся ногах бреду прочь из планолета. В корпусе нет никого кроме меня и распорядителя. Выживших больше нет.

Но я упрямо смотрю прямо перед собой. На горизонте виднеется крыши домов. Многие из них покрыты рабочей пленкой, многие все еще в руинах и обвалах, но я узнаю их. Будто бы признавая своего бывшего жителя, мне на лицо ложатся лучи закатного солнца. Оно прощается со мной и заволакивает Дистрикт-12 в ночную пелену вечера. Планолет остается позади, а я все иду. Волочу за собой ноги , стараясь не потерять равновесия.

И тут происходит невероятное. Неожиданно вечерний бриз приносит с севера, забытый и смытый стерильным запахом Капитолия, аромат свежескошенной травы Луговины. Он словно пробивает нос, и я начинаю дышать прерывисто, часто, словно никогда прежде я и не дышал этим наполненным любовью и теплотой ароматом дома.

Я пытаюсь сделать еще один шаг, но запинаюсь и едва не падаю. Мгновенно ноги приходят в движение. Я несусь вперед. Несусь не от переродков и смерти, не от стального привкуса крови, ни от пыток, страданий и агоний – я несусь навстречу своим страхам. Хотя теперь неважно, что я увижу. Слезы слетают на холодном ветру, но я смеюсь. Я чувствую упругость мышц, ощущаю навеянные детством запахи, вижу знакомые улочки и дома…

А впереди только солнце, светящее в лицо. И я хочу домой. К матери. Прижаться и никогда больше не огорчать ее. Увидеть братьев и поблагодарить от всего чистого сердца, что они дождались меня. А потом… Потом снова к отцу. В пекарню, где я мог быть собой. Быть наедине с человеком, который никогда в жизни не придавал меня, а был рядом.

Но я сворачиваю в переулок, а за ним углубляюсь в потемки Двенадцатого. За ним Шлак. За ним – моя жизнь. И неожиданно перед глазами встают серые облака. Приятные, пушистые серые облака, плывущие по прежне голубому небу. Такие же серые, колючие, но бесконечно добрые глаза Китнисс. И я помню их…

Почему я должен помнить их, если она предала меня? Если она лишала меня раз за разом жизни, а, переродок? Слезы стекают по щекам быстрее прежнего, а ноги слишком устали, чтобы продолжать бежать. Я задыхаюсь, но от того, что счастье наполняет меня до краев. Оглядываясь по сторонам, я замечаю вокруг котельную. А за ней только высокую, покрытую матовой пленкой, крышу Котла. Теперь я стараюсь идти, как можно медленней. Я не хочу спугнуть этот образ. Я хочу верить, что это правда.

Происходит что-то невероятное, но я замечаю в Котле шумящих людей. Все они перепачканы грязью, и кажется, слишком усталыми, но на их лица сияют улыбки. Они просят добавки, кричат и веселятся. Многие кажутся слишком пьяными, но даже они хвалят стряпню Сальной Сей: «великолепный беличий суп», «прекрасный гарнир», «зажарка была что надо». Здесь нет драк за еду. Здесь никто не обделен ни пищей, ни вниманием. Они обогреты и живы. Шлак объединился. Мы стали одной большой семьей…

Все это настолько по-настоящему, настолько по-старому, что когда один из рабочих замечает меня, меня обдает током, когда он кричит:

– Гляди-ка, Сей. Даже победители возвращаются, чтобы отведать твоих кушаний.

Сальная Сей отрывается от своих клиентов и замирает при виде меня. Кажется, она вот-вот заплачет, но вместо этого, она с несвойственной ей быстротой оказывается рядом со мной и по-матерински прижимает меня к себе.

– Мальчик… Мой милый мальчик… Победитель, ты, наконец, дома.

Счастлив ли я?

Моя рубашка мгновенно намокает от ее слез, и, кажется, она рыдает в голос, и все повторяет мое имя. Ласково путает мои волосы. Я улыбаюсь при мысли, что грязь с ее рук смешается с новомодным капитолийским гелем. Эта мысль настолько нелепа, что я начинаю смеяться. Я что-то говорю ей в ответ, но продолжаю смеяться и смахивать с ее опухшего, морщинистого лица материнские слезы.

К нам подходят мои односельчане. Многих я вспоминаю мгновенно. Других узнаю с трудом. Но они все – все до единого – ободряют меня, шутят. Некоторые плачут, другие смеются, третьи советуют завязывать с Голодными Играми.

И неожиданно из толпы, словно скрипучая, заезженная пластинка звучит его голос:

– Кто знал, что ты так быстро забудешь своего спасителя?

И руки Сальной Сей мгновенно отпускают меня.

Я узнаю спутанные волосы, оборванные штаны, выпачканную в грязи и рвоте рубашку, кривую ухмылку желтых губ и раскрасневшиеся глаза моего ментора. Он стоит, опираясь на несущую балку крыши Котла. Он по-прежнему сторонится людей, и кажется на этом празднике жизни лишним, но честное слово, я испытываю такое облегчение и счастье при виде него, что снова начинаю смеяться.

– Спасибо вам всем, вы не дали старому пройдохе спиться, – говорю я, и толпа разражается смехом.

– Радует, что ты не потерял свой острый язык, Мелларк, – кряхтит Хеймитч, – Но вопрос остается открытым: ты завязал с Играми, парень?

Теперь Шлак смеется надо мной. Я и сам искренне улыбаюсь ему в ответ. Какое-то бесконечное, теплое ощущение спокойствия среди этих людей, дает мне возможность не входить с ментором в перепалку.

– Ты как-то дал мне дельный совет, – говорю я, подходя к нему.

– Постараться выжить, – Хеймитч слабо ухмыляется в ответ.

– И я следую ему по сей день.

Ментор сгребает меня в охапку и хлопает по спине. Он не плачет, кажется, ему вообще плевать на меня. Но я знаю, что это не так. Что это далеко не так.

Всхлипы стихают и по Котлу разносятся громкие аплодисменты и свист. Они мне рады. Они моя семья. В голове слишком много мыслей и я понятия не имею, как это до сих пор не вызвало приступа. Но все спокойно.

– С возвращением, сынок, – Сипло отзывается он.

========== Глава 32 : Новая встреча ==========

От автора:

Дорогие мои, любимые читатели. Я так рада, что на этот Новый Год, я могу сделать вам, пусть небольшой, пусть слегка сумбурный и во многом непонятный, но подарок. Я очень рада, что смогла вернуться к “ВИП-у”. И честно говоря, по большей части это только ваша заслуга. Потому что даже разгневанные отзывы вроде “Где же прода?”, ” Автора обнаглел” и т.д и т.п, радуют меня как писателя. Желаю Вам в этом Новом Году получить как можно больше позитивных, настоящих и искренних эмоций. Обрести настоящую любовь, настоящих друзей. И вообще, побольше использовать слово “настоящий”. Ведь так важно не смотря на боль, страхи и отчаянье оставаться собой.

С любовью и обожанием,

Громова.

У нее одной был этот странный, наглый, шокирующий взгляд из-под полуопущенных ресниц. У нее одной получалось появляться из ниоткуда и исчезать в ночную, сказочную тень. У нее одной была походка мягколапой кошки, что в одно и то же мгновение может и шипеть, и греться у твоих колен. Тишина нагнетает обстановку, но я игнорирую этот факт. Я даже не замечаю пугливо-насмешливый взгляд нашего ментора. Хеймитч боится не за себя, а за нее. Эта девушка всегда была ему дороже. Злоба? Обида? Разочарование? Безразличие. Мне безразлична Девушка из Огня.

Она смотрит на меня не то с испугом и раздражением, не то с издевательским вызовом, что тлел огоньками в ее глазах.

Я пытаюсь понять, что со мной не так. Почему в этот момент я ощущаю себя исчезнувшим, пропавшим без вести человеком, который желал только одного – пустынного забвения, которое ему неподвластно. Но я уже знаю – лучше тысячи уколов и капельниц, новые пытки Капитолия, нежели этот тяжелый взгляд.

Ну, здравствуй, Китнисс Эвердин.

– Привет, Китнисс, – мгновенно обрываю переродка я.

Она переминается с ноги на ногу, опуская взгляд. Серые глаза больше не смогли видеть творение Капитолия. Я – искусство Панема. Как жаль, Китнисс, что ты об этом так мало знаешь.

– Привет.

Это звучит слишком неестественно и натянуто. Голос. Этот голос преследовал меня в кошмарах, только вместо слабых приветствий, он разрывал меня словами ненависти. Китнисс из моих снов желала мне смерти. Мечтала о ней. Грезила.

– Как ты? – ретируется девушка.

– Отлично. Вернулся из Капитолия десять минут назад.

Напоминает разговор двух друзей. Только это – Китнисс, а это – я. Человек, пытавшийся убить ее. Не единожды.

Она изменилась. Серая, почти неживая Китнисс была похожа на изнемогавшую тень. В движениях появилась непринужденная скованность. Резкие, краткие шаги, пугливый, настороженный взгляд, черные, как смоль, круги под глазами. Она сделалась хрупкой. Но не настолько, чтобы я сомневался в том, что это символ революции. Китнисс не стала больным человеком, она по-прежнему не нуждалась ни в чьей заботе, оставалась своенравной кошкой, что гуляет сама по себе. Единственное, чего она лишилась – жизненных, прежде струящихся в ней ключом, сил.

– И уже успел побывать в душе?

Сперва, вопрос застает меня врасплох. Ее детская непосредственность. Ее колющий голос, и чуткий, сосредоточенный, охотничий взгляд. Переродок откликается прежде, чем я успеваю возразить ему:

– Меня не выпустили за пределы города без фирменной прически. Новый стилист – отстой.

Тварь пытается быть с ней милой. Он овладевает моим сознанием за доли секунд, но так же быстро растворяется в потоке моих собственных мыслей. Разве возможно отследить его среди себя самого?

Но неожиданно внутри все теплеет. Становится ярким, живым и ясным. Я понимаю, что радость зарождается внутри меня не по приказу инородного сожителя. Это ее улыбка. Мимолетная, тающая, замершая на ее губах по ошибке, но это она – моя Китнисс. Не та, что тысячи раз убивала меня, а та, что раз за разом спасала меня у самого обрыва.

В комнате тихо. Но эта тишина не давит на уши, а приносит удовольствие. На мгновение я возвращаюсь домой. Ведь здесь меня все еще ждут.

– Китнисс, идем на кухню, – наконец вмешивается ментор.

Девушка откликается мгновенно. Ментор пропускает ее вперед и на секунду вновь поворачивается ко мне. Он улыбается и слабо кивает головой. Пусть желтые глаза и кривая ухмылка отпугивают прохожих, мне она подарила отцовскую благодарность.

Ты ему безразличен. Она всегда была дороже пьянице, чем ты.

Ты прав. Дороже. Но у Хеймитча не было детей. Он одинок и, возможно, он встретит свою старость у могил людей, которые были ему дороги. Китнисс и я – все, что осталось у него от жизни нормального человека. Мы его семья.

К ушам прорывается монотонный шум – шипение переродка.

Она убьет и его, как только поймет, что он ей ни к чему.

Руки впиваются в шершавые обои. Стараюсь дышать как можно ровнее. Это даже не приступ – слабое покалывание в сердце и всего. Всего лишь слова, брошенные монстром. Я считаю до десяти. Привычка, которая не раз спасала меня от твари. Мне нужно думать о чем-то одном. Сконцентрировать все свое внимание на определенном предмете. Глаза, не замечая глянцевых блик, выискивают точку опоры. Завядшие цветы у окна, пылящиеся картины, бутылки или моя сумка брошенная у входа…

Но я ошибся. Я не нуждаюсь в этом.

Серые, грозовые, отливающие сталью глаза… Может, я преувеличивал? Может, это девушка лишь одна из тысяч? Может, и глаза ее дотлевшее пламя?

Неожиданно я чувствую острую, мимолетную боль в ладони. Она отрезвляет, но когда я, наконец, открываю глаза, а дыхание приходит в норму, мир сужается до размеров этой безделушки. Круглый, золотой ободок; мрачные тени, мелькающие на крыльях птицы; блеклый, иссякающих блеск броши. Капля крови причудливо замирает на ее игле, а затем стекает к основанию – там, где обод слит с тельцем сойки-пересмешницы. Кажется, даже птица почернела и сделалась тенью.

Переродок отступает. Он не в силах бороться. Не сейчас. Тяжелый вдох. Слабый выдох.

Китнисс, кем бы ты ни была на этот раз. Кого бы ни играла в прошлом, и чью бы сторону ни приняла в будущем. Как бы тяжело мне ни было … Я постараюсь понять тебя, Девушка из Огня.

Чтобы она снова сожгла тебя.

***

Наше время

Шум. Громкие возгласы. Крики. Скрежет метала. Лязг выстрелов. Воображение рисует черные улицы, залитые кровью. Вокруг слишком темно, чтобы разглядеть чьи-либо лица. Только крики – по ним я узнаю знакомые голоса. Сначала, они только зовут на помощь, но я трупом лежу, где-то поодаль, а значит, люди лишены моей помощи. Из горла вырывается животный, громкий рык. Освободить скованное тело, выбраться наружу, помочь мученикам! Но голоса приближаются, а я по-прежнему обездвижен.

– Пит! Господи, Пит! Они близко… Помоги мне!

Ее голос. Он разрывает на части. Почему я не могу ответить?! Почему я обездвижен?!

– Пит!!!

Ее голос. Он ближе. Но эта безнадега, истерический вопль. Бездна, в которую он затягивает. Ненависть и страх, которую он приносит. Я готов кричать вместе с ней. Она на краю пропасти, из которой каждый раз вытаскивала меня самого.

– Пит, отзовись! Прошу…

Последние слова надрываются, и как струна, лопаются на тысячи мелких осколков. Последний вздох. Ее слабый стон, будто извинение и высвобождение, сорвавшееся с губ. Серые глаза закатываются, я вижу, как ее ноги подкашиваются, и она летит в эту бездну. Смех и плач – сливается в одно нечеловеческое рыдание. Все кончилось. И для меня. И для нее. И есть в этом что-то ироническое, контрастное и лишенное смысла. Мы тысячи раз убегали от смерти, чтобы, не дотянувшись друг до друга сантиметр, пасть, как герои проигранной революции.

Мы могли быть семьей. Я уже представляю, как ты неумело обнимаешь нашего сына. Как странно и опасливо оглядываешься по сторонам, пеленая его в одеяло. Ты боишься. Я боюсь. Мы заложники счастливой ситуации. Все, о чем я мог только мечтать – это ты. И моя мечта сбылась. Мы рядом. Вот – в паре метрах друг от друга. Среди окровавленных трупов, что, возможно, точно так же тянутся навстречу. Вспышка – выстрел.

Я широко раскрываю глаза. Резко выбрасываю руку вперед, хватаясь за чье-то предплечье. Воздуха мало, чертовски мало, словно никогда прежде я и не дышал этим искусственным кислородом, с привкусом медицинского спирта. Мне больно, но уже не так, как прежде. Я могу шевелить конечностям, хотя по-прежнему ослеплен вспышкой света. Или все-таки выстрела?

Жив. Могу дышать. Двигаться. Значит и она жива. Китнисс. Говорить больно и практически невозможно, но я пытаюсь.

– Китнисс… Китнисс…

– Он очнулся, полковник. Жду дальнейших указаний, – раздается голос незнакомки.

Не ее. Не она.

– Китнисс… – наконец, это не только хриплый стон, но еще и мой твердый указ.

Скажи, что она жива! Большего мне и не надо! Скажи же! Скажи!

Глаза привыкают к боли и свету. Я плохо соображаю, но по-прежнему крепко цепляюсь за армейскую куртку незнакомки. У нее огромные зеленые глаза, вздернутый нос и прямые, собранные на затылке, черные волосы. Холодность ее поведения не отпугивают меня – главное, не сожаление в кошачьих глазах. Не хочу даже думать о том, что с Китнисс что-то случилось. И всему виной – я. Моя слепая уверенность в том, что она откажется и не посмеет принять участие в Играх. Вновь.

– Китнисс, – уже четко говорю я.

– Солдат Эвердин пропала без вести, – без тени сожаления отвечает она, – Полковник Хоторн доложит вам обстановку через несколько минут. Отдыхайте.

– Где он?

– Он уже спешит сюда.

Я разжимаю пальцы и отпускаю солдата. Она встает у дверей, в ее руках шипит рация, но эта собранность вводит меня в ступор. Китнисс пропала без вести. Как произошло, что вместо меня в лапах Койн очутилась Сойка? Как это допустил Гейл? Почему я в палате? Неужели Тринадцатый и мы снова в заложниках? Но тогда Гейл – предатель?

Эти вопросы выжигают во мне боль и страх. Как я мог допустить это? Как мог поверить в то, что Китнисс лишилась своего самопожертвования? Сердце надрывно бьется в груди, ударяясь о ребра. Разбиваясь. Мучаясь. Мысль о том, что Китнисс может быть мертвой – невыносима. В руках таится дрожь – напоминание о недавнишнем кошмаре. Он был слишком реальным – я и Китнисс… Мы были мертвы. Я чувствовал это. Она звала меня, но я не помог ей. Не смог, потому что был слишком слаб. Ненависть. Грубость. Злоба.

Механический звук разрывает тишину комнаты. В проеме показывается мой соперник – Гейл Хоторн. Но я едва могу узнать его – строгое, сереющее лицо, шрамы покрывающие шею и руки парня, армейская одежда миротворцев. Мысль о том, что Гейл стал предателем, не кажется мне такой абсурдной. Девушка коротко кивает ему и скрывается за дверью.

– Добрый вечер, Мелларк.

Я молчу. Пытаюсь понять, в чем подвох. Возможно, он настолько ненавидел меня, что позволил этому случиться?

– Где она? – грубо выплевываю я.

– Джэйден уже говорила тебе, Мелларк. Пропала без вести, как и остальные участники Игр, – отзывается Гейл.

Он не хамит мне. Констатирует факт – не более того.

– Ты… как ты… Ты спас мою шкуру?

Хоторн коротко кивает. Он больше похож на ребенка, которого отчитывают за непослушание, но кажется, ему все равно. Гейл далеко от меня. И ему все равно, что я о нем подумаю. Ему плевать, что о нем скажут другие. Он выполнил свой долг. И меня на мгновение парализует.

– Это она, верно? Ты поклялся ей, что вытащишь меня? – мой голос совершенно упал.

– Я поклялся, что вытащу вас обоих. Но мы не знали… Ты все испортил, когда вызвался добровольцем. Вы должны были покинуть сцену по моему приказу. Группа «Огненного Морника» должна была зачистить периметр до площади, но мы не могли продвинуться дальше Третьей Проходной. Мы были слишком близки к провалу, но в какой-то момент миротворцы просто отступили.

– Вы решили, что они сдаются?

– Конечно, нет. Мы предполагали, что их отправили на подкрепление кольцеванию вокруг площади, – сипло отвечает Гейл, – По плану мы должны были добраться до вас к началу Жатвы. В результате – расчистили проход для техники до самой сцены, только…

Его голос обрывается. Гейл упорно прячет взгляд, разглядывая пол под ногами. Внутри меня закипает злость. Как он мог? Он позволил ей остаться один на один с миротворцами?

Но чем ты лучше?

И я ненавижу переродка за это – он прав.

– Только Китнисс оказалась умнее вас. Умнее меня. Умнее всех нас.

– Мы не будем ни о чем сожалеть, Мелларк, – грубо отрезает охотник, – Мы либо работаем в команде, либо ты остаешься здесь, на лечении. Разведданные подтвердили – все участники Игр были отправлены на Арену.

– Где она может находиться? – натягивая куртку миротворца, спрашиваю я, – Бити был главным ее проектором. Его вы еще не допросили?

Гейл ухмыляется.

– Смеешься? Он был первым, кто оказался в моем кабинете. Но его допускали лишь к работе с ловушками, к самой арене он не имел никакого отношения. У Технолога нет предположений на этот счет.

Сердце леденеет от мысли, что Китнисс среды остальных трибутов сражается где-то на арене. Среди чужих ей людей. Среди страхов, от которых она старалась убежать. Одна. Я должен был быть на ее месте. Должен был занять место Хейвен. Я вспоминаю о них двоих, и сердце предательски ухает камнем вниз. Костяшки пальцев белеют от боли. Кости хрустят от непреодолимой ненависти к самому себе. Да только это не вернет Китнисс. И не спасет Хейвен от расплаты Койн. Это два дорогих мне человека и я не позволю кому-либо забрать хоть кого-то из них.

Серые, умные, лучистые глаза Китнисс, в которых всегда была стальная уверенность. Они заставляли выбираться из темного омута приступов, сотканного моими собственными страхами. Она верила в меня, знала, что смогу преодолеть свое второе, капитолийское я. Почему же я не верю в нее? Называю слабой и беззащитной? Почему моя Девушка из Огня не сможет вытащить всех трибутов со злосчастной арены?

– Она сможет, ясно? – грубо говорю я, – Никто из нас не смог бы. А она – сможет.

Гейл, наконец, поднимает свой взгляд. Он не спал, кажется, даже не ел. Напарник Китнисс выглядит убитым горем, лишенным последней надежды. Но он светлеет после моих слов, словно пробудившись от долгого сна.

– Добро пожаловать в «Сойкино Гнездо», Пит Мелларк.

Он протягивает мне свою руку. Сперва я решил, для рукопожатия. Но после, в обожженных, израненных руках охотника я замечаю блик знакомой броши. Что-то изменилось с нашей последней встречи. Она приобрела нездоровый, светящийся блеск. Крылья покрылись черных оперением, словно обуглившись, а в клюве она держала уже не стрелу, а ленту – символ мира. Китнисс желала мира, а не войны. Лапки птицы алого, горящего цвета, как и кончики ее оперения. Языки пламени оставили на ее хрупком теле розовые полосы ожогов.

С ней что-то не так. Она изменилась. Проследив за моим удивленным взглядом, Гейл изрекает:

– У людей должен быть символ, но не тот, что им подарил Капитолий, а тот, что оставила им Кискис. – Он улыбается, какой-то пустой, задумчивой улыбкой. – Сойка, восставшая из пепла.

Я чувствую, как к вискам пробивается сбивчивый пульс. Она восстала из пепла, потеряв всех своих родных и близких. Она умерла, пусть и не в буквальном смысле.

Но она возродилась. Ради меня. Ради нашего общего будущего. Ради будущего всего Панема.

========== Глава 33: Павшая ==========

Хеймитч расхаживает из стороны в сторону. Он зол, как никогда и это видно невооруженным взглядом. Я и сам не могу сдерживать эмоций, пока Сальная Сэй обмакивает мои раны пекущей жидкостью. В глазах женщины немой упрек, она продолжает бормотать себе под нос что-то нечленораздельное. Едва переродок уступил место моему сознанию к физической боли примешивается душевная. Изъедаю себя изнутри. Я позволил этому случиться. Я – человек клявшийся защищать ее до конца – едва не убил Китнисс. С ужасом вспоминаю ее серые глаза, концентрируюсь на каждой мелочи: вспыхивающих картинках пекарни, холодном полу, стеклах разбросанных повсюду. Надеюсь, боль отступит, но это ложь. Самообман, который раз за разом уничтожает меня. Никто кроме меня не мог, не может и не причинит Китнисс больше боли.

– Я обработала раны, – безразлично говорит она, откладывая марлевую ткань. – Прости, Пит. Мне нужно проверить, как она.

Я сжимаю ее сухую, истрескавшуюся ладонь и странным образом ко мне возвращается спокойствие. На долю секунды. На мгновение, которое обрывается, как только она уходит, одаривая меня улыбкой сострадания.

И я остаюсь один на один с Хеймитчем. Надеюсь, он выкинет что-то уничтожающе, надеюсь, что лишит меня права видеться с ней. Китнисс слишком многое пережила, чтобы теперь я уничтожил её. В буквальном смысле. Тишина горным пластом давит на уши, но я не смею нарушить молчания. В конце концов, мне нужно услышать это. Просто избавится от ощущения сострадания со стороны ментора.

Изгнание переродка, как затянувшаяся болезнь: либо неизлечима, либо пройдет сама собой. Но если вспомнить, что я человек – всего лишь человек – лишенный привилегии выбора, можно подумать, что Капитолий сделал мне одолжение: оставил подыхать в четырех стенах, вместо того, чтобы я имел доступ к Китнисс Эвердин. Сострадание ли я испытывал, когда мчался сюда? Дружескую эмпатию? Эгоизм?

– Это жутко, парень, – наконец, раздается голос ментора. – Не то, что ты попытался убить Китнисс, а то, что я позволил тебе это сделать…

– Хеймитч, ты здесь не причем, – резко обрываю я.

– Тогда и смерть Прим не пятнает рук Гейла. Да, мы можем быть толерантными, скрывать это, но факт остается фактом.

– Я не знаю, почему опять сорвался…

– Аврелий говорил мне об этом, но я почему-то не послушал. Мне казалось, что ты сильнее этой твари.

Я молчу. Смотрю себе под ноги и думаю о том, как все-таки ужасно вернутся домой.

– Мне жаль, что ты ошибся.

Хеймитч вздыхает и накидывает пальто. Он собирается уходить. Наверняка для того, чтобы проведать Китнисс.

– Собирайся, парень.

Сердце выбивает настойчивый, несущийся ритм. Неужели он все еще думает о том, чтобы отправить меня обратно в Капитолий?

– Ты уверен?

И тогда ментор по-доброму оборачивается ко мне, приоткрыв дверь и впуская в комнату прохладный воздух. Что-то в этом такое отцовское, не похожее на Хеймитча, но он произносит:

– Если кто-нибудь, когда-нибудь скажет мне, что Сойка сможет взлететь без тебя, я изобью уроду морду в кровь, – сипит он. – Послушай меня, парень. Может раньше, пташка и не смыслила в любви, но теперь о ней забыл ты.

Он выходит, оставляя после себя лишь натянутую тишину и запах пахучих трав Сальной Сей. Внутри бьется сердце. Я вдруг осознаю, что я по-настоящему жив. Что это все реально, что я человек, и что это моя жизнь. Ничья больше. И если это так, то мой выбор – оставаться среди своих кошмаров или ринуться вперед на свой страх и риск – только за мной.

И я готов поддаться соблазну. Решить все. Измениться сейчас, чтобы изменить будущее. Простит меня Китнисс или нет, я хотя бы попытаюсь. Она смыслит в любви? Возможно, Хеймитч прав и я забыл об этом чувстве, но все изменится. Рано или поздно.

Меня зовут Пит Мелларк. Мне девятнадцать. Моя родина – Дистрикт-12. И теперь у меня есть выбор.

***

Если у тебя нет выбора, и ты лишен сил – ты проиграл. Если ты хотя бы на минуту задумываешься о том, что победа выскальзывает из рук – ты сломлен. Если ты падаешь, надеясь на скорое приземление – ты убит. Я должен был умереть, но почему-то еще жив. Должен был проиграть, но партия все еще продолжается. Сменились короли, сменились масти, возможно, мы поменялись местами, но внутри остается чувство уверенности: я жив благодаря кому-то.

Я так давно не орудовал ножом, что буквально с первого раза Гейл опрокидывает меня на лопатки. Будь это реальная схватка, он бы вспорол мне живот. В глазах недруга слабый огонек азарта. Могу поспорить, он думает над тем, как на это отреагировала Китнисс: усмехнулась, расхохоталась, едко подшутила. На самом деле, он дико ошибается. Ладонь выхватывает нож, и, рассекая воздух, со свистом задевает его плечо. Ни вздоха, ни вскрика. Гейл спокоен. Мышцы пресса напрягаются, когда его кулак врезается в область печени. Ощущаю привкус забытой боли, но по-прежнему не сдаюсь. Я ведь все еще жив, а Китнисс по-прежнему в плену Койн.

За последние три дня ничего не изменилось. Бити по-прежнему безоружен, а все научное подразделение «Морника» безрезультатно стоит на ушах. Все это до дури глупо, и я мечтаю лишь о том, чтобы отправится вместе с остальными вооруженными солдатами на поверхность. Но приказ генерала – есть приказ генерала. Из «Логова Сойки» меня не выпускают, я нахожусь под наблюдением врачей и заботливой няньки Гейла. Иногда его сменяет Хейс, но, честное слово, его болтовня хуже укорительного взгляда напарника Китнисс.

Но я отвлекся от тренировки, за что тут же получаю удар под дых. Гейл зря времени не терял. В отличие от меня.

Когда вспышки белесых пятен (на этот раз боли, а не пробуждения переродка) проходят, а в легкие снова поступает кислород, я слышу насмешливый голос своего противника:

– Ты вооружен, но, тем не менее, слаб и абсолютно бесполезен в схватке. Забудь о том, чтобы выбраться на поверхность.

Я пропускаю его слова мимо ушей, привстаю на колени и перевожу дух. Меня ничуть не задевает такое положение вещей: в отличие от Гейла я стараюсь напрячь свое тело до предела. Хоторн выводит меня на эмоции, старается поддеть и уничтожить, а не натренировать. Все о чем могу мечтать я: жизнь Китнисс. Приоритеты уже давно заняли свои позиции.

– Еще десять минут, – хрипло говорю я. – Мне нужно еще десять минут.

– Здесь все по расписанию, так же, как в Тринадцатом. Я не советую тебе опаздывать на ужин. Ты провел в тренировочном зале шесть часов, Мелларк.

Он разворачивается на пятках и размерено ступает к двери

– Что на поверхности?

Спина Гейла замирает. Он напрягается, но тем не менее бросает через плечо:

– Мы оттеснили их к границам второго. Но от этого мало толку. Те, кто попадают в плен, не имеют никакого отношения к арене. Это пушечное мясо, которое Койн оставила для отвлечения нашего внимания.

– Почему планолеты не выследили трибутов после Жатвы?

Гейл надменно прыскает, все еще стоя ко мне спиной.

– По-твоему ты самый умный, Мелларк? Твоя болтовня утомляет. Ужин уже начался, так что поспеши.

Он не отвечает на мой вопрос, железный занавес дверей захлопывается за ним. Я остаюсь в одиночестве. И теперь, мне придется следовать совету Аврелия: расставлять факты по местам, вне зависимости от того, как бы больно это не было.

Меня зовут Пит Мелларк. Мне девятнадцать лет. Моя родина – Дистрикт-12. Я участвовал в Голодных Играх. Однажды мне даже удалось выиграть. Во второй раз мне повезло меньше, и я стал марионеткой, искусственно выращенным переродком Капитолия. Пережив это, стоя на пороге счастья, я едва не сорвался в бездну страхов, отвращения, воспоминаний.

И теперь я лишен всего. Девушки, которую люблю больше жизни. Жизни, что теперь адским клеймом жгла душу. Счастья, что теперь недостижимо. Ненависть. Наверное, это я испытываю к себе, миру, окружающим людям.

За эти три дня произошло слишком много и слишком мало одновременно. Выписали из госпиталя, поселили в темной комнате в серо-голубых тонах. Мне вручили оружие. Выдали график тренировок, навязали няньку, объяснили мою значимость в игре правительства. Я многого стою – по крайней мере, об этом твердят Элмер и генерал Пэйлор. Ежедневно меня тестирует здешний психиатр, убеждаясь в моей адекватности. Или не совсем.

И, пока, я плохо осознал причину провала плана по освобождению повстанцев. Собранность. Сдержанность. Контроль.

Вот и все. Не так уж страшно, если подумать. Если только не вслушиваться в эти слова. Смахивая со лба пот, я бреду вон из тренировочного зала. На глаза попадаются удивленные, восхищенные и однообразные лица солдат, гражданских, людей, глаза которых окаймлены очками. Последних я ненавижу больше всего. Прошло три дня, а никакой нужной информации они так и не добыли. И это убивало. По всему Панему разбросаны тысячи подразделений «Огненного Морника», но никто не мог даже предположить, где расположилась арена новых Голодных Игр.

Я вваливаюсь в свою комнату, сбрасываю вымокшую за день одежду, прохожу в душ. Здесь тесно, убрано и просто. Вместо кнопок и светящихся панелей, обычные краны из которых почасово бежит горячая или холодная вода. Регулирую струи, принимаю душ, собираюсь на ужин. Распорядок дня постоянно гудит и вспыхивает в моей голове. Так нужно, чтобы привести эмоции в порядок. Чем их меньше, тем продуктивней моя помощь. Тем дольше проживет Китнисс. Тем быстрее я найду ее. Тем больше шанс, что она по-прежнему жива…

Конечно, жива. Как иначе, если дело касается Сойки?

Сменив спортивную одежду на ту, что мне выдал Гейл, я выхожу из комнаты прочь. У самых дверей я сталкиваюсь с растерянным Элмером, что переминаясь с ноги на ногу, ждет меня под дверью. Ясно, он сменил Гейла.

– Ты не думай, я полностью доверяю тебе, – по пути в столовую говорит он. – Это правила…

– Не сомневаюсь, – успокаивающе говорю я. – Есть вести о трибутах?

Парень размерено качает головой.

– Ясно.

И наш разговор обрывается.. Кухня открывается позже обычного, и мы подходим как раз во время. Не могу сказать, что после изобилия Капитолия желудок не требовал больше пищи, но есть не хотелось, а приходилось, поэтому я не жалуюсь. Мы усаживаемся под тентом, скрывающим нас от ослепительно яркого света неоновых ламп, что заменяли в Логове солнце.

– Что на поверхности?

– Все так же. Ни сном, ни духом об арене.

– Бити? – с надеждой спрашиваю я.

– Он пытается отыскать хоть какой-нибудь сигнал, но тщетно. Мы рассчитывали на то, что арена может затрачивать много энергии, но показатели прежние во всем Панеме.

Элмер не нравился мне с самого начала, хотя не могу сказать, что на это были особые причины. После его слов становится еще хуже. Внутри зарождается ноющая, пульсирующая боль, что отравляет каждый мой напрягшийся нерв. И если раньше я мог сосредоточится, то теперь не остается ничего кроме того, как поддаться отчаянью.

У нее получится. Конечно, получится. Но только успею ли я? И есть хоть что-то в этом мире, что зависит теперь от меня?

– Мы рассчитываем на то, что рано или поздно они проколются в мелочи…

– Рассчитывать на это бессмысленно. Это было ясно с самого начала.

– Не думаю, – звенит чей-то голос рядом со мной.

Напротив меня усаживается пепельноволосая девушка. На ней болтается военная куртка, а руки истерзаны шрамами и порезами. Вместо оскала или грубой ухмылки она улыбается и протягивает мне свою шероховатую ладонь.

– Меня зовут Иллайн. Возможно, Гейл говорил тебе об этом.

Я тупо уставляюсь на нее, не особо понимая, с какой это стати Хоторну распространяться о ней.

– Что ты все заладила? Девушка, девушка… – встревает Хейс. – Ты не во время.

– Девушка? – едва не давлюсь я.

Девушка передергивает плечами.

– Не столь важно, раз он умолчал об этом. Я рада познакомится с тобой, Пит. Мне жаль, что на этот раз спасли тебя, а не Китнисс.

Ее слова попадают в цель. Она первая, кто посочувствовал мне. Первая, кто захотел, чтобы на моем месте оказалась Китнисс. Я забываю о том, что Иллайн девушка Гейла. Теперь я не могу даже представить, что еще секунду назад это имело для меня какое-то значение.

– Это закономерно, – продолжает она. – И если ты в обиде на Гейла, то могу тебя уверить, что Китнисс полностью поддерживала его в этом выборе. Она хотела, чтобы ты был жив, Пит.

– Не такой ценой, – хрипло произношу я.

– Иллайн, не время, – перебивает ее Хейс.

– Ты должен понимать, что даже если она не сможет выбраться, ты должен будешь завершить начатое.

– Я не Сойка. И уж точно никогда не займу ее места…

Неожиданно раздается слабый писк, и девушка с ужасом уставляется на свои наручные часы. Секунду и выражение ее лица приобретает белый, несравнимый ни с чем, оттенок. Серо-зеленые глаза впиваются в меня взглядом, прожигая до самых костей. В ушах стучит пульс, монотонным стуком он пронзает тело. Я все понимаю. Глаза выдают ее с потрохами. Она привстает со скамьи, но я резко выбрасываю руку вперед.

– Ты не можешь… Запрещено…

– Ты не посмеешь меня остановить.

И в этот момент Иллайн расслабляется, высвобождает свою руку и тихо просит следовать за ней. Она быстро перебирает ногами, так, что, кажется, будто она бежит. Шаги Хейса растворяются в сером коридоре, пропахшем медикаментами и сыростью. События – один за другим – вырываются в сознание яркими, мелькающими картинками. Переродок внутри зашевелился пронзающим чувством страха и безвозвратного горя.

Она ранена. Не мертва. Китнисс жива. Жива. Конечно, жива.

Я повторяю молитву раз за разом. Вздыхаю, пропускаю в легкие воздух. Повторяю молитву. Следую за Иллайн. В костяшках пальцах пылает боль, но она не смеет отвлечь меня. Пепельный хвост девушки взметается вверх, снова раскачивается из стороны в сторону, замирает у ее плеча и повторяет свой полет. Еще один поворот, темный коридор, освещаемый одинокой, вспыхивающей лампой, повторно раздавшийся писк.

С каждым новым шагом сердце замирает все больше. И я снова повторяю молитву, надеясь, что она спасет меня.

Чья-то холодная ладонь приостанавливает меня.

– Ты точно уверен? – слабо спрашивает Хейс.

Я только проношусь вперед, нагоняя Иллайн. Мы останавливаемся перед дверьми, пока девушка выуживает пропуск. Но этого и не требуется, металлические пласты разъезжаются в стороны и на меня налетает Гейл.

– Подполковник Хоторн!

– Я не в состоянии на это смотреть, – отталкивая меня в сторону, бросает Гейл и скрывается в темной пелене коридора.

Тогда глаза натыкаются на полупрозрачный экран. Я сдерживаю крик, просто шагаю внутрь помещения. Пэйлор отдает приказ вывести меня, но я уже увидел. До того, как руки смыкаются у меня на плечах, я встречаюсь взглядом с мертвенно-бледным лицом Китнисс. С безумным, разъяренным взглядом, лишенным жизни, ума, адекватности. Кровь на ее лице, кое-где брызгами или коркой, остается на лице, смешиваясь с грязью и потом. На ней нет защитного костюма, от плотного пальто, что в последний раз было на ней в день Жатвы, ни осталось и следа. Тонкая, ситцевая рубашка бирюзового цвета истерзана и измочена кровью. Китнисс оглядывается, сидя на корточках, а потом вдруг вскрикивает и приникает к земле.

В этот момент мир становится с ног на голову. Я слышу этот крик. Вижу ее глаза, ощущаю ее боль, но ничего не могу с этим поделать. И тогда я замечаю в ее руках бездыханное, белое, девичье тело. Из меня выбили последние остатки воздуха. Слабое пощипывание, крик Пэйлор. Мне ввели сыворотку, я успокаиваюсь, сдавливая чью-то руку.

Китнисс сжимала ее руку. Ее бездыханную руку, в которой должна была биться кровь. Золотые глаза, обращенные к небу; курчавые, длинные завитки волос: безмятежная улыбка освобождения.

Свет и комната поплыли перед глазами. Все кончилось так же быстро и стремительно, как и началось. Выключили свет, забыв отключить звук. Ее всхлип, слабый, неживой, истерический всхлип:

– Хейвен…

========== Глава 34 : Вспышка ==========

Монотонный звук шипящего экрана меркнет. Запись прокручивают заново. Кажется, они пытаются найти зацепку в одних и тех же кадрах, выискивают новые звуки, сходят с ума от нагнетающейся обстановки вокруг нас. Кадры. Кадры. Все дело в них? Тогда я снова поднимаю глаза на экран, стараясь найти долгожданный ответ. И я готов выйти из себя – перед глазами встает лицо серой, безразличной к людям мыши, пытающейся вырваться из стальной хватки «Морника». Койн. Она смотрит на экран долгим, пронизывающим взглядом, пока играет капитолийский гимн. Надменность не сходит с ее лица. Кажется, этим взглядом она карает всех нас за непослушание, как маленьких детей. От этой мысли становится дурно.

Но она во время раскрывает рот, чтобы моя ненависть к бывшему президенту Панема стала безграничной.

– Признаться честно, я не могла и представить, что моя работа приведет к такому результату, – она делает внушительную паузу, съедая зрителей своим взглядом. – Война, объявленная новому правительству, приведет к полному уничтожению всех ослушавшихся дистриктов. Раса людей будет на грани полного вымирания, но выжившие станут честными гражданами своего дистрикта. Среди них не будут процветать алчность и халатность, безволие и слабохарактерность. Отныне каждый приближенный к рядам «Морника» становится врагом народа.

Еще одна пауза. В комнате, кроме звука телевизора, не слышно ни единого шороха. Даже в сотый раз, прокручивая эту запись, все собравшиеся испытывают страх перед лицом Койн. Страх, который холодит души, заставляет сомневаться в правильности собственных действий. Я чувствую, как ногти впиваются в поверхность стола. Перед глазами плывут белесые круги, но я по-прежнему слышу этот голос:

– Задумайтесь о том, что будет с вашими семьями, если вы примкнете к ним. Вымирающие крысы, бегущие с корабля, потянут вас за собой. И первыми, кто окажется по ту сторону баррикад: трибуты. Капитолийцы, предавшие нас, и та, что разожгла новый огонь восстаний.

Чья-то рука сжимает мое плечо. Гейл. Он предостерегающе кивает головой, лишний приступ не самое лучшее, что я могу ему предложить. Я стараюсь практически не дышать. Ролик окончен. Научная группа так и не вычислила местонахождения арены. Бити выглядит уставшим и сконфуженным. Он единственный, кажется, действительно хочет помочь мне. Хотя теперь я и в этом сомневаюсь. Осталось ли в моей голове хоть одна правдивая мысль, которая принадлежит мне одному? Все случившееся кажется мне таким нереальным, вымышленным, выгоревшим в подсознании, что отличить реальность от навязанной переродком идеи, практически невозможно.

Я просто помню ее лицо. Помню ее крик. И все еще знаю, что должен спасти ее.

– Безрезультатно, – чей-то осипший голос.

Пэйлор присаживается рядом с Элмером и его отцом. Обрывки фраз их разговора не приносят никакой полезной информации – прочесывают дистрикты, следят за показателями электроэнергии, ежедневно проверяют камеры видеонаблюдения со старых арен. По лицу генерала можно сказать, что она просто вымотана. Как и все мы. Она уже ни в чем не уверена. Прежняя строгая улыбка сошла с ее лица, кажется, Пэйлор сдает позиции.

– Не пялься так, Мелларк, – грубо отрезает Гейл, присаживаясь рядом. – Ей и так тяжко. Держи, ты со вчерашнего дня ничего не ел.

Он протягивает мне сдобу и чашку чего-то теплого.

– Ты обещал Китнисс спасти меня, а не прикармливать.

– Заткнись и ешь.

И я ем. Наверное, потому, что нет сил спорить. Успокоительное подсыпают мне во все, что только можно. Кажется, я становлюсь морфлингистом.

– Что они говорят? – кивая в сторону научного содружества Бити, спрашиваю я. – Скажи мне всю правду, какой бы горькой она не была.

Гейл не смотрит в мою сторону. Крутит в руках телебраслет, думает о чем-то своем, не собираясь отвечать на мой вопрос. В Центре Наблюдения душно и многолюдно. Не собираясь больше тратить свое время в пустую, я хочу спросить напарника насчет тренировок, но он неожиданно грубо отрезает:

– Они окружили их. Плотным кольцом закрыли всех трибутов, пока мы старались добраться до них. Единиц удалось спасти: ты, Хеймитч, Джоанна, Бити, несколько других менторов. Я слышал ее жуткий хрип, и она до чертиков была напугана. Но знаешь, что самое удивительное? Не за себя, Пит. А за тебя.

Гейл не говорил мне об этом. Впервые в жизни назвал по имени. Он не оскалился, а будто съежился на стуле, закрывая лицо руками. Я знаю, что он был влюблен в Китнисс, знаю, что его девушка о чем-то беседовала с Пэйлор совсем недалеко от нас. И все же, я не переставал чувствовать его боль. Он будто в сотый раз доказывает мне, что во всем случившемся только моя вина. Как будто бы я сам не знал этого.

Мне не о чем больше говорить с Гейлом. Я молча встаю и бреду прочь. Монотонный шум разгоряченных мониторов, сливается со стуком клавиш и тихим жужжанием помощников Бити. В который раз включается речь Койн, в который раз я вижу лицо Китнисс, залитое кровью. Внутри пусто. Наверное, так и должно быть. За последние двадцать четыре часа уровень морфлинга в моем организме поднялся вдвое.

Хейвен. Как можно было допустить, чтобы ребенок вроде нее отправился на арену. У меня сводит челюсть, когда глаза вновь натыкаются на ненавистный монитор. За несколько недель она стала мне родным, жизненно необходимым человеком. Мне хотелось заботиться о ней, как когда-то я заботился о Китнисс. Но это братская любовь, отречение, желание находиться рядом и поддерживать в трудную минуту. Не любовь к Сойке, которая заставляла меня сопротивляться обстоятельствам по сей день.

Но все пошло не так. Китнисс на арене. Хейвен – мертва.

Взгляд цепляется за монитор в последний раз. Китнисс снова оглядывается по сторонам. Этот крик повторяется, она сжимает ее тельце, воет диким, загнанным зверем. Я хотел бы прикоснуться к ней через экран монитора. Просто убедиться, что с ней все в порядке. Внутри все должно гореть огнем горечи, но этого нет. Ничего нет. Кроме комка, ставшего поперек горла. Китнисс сжимает ее, плачет, зовет по имени. Но Хейвен больше нет. Заметив меня, один из сотрудников, извинившись, выключает звук и возвращается к своей работе.

Китнисс. Моя Китнисс…

Вдруг картинка дергается, будто в записи возникают помехи. На долю секунды картинка вдруг вспыхивает желтым. Эта помеха незаметна, вызвана, наверняка, плохим сигналом, но цвет… Желтый. Он почему-то настолько глубоко засел внутри меня. Будто вспышка. Яркая вспышка, перед тем, как переродок захватывает мое тело.

Вспышка. Что-то будто вспыхивает в сознании. Возвращается прежнее, монотонное жужжание переродка. Секунда и я должен что-то вспомнить, что-то очень важное, значимое. Вспышка. Все дело во вспышке.

– Останови! – я выбрасываю руку вперед.

Позади раздается шум. Несколько мужчин в военной форме тут же ринулись ко мне, прежде, стоя наготове. Но я не сошел с ума. Нужно только проверить.

– Несколько кадров назад. Это была помеха? – не унимаюсь я.

Ученый вжимается в кресло, будто боясь того, что я изобью его до полусмерти.

– Это была помеха?!

– Мистер Мелларк, пройдемте с нами, – один из наблюдателей, преграждая Гейлу дорогу, протягивает ко мне руки. – Вы достаточно видели сегодня. Вам нужно отдохнуть.

Я знаю того, кто услышит меня. Кто хотя бы прислушается.

– Гейл, послушай меня! На видеозаписи есть помеха! Желтая вспышка, после которой видео идет нормально. Нужно проверить. Просто проверить, Гейл!

У напарника Китнисс хмурый вид. Я снова устроил потасовку. В Логове меня будут считать ненормальным, но мне плевать. Я вырываюсь из кольца рук и хватаю Гейла за воротник. Меня пытаются оттянуть, но я, наконец, ощущаю, как к телу возвращается уверенность. Я чувствую прилив эмоций. Ненависть. Страх. Отчаянье. Горечь. Они наваливаются на меня скопом воспоминаний, таких же желтых мгновенных вспышек.

– Проверить! Нужно просто проверить, Гейл!

Генерал Пэйлор становится позади него и скорбно произносит:

– Уведите его.

Мои крики остаются без ответа. Гейл не станет проверять эту запись. Меня просто посчитали ненормальным. В коридоре мне вкалывают очередную дозу. Катят на носилках до больничного отделения. Мое тело обездвижено. По щекам бегут слезы. Мигают лампы, освещая полутьму Логова. В голове снова и снова встает ее лицо. Милое, с детскими ямочками, такое похожее на лицо юной Хейвен. В одно мгновение все меняется – перед глазами кровавые руки Китнисс, на которых распростерлось тело девушки. И вспышка. Вспышка. Яркая вспышка, после которой видео шло без перебоев. Вспышка. Все дело в этой вспышке. Она должно быть что-то значила. Вспышка. Мне нужно уцепиться хоть за что-нибудь.

– Вспышка…

Свет ламп растворяется во тьме. Я засыпаю.

***

– Помни, кто ты есть, Сойка-пересмешница. Ты уже не затравленная девочка из Дистрикта-12, которую я встретил на первой Жатве. Поэтому – соответствуй, – Хеймитч слабо улыбается Китнисс.

Нам пора на сцену, а я почему-то не готов к этому. Что-то противоречило мне самому, но я продолжаю играть. Играть настолько хорошо, как не играл никогда прежде. Ее ладонь так спокойно ложится в мою, что я не отвлекаюсь на эту мелочь. Свет ослепляет нас и, кажется, Китнисс дрожит. То ли от страха, то ли от неожиданности, то ли от злобы.

– Это та самая пара! Выжившие! Настоящие! Счастливые ни смотря ни на что!

– Здравствуй, Цезарь. Не думал, что увидимся больше. По крайней мере в таких условиях.

Зал понимающе усмехается.

– Как давно мы не виделись? Будто целая вечность прошла…

– Мы старались сохранить счастье в родном Дистрикте, чтобы потом рассеять его по всему Панему, – зазубрено отвечаю я.

Я помогаю Китнисс присесть, поглаживаю тыльную сторону ее руки, но она все еще дрожит. Хочется встать и уйти. Ее детское поведение раздражает. Вся ее напускная улыбка, бегающие, лучезарные глаза – все игра, которую она ведет не первый день. Ее ложь настолько очевидна, насколько же и глупа.

Зубы сводит от столь долгой улыбки, я снова отвечаю Цезарю на несколько вопросов. Четко и просто. Хеймитч не давал мне никаких указаний на этот счет. Но неожиданно вялая рука Огненной девушки слегка сжимает мою. Я оборачиваюсь к ней, стараясь смотреть со всей лаской и заботой, на которую только способен, но едва не замираю в испуге.

Китнисс, будто вслепую искала меня все это время. Когда серые глаза в надежде уставляются на меня, я немею. От воспоминаний ли? От страха? Или все того же гнева? Китнисс едва не кричит о помощи, о том, что я нужен ей. И это… Так просто. Так логично. Так нормально? Она едва улыбается мне уголками своих губ. Будто бы спрашивая разрешения на то, чтобы вот так, открыто смотреть на своего «будущего мужа».

– Китнисс, ты пугаешь меня. С тобой все в порядке? – интересуется Цезарь, кладя на ее ледяную руку свою ладонь. – Неужели образ Огненной девушки ты решила сменить на Ледяной?

– Пора сменить пламя восстания на лед примирения, не находишь? – отворачиваясь, говорит Китнисс.

– И все же мы все привыкли к огнеопасному существу по имени Китнисс Эвердин, не правда ли?

Аудитория наполняется возгласами согласия – публика ликует. Я представления не имею о том, что удалось пережить Цезарю за время моего отсутствия в столице. Но главное - то, что он не утерял себя – своей искры, которая зажигала других. И я переживаю чувство дежавю.

– Пит, а что ты скажешь насчет утраченной Огненной Китнисс? Разве тебе не хватает ее жаркого нрава?

Меня передергивает. Разве можно было думать о ней в плане секса? Я снова смотрю на нее: перепуганную, загнанную, холодную, словно окаменелую. Нехотя, кладу руку на ее талию. Скорей для того, чтобы успокоить ее, а не толпу.

– Мне кажется, она все еще с нами. Никто не посмеет отобрать у меня Сойку-пересмешницу.

Мне было жаль Китнисс. Было жаль даже Цезаря и всех остальных присутствующих. От приторно-сладкой речи выворачивает наизнанку, но это моя роль и от нее мне не сбежать. Не знаю, что думает по этому поводу Китнисс, и нравится ли ей эта ситуация так же как и мне, но отвращение и безразличие наполняют меня с каждой минутой все больше. В какой-то момент становится страшно: не сорвусь ли я в пропасть – к переродку?

Только бы не поцелуй.

– А как поживает Дистрикт-12 после восстания?

Наконец. Мы можем сменить тему.

– Довольно неплохо, особенно после того, как в дистрикте по указу Президента была введена новая, а теперь уже лидирующая отрасль промышленности – фармацевтика. От лица всех жителей Двенадцатого мы благодарим её за такой глобальный шаг в развитии нашего дистрикта, – воодушевленно отвечаю я.

– А что ты скажешь по поводу этого, Китнисс? Теперь, когда война завершена, тебе придется найти себе новый род занятий, отличный от спасения всего Панема?

– Я всегда была отличной охотницей, а теперь, когда ограждения не являются большой помехой, я вновь смогу заняться любимым делом, – улыбаясь широкой, отвратной улыбкой, говорит Китнисс.

– Миссис Эвердин не настаивает на том, чтобы дочь пошла по ее стопам? – не унимается телеведущий.

Кажется, на этот раз Фликерман затронул слишком щепетильную тему разговора.

– Я думаю, мама поддержит любое мое решение, – ее голос, в подтверждение моих догадок, дрогнул.

Моя рука по-прежнему на ее талии. Свет ослепляет. По залу носятся вихри перешептываний. Рубашка, застегнутая на все пуговицы, до невозможности давит. Все это раздражает и выводит меня из себя. Нужно начать считать. И я начинаю, стараясь не обращать на окружающих никакого внимания.

Я вдыхаю слишком глубоко. В зале царит жара, смешанная с тысячью разных отвратных запахов. Одеколоны, туалетная вода, тошнотворные женские духи. Неужели Койн не запретила это? Не считается ли употребление подобной продукциии расточительством? Дышать невообразимо трудно.

Слабый вдох. И еще одна волна тошноты. Запах усиливается. Голова ходит ходуном, но я продолжаю улыбаться.

Выдох приходит запоздало. Но когда я вдыхаю в следующий раз, в нос забивается сладкий, свежий запах Луговины. Перед глазами встают леса, в которых я был лишь однажды. Зеленые листья в закатной бирюзе. Доверчивые серые глаза, глядящие с насмешкой. Свежесть. Свобода духа. Бесконечно теплое счастье, разливающееся по коже.

Я вдыхаю снова. Жадно, будто ребенок. И снова окунаюсь в сказочный мир Двенадцатого. Смог бы я когда-либо еще насладится им? Луговина – спокойствие. Луговина – место моего минутного, но безбрежного счастья. Но все меняется, когда я понимаю от кого исходит дух леса.

Лицо Китнисс изменилось. Вытянулось, сделалось грубым. Ее губы вздрагивают, она нервно теребит подол платья, в надежде найти покой.

Но когда она начинает говорить, я все понимаю.

– Она не должна была умирать. Прим была для меня самой жизнью. И пусть виновных уже не наказать. Я знаю, что она бы не хотела, чтобы я поддавалась ненависти. Мы все ослеплены и движимы одной только ею. Но это - не искупление…

Она переводит дыхание. Еще крепче сжимает мою ладонь. Теперь я даже дышать боюсь.

– Отбирать жизни – и чем мы лучше тех, кто отнял у нас родных? Мой отец однажды сказал мне: «Нельзя разделять мир на черное и белое». И он был прав. Ведь так или иначе они все отдали жизнь ради того, чтобы исправить ошибки прошлого. Кто давал нам право решать, кому жить, а кому отправляться на Арену? И вы готовы стать убийцами? Пусть даже будет один, едва живой, победитель – исцелится только его тело. Душа останется с кошмарами, которые творятся среди того ада. Вы видели эту боль! Как я или Пит, Джоанна или Энобария, Вайресс или Бити, Рута или Цеп отдавали жизни ради зрителей, и вы готовы стать одними из них?

Ее стальной голос движим верой и уверенностью. Я чувствую, как ее слова отзываются во мне диким вихрем эмоций, в котором нет места ненависти. Я смотрю на нее и вижу не Огненную девушку, не символ восстания, а храбрую Китнисс Эвердин, которая однажды спасла мне жизнь.

Однажды?

Я молчу. Чувствую, как бешено стучит пульс в ее венах. Она больше не дрожит. Не боится. Не сомневается. Уверенно смотрит в толпу, будто готова кинуться в самую гущу. Глаза стали блестеть, но не от надуманной радости, а от самопожертвования, гордости, от воспоминаний, которые так часто являлись ко мне самому.

Цезарь резко обрывает наше интервью. Мы коротко прощаемся, но зал не забыл обиду, и потому, когда мы встаем, я слышу нервный оклик из толпы:

«Мы верили тебе, Сойка!»

И я стараюсь увести Китнисс. Спрятать ее от всеобщей ненависти, но она разжимает руку, оборачивается к толпе и горько усмехается:

– А я верила в вас.

Воспоминание обрывается. Что-то происходит со мной. Странное, выворачивающее наизнанку. Ко мне приходит горькое понимание. В одно мгновение оно обрушивается на меня. Все то время, пока Китнисс вызывала во мне одно только отвращение - я был одержим. Все чувства, мысли, слабости, поступки – все то дело рук переродка. Я ненавидел ее, но при этом жил нею. Я находил ее отвратной, но в тоже время искал в ней свой покой.

В пустоту моего сознания врывается странный клацающий звук. Рой чьих-то голосов. Сон ли это? Воспоминание? Я не сразу пойму где реальность.

Яркий свет. Не сразу прихожу в себя. Сон оказался слишком долгим. Наконец, я слышу голоса:

– Пит, ты слышишь меня?

Рой голосов сливается в один. Кто-то знакомый. Хорошо знакомый.

– Пит, слышишь ты меня или нет? Очнись, парень!

Меня встряхивают. Несколько раз. Затем, снова и снова. Свет становится все ярче.

– Пит, ты был прав, слышишь?

Вспышка… Вспышка. Я должен был быть прав. Должен. Свет невыносим. Выжигает глаза до боли, но я по-прежнему без сознания.

– Пит. Ты был прав, ясно?

Гейл?

– Мы знаем где они, Пит. Мы нашли их.

========== Глава 35 : Ослепленный ==========

Комментарий к Глава 35 : Ослепленный

Дорогие Читатели, прошу заметить, что главу можно читать под музыкальное сопровождение, которое вы сможете найти здесь: https://vk.com/gromova_asya_writer . Там же, можно найти информацию о главах, превью, расписание выхода новых частей, а так же я с радостью отвечу на любые ваши вопросы и выслушаю все ваши предложения.

С любовью, Громова.

Привычно видеть Гейла в обмундировании главнокомандующего. В руках у него клацает затвор автомата, на лице написана уверенность, а в глазах пылает всепоглощающий огонь предвкушения. Двери лифта разъезжаются в стороны с привычным писком. Я шагаю вслед за Гейлом в полутьму помещения. Напарник Китнисс выглядит так, словно готов разорвать любого на своем пути, но только ненависть и жестокость не вернут нам погибших, а лишние опрометчивые жертвы нам не к чему. Потому я и остаюсь в тени, следуя за ним в ангар «Сойкиного гнезда».

Вопрос вертится на языке, но я не смею задать его. «Расскажу по пути» – оборвал меня Гейл еще в медицинском центре Логова, а ведь вопросов у меня было не мало. Как насчет того, каким образом я – накачанный морфлингом, отчаявшийся и лишенный рассудка – разглядел в кадре то, что помогло отыскать Китнисс? И помогло ли это вообще? А что насчет остальных? Почему с нами нет Джонатана и Пэйлор? Кто станет координатором нашей операции? И почему местонахождение арены до сих пор засекречено?

Мы проходим еще несколько метров, и в полутьме помещения я различаю громкий вой двигателя планолета. По правую руку от меня Джоанна и Бити, слева – Хеймитч, Фрайзер (еще один советник Гейла) и Элмер. Каждый из них оснащен оружием. У каждого на лице написана та же уверенность, что и на лице полковника.

– Мы уже доложили управляющим в дистрикте. «Морник» полностью оцепил место посадки, – начинает Хейс. – Вы прибудете на место сбора через двадцать, максимум двадцать пять минут. Вторая группа следом. Рассредоточьтесь на местности. Тыл прикроет группа наступления.

– Двадцать минут? – встревает Джоанна. – Скормлю свой топор Бити, если эта рухлядь сможет подняться в воздух.

Элмер никак не реагирует на ее издевательский тон. Он лишь пожимает плечами и оборачивается к победительнице.

– Многоместный истребитель шестого поколения не вычислит ни один из радаров Капитолия. Скорость разгона превышает скорость планолета в семь раз. Двигатели – бесшумны, покрытие – отражает любой сигнал, посылаемый извне, крылья – видоизменяются за счет своего геометрического планера.

Джоанна не выглядит обескураженной. На ее лице слабая ухмылка, хотя еще секунду назад она была абсолютно серьезной. На ней та же камуфляжная форма, бронежилет и автомат, которыми снабдили всех нас. Джо, единственная из всех нас, выглядит по-настоящему устрашающе.

– Приятного аппетита, Долбанутый, – выдает она, зашагав в сторону корабля.

Хейс оборачивается к нам, потеряв к Мясорубке из Седьмого всякий интерес. Он снова и снова одергивает свой телебраслет, на что тот обиженно хрипит чужими голосами, и возвращается к указаниям:

– На контрольной точке вас встретят служащие. Оттуда вы пойдете мелкими перебежками.

– Пэйлор? – перебивает его Гейл.

– Вместе с Джэйден и отрядом перехвата. Третий планолет вылетает спустя десять минут. Мы и так привлекаем слишком много внимания, отправляя сразу два неопознанных летальных аппарата.

Вся расслабленность и поверхностность исчезла из его голоса. Он серьезен и собран. Пора собраться и мне. Не время и не место поддаваться, зачастившим в последние несколько дней, приступам. Китнисс – вот, что важно. Ее жизнь, как и жизни остальных трибутов в наших руках.

– Дистрикт охвачен паникой, многие примыкают к «Морнику», но остаются и те, кто поддается влиянию Койн. Два квартала оцеплены, путь к зданию закрыт миротворцами. Будьте осторожны, ваше преимущество – неожиданность. Не наделай глупостей, Хоторн.

– Как скажешь, дорогуша, – Гейл издевательски треплет напарника по щеке. – Выдвигаемся.

Тихое жужжание усиливается, а в глаза ударяет слабый свет. Оказывается, мы поднялись на поверхность и хваленый ангар – всего на всего – третий этаж заброшенного завода с выбоиной в боковой стене, откуда, по всей видимости, и отправится наш планолет. Ветер, гонимый двигателями машин, ударяет в лицо сухим капитолийским потоком воздуха. Планолетов здесь, по меньшей мере, около десятка, но лишь немногие были в более или менее презентабельном состоянии. Один из них уже подъезжает к «взлетно-посадочной полосе», в ожидании нашей группы.

Мы поднимаемся по трапу на борт. Напряжение нарастает с каждой секундой, и оно не растворяется даже в шуме двигателей и вое ветра, что разносится по пустынному помещению завода. Элмер и остальная группа второй высадки отправляется на посадку, когда наш планолет с тихим хрипом набирает высоту.

Гейл садится напротив меня, другие предпочитают отгородиться от нас, продвигаясь к носовой части планолета. Наверняка, полковник успел предупредить их о том, что должен самостоятельно ввести меня в курс дела. Даже Хеймитч, который крайне редко поддавался давлению и приказам, не смел ослушаться, скорчив невообразимую гримасу, когда на него напяливали бронежилет.

Хоторн что-то набирает на своем телебраслете, переговаривается с кем-то по наушнику и, кажется, не спешит докладывать мне обстановку. Занятость полковника слегка раздражает меня. Приходится ждать, и я вглядываюсь в глянцевую поверхность огромного иллюминатора, расположенного в потолочной части планолета. Близился рассвет. Пронизывающе лазурное небо простиралось ровной гладью, перемежаясь с прорезями белесых облаков на востоке. На горизонте небосвод уже окрасился в нежно-розовые тона, словно отодвигая полоску темного, ночного марева в сторону. Там же белеет блеклый, плоский диск луны. Я чувствую этот пейзаж целиком и уже знаю, какие бы цвета ложились на холст, отображая красоту, что оставалась под нами.

– Ты должен быть готов к чему угодно, – прерывая ход моих мыслей, начинает Гейл. – На этот раз все было засекречено, а кадры, дошедшие до нас, даже не попали в эфир. Пит, я просто хочу, чтобы ты понимал – как раньше уже не будет…

– Я знаю это. Уже давно.

Но напарник только качает головой. Гейл настороже. Что-то не дает ему покоя, и это что-то заставляет его вести со мной подобные речи.

– Игры меняют вас каждый божий раз, а теперь мы даже не знаем, какие муки им пришлось пережить.

Тишина между нами затягивается. Мне нечего ему ответить. Да, мы переживали игры, но не уверен, что Гейл не испытывал страха, подобно нашему. Не уверен, что он не видел тех же ужасов, тех же кровавых смертей, тех же увечий, что и мы. По сути, эта война сделала нас одинаковыми – все мы трибуты Капитолия, в той или иной мере.

– Как вы вычислили местонахождение арены? – наконец, спрашиваю я в лоб.

Гейл усмехается. Крутит в руках визжащий телебраслет и не поднимает меня глаз. В тот момент, когда его голос настигает меня, даже размеренный гул двигателя становится пустым, далеким звуком.

– Мы и не вычисляли ее.

– В каком смысле – не вычисляли?

– Тот кадр, о котором ты вопил: он лишь натолкнул нас на нужные мысли, – оправдывается Хоторн, глядя на меня.

Да, до этого момента все можно было бы посчитать абсолютно нормальным и – не побоюсь этого слова – адекватным. Но в какой-то момент желтый кадр вспыхивает в сознании однотонным, отталкивающе красным заголовком. Почему это не похоже на ответ, который выискивал мой мозг? Наверное, потому, что это казалось слишком невероятным.

Гейл, заметя перемены в моем лице, горько усмехается. Телебраслет продолжает визжать в его руках.

– Что… что это значит? – спрашиваю я минутой позже.

Все мое нутро напрягается. Словно ответ был перед носом, а я не мог ухватиться за него. Абсурдность. Идиотизм. Как такое вообще было возможно? Желтое клеймо продолжает маячить перед глазами эмблемой алого цвета. Просто невозможно. Все так же абсурдно. Руки слабо подрагивают, а в глазах, помимо желтого марева клейма, мелькают белесые, забытые разводы. Предвкушение встречи – чтобы я там не увидел – сильнее страха. Идея, зарожденная моим больным сознанием, уже не кажется столь абсурдной, когда я замечаю знакомые, исчерченные прорехами голой земли, поля по правую руку от корабля.

Хоторн отдает приказ. В наушнике слышится хрип, и корабль подбрасывает в воздушной яме. Когда мой взгляд натыкается на прежний уверенный взгляд Гейла, руки нащупывают ремень автомата, будто удостоверяясь в моей собственной готовности.

– Готовимся к высадке. Семь минут до приземления, – раздается спереди голос рыжеволосого Фрайзера. – Вторая группа на подходе. Покончим с этим поскорее.

Гейл собирается уйти, не ответив на мой главный вопрос, потому я хватаю его за локоть, разворачивая его к себе. Кажется, он отшатывается от меня, заметив ненависть, плескавшуюся в моих глазах.

Нет, на этот раз я владею ситуацией.

– Фармацевтическая кампания, которую проводила Койн… Новый завод, который заработал в тот самый день, когда я вернулся из Капитолия.

– Я знал, что ты не идиот, Мелларк, – отмахивается полковник.

– Что это значит? – мой голос пропитан ненавистью.

Я чувствую, как по венам в кровь впрыскивается адреналин. Пусть это влияние переродка, на этот раз мне плевать. Все на чем я могу сконцентрироваться: месть. Месть той, которая попыталась отобрать у меня самое дорогое. Попыталась или уже отобрала. Я с хрустом стискиваю зубы. Непроизвольно руки хватаются за куртку полковника, словно так я быстрее добьюсь от него ответов. В носовой части корабля я замечаю оживление. Кажется, Хеймитч попытался двинуться к нам, но Гейл жестом остановает его.

– Скажи мне, что ты не знал всего этого, – сквозь зубы цежу я. – Скажи, что это только предположение.

– Приземляемся через три минуты. Все еще не хочешь узнать, где мы находимся?

Приходится разжать руки. Ненависть волнами нахлестывает на меня, выворачивая наизнанку. Все мои желания заключены в необоснованной, пробирающейся по телу злобе. Гейл надменно ухмыляется, но я по-прежнему замечаю в его лице жуткую, беспроглядную боль, которую нам приходилось делить на двоих. Он не знал, что могли сделать чудотворцы из Капитолия, не знал (или не хотел признавать) на что способна Койн, но мог лишь догадываться, что они сотворили с Сойкой-пересмешницей. Оставаться в жутком, обязывающем неведении.

– Заходим на посадку. Просим всем пассажиров пристегнуть ремни безопасности, – механический голос разряжает напряженное молчание между нами, и мне приходится вернуться на свое место.

– Из нас двоих я – опрометчивый, ты – рассудительный. Не делай глупостей, Мелларк, – говорит Гейл.

Раздражающий шум выбивает меня из колеи. Глаза не сразу привыкают к белым кругам, затмившим весь мой обзор. Кроме кругов и странного шума, я продолжаю слышать стальной голос девушки и слова, брошенные Гейлом.

– Семьсот.

– Мы не могли найти арену не из-за неосведомленности «Морника».

В который раз я пытаюсь сконцентрироваться на звуке его голоса, но уши закладывает окончательно. Вероятность того, что я не сорвусь в пропасть приступа ничтожно мала. Белесые круги. Шипящий голос, монотонной дробью пробирающийся в сознание. Я должен был контролировать ситуацию, а в какой-то неопределенный момент просто сорвался.

– Пятьсот.

– Вторая группа заходит с левого фланга. Они прибудут на место через пять минут, – кричит Хеймитч откуда-то спереди.

– Четыреста.

– Просто поверь мне на слово, Пит. Мы не хотели от тебя ничего скрывать, – вторит шуму Гейл.

Всеобщий рокот сливается в поток бессвязного фонового шума. Чьи-то крики, чей-то размеренный, металлический голос, чьи-то успокаивающие слова. Корабль неожиданно встряхивает и мне приходится вцепиться в металлическую поверхность поручня. Я буквально чувствую, как мозг плавится под грузом неопровержимых доказательств.

–Ты был прав, каждый раз, когда мы считали тебя выжившим из ума, – Гейлу не приходится кричать, достаточно просто повернуть голову, чтобы увидеть его одичалое от страха и боли лицо.

– Высадка через две минуты.

– Сто.

И в тот момент, когда Гейл поднимает на меня глаза полные боли, я все понимаю. И хуже этого понимания, только его следующие слова.

– Койн просто знала, что Китнисс кинется защищать детей. И сыграла на ее всепоглощающем желании защищать.

Меня подбрасывает, когда планолет опускается на землю. Внутри все горит, но, кажется, Гейл не из тех, кто обладает даром сожаления. Воздух, забиваясь в легкие, обжигает раскаленной лавой. Я будто задыхаюсь, но Хоторну мало этого.

Он ухмыляется, чтобы произнести то, что перевернет мое представление о спасении Китнисс:

– Мы не могли найти арену, потому что ее никогда не существовало, – его голос обрывает шум глохнущего двигателя. – Потому, что никаких Голодных Игр и не было.

– Они просто убьют их, – расплывается Джоанна в бешеной улыбке победителя, а затем, обращаясь ко мне, добавляет: – Добро пожаловать домой, женишок.

***

Слабый запах гари и дыма забивается в нос еще до того, как мы переступаем через ограду, оставляя Луговину позади нас. Чувство дискомфорта никогда не ассоциировалось у меня с этим чистым, прекрасным и живым местом. Кажется, со временем меняется все и вся. Даже Луговина. Пепел все еще клубится в округе едкой пылью, забиваясь в легкие, а от жаркого солнца не скрыться в тени прежних, размашистых деревьев. Выжженное изнутри это место стало кладбищем, хотя еще недавно радовало глаз насыщенно зеленью порослью. Никто не жалуется. В конце концов, они не видели поляну сразу после бомбежки. Все, кроме Гейла. Именно он идет понурив голову, то оглядываясь, то вслушиваясь в тихое шуршание под ногами. Словно каждый клочок дикой, серой земли хранит в себе вспоминания о смерти и утрате.

Рядом со мной, помимо Гейла шагает Бити и Джо. Хеймитч и Фрайзер остались на корабле, чтобы, как только мы отступим вглубь леса, истребитель был готов к взлету. Где-то впереди нас ждет отряд местного «Морника». На самом деле, поверить в то, что Двенадцатый не прогнется под властью Койн – просто. Куда сложнее понять и переварить фразу, брошенную Гейлом на корабле: «…никаких Голодных Игр и не было».

Я оборачиваюсь к технологу.

– Как такое возможно?

Бити, кажется, слегка опешил, но все равно не задает лишних вопросов. Мы чуть отстаем от остальных, и только тогда он заговорчески шепчет:

– Гейл сказал дело в кадре?

– Да. Это же была эмблема нового завода, который запустила Койн, верно? Красная сойка на черном фоне.

Бити размеренно кивает головой.

– Если бы не ты и твое восприятие…– он запинается, словно этого говорить ему не следовало.

– Восприятие?

– Охмор. Я видел бумаги, в которых велась запись по введению объектам этого препарата. Согласно им, он затрагивает лишь нервную систему, но при этом твой мозг может улавливать мельчайшие, дробные кадры, неподвластные человеческому глазу.

Здорово, как оказалось, я не совсем человек.

– Как например двадцать пятый кадр, который ты видел в Капитолии…

– Видел в Капитолии?

Технолог меняется в лице. Видимо, он считал, что информация такого уровня секретности доверялась мне. Но победитель доверяет мне и потому, оглянувшись на Гейла и Джоанну, он продолжает свой рассказ.

– Обычные видеоролики, пусть даже измененные, пусть даже под воздействием препарата, не могут так влиять на нервную систему человека. Двадцать пятый кадр – именно то, что так повлияло на тебя. Обычные люди, либо не замечают его, либо поддаются нервному эпилептическому припадку. А твой мозг просто атрофируется от этого, улавливая одну суть картинки. Организм выработал против охмора свой собственный иммунитет, способный предотвращать припадок, благодаря переродку внутри тебя…

– Почему тогда никто из твоего научного отдела не поддался припадку?

Бити продолжает вглядываться в ссутулившуюся спину Мейсон, раздумывая над чем-то своим.

– Потому, что этот кадр был еще мельче. Так, что уловить его можно лишь используя серьезное оборудование, каким «Морник» просто не располагает. Твой мозг просто атрофируется от этого, улавливая одну суть картинки. Могу предположить, что твой организм выработал против охмора свой собственный иммунитет, способный предотвращать припадок, благодаря переродку внутри тебя…

– Кажется, это комплимент, – улыбаюсь я слабо, обрывая его. – Но ты видел этот ролик. Китнисс держала Хейвен на руках. Это было на арене. Ведь это не может быть графикой?

Технолог оборачивается ко мне, чуть замедлив шаг, словно я спросил у него нечто невразумительное. Кажется, его взгляд выражает сочувствие и усталость. Он поджимает губы в странной, привычной только ему манере и отворачивается. Наверное, этот, едва начавшийся день, не кончится уже никогда.

– Я не уверен, что это графика, Пит. Мы думаем, что…

– Полковник Хоторн! – раздается громкий окрик.

Я узнаю человека в камуфляже. Мужчина по имени Пол, лет сорока пяти, бывший городской рабочий, в серой – подобной любой другой одежде в Панеме – одежде и перекинутым через плечо ружьем, начинает наше шествие на юг. Особенно важным советником «Морника» в дистрикте его не назовешь, и все же Гейл пожимает его руку. Удостоверившись в том, что вторая группа добралась без особых происшествий, он пропускает нас вперед, замыкая наш круг.

– Пол, за сколько мы доберемся до места назначения, если срежем через Шлак? – интересуется Хоторн.

Услышав знакомое название, я прислушиваюсь к их разговору. Идти через Шлак, где наверняка немало миротворцев? Не самая лучшая его идея. Развязывать побоище близ «арены», где находились толпища военной техники и охраны – идея едва ли наполненная гениальностью. Но мы все же согласились на это.

– Наш маршрут проложен через лесные прогалины. Мы рассчитывали не светиться на местности до прибытия в город.

И мы придерживаемся этого плана. Тихими перебежками – как и говорил Элмер. Времени на путь не так много – не больше получаса. Затем встреча со второй группой. А затем… Неизвестно и неизбежность. Возможно, у Гейла и был план, но только он мало о нем распространялся. Идти наобум – вот крайне очевидный план моего напарника.

Когда задумываюсь над тем, насколько близки мы стали с Гейлом, на моем лице появляется улыбка. До братской любви тут далеко, но все же это снисхождение с его стороны и мое старание не подвести Хоторна попахивает чем-то большим, чем неприязнь. Возможно, этим наши симпатии и закончатся. У нас было мало общего – начиная от внешности и заканчивая жизненными позициями. Я не рвался в бой, как это делал Гейл, я был готов защищать то, что дорого мне, то, что нужно защищать. Я плохо понимал его отношение к Иллайн, ведь судя по всему, он по-прежнему любил Китнисс. Да, наверное, именно Китнисс была тем единственным, что сближало нас, делало сильнее и выносливей. Она явно дала нам понять – мы отличная команда, когда нам есть за что бороться.

Тропы сужаются в узкие, петляющие меж каменных выступов, дороги. Ноги утопают в грязи по колено, а зябкий холод родного Дистрикта забирается под утепленную, камуфляжную куртку. Я не так вынослив, как Гейл, но и жаловаться на недостаток тепла в подобных условиях не стану. В конце концов, игры многому научили меня.

Местами встречаются лесные пороги ручьев, не иссохшие после бомбежки. Где-то, в особенно глухих местах, где заканчивается Шлак, и начинаются прогалины перед городом, можно найти стволы окоченелых, но все еще живых деревьев. По-моему, воздух здесь наполняется той самой атмосферой, которая была выжжена с Луговины.

– Сколько еще? – спрашивает Джоанна, скорее от нетерпеливости, нежели от усталости.

– Еще несколько минут. Завод на окраине города, так что добраться туда отсюда несложно, – интервьюирует Пол. – Вторая команда будет ожидать вас там.

В этот момент я слышу позади себя слабый, знакомый писк телебраслета Гейла. Что-то пошло не так? Что-то случилось до того, как мы попали на место сбора?

– Полковник Хоторн, – с другого конца доносятся чьи-то оживленные возгласы, и Гейл меняется в лице. – Вы хоть понимаете, насколько невозможно это звучит? Как давно? Мы на подходе.

Когда он заканчивает разговор несколько пар глаз ждут его реакции, хоть слова, но Гейл, словно обомлел.

– Их … нет, – слабо произносит он, вглядываясь в поверхность телебраслета. – Миротворцы… Они просто покинули Дистрикт-12.

Этот день никогда не кончится.

Остальные начинают спорить с ним. Джоанна приходит в бешенство, Бити просто опровергает подобную информацию, а Пол пытается связаться с другими приверженцами «Морника» в Дистрикте. Я молчу, потому что, боюсь, меня уже ничего не удивит сегодня. Все настолько сильно запуталось и казалось настолько нелепым, что в этот момент казалось, будто мир стал с ног на голову.

Когда каменные уступы сменяются заасфальтированной дорогой, а на небосклоне уже давно светит солнце мы входим в Двенадцатый. Я бы не поверил Гейлу, если бы не увидел этого своими глазами. Ни единого белого шлема, ни единой военной машины, ни единого лишнего, небезопасного звука. Нас встречает вторая группа. У всех на лице написано разочарование, которое не могло быть не замечено мной.

Джэйден шагает к нам одной из первых.

– Они просто испарились. Словно по приказу. Мы уже были готовы к бою, как вдруг все танковые установки и отряд, окольцевавший завод бросился прочь.

– Вы не открывали огонь? – тут же спрашивает Гейл.

– Мы не знали, есть ли среди них гражданские. Пэйлор не отдавала приказа и нам пришлось просто смотреть, как миротворцев забирают планолеты, явившиеся из неоткуда, – ее прежний уверенный голос, казался мне не только удивленным, но и напуганным. – Пока вас не было, полковник, Фрейзер посадил истребитель недалеко от города. Они будут буквально с минуты на минуту.

– Вы уже были внутри? Есть там кто-нибудь или нет? – вмешиваюсь я, просто не в силах больше молчать.

Глаза мятного цвета наполнены сочувствием и болью. Она слабо кивает в сторону завода, и, оглянувшись на Гейла, произносит:

– Идем.

Я оставляю свою группу и направляюсь за Джэйден. Шаг в шаг. Кажется, им вновь есть, что от меня скрывать, но это и понятно – кто станет верить выжившему из ума? Другие солдаты уже распределились по периметру, окружая здание. Кажется, этот день становится все более и более странным. Странным и нескончаемым.

Предположительное здание, где была заключена Китнисс и остальные трибуты, выглядело так же заурядно, как и любой другой завод в нашем Дистрикте. Широкие окна, несколько этажей, огромная, кодовая дверь. Не думаю, что код являлся той самой проблемой, о которой остальные так не хотели говорить мне.

Когда она равняется с охраной, железные двери разъезжаются в стороны. Джэйден оборачивается ко мне и качает головой, все еще посматривая на меня долгим, пронизывающим взглядом, полным неодобрения.

– Когда мы вскрыли замок – здесь уже никого не было. Даже, если трибутов и держали здесь…

– Почему вы не попытались их остановить? – зло выплевываю я. – Вы были оснащены оружием, вы могли сделать хоть что-нибудь…

– Приказа о задержании не было. Китнисс здесь не было, Пит. Прости.

Она не понимает моего излишнего волнения, поэтому возвращается на свое место среди солдат, едва ее телебраслет издает осточертевший мне писк.

Я смотрю на высокие, пустынные стены завода. Как будто бы здесь никогда и никого не было. Как будто все это лишь розыгрыш и не было в моей жизни Огненной девушки, которая возрождала, находила, освобождала меня. Горечь во рту становится невыносимой – я не смог ничего сделать для нее. И даже моя, лишенная всякого смысла способность улавливать нежелательные кадры – бесполезна. Мой мозг, мое восприятие мира сломлено. Сломлен я сам.

Я слышу чьи-то шаги, но не оборачиваюсь. Корявая походка и тяжелый вздох незнакомца уже знакомы мне. Хеймитч слабо улыбается, хлопая меня по спине.

Разочарование. Горькое, безмерно вязкое, словно жижа, заполняет меня до краев. Все кончено. Здесь и сейчас. Надежда испаряется. Надо собраться. С мыслями и чувствами. Не дать приступу власти над собой. Считать. Наверное, снова нужно считать?

Остальные рассредоточиваются по помещению. Гейл, махнув группе подкрепления, уходит вглубь завода, а мы с Эбернети так и остаемся среди отвратного запаха стерильности и медикаментов.

– Это было бы слишком просто, приятель, – повторяется ментор. – В конце концов, мы поступаем так, как поступила бы наша пташка. Продолжаем бороться, когда надежды осталось на последний вздох.

Я вскидываю на него взгляд полный горечи, и, кажется, он сам понимает, насколько нелепо звучат его слова. В какой-то момент он просто оборачивается, вглядываясь в далекую пустошь раскосых полей. Что у него на уме – сказать сложно. Возможно, он думает о своей прежней жизни, о той самой, погибшей Кэти. А может все его мысли заняты темноволосой бестией с жутким характером. Как знать. Все в мире сводится к тому, что мы должны надеяться. Жить и надеяться для кого-то. Ради кого-то. Потому что, так или иначе, найдется тот, кто попытается исправить это. Уничтожить и растоптать нашу жизнь, которая рывками счастья приходит в норму.

Как будто прочитав мои мысли, Хеймитч слабо и обреченно вздыхает. Его голос, словно наждачная, истрепанная бумага звучит мгновением позже:

– Для нас не бывает упрощенных вариантов, – он делает внушительную паузу. – Не в этой жизни.

А затем я слышу топот ног. Жуткие крики отбиваются от стен вибрирующим эхом, но я не могу разобрать, к чему именно они призывают. Я напрягаюсь, щелкая затвором автомата, но стрельбы нет. Как нет и миротворцев. Нет абсолютно ничего, кроме этих криков. Мысль проскальзывает в сознание мгновенно – что, если они нашли Китнисс?!

Прежде, чем крик Хеймитча доносится до меня, я уже бегу вперед. Туда, откуда доходят эти яростные возгласы. Чувства – в сторону. Не время и не место. Ноги пружинятся при каждом толчке, а сердце готово выпрыгнуть из груди. Пусть Гейл готовил меня к полевым условиям боя, но этого явно недостаточно. И как себя вести в таких случаях, наставник?

Этого мне знать и не надо. Я узнаю лицо Хоторна быстрее, чем его слова доносятся до меня.

– Беги, Пит! Беги!!!

В этот момент его истошный, дикий вопль растворяется во всепоглощающем, мощном взрыве.

========== Глава 36 : Напарник ==========

Portishead – Biscuit

Она не выглядит устрашающе. По крайней мере, я могу с уверенностью сказать, что Китнисс не попытается убить меня этой ночью. Всадить в плоть свои белые, ровные клыки, разодрать меня живьем на части, издать хриплый, надрывный всхлип, похожий на смех. Все старые воспоминания стираются, когда ее плечи слабо вздрагивают. Китнисс свернулась на моей постели так, словно искала здесь убежища. И вряд ли она его нашла, раз тихий, усталый всхлип разносится по комнате.

– Китнисс? – наконец, зову я.

Она резко поднимает свой затравленный взгляд на меня. В полутьме не разобрать гримасы боли, что исказила ее лицо, но я знаю, чувствую ее на каком-то интуитивном уровне. Ощущаю, когда ее «слишком» плотно сдавливает горло девушки. Она резко отворачивается, будто не желая видеть.

– Что ты тут делаешь? – мягко спрашиваю я.

– Я подумала, ты ушел.

– Так и было, после того, как ты исчезла.

По-моему, это было слишком обыденно для нее: уйти в ночь за новой добычей. Вот только, чем дольше я нахожусь рядом с ней – такой знакомой и далекой одновременно – тем больше понимаю: Китнисс – не зверь.

– Я … не могла уснуть.

Тут уж я начинаю злиться.

– Кошмары? Почему ты не разбудила меня?

– Пит, я знаю правду.

Сердце замирает в груди, и я понимаю, насколько близок к провалу.

– Правду?

– Насчет тебя и Хейвен.

И я снова дивуюсь ее уму. Такая хрупкая, но предельно, до отвращения честная.

– Китнисс…

– Когда ты хотел сказать мне? – на удивление ее голос груб.

– Я не уверен, что должен был.

– Должен был?! Это просто аморально, Пит! – вскрикивает она, привставая с кровати. – Это…неправильно!

– Я знал, что ты отреагируешь именно так, но я не мог рисковать тобой, понимаешь? Ты бы помчалась к Койн и тогда… тогда бы, ты просто повелась на ее наживку. Она на шаг впереди нас – я ведь говорил тебе.

Она замирает, словно боясь, походит ко мне чуть ближе. Пыл Сойки-пересмешницы угас. Переродок внутри обиженно скалится: допуская Китнисс ближе – я предаю самого себя.

– Наживку? – голос ее дрожит.

– Конечно, Китнисс. Для нее эти дети только наживка, – словно ребенку объясняю я.

Она мотает головой, а я прекрасно понимаю, что не должен разъяснять ей все это. Нужно держаться отстранено и холодно. Расчетливо. Сухо. Если нужно – грубо. Но когда ее стальные глаза беспомощно уставляются на меня, а губы девушки слабо подрагивают, я не могу молчать. Не могу не смотреть на нее так, как смотрел Пит Мелларк из прошлой жизни.

– Я не понимаю…

– Её возраст, возраст многих, так или иначе, должен был всплыть, – говорю, как можно спокойнее.

– Возраст?

Меня передергивает. Демон внутри меня уже потерял способность облачать свои мысли в слова – он молчалив, но от этого он не становится менее опасным. А когда шепот Китнисс наполняет меня всего до краев, словно нечто легкое касается моей оголенной кожи. Я делаю вынужденный шаг навстречу.

– Ты уверена, что мы говорим об одном и том же секрете?

Она нервно сглатывает. Странное поведение Китнисс настораживает меня. Мы ходим вокруг да около, не понимая друг друга.

– Ты и Хейвен… Ваш секрет…

– Да. Настоящий возраст Хейвен и многих трибутов. Я знал об этом, но знал, что не могу нарушить правила, и стать частью игры Койн.

Она все еще смотрит мне в глаза и это кажется мне ненормальным. Я мечтал о ее смерти. Столько раз был на грани того, чтобы убить ее, а она – вот так доверчиво – продолжает смотреть на меня. Пауза затягивается, и, чтобы она не переросла в неловкость, я продолжаю объясняться:

– Хейвен самая младшая из старшей группы трибутов – ей девятнадцать. Многие из профи старше ее на пять-шесть лет. О детях и говорить не приходиться – десять, девять, двенадцать лет. Койн играет не по правилам, но я боялся сказать, зная, как дороги они тебе. Но теперь, когда ты знаешь правду скрывать это от тебя просто бессмысленно…

С каждым мгновением ее лицо меняется. Черты лица становятся ожесточенными, грубыми и суровыми. Мне кажется, я слышу, как надрывно и быстро бьется ее сердце. Ненависть захлестывает ее и в этот момент, я понимаю, что мы говорили совершенно о разных «секретах». Но прежде, чем она пытается рвануть прочь из комнаты, я останавливаю ее.

– Нет, Китнисс, – холодно отрезаю я.

– Не говори мне «нет». Ты знаешь, что мы обязаны остановить! Теперь, когда у нас есть неопровержимые доказательства ее лжи! Люди пойдут за нами!

Настоящий, прорезавшийся голос революционерки. Глас Сойки, что побудил людей не к смерти, а к жизни.

– Они хотят отмщения и им абсолютно плевать, кто умрет.

– Нет! Нет! Слышишь меня – нет! Я не позволю, я не сдамся! И ты не смей сдаваться, Пит!

От каждого нового ее слова по венам расходятся разряды тока. Она верит в меня. Господи, если бы только я мог представить, что кто-то мог так верить в меня. Настолько отчаянно и сильно. Ее руки непроизвольно обвивают мои, она встряхивает меня, словно отгоняя пелену моего непонимания. Вот только я продумал свой план куда тщательней ее самого.

– Я не сдаюсь, Китнисс. Я жду. Я жду того момента, когда они все покажут на что способны, – спокойно отвечаю я.

В тот момент, когда ее глаза наливаются ненавистью и отчаянным желанием сражаться, моя стальная защита дает сбой. Потому, что я отчаянно нуждаюсь в том, чтобы проверить: настоящая ли она? Мои руки касаются ее талии. Словно тысячи раз до этого я обнимал ее. Понимал. Желал.

– Скажи мне – это ведь не та правда, о которой мы говорили? – мой голос охрип.

На ее губе алая капля крови. Вспоминаю, как тысячи жизней назад, она точно так же кусала губы, отгоняя волнение вглубь своей души. Китнисс волнуется? С чего бы?

– Нет.

– И о какой правде идет речь?

– Теперь это уже не важно. Важно то, что я не позволю ей, Пит. Не в этот раз, – она старается выскользнуть из кольца моих рук.

Вот только на этот раз дело не в страхе. Я вспоминаю ее. Каждый божий день я знакомлюсь с ней заново, стараясь не замечать затравленного, злорадного взгляда переродка. Он пытался ненавидеть ее, но, тем не менее, не мог противиться тому, что менялось, что вспыхивало и тлело в моей душе. Я и сам не могу сопротивляться этому.

– Ты всегда думаешь о ком-то. Всегда утверждаешь, что ты слишком сильная, чтобы позволить себе такую слабость, как чужая помощь и сострадание, – говорю я, пробуя каждое слово на вкус. – Но ты слабее меня, Китнисс. Слабее Хеймитча или Гейла. Ты – девушка, и ты нуждаешься в защите.

– Она нужна детям.

– Я и Хейвен – что ты знаешь об этом? – игнорируя ее выпад, спрашиваю я.

– Это твоя личная жизнь – я не желаю вмешиваться в нее. Ты вправе быть с тем, кого любишь. Тем более теперь, когда ей оказалось…

Личная жизнь? Вправе быть с тем, кого любишь? Тошнота подкатывает к горлу. Она решила, что я влюблен в Хейвен. И, если честно, это озарение заставляет мое сердце, где-то там под ребрами, сжаться и пропустить череду ударов. Я замираю, все еще глядя в стальные глаза, казалось бы, такой мудрой девушки. Вот только она слишком мало знает о любви, в то время как Пит из прошлого знал об этом чувстве абсолютно все.

И именно он знакомил меня с ней. Именно он, настолько сильно и отчаянно хотел быть с ней, что стирал грани между прошлым и настоящим. Нет теперь разницы между мной и ним.

– Теперь, когда это не будет похоже на изнасилование, да?

Обида теряет свой вкус, когда Китнисс прячет глаза. Беззащитная. Сломленная. Нуждающаяся в защите.

– Я прав? – громче переспрашиваю я.

Между нами нет разницы. Потому, что теперь – я готов умереть за нее. Жить. Сражаться. Умирать. Терпеть боль. Ужасы инъекций. Пыток. Капитолия. Чего он только не делал ради нее? А ведь она так и не ответила ему взаимностью. И это понимание приходит слегка запоздало, и в подтверждении этого она произносит:

– Пит, я безумно устала. Мне пора, – она снова пытается высвободиться.

На лице кроме изнеможения нет ни единой эмоции. Она больше не выдержит. Значит, ни мне, ни Питу из прошлого не добиться ее благосклонности. И это почти выводит меня из себя.

– Господи, Китнисс…– шумно выдыхаю я.

– Спокойной ночи, – прощается она, уходя прочь.

– Спокойной ночи.

Она уходит в ночь. Что ж, она всегда так уходила. Никому из ученых Капитолия не удавалось приручить огня. Не приручить его и мне. Не сегодня. Не завтра. Никогда. Ее походка по-охотничьи тихая, по-кошачьи мягкая. Плечи чуть сгорблены, а голова устало дергается при каждом новом шаге. Она замирает у двери всего на мгновение, а я уже слышу ее сдавленный вздох.

Переродок буквально взбухает от счастья. Внутри все печет от боли и разочарования, а ему радостно – Китнисс Эвердин ушла прочь.

«Навсегда. Навсегда. Навсегда».

Каждую секунду повторяет он.

Вот только я не согласен мириться с этим «навсегда». Моя рука сдавливает ее ладонь, замершую на открытой двери. Слабый толчок, и она оказывается рядом. Так же близко, как когда-то на кухне Тренировочного Центра. Вот только тогда, переродок оказался сильней, и я согласился с его версией «секса вне правил». Но сегодня все изменится.

Все уже изменилось.

Мои губы накрывают ее в исступленном, прерывающем дыхание, желании. Ее кожа обжигает, словно пламя, а руки, заведенные над головой девушки, впиваются в кожу моих ладоней. Не от страха. Уж тем более не от отвращения. Желания, что волнами захлестывает меня, так же болезненно мучает и ее.

Но когда рамки запретов спадают, и мой язык прорывается внутрь, кроме ее слабого стона – нет ничего в бушующем, живущем мире Капитолия. Когда я выпускаю ее руки, пальцы Китнисс слабо одергивают мои волосы. Жажда – ту, которую я испытывал на арене – будто возросла в несколько раз. Мне хотелось бы знать, насколько счастлив был бы Мелларк из прошлого, потому что мое личное счастье было безгранично.

Когда моя ладонь поднимается от плоского живота к изгибу солнечного сплетения, Китнисс замирает. Контраст пламени и льда ее поведения, заставляет меня остановиться. Это же Китнисс. Никто не говорил, что будет легко. Особенно с ней.

– Скажи мне, – хрипло говорю я. – Скажи мне, и я остановлюсь…

Я пытаюсь объяснить, что не давлю на нее. Что все это – лишь разменная монета, будто убеждая самого себя в том, что не желаю ее. Вот только ее губы накрывают мои, и я замолкаю, не успев возразить. Трещит по швам ее майка. Руки тут же стягивают ее, и нам приходится отстраниться от нее. Все, что мелькает в голове: красивая. Она красивая.

Каждый сантиметр тела не обходится без моего внимания. Потому, что она нужна мне. Нужна так же сильно, как и прежде Мелларку, погибшему в стенах Капитолия. Вот только теперь разница между нами слишком мала - в чем-то у меня даже есть преимущества – теперь я с Китнисс, он же… Он же отдал за это мгновение свою жизнь. Боюсь только, Китнисс не поймет этого. Для нее я прежний. Мальчишка с хлебом и мечтами о доме, где-то на окраине Двенадцатого. Только вот я – монстр. И она еще не знает об этом.

Она цепляется за меня так, словно боится, что я убегу прочь. Хотя, на самом деле, у нее есть все основания полагать, что я отступлюсь. Вот только не сегодня. Не завтра. Никогда. Больше никогда. Когда мои губы раз за разом опускаются на ее оголенную кожу, Китнисс хватает ртом воздух, словно дышать ей было просто нечем. Я аккуратно отодвигаю полоску бюстгальтера, скрывающего ее грудь. Губы проходятся по нежной, бархатной коже и Китнисс – девушка, что сделана из Огня – оправдывает свое название. Под моими руками, она плавится, словно раскаленный металл.

То, что заставляет задыхаться и меня – ее тихий, сдавленный от желания, шепот:

– Пит…

Она словно молит меня о пощаде, как некогда в пекарне, когда мои руки едва не оборвали ее жизнь. Отгоняя эти мысли, я вглядываюсь в ее чистые, грозовые глаза, затуманенные пеленой желания. Мне нужно знать правду. Это буквально так же желанно, как и она – податливая и мягкая – в моих руках.

Приходится отпустить ее, чтобы перехватить ее ладони. Она удивленно выдыхает, вглядываясь в мои черты лица.

– Скажи, что это не подачка Мелларку из прошлого. Скажи, что ты не собираешься умчаться к другому, когда все это кончится. Скажи, что ты реальна.

Эти слова даются мне с таким трудом, что дыхание сбивается едва ли не с каждым брошенным словом. Она должна знать. Пусть запоздало. Даже, если она уйдет сейчас, я буду чувствовать, что выполнил долг перед тем, кто теперь являлся мной лишь отчасти. Нужно отдавать дань памяти тем, кто пал ради нашего общего будущего с Китнисс. Именно поэтому Пит Мелларк из Дистрикта-12 пережил очередное утро в Капитолии с мыслью об Огненной девушке, чтобы на закате умереть. Оставив лишь воспоминания и клятву: научить любить Китнисс Эвердин по-настоящему.

И девушка нервно сглатывает. Она сжимает мои руки, глядя в глаза.

– Я реальна, Пит. И это не подачка.

Мне смешно. Смешно и больно. Настолько, что я отступаю. Отступаю в сторону, чтобы затем быстрыми шагами направится к кровати. Гнев и боль закипают внутри. Как она может думать, что Хейвен – милая, жизнерадостная Хейвен – была для меня чем-то большим, чем… она? Понимание того, какое глубокое, какое всепоглощающее влияние она возымела надо мной за эти несколько недель, приходит слишком поздно.

Обидеться на Китнисс? Оставить ее сейчас такую родную и непреодолимо желанную? Невозможно. Невероятно. Жутко.

– Иди ко мне, – гортанно прошу я, в надежде, что найду отклик в ее душе. – Не как подруга, не как партнер на Играх или девочка, которая знает песню Долины. Как девушка, Китнисс…

Я жду того, что это заденет ее. Что она покраснеет, расплачется и убежит. Но вот только она остается на своем месте. Такой знакомый, вожделенный взгляд из полуопущенных ресниц. Минутное замешательство в ее глазах. А затем уверенный шаг. У меня перехватывает дыхание, когда ее руки скользят к лямкам шорт. Мне недостает воздуха – живительный кислород обжигает горло. То, как она стягивает с себя одежду не похоже на что-то решительное. Скорее, вынужденное. Когда ее руки замирают на нижнем белье, я надеюсь, что она, наконец, остановится. Но эта пытка, заставляющая все мое нутро сжаться, продолжается. Руки впиваются в мягкую ткань простыней.

Она совсем нагая. Рядом со мной. Красивая. Мне открывается другая сторона Китнисс ласковая, преданная, нежная. Грубость и могущество символа восстания растворяется. Она просто девушка, которая мечтает стать моей. И от этой мысли голова идет кругом.

– Господи, Китнисс…

– Если хочешь, чтобы я замерзла, так и скажи… – нервно шутит она.

***

John Murphy - The Surface Of The Sun

John Murphy - In The House_In A Heartbeat

В какой-то момент уши закладывает от жуткого воя взрыва. Рушатся перекладины здания. Фоновым шумом до меня доносятся чужие крики, перед тем, как я глохну совсем. Кажется, от боли, что разрывает ушные раковины, я кричу. Кричу и слышу вместо собственного крика инородный писк. Он поглощает все звуки. Он поглощает все вокруг. Срываются потолочные плиты недостроенного комплекса, а вместо стерильного запаха в нос запивается вонь горелой плоти.

Я прижат лицом к земле. Несущая балка или очередная потолочная взорванная плита давит меня к земле. Ощущение, будто из легких выбили последний воздух, а вздохнут не позволяет колющая боль в груди. Наверное, это сломанное ребро. А может, уже проткнутое легкое. Все, что я могу видеть заваленный вход впереди нас, отгораживающий меня от Хеймитча. Нет, если он не последовал за мной, обломки не достали его. Значит, с ним все в порядке. Теперь, если ни мне, ни Гейлу не выжить, он позаботиться о Китнисс.

Вспоминая о напарнике Китнисс, я зову его, стараясь привстать на локтях. Не знаю, насколько истошно воплю, но прикладываю для этого немало усилий. Вдыхать жизненно необходимый кислород – опасно. Вероятность того, что новым вздохом в поврежденное легкое может хлынуть кровь все выше.

Сколько я еще продержусь сказать сложно. Когда ты оглушен, дезориентирован и боль, словно маркое напоминание того, что ты все еще жив, пульсирует где-то в груди – время теряет свою значимость. В помещении с каждой минутой все жарче. Я не могу видеть полыхающего огня, но точно могу сказать, что пламя взвилось в задней части помещения. Именно там, куда отправился отряд Гейла.

Его имя сотрясает стены обрушивающегося здания, не принося никакого толку. Единственное в чем мне повезло – мое положение. Я придавлен к земле, а значит дышать здесь куда проще. Но огонь вскоре распространится, сжигая заживо тела тех, кто еще мог выжить. Этим счастливчиком мог оказаться и я. Боль в груди усиливается с каждым новым вскриком.

Именно в тот момент, где-то впереди появляется просвет. Маленькое, разобранное отверстие среди завалов. Там Хеймитч, там Джэйден, там Пэйлор. Они должны позаботиться о возвращении Китнисс. Я снова пытаюсь встать, но с ужасом понимаю, что плита надо мной приходит в движение. Возможно, это еще один часовой механизм, который может привести к смерти остальной части нашей команды. Прилагая все усилия, я стараюсь перевернутся на бок, чтобы накрыть бомбу собственным телом. Так меня учил Гейл. Так поступил бы он сам.

Вот только это не бомба.

Знакомые наручные часы. Оборванные куски камуфляжной куртки. Кровавые полосы алой жидкости, стекающей по руке. Кожа обуглена. В некоторых местах до кости. Имя напарника сотрясает помещение с такой силой, что я слышу собственный вопль. Он не мог умереть. Он не мог так просто сдаться. Он не мог… не мог пожертвовать собой, ради меня.

– Гейл. Гейл!

Но он не откликается. Дышит слабо и прерывисто, открывая рот и кашляя, прочищая горло. По его губам течет кровь. Напарник Китнисс, который оберегал меня все это время, умирал у меня на глазах.

–Гейл! Вспомни о Китнисс!

Наконец, слух возвращается ко мне. Я по-прежнему не различаю никаких шумов извне, но ощущаю собственный голос, как будто во время разговора, мне зажали уши. Но Гейл не откликается. Лишь слабо шевелит губами, и я успеваю разобрать родное имя: «Китнисс».

В свое последнее мгновение жизни, он все еще думал о ней. Такой далекой, но безмерно любимой. Он носил свою любовь гордо, и он желал соперничества, вот только это не делало его хуже. Глупее. Бесчестней. Гейл Хоторн просто любил свою охотницу, и безответность не была ему преградой.

– Ради нее, Гейл. Она вернется к тебе. Ты, а не я, должен найти ее, слышишь?

Я замечаю на окровавленных губах слабую, безумную улыбку. Гейл повторяет ее имя, как молитву.

Буквально в пяти метрах от нас обваливается крыша. Балки, древесина, черепица и плиты в некоторых местах крошатся, позволяя более массивным обломкам свалиться вслед за ними. Мне сложно дышать, и с каждым новым вздохом желание остановить весь этот кошмар становится все сильнее. А просвет впереди, у выхода, становится все шире. Оттуда доносятся крики и к нам, наверняка, подоспеют. Осталось только дождаться.

– Потерпи ради нее. Немного. Еще чуть- чуть, – я сам едва ли верю в это.

Но, наконец, Гейл вздыхает. Его грудь вздымается и он издает слабое, хриплое мычание. Открытие – я, наконец, слышу его.

– Она всегда любила тебя, – он еле волочит языком. – Всю жизнь. Еще до того…

Он разрождается хриплым, булькающим кашлем. Теперь по его щекам стекают струйки крови. Глаза Гейла – до боли похожие на глаза Китнисс – наполнены слезами. И они, смешиваясь с кровью, оставляют на холодном, сером полу потеки и следы.

– Не обижай ее, Мелларк.

Где-то впереди слышен грохот. Где-то впереди в нашу сторону уже спешат медики. Рядом с ними Хеймитч. Рядом и Пэйлор, что готова отдать жизнь за каждого бойца. Но это лишнее.

Слишком поздно. Стальные глаза остекленели. Гейл Хоторн мертв.

Мой напарник – мертв.

Комментарий к Глава 36 : Напарник

На данный момент, это моя любимая глава. Почему? Наверное, я люблю все в таком стиле. Очень надеюсь, что вы не станете сетовать на мое решение относительно некоторых персонажей. И если возникнут вопросы, приглашаю вас сюда: https://vk.com/gromova_asya_writer . Здесь же появится превью к будущей главе, а так же плейлисты к главами прочая мелочь. ;) Да и я давно мечтаю пообщаться со своими читателями. Извините, что никак не доберусь до отзывов, все поступление гадкое. Но силы стоили того - сегодня меня зачислили на бюджет. ;)) Всем шампанского за мой счет;)

========== Глава 37: Союз Монарха и Императрицы ==========

Открывать глаза и уставляться в белый потолок, привычно мне. Куда более непривычно, видеть знакомые стальные глаза. На мгновение это дезориентирует меня. Передо мной ли Сойка? Или все это лишь мое больное, лишенное сил воображение? Когда наваждение спадает, а глаза концентрируются на лице незнакомки, я, наконец, могу вздохнуть. И шокировано отшатываюсь в сторону. Ее я ожидал увидеть здесь в последнюю очередь.

– Здравствуй, Пит, – она говорит это так спокойно, будто мы виделись всего несколько недель назад.

– Миссис Эвердин?

Голос мой хриплый и обрывающийся, словно последние несколько дней я не открывал рта вообще. Скорей всего, так и было. Последнее, что я помню – глаза Гейла: пустые и безжизненные. И это еще хуже того, что мама Китнисс –живая, обеспокоенная и усталая - склоняется на трубками, что подсоединены к моему телу.

– Тебе нужен отдых. После ты успеешь задать мне все свои вопросы, – ожесточенно бросает она.

– Гейл? – тут же спрашиваю я.

Минутная заминка. Она отвлекается от трубок, и глядит на меня так сокрушенно, будто я сам еще не знал ответа. Гейл – мертв. От этого где-то внутри вспыхивает непонимание, ложная тревога, неверие и слабость. Знать, что Хоторн, пышущий здоровьем и самоуверенностью, погиб, защищая меня, невольно вспоминается арена. Морфлингистка, что пожертвовала своей жизнью, ради спасения моей собственной. Но тогда вопрос стоял ребром: или мы, или революция проиграна. Гейл же пожертвовал собой. Точка. Продолжения нет. Он просто решил мою жизнь за меня.

Миссис Эвердин заметно побледнела, но, неуверенно качнув головой, продолжает:

– Когда вас привезли сюда, ему уже нельзя было помочь. Несущая балка раздробила ребра. Он не мог продержаться дольше.

Но я едва ее слушаю. Я обязан ему, как не был обязан никому в этой жизни.

«Не обижай ее»

Вот так просто. Даже в последние минуты своей жизни он думал о Китнисс. О той, которая никогда не принадлежала ему, но занимала все свободное место в грудной клетке. Я нервно сглатываю, стараясь не поддаваться панике. Человеческая жизнь. Раз – и ее больше нет. Что если так случилось и с Китнисс? Что если это случится со мной?

Со всеми нами?

– Пит, попробуй поспать. Дорога будет дальней.

Ее слова возвращают меня в реальность. Когда я, словно под морфлингом, привстаю с кровати, Мисс Эвердин вскрикивает от ужаса и зовет на помощь. Мы не в купе. Мы не в палате. Мы в отсеке все того же планолета, оборудованного под медицинскую станцию. Рядом со мной несколько таких же израненных, перебинтованных солдат. Чуть поодаль – тела, накрытые куртками. Их во много раз больше выживших. Подручные материалы корабля не спасли их жизнь, и я боюсь, просто до дрожи боюсь увидеть на руке у одного из солдат тот самый телебраслет, те самые погоны полковника.

Я опираюсь на стены, отшатываясь от трупов, и бреду в сторону носовой части корабля. Оттуда раздаются громогласные вопли разъяренного Хеймитча.

– Сойкино гнездо, отвечайте!

– Мистер Эбернети, – кажется, это Джейден.

– Отвечайте, сволочи! Отвечайте, черт бы вас побрал.

Его жуткие крики доносятся до меня даже сквозь стеклянную обшивку двери. Подходя ближе, я замечаю понурые взгляды выживших солдат. Это и понятно – их товарищи погибли не за революцию, а за ошибку Пэйлор, что допустила это. Но все меняется, когда один из них произносит едва слышно:

– Отвечать-то больше некому…

Передо мной открываются двери. Хеймитч, склонившийся над хрупкой Джэйден. Рядом уже готовя пушку, становится Фрайзер. Все они напряжены до такого предела, что покрытие самолете буквально плавится под их взглядами.

– Постарайтесь успокоиться. Мы прибудем на место завтра утром, а пока вы должны отдохнуть.

– Вы бросили мальчишек в самое пекло! Вы оставили Гнездо без должно защиты! Там люди! Там Эффи! Там моя Эффи, ублюдки! – он хватает ее за ворот армейской куртки. – Но вам плевать, твари. Вы думаете о революции, о силе восстания, о лжи, которую должен будет втолковывать парень! Вы твари. Живые твари!

Но, наконец, его сгребают в охапку. Миссис Эвердин, появившаяся из неоткуда, выуживает шприц и вкалывает ментору снотворное. Он падает буквально замертво, повторяя одно и тоже: «Твари». От его слов по спине проходится мороз. Пешки, выгоревшие изнутри.

– Что здесь происходит? – Пэйлор отвлекается от датчиков полета. – Миссис Эвердин, вы обещали нам полную изоляцию мистера Мелларка.

Мама Китнисс пятится назад. Словно боится ее.

– Я не могла удержать его. Он хотел знать правду.

И Пэйлор горько ухмыляется. Шрамы на ее лице не говорят о храбрости. А вот глаза – стальные, уверенные и озлобленные – дают понять, что она настроена решительно. Ее рука буквально по локоть в крови, несмотря на бинты. Алая жидкость сочится сквозь них, и генерал знает, что менять их бессмысленно.

– Вы желаете знать правду? Желаете знать, почему погиб полковник Хоторн? Почему из целой опергруппы выжили всего несколько человек?

Но ее прерывает хрип радиосвязи в наушнике.

– Выведи на громкую связь! – молниеносно реагирует она, кидаясь к панели управления.

– Сойкино гнездо, вы слышите меня? – продолжает ее речь один из летчиков. – Как слышно, Гнездо? Ответьте.

Вместо этого я слышу знакомое, уже забытое шипение переродка. Но на этот раз это не мое воображение.

– Панем! Рассадник заразы был уничтожен сегодня в полдень. Пленным грозит казнь, выжившим – дорога на плаху. Сегодня мы раз и навсегда очистили наши ряды от народников, либералов и предателей. Паразиты, пытавшиеся убить в нас веру в лучшую жизнь. Болезнь, распространявшаяся с неимоверной скоростью. Чума, что поразила ваши умы. Сегодня раз и навсегда, она была стерта с лица земли. Сойкино Гнездо – уничтожено. Огненный Морник – пал.

Жуткая, давящая, скорбная тишина, за которой следует гимн Капитолия и чужой, металлический голос, пробирающий до костей, на фоне которого маячит фото диктатора:

– Панем – сегодня. Панем – завтра. Панем – всегда.

Однажды, она уже произносила эту фразу. Абсолютно точно не понимания, что таят в себе эти жуткие строки, она клеила на лицо улыбку, обманывая разбушевавшуюся толпу, призрачным обликом влюбленности.

На этот раз Китнисс была абсолютно серьезна.

***

Я молчу. Гляжу на металлический, изредка вздрагивающий пол, пытаясь понять, что произошло. Вокруг меня целое столпотворение людей – выживших, что пытаются решить: как быть дальше? Дома больше нет. Как нет и тех, к кому можно было бы вернуться. Они либо мертвы, либо взяты в плен, и сложно сказать, что из этого хуже. Солдаты в бешенстве. Некоторые из них тихо плачут, скорбя за теми, кто остался в Логове. Слезы на глазах сорокалетних мужчин – нечто страшное. Непривычное. Невозможное. Некоторые из них осмелели и выдвигают громкие обвинения против Пэйлор, что отнеслась к защите собственного народа так халатно.

Если это был обвал – живых людей засыпало пятнадцатиметровой прослойкой грунта. Если взрывчатка – дома-соты обрушились в громадную прогалину, где работали коперы. Но лучше из всего этого: нападение. Многие смогли бы выбраться из того пекла, что устроила им Койн. Койн?

Нездоровый, стальной голос Китнисс все еще раздается в моем сознании. Шипение переродка не плод воображения, а ее настоящий голос, что приобрел нотки садизма и гнева. Это не могло быть правдой. Китнисс не способна на это. Китнисс не могла. Китнисс не может. Вот только все складывалось в яркую, саркастическую картинку: она жива, с ней все в порядке, но только это не Китнисс больше. Это не моя Китнисс Эвердин.

– Я тоже в это не верю, – глухо раздается чей-то голос.

В общей гамме голосов, этот – уставший и поразительно уверенный – услышать легче всего. Я оборачиваюсь к раненному солдату, который прижимает нечто к груди. У него прострелено бедро, а повязку, намотанную кое-как, давно пора сменить. Но он улыбается, и это вводит в некий ступор.

– Не верю, что Сойка могла предать нас, – разъясняет он спустя мгновение. – Это запись, не более того.

– Хотелось бы в это верить, – отвечаю я.

Он несколько мгновений наблюдает за мной, а затем вдруг раскрывает ладонь, что прижимал к сердцу. Это фото, покрытое белыми полосами и круглыми, желтыми разводами слез. Это его дочь. Рыжеволосая. Знакомая. Хейвен.

– Я видел, как она пошла ради нее в самое пекло. Видел, что моя дочь – нечто важное и дорогое ей. Как и каждый, кто стоял тогда на сцене.

– Она знала, что я вызовусь добровольцем.

– Но это не пятнает того, что она сделала, – уверенно произносит он. – Когда Хейвен вернется, мир должен быть иным. Более светлым, чистым, искренним. Такой же, как и она.

Он смотрит на фотографию заворожено и не стыдится своих слез. Они катятся по щекам бывшего капитолийца, вставшего на путь народников. Смотрит на нее так, будто это сокровище – единственное, что у него осталось.

Сокровище, которое у него отобрали. Хейвен – мертва. Китнисс – в лапах Койн. И это нечестно. Нечестно по отношению к отцу девочки, которая отдала свою жизнь во имя чужой мести. Нечестно по отношению к людям, сражающимся не за что-то, а за кого-то. Чью-то больную, бессвязную идею, зародившуюся в сознании диктатора. И отец не знает, что дочь мертва. Не знает, что битва проиграна, а в войне – не бывает правых и виноватых. Фото дрожит в его руках. Он вспоминает ее улыбку, доброту и радость, вспыхивающую в глазах ребенка. Вспоминает – все еще не зная правды.

– Это не она, – уже уверенно произношу я. – Сойка не могла предать нас.

Он больше не слышит меня. Где-то в своих воспоминаниях. Где-то на поле боя. Где-то с автоматом в руке и фотографией, застегнутой в нагрудном кармане.

Мир должен быть иным, когда Она вернется.

– Куда мы теперь? – спрашиваю я, вставая.

– Никто не знает, правда ли это, – как-то пусто отзывается Джэйден, глядя на то, как один из солдат буквально кричит на Пэйлор. – Мы отправляем туда несколько человек на разведку. Большим рисковать мы не можем.

«Большим». Словно от числа людей, посланных к Гнезду, зависит исход революции. Вот только – революции ли? Это переросло в войну. В войну против правды. Собственного же народа.

– Где мы? – оглядывая землю с высоты птичьего полета, спрашиваю я.

– Седьмой. Мы остановимся во Втором, чтобы быть максимально близко к Гнезду и нашим разведчикам.

– Отправляем их в ночь, – вмешивается Фрайзер. – Не хочешь убедиться, что твоя женушка уничтожила наш дом?

– Фрайзер! – тут же вскрикивает Джэйден.

– Это не она.

– Да, а кто же тогда? – удивляется подполковник. – Бити подтвердил – ошибки и быть не может.

Руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Он понятия не имел о чем говорит. Бити не мог. Бити ошибался. Это не так. Китнисс не могла этого сделать. Не могла стать марионеткой Койн.

– Что, парень, кишка тонка признать это? – не унимается Фрайзер.

– Вернись на место, Пит, – вмешивается третий, опустошенный голос.

Это Пэйлор. Глядя на нее, складывалось впечатление, что мы не только проиграли войну, но еще и весь мир в придачу. Она отчитывает миссис Эвердин. Я мешался под ногами, я – не солдат. Я – не Хоторн. А он отдал жизнь за меня. Ее ненависть и неприязнь ко мне вполне объяснима. На этот раз я не ослушиваюсь приказа и возвращаюсь на свое место.

Рядом, пристегнутый ремнями, склонив голову вниз, сидит Хеймитч. Снотворное все еще действует. Подумать только, ментор действительно беспокоился за нашу провожатую. Вот только бессмысленно – зная Койн, Бряк станет наживой. Чтобы всадить нож поглубже, побольнее, она умрет на публичной казне. Красочно, эпично, в духе Диктатора. Но главный вопрос, что донимал меня: будет ли там Китнисс? Стоять по правую руку рядом с той, кто убил ее сестру? Мыслей невыносимо много. Они все застилают разум, не давая и минуты спокойствия.

Я только повторяю, как молитву: Китнисс не могла. Китнисс не может. Китнисс не способна на это.

Но я не знаю, правда ли это. И смогу узнать, только тогда, когда попаду во Дворец Президента. Меня обуревает желание, заглянуть в глаза той, кто так умело помыкает людьми, которые могли быть и не согласны с таким укладом жизни. Но Икона поклонения была против. Им не дозволялось говорить нет. Убийство детей на Арене? Да. Уничтожение народников? Да. Истребление целых семей безвинных людей? Да, потому что так считает Президент.

Боятся даже не Койн, а ее преследуемой мести. Она найдет, она уничтожит, они истребит. Власть сделала ее жестокой и мстительной, и встать у нее пути не смеет ни один из сегодняшних капитолийцев. Эти мысли отсчитывают в моем сознании мгновения жизни: чужих, лишенных и забытых. Как много погибло людей? И как много должно еще погибнуть, чтобы она сказала: «хватит». Писк в сознании раздается вновь и вновь. Он будоражит нервы, заставляет меня сконфужено согнуться пополам. Есть только один вопрос, которому нет ответа: «Что нужно делать теперь всем нам»?

У нас нет дома. Нет ни близких, ни семьи. Нет даже надежды.

Писк повторяется, и резкая боль скручивает меня пополам. Когда я открываю глаза, замечаю слабое свечение в углу планолета. Это не оборудование корабля, не плод моего воображение – это то, что я так боялся увидеть: наручный телебраслет. Синяя ладонь выглядывает из-под темной куртки, наброшенной на тело. От ужаса желудок скручивается в тугой узел, меня едва не выворачивает на пол планолета. Но я сдерживаюсь. Продолжаю наблюдать за тем, как мигает алая кнопка на циферблате.

Кто мог отправить сообщение мертвому солдату? Ведь по закону Логова телебраслет отключался со смертью хозяина. Так руководство узнавало о собственных потерях, так вычислялось местонахождение погибшего. Зачем тогда мигает алая кнопка? Я привстаю со своего места, стараясь не вызывать к своей персоне лишнего внимания. В кабинке летчиков по-прежнему ведутся дебаты, в пассажирском отделе выжившим солдатам нет до меня никакого дела, а это значит, что в запасе у меня есть несколько минут.

Я присаживаюсь рядом с его телом на карточки. Трупный запах еще не появился в планолете, но это только вопрос времени. Они забрали их, чтобы похоронить, как героев. Героев, а не гниющую плоть среди развалин. Кнопка продолжает надрывно мигать, а писк – слабый и едва уловимый – не мое больное воображение. Чтобы нажать на кнопку, нужно снять с руки бывшего напарника часы. От этого становится жутко, отвратно, почти тошнотворно. Будто я оскверняю могилу. Руки дрожат, когда я пытаюсь расстегнуть застежку часов. Чтобы сказал на это Гейл: «Ты трус, Мелларк. Всегда им был и будешь». Да, несомненно, так он бы и выразился.

Они соскальзывают с его окоченелой руки спокойно, предательски быстро. И я стараюсь отойти от тела как можно быстрей. В глазах продолжают стоять его безжизненные, пустые глаза. Я нервно тереблю кнопку телебраслета, в надежде, что смогу понять устройство этого гаджета. Но это происходит на редкость быстро, так, что я едва не разжимаю рук.

– Привет, Мелларк, – его голос живой и бодрый, словно издевательский. – Если ты слушаешь это сообщение, значит, меня уже нет в живых. А если так – ты должен действовать предельно быстро.

Мурашки бегут по спине от того, насколько живым кажется Гейл на этой записи. Но времени на передышку у меня нет, и напарник продолжает:

– Койн неспроста устроила Игры. Даже, если бы тогда в Круглом Зале вы приняли другое решение, она бы не смирилась с этим, потому что Игры – не только путь к власти, которую она уже тогда имела. Вспомни, Пит. В Капитолии тебя избивали до полусмерти, морили голодом, но все равно возвращали к жизни. Зачем? Я долго не мог найти ответа на этот вопрос. Если тебе интересно, ты не был символом революции и от твоей кончины мало что зависело. Сноу считал, что ты не являешь для Китнисс особо интереса, но тогда вопрос о твоей смерти остается открытым. Зачем им вводить тебе морник? Позволять повстанцам выкрасть вас, прекрасно понимая, что вы отправитесь в Тринадцатый? Тогда я решил, что ты всего на всего шпион Капитолия, под действием охмора, сливающий им всю информацию. Но не складывалось то, что ты спас Китнисс на казни Сноу, когда она попыталась покончить с собой.

Мысли путаются, и я не могу уловить сути того, о чем рассуждает Гейл. Охмор. Казнь Сноу. Тринадцатый. Китнисс. Все это слишком сложно для восприятия.

– Помнишь, какую ненависть первое время вызывала в тебе Китнисс? Ты ненавидел ее до глубины души, стараясь жестоко расправиться с ней. Переродок считал, что она пыталась убить тебя на Арене, но проблема в том, Пит, что не было никакого переродка. Это твое воображение, твоя импульсивность, твой собственный мозг, отравленный ядом. Вот только все пошло немного не так, как они на то рассчитывали. Ты излечился от охмора, но не из-за одной любви к Китнисс. Это было бы слишком банально.

Его голос кажется мне насмешливым. Это так в духе Гейла, что невольно по щекам начинают течь слезы.

– Ты никогда не был их целью, Пит. Скажем так, все, что происходило с тобой в Капитолии – было репетицией. Грандиозной репетицией, перед начало бала. А все, что случилось после победы революционеров – четко спланированная операцию, по выведению Сойки из Игры. Ты еще не понял, к чему я виду, Мелларк? Ты – подопытная мышь, которая нужна была для тестирования охмора. Сыворотка была заготовлена не для тебя, и ненависть к повстанцам заменили на ненависть к той, которую ты любил больше жизни. Они надеялись, что это сломит ее.

Понимание и ужас приходят быстрее удивления. Гейл еще не говорит, а я уже все понял.

– Койн и Сноу были заодно. Ищи, Мелларк. «Союз Монарха и Императрицы».

Комментарий к Глава 37: Союз Монарха и Императрицы

Я жду всех вас в этой группе https://vk.com/gromova_asya_writer

^^

========== Глава 38: Депеша с того света ==========

– Ищи, Мелларк. «Союз Монарха и Императрицы».

Тишина, повисшая в планолете, растворяясь в шуме двигателей, давит на уши. Голос напарника монотонной дробью выбивается в сознании. Он доверился мне. Его последние слова обращены ко мне. Нечто странное, незнакомое и братское шевелилось в моей душе с того самого момента, как глаза Хоторна покрылись белесой пленкой смерти.

«Никогда не был их целью»

Все мое сознательно «выздоровления» от того самого момента, когда Китнисс взяла меня за руку, до того, когда я впервые смог прикоснуться к ней – стали для меня периодом очищения. От воспоминаний переродка, от злобы, ото лжи, выдуманной Капитолием. И я считал, что именно любовь – как очаг возгорания – выжгла во мне это дикое чувство ложной ненависти. И я снова ошибся.

Любил ли я Китнисс теперь? Когда на экране вспыхнуло ненавистное прежде лицо, я не знал, что за чувства бередят мою душу. Не знал, насколько честна она с самой собой. Не знал, понимает ли она, что приговорила тысячи людей к смерти и таким спокойный, ледяным, отвратным голосом зачитывает вердикт тем, кто мечтал о свободе.

Панем – сегодня. Панем – завтра. Панем – вечно.

Единственное, в чем я уверен точно – Китнисс стала переродком. Не фальшивым, однопроцентным, сделанным на быструю руку. Она стала творением Капитолия. И все это вина Койн. Китнисс. Тысячи погибших из «Сойкино гнезда». Гейл…

Я пытаюсь думать о чем угодно: о ране на предплечье Пэйлор, о речи Китнисс, о том, что планолет, рано или поздно, окажется на радарах Капитолия. Но мысли теряются, бросаясь из одной крайности в другую, а единственное, что по-прежнему беспокоит мое сознание – Гейл Хоторн. Мы никогда не были врагами. По крайней мере, не в том смысле, который мог означать ненависть, агрессию, злобу. Было лишь бессловесное соперничество, которое так или иначе мешало нам стать друзьями. Даже не соперничество. Китнисс. Она мешала стать нам друзьями. Как бы сильно не любил ее я – она нуждалась в братской любви к Гейлу. Как бы сильно не любил ее Гейл – она оставалась рядом со мной, по необъяснимым причинам.

Так все и оставалось: трое израненных людей, борющихся за единственное положенное им счастье. Но кому-то повезло больше. Например, мне. Например, Китнисс. Мы все еще живы.

Надолго ли?

– Мы догадывались об этом, – говорит Пэйлор, беря в руки телебраслет своего бывшего солдата. – Ты сделал все, что было в твоих силах.

На серых губах появляется пустая улыбка, обращенная к подмигивающему гаджету.

– Что дальше, генерал?

– Нужно залечь на дно. Мы – единственные представители «Морника». Тем более, с нами Мелларк. Нельзя рисковать его жизнью.

– Как вы можете? – подает голос Хеймитч.

После укола он едва волочит языком, а голова ментора то и дело съезжает с подголовника сидения. Вот только сыворотка не изменила его едкого характера. Все еще стеклянные глаза загораются ненавистью и презрением. Остальные выжившие пятятся в сторону. Не из-за жуткого отвращения к Хеймитчу, а из-за страха перечить бесполезному генералу.

– Люди боролись за то, чтобы стать свободными. Сколько погибло? Сколько еще погибнет? А вы идете на попятную, спасая свою задницу?

Пэйлор оборачивается к ментору и монотонным, лишенным всякого интереса тоном, произносит:

– Не все жертвы называют оправданными.

– А как насчет Элмера, генерал? – лицо Хеймитча искажает ухмылка. – Его вы тоже оставите?

Вместо ответа Пэйлор смеряет его испепеляющим взглядом, а лицо ее говорит сама за себя. Ненависть, боль, страдание. Она сломлена. Уничтожена. Истреблена.

– Будьте любезны, Пит.

Я понимаю все без слов. Поднимаю ментора с кресла и увожу в пассажирский отсек. Он не сопротивляется, что-то бормочет под нос и едва волочит ноги. В нем нету сил на сопротивление. Это напоминает мне о том, как некогда, в какой-то далекой, чуть более счастливой жизни, я помогал ему отмыться от собственной рвоты. И все же это было слишком давно. Я был иным человеком. Был безвозвратно влюблен в Китнисс, был трибутом – подростоком на грани жизни и смерти. Слишком много изменилось с тех пор. Остался только вечный страх за собственную жизнь.

Вдали от нас по-прежнему лежат погибшие, накрытые тряпками и чужой, военной одеждой Из-за терпкого запаха жженной плоти и падали слезятся глаза. Тошнота, поднимаясь к горлу, становится поперек глотки комом. Но от мысли, что среди незнакомых лиц, есть тот, кто не пожалел ради меня жизни, намного хуже.

Я усаживаю Эбернети в кресло, но вместо благодарности получаю пулю в лоб:

– Почему ты молчал? – жестко отрезает он.

– Потому, что мне нечего сказать.

– Ты же видел ее.

– Конечно, видел, – соглашаюсь я, предлагая ментору бутыль с водой. – Откуда ты узнал об Элмере?

– Не важно.

– И ты решил…

– Слушай сюда, Мелларк. Понятия не имею, что там происходило между тобой и Китнисс. Как сильно вы ненавидели или любили друг друга, да только она – бросилась под пули, а ты отсиживаешься в тепле, пока выживших уже везут в карцеры, – отчеканивает его голосом полным горечи. – Среди них Эффи. А мы не можем потерять и ее.

В уголках глаз ментора собираются слезы. Было похоже, что эти незваные капли он не в силах контролировать. Сердце внутри словно защемило в тисках. Мы столько пережили бок о бок. И прежде, до того момента пока вся история с переродком не оказалась лишь «сценарием», мне казалось, что его предательство на арене – худшее, что случалось со мной в жизни. Только это не так. Худшее – лицо Китнисс искаженное гримасой боли. Из-за меня. Только из-за меня.

Я сжимаю плечо ментора, ободряюще встряхивая его. Голова Эбернети послушно качнулась и упала на грудь, но он не сказал ни слова. Все смотрел на свои израненные, мозоленные пальцы и думал о чем-то своем – неподвластном моему пониманию. Эффи. Неужели Бряк так много значила для него?

– Мы найдем их, – уверенно произношу я чуть погодя.

– Она не позволит. Слишком напугана, чтобы действовать решительно. А у заложников мало времени. На днях объявят публичную казнь – еще одна дань памяти о страхе пред правительством.

– Как для пьянчужки, ты слишком умен, – говорю я, мысленно соглашаясь с суждениями моего ментора. – Гейл оставил нам зацепку…

– Да-да, бесполезные слова, которые вряд ли что-нибудь значили.

Но я с этим не согласен.

– «Союз Монарха и Императрицы». Разве этого мало? Стоит только включить эту запись…

–… и многомиллионная толпа поверит словам Хоторна, который прижился на стороне «Морника»? – истерично одергивает Эбернети. – Нам не сбежать с корабля вместе с Пэйлор и остальными бойцами…

Ментор слабо прищуривается.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не обязательно вмешивать ее во все это…

Хеймитч пытается привстать с кресла, чтобы схватить меня за ворот, но вместо этого едва не сваливается со стула, и только нервно бросает:

– Парень, твой недопереродок сожрал все твои мозги. Без генерала – пусть и сломленного – армия бесполезна. И если ты думаешь, что мы с тобой отличные напарники, то вспомни, что я давно уже не трибут Голодных Игр.

– Этого мне и не надо.

На мгновение мне кажется, что идея эта, еще хуже, чем то, что предстоит сделать Хеймитчу. Ради тех, кто погиб в «Гнезде». Ради тех, кто теперь заключен в казематах Капитолия. Ради нашего общего будущего. Я – безумен. Безумен, потому что слишком хорошо знал цену свободы.

Набираю в легкие побольше кислорода и выдаю на одном дыхании:

– Нам нужен Бити.

***

– Это нужно сделать быстро. Я размагнитил дверь кабины пилота. Несколько минут, не больше.

– Как быстро нас вычислит Капитолий? – спрашиваю я, глядя на Технолога, что возился с камерой.

– Не больше десяти минут.

– Вы успеете скрыться?

– Это боевой планолет. Радар не засечет его, – Бити медлит. – Ты уверен, что хочешь сделать это?

– Ты сошел с ума, Пит, – громко добавляет Хеймитч, не глядя на меня.

Впервые за долгое время, назвав меня по имени. Сумасшествие в моей крови обосновано – я отравлен капитолийским ядом. Белесые круги, давно отошедшие на второй план, пляшут перед глазами так, что я едва различаю чужие лица. Его крики, стихшие с того самого времени, как в мою жизнь вошла Китнисс, вернулись с новой силой. Я различаю человеческий, девичий рык:

«Впусти меня»

Но времени нет.

– Мы готовы, Пит.

Я киваю головой. Представляю, как мое лицо затмит кровавое телешоу Койн (а может и Китнисс). Время. Чертовски не хватает времени. Она увидит меня. Она посмеется надо мной. Нет. Не она. Переродок. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Нервно сглатываю.

Запись начинается тогда, когда камера в руках Бити, словно оживает, шевеля своим механическим глазом.

– У меня есть, что сказать, Панем. Для каждого из нас победа над строем Голодных Игр означала лишь одно – «свобода». Свобода, которую в результате никто так и не обрел. Она была заслужена кровью трибутов, кровью революционеров. Нашей общей кровью.

Где-то со стороны раздается мой голос. Кабина пилота оживляется. Чей-то разъяренный крик. Но я продолжаю:

– Мне есть, что сказать тебе, Койн. Надеюсь, у вас найдется лишний планолет для участника революции.

Камера гаснет. Бити кивает головой. Видео в эфире. Миллионы жителей Панема только что увидели бывшего трибута, одно из «несчастных влюбленных» и, наверняка, ни то с ненавистью, ни то с надеждой задались вопросом: «Он еще жив?»

– Дело сделано, – отчеканивает Хеймитч. – Если останешься жив – закатим пирушку.

Я ухмыляюсь, когда ментор заключает меня в свои слабые объятия. Чувство дежавю. Неужели, так всегда будет: прощание – грань жизни и смерти – очередной бой? Нет времени раздумывать об этом, но я думаю о том, как бы зажил Хеймитч с Эффи Бряк – обновленной, силами Капитолия– но, по-прежнему, живой и любимой.

Алюминиевая дверь вздрагивает от очередного удара. Кричит Пэйлор. Где-то вдали раздается оклик пилота: «Дверь размагничена. Это бесполезно».

– Наставления?

– Тебе они не нужны, – улыбается он.

– Поспеши, – прерывает нас Бити, протягивая рюкзак с парашютом.

– Береги себя.

В последний раз взглянув на Технолога и Хеймитча, я надеваю парашют. Бити подает мне очки и куртку, как раз в тот момент, когда где-то в кабине пилота включается вой сирены.

– За кольцо дернешь тогда, когда сможешь различать силуэты зданий. Даже, если ветром тебя снесет в сторону, вокруг много людей, – отчеканивает Бити. – Они не заставят себя долго ждать, чтобы сдать тебя Капитолию за кусок хлеба. Остальное – в твоих руках.

– Мелларк, – говорит Хеймитч уже серьезно, когда я шагаю к двери, – если мы ничего не найдем…

«Тебе конец»

Партия переродка вытесняет слова ментора. Но это неважно. Ничто уже неважно.

«Разгерметизация салона»

Металлический голос разделяет это мгновение на до и после. До того, как я ступаю в воздушную массу, и после того, как где-то на корабле, наконец, открывается дверь. В лицо ударяет воздушный поток, глаза начинают слезиться, а я едва успеваю хватать ртом воздух. Паники нет. Как нет и чувство страха. Было бы слишком глупо умереть вот так – распластавшись на земле.

Звуки съедает жуткий, невероятный вой ветра. Я цепляюсь за лямки рюкзака, а боль в ушах становится невыносимой. Несмотря на жуткий, леденящий ветер, куртка не позволяет мне окончательно замерзнуть. Свист. Вой. Мгновения. В какой-то момент я замечаю крыши зданий. Собственная дезориентированность спасает мне жизнь.

И я открываю парашют.

========== Глава 39 : Личное табу ==========

Они обступают меня мгновенно. Белые мундиры, затемненные шлемы. Шум прибывшего планолета. Удары дубинок о поверхность щитов. Где-то за колонной обступающих меня миротворцев, виднеется столпотворение людей. Они бы и рады помочь, да только чем? В глазах у них замирает немой вопрос: «Неужели ты жив?». Но я и сам не рад тому, что жив теперь. Я посреди поля. Выжженная трава, истрескавшаяся земля, сухой, резкий ветер. Чуть поодаль – хилые домины, устроившиеся в ряд. В грязных лицах я угадываю знакомую тревожную печаль, предвещавшую о смерти горе-трибута. На этот раз без Голодных Игр. Без зрелищных Голодных Игр. Почему Одиннадцатый? Висели ли мы в воздухе? Или это идея Пэйлор: чем дальше от Капитолия, тем безопасней?

– Пит Мелларк, любое сопротивление – бесполезно, – доносится ко мне из рупора.

Даже странно. Слишком уж быстро они оказались на месте. Не более десяти минут и я уже мышь, пойманная в лапы Капитолия, а заодно и Койн. Ее самой я пока не вижу, но уверен – без представления не обойдется.

Чем они связаны? Почему союз Койн и Сноу был настолько же очевиден, насколько и невероятен. Слишком уж схожи были два тирана, чтобы позволить себе идти по хилой дороге революции. Одна – удачно играла лидера восстания, другой – слишком очевидно ненавидел каждого жителя Капитолия. В этой продуманной системе было ясно все, кроме одного: зачем? Зачем объединятся двум враждующим сторонам, когда каждый из них мог добиться власти путем казней, боли, пыток?

Этот вопрос не давал мне покоя. И лишь тогда, когда тяжелая рука опускается мне на спину, а руку сводит от жуткой, резкой боли, я возвращаюсь в реальность. На глазах появляются слезы. Рука обиженно хрустнула в захвате миротворца. Меня обыскивают. Боятся, что с собой я припас взрывчатку. К концу осмотра рука будто немеет, и потому, когда солдат любезно одевает наручники, я едва не благодарю его. Сколько ненависти, сколько злости клокочет во мне. Еще недавно люди, стоящие вокруг меня в белой форме, были на месте тех, кто теперь безуспешно пытался понять: кто же все-таки на их стороне?

Темные, чумазые лица слишком ярко выделяются на фоне белых мундиров. Они напоминают мне о Руте – безобидной девочке, погибшей на Арене. И тогда, утрата этой маленькой обезьянки казалась мне невосполнимой и слишком болезненной, но теперь – пройдя путь, и едва ли дотянув до середины – сердце не в состоянии ощущать боль. Оно бьется, потому что так нужно, а остальное – запрещено ему.

А затем на глаза попадаются носки белых туфель. Ни единой царапины, ни единого изъяна – чистота, уверенность, власть. Цвет ее пальто сливается с седыми прядями волос. Ненависть. Отречение. Злость. Надменность. Едва подняв голову, я встречаюсь с ледяными, холодными глазами Койн. Она медленно стягивает перчатки с костлявых пальцев.

– Рада видеть Вас в добром здравии, Пит, – протягивает она лениво. – Надеюсь, ваши друзья неподалеку. Было бы просто неприлично лишать их возможности побывать в Капитолии.

Ненависть. Только она заставляет меня приподняться с колен, миротворец напрягается, усиливая хватку. Боль поражает тело. Скрученные ладони хрустят, а в голове мельтешат отрезвляющие мысли: «Успокойся. Это ничего не изменит. Она манипулирует тобой». И я вспоминаю Китнисс. Мою беззащитную, раненную Китнисс, что сидела посреди разгромленной комнаты, тщетно стараясь унять свою боль. Израненная, выгоревшая изнутри, разбитая, как и каждый предмет в ее капитолийской комнате. И виной этой – женщина в сером, стоящая передо мной.

– Вы разочарованы, мистер Мелларк?

Она ухмыляется. Миротворец расценивает это, как знак одобрения. Боль настолько сильна, что глаза наполняются бесполезными слезами. Отчаянная боль выжигает сердце. Внутренности пылают, будто каждую частицу моего тела проткнули насквозь.

– Оставь его, мразь! – голос из толпы отрезвляет меня.

Я поднимаю взгляд и вижу в толпе парня чуть младше меня. Курчавые, вьющиеся волосы, в руках сапка, а руки измазаны в черноземе Одиннадцатого. В глазах – решимость. Настолько же бесполезная, насколько и опасная.

В миг рядом с ним оказываются миротворцы. Удары дубинкой. Грязные ругательства. Матершинные смешки. За криками мальчонки слышен лишь вой матери. Остальные молчат. Стоят как вкопанные, не пытаясь пошевелиться. Слишком страшно.

– На площадь его, – спокойно произносит Койн, не оглянувшись на мученика, – к остальным.

Я вскидываю затуманенный взгляд на Президента. Меня повесят в Одиннадцатом? Неужели план провалился, и времени совсем не осталось? Уходит даже боль – сплошной страх и ужас, трепещущие в жилах. Хеймитчу и Бити ни за что не успеть. Мне уже не успеть. Я чувствую, как к горлу подкатывает ком отчаянья. Пальцы сводит судорогой, а миротворец лишь встряхивает меня посильнее. Койн вовремя замечает беспокойство на моем лице и, расплывшись в улыбке, произносит:

– О нет, Пит. К трибуту в здешних краях другое отношение, – ей передают рупор, а миротворцы образовывают круг, ограждая Президента от обычных жителей дистрикта. – Дистрикт-11. Публичная казнь приспешников «Морника» состоится на главной площади. Оберегайте свои семьи от контакта с зараженными, будьте честны перед своей державой.

В словах столько ледяного спокойствия и уверенности, что по коже невольно проходится дрожь. Больше всего «зараженных» было именно в Одиннадцатом и Двенадцатом дистриктах. Нас осталось слишком мало, чтобы попытаться предотвратить этот ужас. Некому больше поверить в то, что где-то за гранью этой жуткой реальности существует более счастливый, свободный мир. Остался лишь шаг – шаг, который может стоить мне жизни.

– Идемте же, Пит. Ваша невеста успела заждаться.

Койн уходит прочь в сторону громадных птиц, сорвавшихся с небес из неоткуда. Постоянный патруль над дистриктами. Постоянная слежка, на которую наша группа чудом не нарвалась. Планолеты откликаются гулким урчанием, а в голове пульсируют ее последние слова.

Невеста.

Невеста для переродка.

Два зверя, загнанных в угол собственного сознания.

***

Капитолийские карцеры. Однажды я уже бывал в этом месте страха и пыток. Тогда, когда собственное сознание еще принадлежало мне. Серые цвета. Сырость. Чьи-то крики под землей. Нас спустили на грузовых лифтах. Пятнадцать? Двадцать человек? Я лишь успел удивиться количеству миротворцев, оказавшихся у стен Дворца. Плотным строем нас сопроводили до самого лифта. Они просто грузили нас, словно продовольственные мешки, пока лифт обиженно не пискнул и одну из задержанных силой выдернули из кабины. Морник. Морник. Вокруг многоголосием звучит одно единственное слово. Но все знают, что произошло с Морником. Его больше нет. Как нет и символа восстания в лице Сойки-пересмешницы, что стала в одно мгновение предательницей.

Что они знают об охморе? Что они знают о ее чувствах?

Но я не мог осуждать людей. Как не мог не думать ни о чем другом, как о стальных глазах Китнисс.

Лифт пискнул в последний раз. Железные пасти открываются и миротворцы, один за другим, пристраиваются к заключенным. Меня и еще нескольких «зараженных» отправляют в дальний карцер. Скорей всего, это и есть «привилегии» трибута. Они не пытаются унизить, оскорбить или напасть на нас. Кажется, участь, ожидавшая нас, куда хуже.

Люди замирают у прутьев и глядят нам вслед, словно увидев призрака. Я и был призраком. Призраком их прошлой, нормальной жизни. Все началось с истории несчастных влюбленных из Двенадцатого. Этим все и должно кончиться. Многие тянут к нам руки, но, словно боясь, отстраняются. Только потом – уже в карцере – я узнаю, что по железным прутьям пущен ток.

Двери перед нами раскрываются. Глухая комната. По углам жмутся люди в обгорелых тряпках. Они – прямиком из Логова. Мы входим внутрь по одному. Нас вновь обыскивают. И когда дело доходит до меня, миротворец бросает:

– Слишком много освободителей. И слишком мало освобожденных.

Дверь камеры закрывается с характерным звенящим звуком, замирающим в ушах дробью автомата. Его слова поражают меня. И к моему жуткому удивлению, он – прав. В борьбе за свободу каждый из нас ослеп. Будь то Койн, Китнисс, даже Пэйлор. Я оборачиваюсь к тем, кто безучастно пытается остановить кровь из свежих ран, и запоздало понимаю: свобода – слишком желанное, горячо любимое слово для тех, кто никогда не пробовал ее на вкус.

Я подхожу к седовласой женщине, что тщетно пытается перевязать рану на ноге. Хрустит ткань на изорванных штанинах. Не могу сказать, что знаком с медициной так же хорошо, как миссис Эвердин, но уроки первой помощи – обязательны в школе нашего дистрикта. Женщина поднимает на меня свой затуманенный взгляд и теряет дар речи, от ужаса прикрывая рот рукой. Она касается моего лица руками и, кажется, боится узнать меня.

– Ты жив, – хрипло произносит она.

– Жив, – стараюсь улыбнуться я.

– В Логове объявили военную тревогу, едва последний планолет пересек границу Капитолия, – вмешивается мужчина лет сорока. – Обстрел. Тех, кого они не прикончили в Логове – расстреляют на рассвете.

– Мы чудом спаслись. На поверхность попали благодаря Элмеру, но…– женщина поспешно прикрывает рот рукой.

– Я знаю о его кончине, – говорю я, как можно более спокойно.

Мужчина, стоявший в отдалении, ударяет кулаком по стене.

– Вы бросили нас, словно крысы! – кричит он. – Знали, что готовится нападении, и решили сбежать?!

– Успокойся, пап, – девушка в оборванном платье обнимает его за плечи. – Они не причем. Они не знали.

– У меня осталась только она, победитель! – орет он во все горло. – Вся моя семья погребена заживо! Где твоя Сойка? Где та, за которой мы шли все это время? Перебежала на сторону Койн, черт бы ее побрал?!

Он размеренным шагом подходит все ближе, и я встаю с колен, чтобы оказаться наравне с ним. Ненависть хлещет через край. Лицо мужчины обожжено, а одежда висит рваными лоскутами.

– Вы не знаете всего.

– А мне и не нужно этого. Мою годовалую дочь погребли под завалами Логова, а жену расстреляли у меня на глазах. Мне плевать на дело вашей революции. Плевать, что конкретно ты сделал для всех нас. Я знаю одно: не будь вас – не было бы всего этого.

– Папа, – тихий, молящий голос из темноты.

На свету кожа девушки бледна, как мел. Руки по локоть обожжены и изранены. Она непроизвольно жмурится и хромает, когда приходиться подойти ближе. Она так отчаянно обнимает отца за плечи, что внутри у меня все сжимается от боли. Успокаивает, шепчет что-то свое. Он пытается оттолкнуть дочь и завершить начатое, но отцовское сердце дает сбой: мужчина прижимает ее к груди и беззвучно плачет.

Наша вина.

Как правильно это звучит.

Я отхожу в сторону, на свет. Настолько слаб и голоден, что сажусь рядом с прутьями, от которых исходит дивное, притягивающее гудение. Как когда-то в Двенадцатом. Забор. Луговина. Окажусь ли я там когда-либо? Снова? Домой? Наверное, нет. Слишком очевиден провал. Даже, если Хеймитч и найдет доказательства союза Койн и Сноу, что это изменит? И как Панем узнает правду?

Луговина. Дом. Пекарня. Жуткие воспоминания, напоминающие о былом счастье. Ничего не осталось. Сгорело, превратилось в пепел и ушло на второй план. Я когда-то мечтал о детях. Мечтал о Китнисс и о бесконечно долгой любви рядом с той, что давно завладела моим сердцем. Разум не смог пошатнуть этих чувств, зато правда – разящая, словно выстрел – уничтожает их, едва ли не поминутно. Мы. Во всем виноваты мы. Два выродка. Два переродка, разделивших мир.

Сколько проходит времени сказать сложно. Я, то забываюсь в пелене бесконечных, бессмысленных снов, то прислушиваюсь к стонам и крикам за пределами клетки. Допросы. Вечные пытки. Найти еще одного «зараженного». И мысли. Мои мысли, что бередят сон, стирая грань реальности и забытия. Все слилось в одну сплошную линию, тянущуюся без конца.

И я уже не удивляюсь, когда напротив моей клетки возникает миротворец.

– На выход.

Когда я встаю, едва ли могу пошевелить отекшими ногами. Меня толкают в спину, стараясь придать моей ходьбе темпа, но это бессмысленно. В конце концов, меня просто вталкивают в лифт. Четверо надзирателей. Я настолько опасен? Едем в тишине до того момента, пока не пискнул лифт и один из миротворцев не поднимает меня на ноги. Истощение. Я не ел более двух суток. Но голода нет, как нет и жажды.

Коридоры. Головокружение. Ощущение слабости и изношенности. Меня волокут. Ноги едва слушаются. А тошнота подступает к горлу комом рвоты. Часы летят мгновенно. Темная комната. Свет, направленный в глаза. Слезятся глаза. Скручивает живот.

И голоса.

– Как скоро она появится?

– Его нужно отмыть от рвоты.

– Не было такого приказа.

– Ждем?

– Ждем.

И долгие часы. Впервые в жизни я так рьяно желаю смерти. Боль. Она – часть меня. Неотъемлемая и нещадная. Уничтожающая. Кажется, рвотные позывы не остаются внутри меня. Голод не уходит. Он гложет мой истерзанный желудок, словно жавелева вода, выедая все изнутри. Полутьма освещаемая одной единственной лампой. Жуткий холод. И бесконечно долгие часы ожидания.

– Она не придет.

– Прошло почти шесть часов. Он умрет вскоре.

– Хоть воды ему дай.

– Не было такого приказа.

– Ждем?

– Ждем.

Прежде, я не замечал собственной слабости и усталости, а теперь она просто уничтожает меня. Поминутно укорачивая мою жизнь. Страшные муки. Живот скручивает от рези. Я буквально слышу, как мою плоть вспарывают ножом. Но все не так. Все придумано, все неверно, ложно. Голова безвольно покоится на груди. Я вдыхаю тошнотворный запах сырости и рвоты. В последний раз будто вглядываюсь в лица миротворцев.

Сколько осталось до моей кончины?

Нельзя так умереть. Нельзя. Нужно дожить до рассвета. Дождаться Хеймитча. Бити. Дожить до утра. Дожить.

Дожить до утра.

– Это вряд ли.

Голос, звенящий в полутьме помещения. Луговина. Дом. Сталь ледяных глаз. Серые тучи осеннего неба. Запах леса, пробивающийся сквозь запах рвоты. Теплая кожа. Родные губы. Тихая походка. Охотница. Жертва. Не я ли? Белые полосы обволакивают знакомое лицо. И лишь губы – губы искривившиеся в улыбке.

Обрезанные волосы цвета свежей золы. Косы. Это были косы. Почему она сделала это с ними?

Короткий шрам над губой? Она сопротивлялась.

Едва заметные синяки под глазами? Пыталась уснуть.

Стул отодвигает медленно, растягивая удовольствие. Усаживается по-королевски. Держа осанку, складывая руки перед собой. Она – не леди. Она – охотница. Стеганая куртка, так похожая на отцовскую. И ни грамма макияжа. Ни намека на то, что она пережила так много на Играх. Будто она и была победителем.

– Китнисс, – скорей вопрос, чем утверждение.

– Добро пожаловать, мистер Мелларк, – ледяной, дикий, угрожающий тон.

Мне не было страшно, когда передо мной оказалась Койн, когда в кресле, напротив, восседал капитолийский врач со шприцом, когда ко мне – едва живому – склонялся Сноу. Было страшно теперь. Теперь, когда ледяные глаза были таковыми не из-за отсутствия ответных чувств, а из-за болезненной ненависти, едва сдерживаемой в отравленном организме.

– Сделаем друг другу одолжение, – начинает она, облокачиваясь на спинку стула. – Вы – говорите, куда отправилась остальная группа «Морника», а я – не причиняю вам особых телесных повреждений.

Это было бы смешно. Было бы смешно, если бы после моего смешка, она просто не склонила голову набок, прищурившись, словно зверь. Нервно, но незаметно сглатываю тошноту. Голод утих из-за безграничного страха, заполнившего все мое тело.

– Вам смешно, мистер Мелларк?

Вопрос звенит в ушах эхом. В помещении сыро и пусто. Будто здесь нет ни единой живой души. Четверо миротворцев – вполне адекватных мужчин в белом, отстаивающих неведомую «правду» Койн и Китнисс – девушка, ради которой я пошел на все это. Но они мертвы. Мертвы и погребены заживо.

– Мне ничего не известно об их местоположении.

Она замирает на мгновение, а затем, ухмыльнувшись, качает головой.

– Вы меня не поняли, мистер…

– Я все прекрасно понял, – отрезаю я, стараясь унять дрожь в голосе. – Делай то, что посчитаешь нужным, Китнисс. Я знаю, каково это. И знаю, что даже мой ответ не утолит твою ненависть…

Но я успеваю пожалеть о своих словах. В какой-то момент, она просто перегибается через стол и впивается острыми когтями в волосы. Удар. За ним еще один. После какого из них я чувствую на губах солоноватую жидкость сказать сложно. Боль расползается от желудка к носу и голове. Переносица ноет нестерпимо, а от головной боли складывалось ощущение, будто черепная коробка вот-вот лопнет. Голова безвольно опускается на стол после завершающего удара.

Переродок внутри нее едва ли отпил из чаши ненависти.

– Повторю свой вопрос, мистер Мелларк, – когда я поднимаю затуманенный взгляд на Китнисс, она преспокойно оттирает руки от моей крови. – Куда направилась генерал Пэйлор?

Губы сводит от боли, но я выдавливаю.

– Не имею ни малейшего…

Последние слова растворяются в моем собственном крике. Способность думать – растворяется. Как раз в тот миг, когда она стаскивает меня со стула. Бетонный пол. Гулкий удар. Бесконечно долгие минуты боли. Пару минут я не в состоянии вспомнить, кто я такой и кто эта девушка – спокойная, уверенная, но безумная – передо мной?

– Вы свободны, – отчеканивает она, обращаясь к миротворцам.

– Мисс Эвердин, – мямлит один из них.

Уверен, она только обернулась к нему, потому что кроме звука закрывающейся клетки, были слышен лишь цокот ее ботинок.

– Вы принуждаете меня, – она садится на корточки, приподнимая мое лицо за подбородок. – Люди не должны видеть своего героя в таком состоянии, мистер Мелларк. Вам бы лучше сознаться, да вернутся в свой карцер до вынесения приговора.

– За что? – выплевываю я. – За правду?

Но она, словно беседуя с ребенком, качает головой, переворачивая меня набок. Заботливо, словно учтиво. На деле же, словно убийца, разделывающий жертву.

– Правды нет, мистер Мелларк. Вы погубили стольких людей, пытаясь сменить строй, поглядите-ка, чего вы добились? Кроме восстаний, бойни и крови? Чужой крови, мистер Мелларк. Вы-то по-прежнему живы

Она стреляет точно в цель. Меня сворачивает пополам от неведомого приступа.

– Ну, ну, – она хлопает меня по спине, словно успокаивая, – помните, вы мечтали дожить до утра?

И я чувствую, как офицерский ботинок впивается в горло. Запах резины. Запах пота. Запах крови. Воздуха не хватает, и я тщетно пытаюсь схватиться за него руками.

– Люди гибли десятками тысяч, Пит, а вы продолжали глядеть на экран из центра Логова в попытке спасти их? Дистанционное управление теми, кто отдал свои жизни за революцию?

– Это ты…

Вздох. Слабый. Молящий.

– Я – была слепа, как щенок, – голос Китнисс вдруг ломается, словно я задел ее за живое. – Мне открыли глаза. Показали, кто ты есть на самом деле. Кто все вы, мечтающие о свободе. Шавкам не сломать строя Капитолия.

Она отпускает меня, и я успеваю лишь вздохнуть, прежде чем ладонь пронзает жуткая, ледяная боль. Сталь входит насквозь. Мой крик растворяется в помещении звоном битых стекол.

А за ним только шепот:

– Я повторю вопрос, мистер Мелларк: где…

– Убей, – хрипло огрызаюсь я, лишаясь последнего шанса вдохнуть.

Именно это и спасает меня. Она склоняется надо мной. Я чувствую новый, неизведанный прежде запах: сталь, кровь, сырость. От нее не веет больше Луговиной, она больше не Китнисс. Она – переродок. И именно переродок шепчет мне:

– Поверьте мне. Именно этим я и займусь завтра.

Она расплывается в дикой, незнакомой улыбке.

Комментарий к Глава 39 : Личное табу

Жду всех вас в своей группе https://vk.com/gromova_asya_writer

Спасибо за отзывы;))

========== Глава 40 : Казнь ==========

Комментарий к Глава 40 : Казнь

Единственная глава, которую я очень попрошу(!) послушать с аудиосопровождением. https://vk.com/gromova_asya_writer

– Кто мог сотворить такое? Неужели сама…

– Парню шибко досталось. Эй, хоть воды ему принесите!

– Оставь это. Им плевать.

Резкая боль в затылке. Страшная боль. Я пытаюсь дышать, но легкие словно набиты ватой. Хриплый стон, сорвавшийся с губ. Горечь. Кровь. Кашель, что пробуждает новую волну обжигающих ощущений.

– Тише-тише, – кто-то помогает мне привстать.

Рука ноет, словно простреленная. Я недалек от правды.

– Вы потеряли много крови, – третий голос со стороны.

Узнаю в расплывчатых чертах лица, ту самую девушку, что успокоила своего разбушевавшегося отца. Она накладывает мне на лоб измоченную в чем-то повязку.

– Все, что смогли достать, – виновато говорит она, потупив взгляд.

– Сколько прошло времени?

Собственный голос похож на хруст наждачной бумаги. Новый приступ кашля заставляет меня согнуться в три погибели. Боль в каждом нерве, в каждой частице моего тела. Снова и снова она накрывает меня необратимой волной судорог. Мысль о том, что я должен был умереть еще на Арене, не покидает меня до того самого момента, как кашель спадает, а легкие начинают функционировать в полной мере.

Меня тошнит. Перед глазами плывут расплывчатые образы незнакомых мне людей. Похоже на сотрясение. Китнисс разозлилась не на шутку, кажется.

– Это она? – в тени лицо старухи выглядит еще мрачнее и печальнее. – Это Сойка такое сотворила с тобой?

В этих словах столько горечи и разочарования, что я едва сдерживаюсь, чтобы не отвернутся, скрывая собственные эмоции. Она не должна знать правду. И никто не должен. Поэтому я просто качаю головой.

– Нет. Не она.

–За что тебя так? – не унимается мужчина в солдатской форме.

– Ясное дело – не сдал своих, – поддерживает его второй.

Они продолжают беседу, но я не пытаюсь принять в ней участия. Слишком ярким отпечатком в сознании осталась она – охотница, которая едва не оборвала мою жизнь. Ожесточенные черты лица. Ледяные глаза. Холодная, надменная улыбка. Жестокость. Озлобленность. Ненависть. Я чувствовал эту ненависть. Ощущал, как она высвобождается с каждым новым ударом.

Нет. Китнисс больше нет.

Моей Китнисс больше нет.

Была ли она моей?

Нет. Даже отчасти.

Много ли я потерял?

Не слишком, по меркам нашего времени.

И есть ли о чем жалеть?

Переродок. Он уничтожил ее. Испепелил внутренности. Испепелил ее саму до основания. Она ненавидела меня. Ненавидела не притворно, а по-настоящему. Что, если бы она не остановилась? Она смогла бы убить меня?

Я жаловался, что разбейся я о землю – и смерть стала бы беспричинной и глупой, погибни я от изнеможения – и люди подняли бы меня на смех. А теперь, попробовав каково это: едва не умереть от руки человека, которого любишь больше самой жизни, готов отказаться от нее без особых привилегий на возвращение. Испепелена. Уничтожена. Больше не она.

– Сегодня в обед, – врывается в мои мысли чей-то голос.

Я поднимаю свой затуманенный взгляд на девушку в ободранном платье. Она смачивает повязку в сточной жидкости и вновь кладет ее мне на лоб.

– У вас жар. И сотрясение, кажется, – она виновато опускает взгляд в пол. – Вы так кричали. Все звали ее, просили прощения и молили о пощаде. И раз за разом все громче. Это было так… ужасно.

Значит, я все-таки звал ее. А кого еще я мог звать?

Киваю коротко, не придав этому особого значения.

– Вы видели ее?

Синие глаза уставляются на меня в мольбе, будто этот ответ мог изменить хоть что-нибудь.

– Нет, – отвечаю грубо и тихо. – Она такая же пешка в руках Койн, как и я.

– Но видео…

– Монтаж.

Девушка возвращается к обработке руки. Когда она пытается отодрать чуть присохший бинт, я едва не захожусь в приступах агонии. Будто вместе с кожей, она сдирает скальп. На рану смотреть противно, но девушка не дрогнула. Сменила повязку (грязные бинты, чуть более чистыми), полила сточной жижей, чтобы сукровица не впитывалась в ткань столь быстро.

– Вы скучаете по ней, верно?

Такой простой вопрос пробуждает во мне целую бурю абсолютно лишних эмоций. Это ведь уже неважно, а все равно отвечаю:

– Конечно.

– Тогда, все будет в порядке, – говорит она, слабо улыбаясь мне.

И все это не имеет значения. Хеймитч либо успеет, либо… Либо погребет наши последние надежды под слоем пепла. Я прикрываю глаза, вдыхая запах мочи и сырости. Боль стихает постепенно, а вот тело все еще подрагивает, будто от ломки. Жар спал. А озноб нет. Как и страх. Он не прошел. Китнисс. Ее разъяренные глаза. Жуткий оскал, похожий на улыбку. Она совпадала с той Китнисс, которую рисовал переродок. Не хватало лишь светящихся глаз, жутких клыков и крови на ее мелованном лице.

И неожиданно для себя я вспоминаю сова, ненароком брошенные кем-то незнакомым:

– Что значит «сегодня в обед»?

– Расстрел, – вмешивается мужчина в солдатской форме. – Нас всех расстреляют сегодня в полдень.

– Недолго нам осталось, – тихо шепчет девушка, глядя на отца.

– Скоро увидимся с мамой. Не горюй, родная.

В этих отцовских словах слишком много горечи. Дочь слишком отчаянно прижимается к нему. Старушка в углу приникла к земле, будто стараясь срастись с нею.

Хеймитч. Ты должен успеть. Ты должен предотвратить весь этот ужас. Ты должен попытаться, старый пес. Не подведи меня. Не подведи этих людей.

Я гляжу прямо перед собой. Сырая комната отгораживается от прохода железными прутьями под напряжением. По ним все еще бежит ток. А значит, переродок прав: выхода – нет. Словно лабиринт, закрученный по спирали, который так или иначе извернется и станет для всех нас смертельным приговором. Мы все мечтали о лучшей жизни. Я – с Китнисс, а отец в солдатском кителе со своей семьей. Может, Панем был проклят? Может, катаклизмы лишили нас воли, а Капитолий – по праву – должен принадлежать таким как Сноу? Таким как Койн?

«Слишком много освободителей. И слишком мало освобожденных.»

Но это не мешало быть народу единым целым. Рано или поздно тирания падет, а сегодня – прямо сейчас – мы пишем историю.

– Надежда – это единственное, что сильнее страха, – бросаю я в пустоту, вспоминая слова Китнисс.

Пустота давит на грудь. Рука ноет от каждого моего мимолетного движения. Дышать все так же больно. А виски сковывает пульсирующая боль. Я падаю. Падаю в пропасть разочарования и безнадеги. Мысли добивают, окончательно, а воображение рисующее смерть моих сокамерников становится вендеттой. Но. Всегда было это чертово «но».

Китнисс – Сойка. Китнисс – Символ. Китнисс – Пламя.

А я – Восставший.

– И то верно.

Тихий хриплый голос заставляет меня вздрогнуть. Я перевожу взгляд в сторону, там, где на ледяном полу распласталась старушка. Она смотрит немигающим взглядом в потолок и видит там что-то свое, потому что в следующее мгновение на сухих, истрескавшихся губах, появляется улыбка.

– Надежда, – она замирает, останавливая свой пустой взгляд на мне, – сильнее страха.

По коридору разносится пустой, далекий но отвратно режущий слух звон. По камерам проходятся дубинкой. Где-то открываются двери клеток. Откуда-то со стороны доносятся шаги строя миротворцев. Я едва не подскакиваю, когда слышу чьи-то жуткие крики о помощи и мольбе о пощаде.

Людей выводят на площадь.

Наш час пробил.

***

Я плохо помню, как миротворцы затолкали нас в подъемник. В голове путались мысли, я едва передвигал ногами, опираясь на плечо сокамерника. Медленно, но верно приближался к своей смерти. Совсем рядом плакала женщина с ребенком на руках. А впереди, склонившись в молитве, шла та самая старушка, что поверила моим словам. Будто скот нас погрузили в лифт и тронулся он только тогда, когда невнимательный парень, из-за перегруза подъемника, сорвался в шахту лифта. Крик. Я не запомнил его лица, национальности, одежды. Все, что осталось от него в моей памяти – звонкий, дикий крик в пустоту.

Миротворцы наставляют на нас пушки, пока лифт медленно ползет к поверхности. Их всего трое и при большом желании мы без особых проблем смогли бы разоружить их. Но что дальше? Вверху – целая армия Койн, а внизу нас ждет лишь преждевременный расстрел. Выбирать не приходилось и потому я просто прислушиваюсь к размеренно тихому шепоту старушки. Молитва успокаивает. Но только до тех пор, пока двери нашего «капкана» не открывают своей железной пасти.

– По пять человек. На выход, – отчеканивает один из наблюдателей.

Я примыкаю к последней пятерке. К тому времени мои глаза окончательно привыкают к ослепительно-яркому свету неоновых ламп. После полутьмы каземат это еще одна, настоящая пытка. Строем мы продвигаемся по коридору, ведущему на выход. Позади гремят автоматные очереди. Многие замирают и оглядываются, чем тут же привлекают к себе лишнее внимание миротворцев. Но выстрелы быстро стихают. «Несогласных» оказалось не так уж много.

Миротворцы с двух сторон устрашающе клацают затворами. Будто кого-то это могло напугать перед смертью. Многие предпочитали такую смерть, нежели публичную казнь на глазах у зазевавшихся капитолийцев. Раса выживших, вместо того, чтобы сгруппироваться и объеденить свои усилия – сперва, возжелала Игр, а затем казнит тех, кто рассчитывал на лучшую жизнь.

Коридор обрывается. Железная дверь раскрывается медленно, с характерным «скрипящим» звуком. Но даже этот звук не заглушает звука чьего-то грубого, ледяного голоса. Речь говорящего то надрывается, то вспыхивает ненавистью и презрением. Я не могу различить ни слова, лишь короткую, звенящую дробь и голос. Жуткий. Проникновенный. Резкий.

Но когда двери открываются, к моему ужасу, я узнаю его.

Стою как вкопанный. Многотысячная толпа. Развивающиеся флаги Капитолия. И лики «святых», на огромных экранах по обе стороны от сцены. Ее волосы. Обрезанные, свисающие клочьями. Ее взывающие крики. И огонь в пустых глазницах. Ярая ненависть. Пустозвонная правда. Едкий призыв. Люди внизу смотрят на нее недоуменно, словно она бутафорная, а Койн держит их за идиотов. Именно поэтому на лице Президента играет улыбка. Именно поэтому она так едко ухмыляется.

Китнисс – часть Капитолия. Часть механизма убийства.

– Шевелись! – негодует миротворец, сталкивая меня со ступеней.

Мы идем под звуки праведной речи Сойки-пересмешницы. Я различаю лишь: «мы верили в лучшее», «оградим же заразу», «новый мир», «правда», «Панем». Все остальное кажется жидким, опаляющим воском, затекающим в уши. Койн стала второстепенным персонажем в игре Капитолия. Она лишь управляет, Китнисс же – разжигает умы, тревожит разум, зомбирует людей. Ведь правда – на стороне Сойки.

Кажется, будто Хеймитч уже не в силах помочь нам. Кажется, что никто уже не в силах помочь.

Миротворцы образуют длинный, путеводный коридор к самому подножию сцены, а за ним и на самодельный, широкий постамент к которому приставлена лестница. Место нашей гибели всего в сотне метров, а я до сих пор не чувствую страха?

Дезориентация. Не более и не менее того. Слова Сойки забиваясь в уши, образуют вакуум. Я пытаюсь найти подвох, остатки правды, остатки моей Китнисс, а все, что встречает меня ледяные, разъяренные взгляды охраны и голос – ровный, но жесткий – обращенный к толпе за ответной реакцией. Я перевожу взгляд на тех, кто стоит по ту сторону ограждений. На лицах написана тревога и ужас. Они наблюдают за «обращением» Сойки воочию и я не могу сказать, что это радует их. Неверие. Скорбь. Ужас. Что угодно, только не покорность.

Но только не до тех пор, пока Китнисс не указывает на нас.

Я едва дышу. Передвигаю ногами медленно. А до меня уже доносятся сиплые перешептывания: «предатели». Вот так, просто. Ни герои, ни страдальцы, ни лица революции, а предатели.

Хеймитч, лучше бы тебе поторапливаться.

Устроив эту игру – я заранее был обречен на провал. Нет ни кого, кто бы мог доказать виновность Койн. Слишком хитрой, слишком противоречивой и меркантильной была она. Документы – уничтожены. Записи – удалены. О прошлых делах Койн знает только Гейл, но и того уже погребла земля.

Нас выстраивают в шеренгу, я оказываюсь в середине третьего ряда, но это ненадолго. Мгновенно миротворцы начинают осмотр. Ищут кого-то, кто участвовал в Играх, кто мечтал о свободе, кто был влюблен в Сойку. Едва глаза одного из них встречаются со мной, ко мне примыкают миротворцы и тащат под руки в самый конец.

Я не сразу понимаю в чем дело. Но Китнисс не дает мне времени прийти в себя.

– Мы так давно мечтали о свободе. О чистоте нашей нации. О высших благах, которые не были доступны нам из-за тех, кто вечно пытался оторвать больший кусок мяса. Кто пытался разделить неделимое, – начинает она, понизив голос. – А теперь они перед нами – раненные, жалкие, опаленные, но все еще живые. Сегодня Панем вздохнет полной грудью – сегодня падут те, кто едва не погубил всех нас.

Слова ее пробирают до костей. Она будто видит меня сквозь лица трех сотен чужих людей. Видит насквозь. Прожигает. Ненавидит. Готова к убийству. А затем, к трибуне шагает Койн. В белом, чистом одеянии. Будто не на ее руках окажутся смерти этих людей.

Но, на самом деле, не только на нее. Упорно отвожу глаза от тяжелого взгляда Сойки.

Президент открывает кристально белую папку с документами, а где-то впереди слышится жуткий плач и заметное оживление миротворцев. Только когда по лестнице восходит мужчина, я понимаю, что время отсчета началось. Закрываю глаза, стараясь не вслушиваться в жуткий вой женщин у подножия сцены. Матери отправляют сыновей. Братьев. Супругов. Любимых.

А ледяной голос продолжает зачитывать:

– Шестнадцатым заседанием Совета Дистриктов, постановляю, – она тянет, не теряя при этом невозмутимого лица, продолжает: – Признать виновной организацию «Огненный Морник» в нарушении федеративного порядка, поддержании лжелидеров данного собрания, посягательстве на нерушимость целостности политической системы Панема.

Многие плачут. Единицы остаются равнодушными к Койн. Они потеряли все еще тогда, когда Логово было погребено под землей. Президент не в силах ухудшить их положения. Разве что, лишить мучений.

– … выносится смертная казнь. Привести приговор в действие на месте.

Я слышу, как где-то позади, накаляя обстановку звучат барабаны. Люди жмутся друг к другу, плачут, молятся о прощении, просят о помощи, а первая шеренга, оказавшаяся на сцене, уже закрыта белыми спинами миротворцев.

– Право на обжалование – упразднить.

Ледяной голос. Слова, что будто сваи вбиваются в мое сознание. Тридцать. Тридцать человек упали замертво. В небе замирают гулкие выстрелы. Всхлипы и крики сливаются воедино. А я не могу разомкнуть глаз. Страх, таившийся в организме так долго, вдруг вырвался на свободу скопом бесполезных эмоций. Ужас. Растерянность. И жуткий, свинцовый взрыв пуль.

– Право на помилование – упразднить.

Время – пустой звук. Звук выстрела в небеса. Тридцать. Снова тридцать. Замершие крики. Сомкнутые глаза. Переплетенные пальцы. Больное воображение, будто насмешливо рисует нас, стоящих на сцене. Трибуты прошлых Игр и незнакомые посланники Койн раз за разом выносят приговоры несовершеннолетним детям.

– Право на пересмотр приговора – упразднить.

Слышу шуршание бумаг. Приговор зачитан. А на сцене полегла очередная тридцатка. Мы – ничто. Горстка костей и кожи, валяющихся на сцене. Их уносят, тащат по брусчатке к уже подготовленным военным машинам. Я слышу выстрелы.

Насчитываю лишь девять. На деле, их намного больше…

Первым – убило Хэйвен. Беззащитную и хрупкую девушку, которая нуждалась во мне. А я – отступил. Прячась в своих мыслях о том, как буду защищать ее на Арене не допустил возможности собственного провала.

Вторым – белозубого Финника. Еще тогда, в прошлой жизни переродка, он погиб, защищая нас. Где-то в Четвертом растет его сын, который никогда не увидит отца. И жена, которая вряд ли справится с такой потерей.

Третьим у меня отобрали отца. Горечь потери вкусом крови и боли остается на губах. Он был. А через мгновение – тот, кто воспитывал, верил, а главное любил меня – погребен под стенами пекарни.

Четвертым из жизни принудительно вырвали Прим. Маленькую девочку, которая могла стать чудесным доктором. Мечтающая жить. Желающая жить. Являющаяся жизнью.

Пятым обрывается жизнь Гейла. Ради меня. Моего спасения. Ради моей смерти сегодня.

Шестой отбирает у меня братьев. Родных. Знакомых до каждой бессмысленной привычки, надменной издевки и теплой улыбки на ночь.

Седьмой – уничтожает Элмера. Человека не дюжей храбрости. И, если смерть забрала его, мне нечему удивляться.

Едкий, короткий восьмой выстрел обрывает жизнь Мегз. Но она уходит молча. Улыбаясь. Доказывая лишь одно: Надежда – сильнее страха.

Финальный девятый звучит глухо, будто прошел насквозь, оставляя на стене полосы крови. Он кажется ирреальным, тихим и бутафорным, будто пуля прошла мимо. На деле же она вошла в плоть, раскромсала легкие, едва не задела сердце и удачно врезалась в стену, где оставило глубокое, точечное отверстие. Девятым – убило меня.

Осталась одна единственная пуля.

– Мистер Мелларк, – наждачных, хриплый голос. – Однажды мы с мисс Эвердин обещали не врать друг другу. К моему величайшему огорчению, она солгала. С вами, я надеюсь, такого не повторится.

Когда я открываю глаза, а на экране, вместо ликов «святых» появляется лицо Сноу, я едва ли замечаю, что стою в последней шеренге.

– Раз вы смотрите это видео, значит, Панем смог вздохнуть с облегчением – тиран свержен, победа за мятежниками, а Сойка – все еще жива. Но счастье порой не так близко, как нам кажется. Вот мы держим его в руках, а вот, оно в руках той, что так старательно пытается сохранить ваши жизни. Признаться, впервые повстречав Альму Койн, я посчитал ее победителем. В период Тридцать Вторых Голодных Игр – эта женщина не была столь воинственна и уверенна в себе, как теперь это может показаться на первый взгляд. Как и любой другой трибут – на ее лице был написан страх и ужас, когда имя ее сотрясло площадь Дистрикта-2. С одним только отличием, что видеозапись с проведением Жатвы так и не оказалось в эфире, а трибутом женского пола от Второго стала совершенно другая девушка, погибшая на Арене в первые пару дней, – его лицо замирает, а сам Сноу заходится в лихорадочном кашле, и только спустя пару минут, его состояние приходит в норму: – Тогда Орион Койн был одним из самых влиятельных людей Панема и, признаюсь, даже мне порой стоило прислушиваться к его мнению. Его дочь не попала на Арену. Вернулась во Второй под ликом секретности, а людей прибывших на Жатву в тот день, «заставили» забыть об инциденте.

Он вновь и вновь лихорадочно кашляет. На лице его появляется гримаса боли. Только теперь я замечаю желтые, нездоровый цвет его лица и кроваво-алые подтеки на его губах.

– Мы виделись с ней лишь дважды в жизни. В первый раз, чтобы ее жизнь спас я. Второй, чтобы она стала спасителем Панема. Я слишком хорошо понимал, что рано или поздно найдутся те, кто восстанет против строя. Один страх – слишком нестабильное оружие для управления миллиардами. И тогда «тайно» возродив Тринадцатый, я и не смел догадаться, что она может уничтожить меня, – он разводит руками. – Сегодня, мистер Мелларк, день моей Казни. К несчастью, я не в том положении, чтобы вся эта информация дала мне отсрочку. Но я больше, чем уверен, она понадобится вам, чтобы уничтожить Альму Койн.

Тишина на площади закладывает уши и все, что тревожит мой слух – голос тирана, обращенный ко мне.

– Разработка охмора – еще одна дислокация Дистрикта-13. И, все то время, пока вы считали меня главным врагом, она под вашим носом, разрабатывала химическое оружие. Единственной нашей общей целью, к моему несчастью, стала Мисс Эвердин.

Слышны крики. Изображение начинает подрагивать, словно кто-то пытался заглушить сигнал. Все могло бы оборваться, если бы они не имели дело с Бити.

– А теперь, мистер Мелларк, когда правда обнародована, а вы стали первым ее носителем, – он слабо улыбается, – пообещайте мне, что не станете врать?

Гаснет экран. Все вокруг обращается в хаос. Люди кричат. А миротворцы, будто опешив, пятятся. Толпа в жутком, истерическом вое находит прямо на нас – последнюю из шеренг. Небо взрывается. Земля будто уходит из под ног. Все заполняют крики и чьи-то вопли. Я вовремя бросаюсь вперед, к сцене. Где-то впереди маячат планолеты. Узнаю выгравированную Сойку на одном из них – символ «Морника». По тросам вниз спускаются солдаты. Наши солдаты, пришедшие не убивать, а защищать.

Мозг не пытается обнародовать информацию. Бегу. Все еще бегу, в буре, хаосе и дыме. Мои сокамерники и незнакомые выжившие, едва не кричат от счастья. Все, что крутится в голове: Хеймитч. Спасибо ему. Спасибо старому пройдохе, что спас мою жизнь, когда смерть была на моей ладони. В глазах стоят слезы. Счастье? Это счастье?

Останавливаюсь под самой сценой, прячась за ней. Руки в чужой крови, а пол ее накрыт телами. В стенах дыры. Точно те же, что и от выстрелов в моем воображении. Кончено. Все кончено.

И последняя пуля. Все еще горит в кармане.

Я жив, она не спущена. Я жив. Все еще жив, с глупой мечтой на лучшее будущее. Мимо меня несутся люди. Рядом оказывается боец «Морника». Что-то спрашивает, удивляется трясет меня за руку, а я улыбаюсь ему, словно сумасшедший. Он отпускает меня, чтобы бросится в самую гущу толпы. Обуздать толпу.

Кончено. Все кончено.

И последняя пуля. Все еще горит в кармане.

Но в хаосе и дыме, в выстрелах и чьем-то плаче я узнаю пугающий, тихий шепот:

– Я ведь обещала тебе…

Обернутся. Мгновение. Упущено.

Стрела прошла насквозь.

Последняя пуля.

Не спущена?

========== Эпилог. ==========

Комментарий к Эпилог.

Аудиофайлы:https://vk.com/gromova_asya_writer

Путь пройденный вместе с вами. Разделенный переживаниями, взлетами и падениями. Чувствую себя беззащитной перед вами, потому что боюсь нажимать”завершено”. Все это слишком глубоко засело во мне. Все это “слишком” часть меня. Спасибо за эти полтора года поддержки и веры в то, что я чего-то стою. Спасибо за отзыв. За каждый теплый отзыв, оставленный под “Восставшими”. Спасибо за долгие часы общения и счастья. Спасибо за то, что вы есть у меня. Спасибо за то, что вы дарили “Восставшим” жизнь, вдохновляли, продолжали их путь. Я - безответственный автор, который пытается совершенствоваться, не только для себя теперь, но и для вас тоже.

Я люблю вас.

Всегда ваша,

Громова.

Pick it up, pick it all up.

And start again.

Забери все это от меня прочь,

и просто начни сначала

Он счастлив. Полностью погружен в свою работу и замечает меня лишь изредка, когда я одергиваю его по пустякам. Ворчливость докучает ему, а мне порой даже приятно почувствовать себя ответственным, мудрым, преисполненным обязанностями. Отчего-то эти ужимки, смех и нытье вызывало улыбку. Минуты. Часы. Недели. Месяцы. Не знаю. Здесь время течет иначе. Здесь оно замедляется, ухитряется дотянуться до последнего луча заходящего солнца и утонуть в морской пучине, ни о чем не жалея.

Песочные замки получаются у него намного лучше моего. Это заметно невооруженным глазом, а все потому, что его руки с детства приучены к морскому песку, а мои – к воздушному тесту. Он так похож на меня, хотя и не должен бы. Золотые, чуть вьющиеся волосы, овальное, детское личико, и только глаза – с отливом изумрудных волн – так сильно выделявшиеся из общей белизны кожи мальчишки. Я одергиваю его кофту, а он все фырчит. Мог бы – уже изъяснился со мной. Но, к несчастью, годовалые плохо владеют речью. Потому, Финник только повторяет: «Пита», «Пита» и нечто нечленораздельное, что можно было бы посчитать за угрозу.

Закатное солнце. Оранжевые, прежде любимые цвета. Осень, прежде холодная, а теперь – ничуть не менее жаркая, чем лето. В Четвертом к этому нужно привыкнуть. Как и к солнцу, что заходит здесь около десяти вечера, вместо привычных восьми в Двенадцатом. Здесь все иное. Настоящее и живое, но совершенно непривычное глазу.

– Пора ужинать.

Я вздрагиваю. Сердце в груди замирает и в жутком темпе уносится вперед. Я сжимаю ладошку мальчика слишком сильно. Обиженный вскрик доносится до моих ушей запоздало, и я прерывисто втягиваю носом воздух.

– Прости, – рыжеволосая оказывается рядом, чтобы забрать ребенка и одаривает меня виноватой улыбкой. – Забыла об этом.

– Ничего. Все в порядке.

Она, чуть помедлив, добавляет:

–Звонил Аврелий.

– Надо же, – искренне дивуюсь я. – Жив еще?

Энни моя шутка приходится не по вкусу.

– Ты обещал звонить ему.

– Он на это рассчитывал?

– Пит, – она прикрывает глаза, пытаясь унять злость. – После операции любой пациент должен быть под наблюдением. Тебя же отправили на реабилитацию. Я несу за тебя ответственность.

– Позвоню, – резко прерываю ее я, и чуть мягче добавляю: – Обещаю.

К тому моменту Финник заходится слезами и нам приходится вернуться домой. Переступая порог нового обиталища, я оборачиваюсь назад. До чего чудно – дом на самом берегу моря. Вон оно – зеленое, с отблесками октябрьского солнца и курчавыми барашками поверх водной глади. В Двенадцатом такого не увидишь. И, словно калька, на пейзаж ложится другое видение: озеро, вокруг пожелтевший лес, высокие кроны вечнозеленых, матовых сосен, запах Луговины, трав, иной жизни.

Смаргиваю. Аврелий говорил о подобном. «Первые несколько месяцев пройдут в метании». Организм будет отторгать новое сердце. Вместе с тем, риск того, что переродок вновь займет все мое сознание после выхода из комы, был слишком высок. Но был ли у них выбор? Когда меня нашли – сердце уже едва билось. Стрела прошла насквозь, задела легкое и левый желудочек, что не говорило о моем стабильном состоянии. Потеря крови. Внутреннее кровотечение. Бойцы «Морника» сделали все, что только можно было. Остальное – легло на плечи врачей.

Теперь я на двадцать пять процентов «собран» по частям. Нога, теперь сердце. Капитолия медленно отбирает у меня самого себя.

«Первые пару месяцев»…

Почему же прошло чуть больше?

Энни с грохотом опускает тарелку на стол. Я поднимаю на нее свой затуманенный взгляд, но рыжеволосая делает вид, что ничего не произошло. Пытается вырвать меня из пучин ненужных мыслей. «Нужно жить дальше» – часто повторяла она и продолжала ночами изламываться в дикой, болезненной муке. Финник был частью Энни и теперь, глядя на малыша, она слишком хорошо узнавала в нем его отца. Живое напоминание об утрате.

– В понедельник я еду в город. Хотите, испеку что-нибудь особенное? – улыбаясь, спрашивает она.

– С радостью приму в этом участие.

– Ты – гость…

– Чуть задержавшийся.

– Ох, перестань, – она улыбается, глядя на Финника. – Ты заботишься о нем, как не забочусь даже я. Он в тебе души не чает. Вы так часто проводите вместе время. Мне кажется… Кажется, когда ты уедешь…

– Я не уеду, – резко бросаю я, будто испугавшись.

– Не сейчас, конечно…

– Никогда, – отчеканиваю я. – Я не собираюсь висеть на твоей шее. И, как только тебя спишут с поста моей нянечки, я куплю дом, рядом. Буду помогать тебе во всем. Стану опорой твоей семьи, пока ты не найдешь достойного мужчину. Деньги и безопасность – не проблема для меня. Все, что угодно для тебя и Финника. Вы стали мне семьей, которую у меня отобрали…

– Но Двенадцатый…

– Туда я не вернусь, – никаких возражений.

– Пит…

– Не нужно.

В этот момент раздается звонок в дверь. Энни вскакивает со стула и уносится прочь. В ее глазах пляшет страх. Финник в кроватке, будто почувствовав состояние матери, начинает плакать. Я оказываюсь рядом мгновенно. Привычно качаю его на руках. Смотрю, как изумрудные глаза широко распахиваются, и он слабо улыбается. Мальчик умиротворенно прикрывает веки. Я опускаю его в кроватку, чуть покачивая его. Сын. Почему он не мой сын? Я ведь любил детей, верно?

Но все это в прошлом.

Новое сердце обиженно кольнуло в груди. Дыхание перехватило, а я, опираясь о быльце, усаживаюсь на свое место.

– Отличная из тебя вышла мамочка, парень.

Не сказать, что именно его я ожидал увидеть в светлой гостиной меньше всего. Просто запах перегара и теплого бриза с моря, не особенно совмещаются друг с другом. Я расплываюсь в улыбке, сквозь боль в груди и выдыхаю:

– Привет, Хеймитч.

***

You’ve got a second chance,

you could go home.

Второй шанс – вернет тебя домой.

Ментор говорит мало. Все больше пялится на горизонт, закуривая раз за разом. Серый дымок в лунном свете растворяется полукружиями витиеватых узоров. Может ему и невдомек, что курение – пусть и косвенное – вредит моему новому сердцу. Но так лучше: он не жалеет меня.С каких пор он курит? С тех самых, как я едва не погиб на операционном столе. В тот момент не спасал алкоголь, а под рукой – вовремя – оказалась пачка дешевых, офицерских сигар. Хеймитч был падок на слабости. Их у него было много, а главной стали близкие ему люди, которые и «привили» нездоровую любовь к алкоголю и желание выкурить две пачки за раз.

Меня устраивает положение вещей. Мы сидим на скамье перед домом. Впереди – штильное море. Запах сигар и морского бриза уже приелся. Где-то со стороны грохочет салют. Он мне сродни выстрелов на Арене, но это пустое. Арен больше нет. Игр – больше нет. Теперь – только салюты. Над головой гудит светильник. Мотыльки – мохнатые и большие – ударяясь о поверхность лампы, будто одержимые, вновь бросаются к ней. Свет их манит, но сжигает. Дотла. Так же, как огонь.

Энни уже лежит наверху. Может, прислушивается к шуму волн, а может, к нашему разговору. Хеймитч продолжает говорить бессмыслицы. Курит. Бросает окурки в урну. Зачастую, промахиваясь. Он изменился. Волосы с проседью стали редеть, а бородка – похожая больше на козлиную – стала едва заметной. Серое, исчерченное полосами морщин лицо стягивается к низу. Глаза пожелтели еще сильней. Время – не щадит людей.

Как и смерть.

Как и огонь.

– Хорошо устроился? – спрашивает он невпопад.

– Чего ты хочешь, Хеймитч?

– Сделать вид, будто мне есть до всего этого дело, – ухмыляется он, втягивая дым. – После ее ухода не особо хочется поднимать свой зад с дивана. Вообще ни черта не хочется.

Нервно сглатываю.

– Эффи?

– Нету больше нашей парикоголовой.

– Мне жаль, – говорю искренне, глядя, как очередная сигарета летит мимо урны.

– Все это бред. Люди уродливы, когда умирают. Никакой особой красоты. Отмыли от крови, собрали по частям, упаковали для опознания. Никакого таинства погребения. Да и что винить этих пройдох? Их же там сотнями вывозили, – не прислушиваясь ко мне, говорит он. – А я все бежал к Пэйлор за донесением о пропаже, об ошибке. Все пустое – война никого не щадит.

Мы молчим долгое время. Он все курит. Промахивается. Шмыгает носом, утирая лицо рукавом. Может, плакал. Но только это не удивление для меня. Ментор – мертв. «Выжжен изнутри».

И, когда минута молчания обрывается, пустота внутри наполняется удивлением и злобой:

– Тебе нужно в Двенадцатый.

– Нет, – резко обрываю я.

– Не будь, идиотом, – говорит он так, словно виноват здесь я. – Год, Мелларк. Пора бы очнуться.

– Не имеет значения.

– В этом-то и вся загвоздка: скоро у тебя не будет времени, чтобы наведаться в Двенадцатый, – говорит он, улыбаясь. – Не смотришь новостей нынче? Пэйлор отказалась от поста Президента.

– Нет…

– Да, парень. Власть – не ее конек. Она – солдат и пока «исполняющая обязанности» Президента до переизбрания новой кандидатуры. Угадай, кого она ждет в Капитолии со дня на день?

– Плутарха?

– Совсем рехнулся? Клоуна к власти? Люди не согласятся с этим.

– Джонатана Хейса?

– Бывшего мужа? Да, у них общее горе, но не до той степени, что она пустит его на пост президента, – он ухмыляется, разглядывая мое лицо. – Невдомек, кто будет следующим? Ты разочаровываешь меня, парень.

Я тщетно пытаюсь понять о ком говорит Хеймитч. В голове слишком много мыслей и все ни о чем. Перебираю всех политиков, офицеров, солдатов, сражавшихся рядом с Пэйлор. И ни один не осмелился бы пойти на это.

– Отупел совсем, – говорит он, заходясь в хриплом, истеричном смехе. – Пэйлор выбрала героя революции с механической ногой и чужим сердцем. Сделай одолжение, не подведи меня.

Я замираю. Все происходит слишком быстро. На пост Президента Панема Пэйлор – ненавидящая меня каждой клеткой своего тела. Президент. Президент Панема. Какой-то немыслимый. Пустой. Идиотизм. Я могу отказаться? Могу же? Нужно обдумать. Переговорить. Сердце колотится словно сумасшедшее. Даже спустя год, дает о себе знать ноющей болью в груди. Нервно выдыхаю. А инородный орган внутри меня замирает, когда Хеймитч, уходя, бросает:

– Она спрашивала о тебе, Мелларк.

***

Escape it all.

It’s just irrelevant.

Брось, ведь это больше не имеет значения

Не знаю, когда кончится этот путь. Разделенный болью и страданием. Идти на верную смерть. Искать спасения посреди сожженного поля. Доверятся зову болезненного разума и изношенного сердца. Так нужно? Я нужен. Ей нужен? Так нужно.

Слой пепла погряз под зеленолиственным покровом травы. Здесь была могила когда-то. Истрескавшаяся, вырожденная земля и километры пустынных прогалин, где теперь покачиваются молодые деревья. Лес ожил. Ему пришлось. Он простил нас за вечное желание быть «свободными». Вот только есть ли у меня эта свобода теперь? Я на прежней Луговине. Иду туда, где меня не ждут, где я не нужен, где я – излишнее напоминание о прошлом. Но иду, верно? Наверное, так нужно.

Кратеры от сброшенных Капитолием бомб покрылись цветами и порослью жимолости. Где-то в соснах перекрикиваются сойки, и я оставляю надежду, что среди них нет пересмешниц. Просто бреду и смотрю, как капитолийская, дорогая обувь увязает в грязи Двенадцатого. Это вызывает улыбку. Все, что пыталось сломить нас – сделало дистрикт только сильнее. Так и с одеждой, что не спасает от апрельского холода. Я не бывал здесь слишком долго. Дорога стирается из памяти. Дорога, которую нужно преодолеть в одиночку. Иду по наитию к озеру. К блестящей серебряной поверхности воды. Плоской, словно диск луны, утонувших в кратере.

Кому я тут нужен? И зачем Хеймитч сделал это? Зачем заставил вспомнить этот ужас?

Переродок внутри меня заглох уже тогда, когда стрела Китнисс едва не задела сердца. Он больше не возмущается, не откликается, не бередит памяти. Все, что было – прошло. И его устраивала эта позиция. Он – не выкормыш Капитолия, а мое собственное заболевание. Так, что жуткую мысль о том, что сегодня я встречусь со своим личным табу, ему пришлось принять задолго до того, как планолет опустился в Дистрикте-12.

Я пересекаю лес, и спускаюсь к озеру. Сердце неумолимо замирает. Оно боится, что его ранят – скорее, в переносном, чем в прямом значении. То, что желает возложить на меня Пэйлор чересчур серьезно, и сказать, что я был готов сделать это – слишком опрометчиво. Но даже это отходило на второй план, когда в голове плясало одно единственное имя.

Ее имя.

Боятся ее, как огня, опаляющего пальцы. Она знала, что действует на меня таким образом, потому что это слишком очевидно. Оранжевый закат. Луговина. Озеро.

И я вижу ее.

Однажды я пытался справиться с переродком. Дышал в такт своим словам. Меня зовут. Мне двадцать. Был на Играх. Выжил. Пешка. И все это калейдоскоп немыслимых эмоций, лишенных всякого смысла.

Прямая спина. Голова склоненная набок. Задумчивый взгляд вдаль. Туда, где солнце очерчивает полукружиями теплых тонов небо. Запах свежей травы, нагретая за день земля, ветер, гуляющий в листве. Ее волосы. Словно посеребренные старостью, вздрагивающие от весеннего бриза. Сердце обиженно замирает. Обидчица так близко. Ему страшно. Как и мне. В один момент мыслей было слишком много. А теперь нещадно мало. Она сидит на земле, сжимая лук. Колчан переброшен через плечо и висит на ремне. Страха нет. Есть она – словно отраженная в солнечном свете. Холодный взгляд. Ледяная.

Однажды я уже видел ее такой: беззащитной, растерянной. Когда впервые встретился с ней взглядом. Будто миллионы, если не миллиарды лет тому назад. Ей двадцать. Мне двадцать. А на веку у нас уже полно смертей. На ее плечах смерть Хэйвен. На моих – смерть Гейла. Общая боль оказалась разобщенной, мы словно отомстили друг другу.

Несколько шагов. И миллионы лишних мгновений прожитой жизни. Голодные игры. Ее отречение. Моя боль. Тур Победителей. И слишком много ее взглядов в сторону Гейла. Моя ложь – мы не могли быть друзьями. И вторая вспышка – Квартальная Бойня. Нервные ночи, оставшиеся рваными ранами перед началом Игр. Арена. Ее жалкие попытки спасти мою жизнь. Другие краски. Все белым бело. Пытки. Муки. Отчаянно бесполезное спасение. Первая встреча. Рваные склоки. А затем часы выздоровления – изучение собственной заразы. Ее повадок и желаний. Убить? Или быть убитым? Ее глаза в свете предбанных ночников в доме ментора. И слабые попытки к разговору. Бесполезная вещь – желание не причинять ей физической боли. Еще более опрометчивая – желание не причинять душевной. Раз за разом. Удар за ударом. Она падала. Умирала. Но восставала. Так нужно? Наверное, да. Ей нужно? Так нужно.

И Жатва. Она собиралась уйти. И я не смог удержать. С этим все ясно, да?

Так нужно было? Наверное, да. Мне нужно? Так нужно.

И я иду, пока не замеченный или игнорируемый. Она не хочет знать, что я рядом. Сколько усилий она прикладывает для того, чтобы не выпустить очередную стрелу. Сойка-пересмешница промахнулась лишь однажды. Я останавливаюсь только тогда, когда плечи ее дернулись, будто от испуга. Она не смотрит на меня. Куда-то вдаль. За горизонт. Утопает в своих воспоминаниях и мыслях чужеродного создания.

Я любил ее? Я люблю ее. С этим ясно.

Хотя бы что-то, спустя столь долгое время остается неизменным.

– Ты вернулся, – хриплый, надменный голос.

Отвечать необязательно.

– Плутарх? – интересуется она.

– Хеймитч.

Китнисс вновь расслабляется, опуская лук на землю рядом с собой.

– Как знала, – бросает она скорее для себя, чем для меня. – Энни?

– С ней все хорошо.

– Как ее сын?

– Хорошо.

Она обеспокоенно сглатывает, не сводя взгляда с горизонта. Боясь, видимо, задать главный вопрос.

– Она назвала его…

– Финник, – помогаю я.

Воцаряется молчание. Она думает о чем-то своем. Я же не отрываю взгляда от ее распущенных, чуть вьющихся волос. Прямой осанки и бесконечно пустых серых глаз. В них отражается солнечный свет, но ей будто все равно. Плевать на красоту. Плевать на мир, который потерял свои краски. И только ненависть, что бурлит в ней – чувство, которое оставляло ее в живых.

Она никогда не станет прежней. А я никогда не смогу забыть ее. Так уж, наверное, суждено. Мы – лишь пешки, выгоревшие изнутри. Она не стреляет в меня, уже хорошо. Но ненависть лучше, чем безразличие. Лучше, чем отсутствие всяких эмоций. Глупо, наверное, было ожидать чего-то другого. Охмор не то, что проходит спустя год. Не то, что пройдет спустя года. Любила ли она меня? С этим ясно. Любит ли она меня?

Нет. Конечно, нет. Болезнь не позволит. Не разрешит.

Я опускаюсь рядом. Холод пробегается по коже от ее надменно безразличного взгляда.

– Тебя подлатали.

– Ты промахнулась, – отвечаю я так, словно не ее стрела едва не убила меня.

– В следующий раз не промахнусь, – обещает она.

Я лишь киваю головой. Безмерно холодно. Пусто и дико. Китнисс все так же далека, как и когда-то у ледяной тюремной камеры. Между нами пропасть, а в ней все пережитые дни, которые и без охмора отдалили нас друг от друга. Чужие. Слишком чужие.

– Мы притворялись, – говорит она грубо. – Все то время пока были в Капитолии.

Вспоминая те дни, когда мы были слишком близко к друг другу, как боялись прикосновений друг друга и как встречались взглядами в Тренировочном Центре, я не могу сказать, что мы притворялись.

– Отчасти.

– Зачем? – опустошенно бросает Китнисс.

– Так надо.

– И мы хотели этого?

– Так надо, – повторяю я чуть более мягко.

– А теперь? – спрашивает она, наконец, обернувшись.

Складки на ровном лбу. Серебряные, холодные глаза. Сжатые в тонкую линию губы. До чего ты красивая, Китнисс. Холодная, но красивая. Такая любимая. Безмерно знакомая. И чужая. Далекая. Выдуманная, словно детская, несбывшаяся мечта. Любимая. Такая любимая.

– Теперь этого делать не нужно.

– Почему? – все так же упрямо спрашивает она.

Я растерян.

– Потому, что этого хотела Койн.

– Она говорила, ты играл, чтобы убить ее и добраться до правительства. Разжечь восстания, убить сотни невинных людей. Вы пытали пленных.

– Нет.

– Убивали наших солдат.

– Нет, – говорю я тихо.

– Я убила Хэйвен.

Нервно сглатываю.

– Того хотела Койн.

– Не она, – говорит она односложно. – Я.

Мысли продолжают хаотично бросаться из крайности в крайность. Сердце нещадно ноет. Обними ее. Прикоснись к ней. Дотронься до нее.

– Это в прошлом.

– Ты играл?

И я оборачиваюсь. Милая. Гордая. Неприступная. Одинокая. И несчастная. Китнисс бледна, и в буквальном смысле слаба. Едва волочит языком, едва передвигает конечностями. Болезнь внутри не прогрессирует, ведь девушка сдерживает ее. Уничтожает или сопротивляется. Она борется. Конечно, борется. Как боролся каждый бы, если бы…

Любил?

Рука непроизвольно касается ее щеки. Она вздрагивает. Но не отстраняется. Она не отстраняется. Ледяные глаза. По-прежнему плотно сжатые губы. Я вижу Китнисс. Что-то прежнее, детское, настоящее. Она доверчиво глядит на меня, закусывая нижнюю губу, словно боясь спросить меня о чем-то. Но я улыбаюсь.

– Есть игры гораздо хуже этой…

Поцелуй сухой и рваный. Скорей здоровающийся, чем прощальный. Китнисс напряжена. Напряжена словно струна, что вот-вот лопнет. Недовольна и словно обижена касанием моих губ. Но она здесь. И я еще не проткнут стрелой. А это значит лишь то, что я смогу пройти этот путь еще раз. От знакомства. К первой ссоре и непониманию. К слабой улыбке. К первому теплому слову. К первому неуютному объятию. К привыканию. К слабому поцелую на ночь. К укрытию в чужой кровати от ночных кошмаров. К приступам и крикам. К странному ощущению внутри. К первой страсти. К опрометчивому поступку. К ее прежней, теплой и чистой любви.

И, если однажды я буду вознагражден за это, я прав: есть игры гораздо хуже этой.

КОНЕЦ

Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org