Автор : Сиряченко Максим Николаевич Название книги: Чумные (СИ) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/siryachenko-maksim-nikolaevich/chumnye-si Сиряченко Максим Николаевич Чумные I Звук скрипящих на ветру снастей и бьющихся о борт корабля волн заполнял собой все. От него не было спасения даже в уединенной каюте капитана. Старый, уже списанный на гражданскую службу фрегат "Гордый", казалось, скрипел всем своим существом. На палубе к скрипу корабельных снастей и шуму волн присоединялся рокот близкого шторма. Черные тучи, завитые в спираль, собирались вокруг иссиня-черного провала в небе, образуя огромное демоническое око. Молнии то и дело сверкали, мимолетно разгоняя штормовые сумерки, раздавался грохот грома, страшной силы ветер двигал море в какой-то полусотне лиг от корабля. Каждый член команды был напряжен в тот момент, на палубу и трюм опустилось мрачное молчание. Корабельный кок, который буквально жил готовкой и постоянно стряпал на своей кухне хотя бы сухари, сидел на табурете в кампусе, испуганный, нервно жевал передними зубами шляпу и, стиснув челюсти, читал молитву. Матросы и юнги выполняли свою обычную работу, но в гробовом молчании и с хмурыми лицами обреченных на поражение воинов. Оружейники и гребцы не при веслах, сидящие без дела, не доставали бутыли с горилкой, чтобы повеселиться или скоротать день. Пурсер перестал канительно распределять известные остатки провианта на неизвестный остаток недель и ходил взад-вперед по узеньким коридорчикам трюма, звеня связкой ключей, точно привидение цепями. Вся команда, совсем как измотанная постоянными сражениями хоругвь, которой выпала самая тяжелая доля в решающей битве, ждала либо рока, либо решения капитана. На всем фрегате только один человек внешне казался спокойным. Это был Филипп Эстер, королевский лекарь. Филипп стоял у самого борта и смотрел на шторм. Когда-то давно, когда он еще ребенком плыл на рыбацкой лодке в море, к счастью, вблизи берега, его выбросило за борт неожиданно большой волной. Тогда он не умел плавать и чуть не утонул, и сам не помнил, каким образом провел в соленой воде больше часа, прежде чем его нашли и подобрали. Этот час в море иногда снился лекарю в его кошмарах. У Филиппа были свои страхи, из которых только один был реальным: страх быть выброшенным за борт и так и остаться в море. Этот страх был особо силен, потому что был единственным из реальных страхов лекаря, все остальные существовали только в его голове, и Филипп это знал. Только вот теперь этот единственный реальный страх отошел на десятый план, от него осталось лишь непонятное волнение. Все из-за шторма вдали. Зрелище было для него новым, а буйство стихии завораживало и пленило, и его пытливый ум старался увидеть и запомнить как можно больше. Почти всю свою жизнь он положил на алтарь науки и лишь немногим меньше жил при королевском дворе. Появление этого человека на старом фрегате стало неожиданностью для многих, в том числе и для Филиппа, который сам до конца не верил, что получит согласие на свою просьбу, однако король сам одобрил поездку своего лучшего лекаря в новый свет. Официально целью этого путешествия был поиск лекарства от чумы и других неизлечимых болезней. Сам Филипп утверждал, что нет неизлечимых болезней, нужно только знать, где искать, и его поиски, в конце концов, привели его на другую сторону Серединного моря. Уже сейчас Филипп ощущал, что эта часть мира совсем другая. Здесь все было другим: вода, ее цвет и соленость, воздух, небо, звезды были другими. И штормы. Еще задолго до своей командировки он слышал, что в этой части света штормы особенно свирепые, и что плыть через них отважится либо глупец, либо храбрец, либо помазанный Богами. Либо Лекнуиром, Дьяволом. Но полное представление он получил, только увидев один из них своими глазами. И решил для себя, что лучше, чем плыть через такой шторм под защитой пяти Бессмертных, может быть только решение не плыть через него. Самое мудрое решение. Ураганный ветер срывал с поверхности моря воду и уносил куда-то вдаль, с неба хлестал непрерывный поток такой же темной воды, а завывания ветра порой напоминали рев исполинской трубы. И, конечно же, иссиня-черное демоническое Око в небе. Филиппу шторм казался вратами в Ад, пастью могущественного демона. К счастью, шторм был еще достаточно далеко, и над кораблем пока что нависали обычные серые облака. Однако, если не принимать во внимание ад, разверзшийся в небесах в полусотне лиг от корабля, только болезненно-серая пелена над морем говорила о приближении дождя. Если держать дистанцию, то дождь - наибольшее, что может им угрожать. Больное серым цветом небо было с виду полностью обескровлено, выпито досуха штормом, выглядевшим, как опухоль или присосавшийся набухший паразит, и лекарь сомневался, что хоть один клочок его одежды промокнет в этот день. Однако он ошибся. Стоило ему подумать о промокшей одежде, как Филиппу на перчатку и рукав упали несколько капель дождя. Вода на руке как бы напомнила ему о том, что существует мир за пределами его мыслей, что он не замер, что он реален и не ждет его. Лекарь на время оторвался от мрачных мыслей и посмотрел на небо. Он с минуту искал что-то глазами, и, наконец, нашел - неяркое белесое пятно, отмечавшее то место, где было солнце. "Сейчас не до свежего воздуха" - одернул он себя и снова перевел взгляд на море. Однако после всех этих дней, на протяжении которых он маялся с больным и жутко нервничал каждый час, каждую минуту, желание чуть-чуть развеяться было слишком велико. Такая простая вещь, как свежий воздух и ветер, казались Филиппу сущим избавлением, винным оазисом, источником живой влаги посреди пустыни. Лекарь чуть приспустил воротник плотной кожаной куртки под плащом. Такую легкую броню из выделанной кожи носили королевские оружейники, она была легкой и удобной, не стеснявшей движений, но Филипп выбрал ее потому, что она своим высоким воротником полностью закрывала шею. Плащ поверх нее был только предосторожностью. Стоило Филиппу опустить воротник, как он почувствовал прикосновение холодного влажного ветра, и тут же - тепло солнца, скрытого за плотными серыми тучами. Лекарь подцепил пальцем край белой полотняной маски и аккуратно приподнял ее. Свет упал на подбородок. Боли он не почувствовал. Тогда Филипп снял маску целиком. Он закрыл глаза и вздохнул, с наслаждением ощущая тепло солнца и запах соленого моря. На мгновение он вспомнил детство, когда болезнь еще не настигла его, когда он мог гулять под открытым небом без плаща, маски и перчаток; вспомнил знойное лето и игры с другими детьми, купание в реке и рыбалку с тростниковой удочкой. Вспомнил, как тогда воздух от жары становился вязким настолько, что было тяжело дышать, как он вяз в нем, точно муха в меду, и как спасал от жары уже давно пересохший ручей. На его бледном лице появилась улыбка. Как давно это было, кажется, что прошли века. Лицо у лекаря было молодым, с профилем, достойным быть опечатанным на стороне серебряной кроны, и его можно было бы назвать красивым, не будь оно мертвенно, совершенно белым, с обескровленной полупрозрачной кожей, не будь видна каждая прилегающая к ней артерия, вена и сосуд в отдельности, вполне себе полнокровные. Вся его одежда скрывала почти мраморный цвет кожи: плащ, перчатки, маска, плотная кожаная куртка и такие же штаны, не оставлявшие ни одного открытого участка тела. Когда-то он мог находиться на свету без плаща, перчаток и маски, очень давно, но мог, до болезни. Теперь ему редко выпадал случай вот так стоять под солнцем, не укрываясь от него ни навесом, ни маской с плащом. От недостатка солнечного света его кожа приобрела этот болезненный бледный цвет. Но сейчас эти проблемы отошли на второй план. Свежий воздух и солнечный свет только слегка успокоили его. Со стороны казалось, что Филипп был спокоен, однако внутри у него ворочалось то же беспокойство, почти страх, которое сейчас испытывали все моряки. Моряки... Вряд ли кого-либо из команды фрегата можно было испугать штормом. Это были опытные мореплаватели, многие из которых только что возвращались с очередной Северной войны. И ни их, ни Филиппа не пугал страшный шторм, мимо которого они плыли. Капитан сознательно отдал приказ плыть параллельным к линии движения шторма курсом в надежде разминуться с ним и пристать к Зеленому берегу на два-три дня позже, не подвергая риску команду и корабль. Команда не привыкла обсуждать приказы капитана, который провел их через две Северные войны и не один шторм. К тому же, еще до ссоры, капитан был лучшим другом Филиппа, и лекарь хорошо знал возможности своего давнего друга, бывшего адмирала королевского флота, и не имел ничего против этого решения. До вчерашнего дня. Капитан Солт неожиданно заболел ровно девять дней назад. Ситуация была не из лучших. На корабле, посреди моря, невозможно было приготовить лекарство, не было ни места для алхимических аппаратов, ни ингредиентов, а качка мешала бы работе. Однако капитан держался стойко, симптомы указывали на обычное отравление, пусть и несколько затяжное. Пришлось ограничиться обильным питьем, солевой повязкой и диетой. Филипп уже осмелился надеяться, что неизвестная ему болезнь пройдет сама собой, когда положение дел ухудшилось до крайности. Спустя неделю, на восьмой день, болезнь ударила всей своей силой. Капитану стало хуже, начался сильный жар, мокрый кашель, на коже начали появляться бубоны. Начались проблемы с памятью: он пытался считать, но сбивался со счета, так и не доходя до двадцати, не мог вспомнить, сколько дней лежит на койке, пробовал называть имена членов своей команды, но забывал тех, что назвал, стоило ему начать вспоминать имена других. Но самое страшное творилось с его кровью: она начала приобретать темный, почти черный оттенок и густеть. Обильное питье немного облегчало состояние больного, но все прекрасно понимали, что водой болезнь не вылечить. Вода, хоть и входит в состав абсолютно всех лекарственных декоктов, эликсиров, отваров и препаратов, не является активным компонентом. Лечение Филиппа было разве что попытками лечения теми методами, кои имелись под рукой. Соляные повязки вытягивали вместе с водой токсины из плоти и органов, над которыми накладывались, вода восполняла баланс влаги в теле и также выводила токсины, диета и легкая голодовка снижала отравление тела и давала кишечнику с желудком прийти в себя. Но вода есть вода, повязка - не панацея, а сухари есть лишь сушеный хлеб. Вся помощь, какую Филипп оказывал больному, имела только одну цель и задачу: выиграть капитану время, помочь ему дожить до вида берега на горизонте, как можно быстрее пристать к цивилизации, весьма относительной, и там уже приняться за болезнь как подобает медику. Путь в море следовало сократить любыми доступными способами. Приказ капитана плыть параллельным курсом к шторму, отданный им еще до помрачения памяти, в один день стал проблемой. Ведь сам шторм шел наперерез кораблю и вдоль берега, так что время, потраченное на обход шторма, приравнивалось к времени простаивания на мели с опущенным якорем. Филипп надеялся уговорить капитана сменить курс и плыть прямо к Зеленому берегу, но это означало бы плыть через шторм. Одиннадцать лет дружбы с Солтом подсказывали лекарю, что он не согласится повести корабль со своими людьми через такую свирепую бурю ради спасения своей жизни. Только двоих капитан ценил больше себя, своего здоровья и жизни, этими двумя были его король и его, Солта, корабль, и губить фрегат ради спасения себя самого он не решился бы никогда. Филипп еще раз вспомнил все возможные уговоры, которые пришли ему на ум за прошедшую ночь. Ни один из них не мог бы заставить капитана сменить курс хотя бы на дюйм. Лекарь устало выдохнул и помял в руке снятую маску. Он все равно уговорит друга плыть прямым курсом и вылечит его. По-другому быть просто не может. "Если я успею до того, как он перестанет понимать человеческую речь и сам забудет слова" - мрачно подумал Филипп. Подобный случай он тоже учитывал. Как алхимик, он имел много врагов, и такая жизнь научила его, во-первых, планировать очень многие варианты заранее, во-вторых, не недооценивать тех, кого он привык считать врагами. Как лекарь, среди врагов он имел болезни. А те, как бы невозможно и нелепо это не прозвучало, случалось, оказывали более коварными, чем люди. Еще какое-то время лекарь стоял и смотрел на море, погруженный в свои мысли. Больше всего ему хотелось услышать крик дозорного, занявшего место в корзине на главной мачте: "Земля!". Разумеется, этого не могло произойти, до Зеленого берега было еще, по меньшей мере, два дня пути. Открытые не так давно новые земли лежали на другой стороне гигантского Серединного моря, чтобы пересечь его, требовался почти целый месяц. График у фрегата был плотный. Списанный корабль возил припасы и поселенцев в новый свет раз в полгода, но в этот раз поселенцев на борту не было. Только припасы и разные предметы для торговли. Говоря честно, власть имущие были бы рады бросить это геморройное поселение на другом конце мира на произвол судьбы. Одни настаивали на этом, другим мешал гуманизм и понимание того, что поселенцы откажутся вернуться, а без торговых связей не протянут. Железным аргументом банкиров и казначеев были значительные убытки, и прибыль от торговли, которая вызывала смех сквозь слезы. Но как бы не бились лбами об пол казначеи, банкиры и все недовольные, слово короля было монолитным гранитным валуном, своим весом способным склонить чашу в любую сторону при любом раскладе. И заодно сломать и смять весы, чтобы вопрос более никогда не поднимался. В какой-то момент Филипп вспомнил, что уже долго стоит у палубы. Конечно, капитан наверняка спит, и будить его раньше времени не стоит, Солту нужны силы для борьбы с болезнью. Лекарь достал из кармана кожаной куртки карманные часы на цепочке. Очень ценный даже в южной части Десилона предмет. В нем есть свои мастера-часовщики, но умелый народ с гор Задушшел делает самые точные и надежные, притом на редкость искусно. Что не так удивительно, учитывая их социальный строй, в котором одним из самых привилегированных сословий были потомственные ремесленники и каменотесы. На часах был полдень. Это значило, что Филипп уже три часа стоял у борта без дела. Лекарь убрал часы обратно в карман и надел маску. Подобное бездействие воспринялось им как огромный пробел в его работе. Пора было возвращаться к делам, спуститься в каюту и проверить капитана. Надев маску на лицо и поправив воротник так, чтобы между ними не было ни щелочки, Филипп поднялся на кормовую палубу, на которой находилась каюта капитана. В закрытом помещении можно было бы обойтись без маски, но был шанс, что болезнь заразна. Разносить ее по кораблю не стоит. Раздался щелчок, лекарь отпер дверь изъеденным солью железным ключом, и вошел в темную каюту, так же заперев за собой дверь. Капитан вздрогнул от резкого звука, который издавал его ключ при повороте в замочной скважине. Он проснулся уже давно и сейчас дремал, пытаясь уйти от боли и ужасающего беспорядка в голове. Звук открывшейся двери согнал остатки сна. На мгновение он увидел, как на лестнице, ведущей из каюты на палубу, появилась прямоугольник света, на нем - поменявшая очертания тень человеческой фигуры. Такая тень получается, когда человек одет в плащ. Свет исчез так же быстро, как появился, раздались шаги. Человек спускался по лестнице. Солт пытался вспомнить кого-нибудь из команды, кто носит плащ, но не смог. В последнее время мысли стали подводить его все сильнее, покидая его голову, как крысы - тонущий корабль. Тонущий корабль. Все происходящее воспринималось капитаном как сон. Солт ухватился за это сравнение, как если бы оно было единственной связью с реальностью. А может, так оно и было. Смерть подкрадывалась к нему, капитан чувствовал это, но ощущал только смутное волнение. Не за себя, за что-то особо дорогое ему. Что-то он хотел сказать Филиппу. Точно, этот человек в плаще - Филипп, придворный лекарь. Что-то Солт хотел сказать лекарю, но не помнил, что именно. Нечто связанное с тонущим кораблем. И еще капитан фрегата помнил, что эта мысль связана с чем-то очень важным для него, чем-то таким, что он ценит стократ дороже жизни. Корабль? Нет. Король? Нет, как бы предан ни был капитан Короне, но монарх к этому делу не имел прямого отношения. Но это определенно человек, и этому человеку грозит опасность, потому что он, Солт, умирает. Тогда это... Образы замелькали у него в голове. Его жена, дворец, бунт в Сиэльстене, корабль. Кого-то он везет на корабле прочь от пылающего дворца и разъяренной черни сюда, на Зеленый берег. Такое невозможно забыть. Теперь мысль сама всплыла в его памяти, и Солт торжествующе вцепился в нее, как голодный кот в жирную корабельную крысу. Нельзя забывать ее. В этот момент шаги стали ближе, и посреди комнаты вспыхнул огонек лампадки. Даже этого света хватило, чтобы осветить немногочисленную мебель каюты. Пара шкафов, сундук, стол посреди каюты, и кровать, на которой лежал Солт. Раздался шелест, который капитан узнал не сразу - шелест пергамента. Зачем он Филиппу? Он в него что-то заворачивает, может, хранит в нем какие-то свои ингредиенты? Капитан повернул голову на звук и действительно увидел свитки пергамента. Филипп развернул один, который уже был исписан аккуратным почерком, и на котором осталось совсем немного свободного места. Лекарь вытащил из сумы, которая тоже лежала на столе, какую-то стеклянную черную баночку, за ней-еще один свиток. В последнем оказалось недлинное гусиное перо. Чернила, догадался Солт. И тут же, опомнившись, отвернулся от стола и вновь вцепился в свою драгоценную мысль, которая уже начала от него ускользать. Капитан вновь услышал шаги и увидел, как Филипп подходит к кровати, держа перед собой лампадку. Огонек отражался в стеклах маски, отчего глаза лекаря казались необычно яркими. Филипп был рядом и непременно услышал бы его, каким бы тихим голосом Солт не произнес свои слова. И он непременно поможет, ведь от этой просьбы зависит жизнь самого важного для капитана человека. Он уже открыл рот, чтобы сказать эти слова, но Филипп жестом остановил его. Лекарь наклонился к груди капитана. - Дышите. Солт сбился с мысли. Что Филипп просит? Разве он не должен выслушать его? Нет, он сказал "дышите", значит, надо дышать. Капитан сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Дышал капитан хрипло, и лекарь, прослушивавший в тот момент шумы в легких, заметил это с первого вздоха. - Не дышите. Капитан задержал дыхание и почувствовал, как бьется его сердце. Филиппу это сказало больше, чем старому моряку. Кровь осталась такой же густой, сердце работало тяжело, давление было избыточным. - Есть изменения в самочувствии? Смысл вопроса не сразу дошел до капитана, тот слегка растерялся, но все же ответил: - Есть. Мне хуже. - Новые симптомы? - Нет. Старые только ухудшаются. Филипп задал еще несколько вопросов, капитан дал ответ на все. Лекарь молча проверил глаза капитана и температуру. Жар все никак не спадал, тоненькие сосуды на белках лопнули. Лопнувшие сосуды были темно-красными, почти черными, глаза слезились, у их уголках скопился гной. Филипп молча покачал головой и направился обратно к столу, забрав с собой лампадку. В этот момент Солт подумал, что сейчас самое время сказать лекарю те важные слова, которые он так старался не забыть. Но когда он открыл рот, чтобы начать говорить, то обнаружил, что с губ не слетает ни звука. Слетать нечему, он снова все забыл. Теперь, когда самые простые мысли требовали высочайшей концентрации, даже самые простые вопросы могли выбить его из колеи. Что и произошло только что. Капитан устало вздохнул. Ничего, он уже даже успел привыкнуть к таким поворотам собственного разума. Он уже несколько раз вспоминал и забывал эту мысль, вспомнит и еще раз. Снова раздался шелест пергамента. Солт повернулся на звук, к столу. Огонек лампадки по-прежнему освещал большую часть каюты. В этом неярком свете было видно, как Филипп, склонившись над столом, записывал что-то на листе пергамента. Еще несколько секунд капитан смотрел на лекаря, и вдруг осознал, насколько необычно то, что делает Филипп. Стоило Солту удивиться, как необыкновенно важная мысль ушла от него, точно кисель, стекла в лабиринт извилин, туда, откуда ее уже нельзя было бы вытащить, если бы болезнь затронула его разум чуть сильнее. Капитан на время забыл о самом существовании этой мысли, его полностью поглотил вопрос, почему и что пишет лекарь. Перо и пергамент в каюте были столь же необычным явлением, сколь летающий налим в небе. Но дело было даже не в этом. Сразу после того, как проверил пациента, садится за пергамент, пишет в корабельной каюте при свете жалкой лампадки, при постоянной качке, не снимая маски и перчаток, и все это стоя, это же уму непостижимо! Ученые всегда трепетно относятся к своим трудам, и работа в подобных условиях - оскорбление для великого человека. Внезапно бывший адмирал вспомнил: Филипп делал так каждый день. - Филипп... Могу я узнать, что вы пишите? Солт удивился своему голосу, совершенно непохожему на его прежний. Впрочем, он не мог вспомнить и своего прежнего голоса, мог только удивляться его необычности. - Историю болезни. - Ответил лекарь, не поднимая головы. - Вы умудрились подхватить новый, никому не известный недуг. Выделить его среди прочих, описав симптомы и характер протекания болезни - мой врачебный долг. Еще что-то сильно удивило капитана. Но что? Он поймал себя на мысли, что не помнит, кто такой Филипп. Нет, он помнит, что Филипп - придворный врач, его бывший друг. Но чем он занимается? Он алхимик. Или лекарь? Или ученый? Капитан был уверен во всем сразу и ни в чем из этого одновременно. - Я, кажется, брежу... - В этот момент лекарь поднял на него взгляд. Увидев легкую улыбку на лице у капитана, он вернулся обратно к пергаменту и чернилам. - Но я уже перестал понимать, кто вы. - Вижу, болезнь окончательно вас запутала. Я бы посоветовал вам поспать и набраться сил. - Ответьте на мой вопрос. Вы лекарь, но готовите свои лекарства на алхимической машине. Теперь ведете записи, как ученый. Алхимик на мгновение перестал писать и постукал кончиком пера по поверхности стола. Вопросы капитана на секунду сбили его с мысли, и нужное слово никак не приходило на ум снова. Лекарь оставил попытки и повернулся к Солту. - Капитан, странно, что вы задались этим вопросом через тридцать лет после нашего с вами знакомства. - Тогда я принимал это как должное. Теперь я только удивляюсь. - Что ж, лучше поздно, чем никогда. - Сказал лекарь и тут же вернулся к пергаменту, записав одно-единственное слово. То самое, которое чуть не забыл. - На самом деле, удивляться нечему. - Филипп снова сделал паузу и обмакнул перо в остатки чернил. - Я лекарь, но для того, чтобы эффективно лечить больных, а не кормить их обещаниями, как это делает Церковь, мне приходится совмещать дело лекаря с алхимией, и время от времени систематизировать добытые знания. И для себя, и для других. Некоторое время оба молчали, и слышался только скрип пера о пергамент. Мысли Солта разбегались и собирались как попало, но теперь они собирались чаще и так, как надо. Видимо, длительные упражнения и попытки размышлений пошли ему на пользу, настроили голову на рабочий лад. Наверное, отсюда такая головная боль... - Эта болезнь вам неизвестна. - Сказал Солт после некоторого молчания. - Неизвестна, хотя симптомы в чем-то схожи с чумой. Многое бывает в первый раз. Не волнуйтесь, мы найдем лекарство, как только пристанем к берегу. И лучше бы нас ничто не задерживало. Солт не заметил намека лекаря, Заметил бы, не будь он болен, но недуг сковывал разум цепями - все было как во сне, и незначительные детали не имели значения, как и намеки не имели смысла смысла. - А эта болезнь, насколько все серьезно? Филипп снова обмакнул перо в чернильницу. Он говорил, делая частые паузы в письме, и делал паузы лишь тогда, когда на пере кончались чернила. - Лекари обычно не распространяются об этом, тем более не рассказывают о степени тяжести пациентам. Но раз уж я упомянул про симптомы... Во многом ваша болезнь действительно схожа с чумой. Жар, бубоны, рвота - это те симптомы, которые мне известны. Тем не менее, эта болезнь имеет мало общего с бубонной чумой. Почернение крови и провалы в памяти остаются для меня загадкой. Болезнь для меня новая, и как она поведет себя, я предсказать не могу, но болезнь, без сомнений, опасна. Сейчас вам важно как можно скорее оказаться на Зеленом берегу, каждый день на счету. Еще один намек, сотый по счету, остался без внимания. Раньше капитан реагировал на них и отвечал отказом, теперь перестал. - Она вам неизвестна, эта болезнь. - Сказал Солт несколько севшим голосом. - Почему вы так уверены, что я встану на ноги? Вдруг она не... - Нет неизлечимых болезней. - Резко оборвал его Филипп, жестче, чем обычно. - Нужно только знать, где искать лекарство. - А вы знаете? - Догадываюсь. - Ответил он чуть менее резко. Потом продолжил, уже спокойным тоном. - Я начну поиски, как только мы причалим к берегу. И чем скорее я их начну, тем больше у вас шансов. Долгое молчание. Очередной намек прошел мимо ушей капитана. Филипп решил оставить это неблагодарное занятие. Очень скоро он поставит это вопрос ребром. Скоро, как только закончит записывать. - Филипп, скажите, насколько все плохо? - Вы лучше меня знаете свое самочувствие, капитан, на самом деле. Не мне вам говорить, как вы себя чувствуете. - Я имею в виду, есть ли у меня шансы добраться до берега живым. Очень бы хотелось увидеть... Он осекся. И тут же вспомнил, что у него есть мысль, которая от него ускользнула, и которую непременно нужно вернуть. Его слова сами сорвались с языка, но он почувствовал, что это нечто большее, чем простая оговорка. Что он хочет там увидеть, что?! Он нутром чувствовал, что снова напал на верный след, вспомнил, что на берегу его что-то ждет. И он должен вспомнить, что хотел сказать Филиппу, чтобы уберечь самого дорого человека на свете... О кого? Перо замерло в руке алхимика. Несколько секунд он молчал, как бы не веря в то, какой вопрос задал ему Солт. - Я поражаюсь вашему умению задавать бестактные вопросы, адмирал. - Заявил Филипп холодным тоном. - Что сейчас, что десять лет назад. Никакого такта. Солт спрятал улыбку - всплыли воспоминания и знаменитая фраза придворного лекаря, уже ставшая в кругу высших сословий крылатой. - Не пытайтесь заговорить зубы отставному адмиралу, Филипп. - Чуть улыбаясь, ответил ему капитан. - Тем более такому бестактному, как я. И, прошу вас, не давайте мне ложную надежду. Нет ничего хуже ложной надежды, столько человек умерло из-за нее. Он замолчал, удивленный своей собственной речью. В последнее время ему редко удавалось говорить длинными предложениями и без ошибок. А как раз сейчас он ошибок не допустил. Вроде бы... Неожиданно он вспомнил, что хотел сказать еще тогда, когда Филипп зашел к нему в каюту. Мысль всплыла так же внезапно, как исчезла, но теперь это был целый флот мыслей, все те, которые он собрался изложить, и все были чрезвычайно важными. Все это капитан должен рассказать лекарю, пока они снова не провалились в пучину. Солт посмотрел на него. Сейчас он ему точно все расскажет. Филипп молча сидел за столом и постукивал кончиком пера по пергаменту, глядя в чернильницу. Реакция лекаря насторожила капитана, и мысли снова попытались ускользнуть от него. В этот момент Филипп ответил ровным, мрачным голосом: - Нет, шансов у вас нет. Практически нет. Ингредиентов, нужных для приготовления возможного лекарства, у меня почти не осталось, все съели корабельные крысы. Остались только несъедобные порошки и минералы. И даже если бы они у меня были, я бы не смог приготовить препарат на корабле, нет вентиляции воздуха, мало места и постоянная качка. Лишняя неделя в море равносильна для вас смертному приговору. Даже если вы вдруг перемените свое решение, я не смогу сразу составить формулу препарата, поскольку болезнь мне неизвестна и я не знаю местных трав. Я знаю, что можно сделать, но только приблизительно и только в теории, на пальцах. На составление формулы уйдет время. Нет, здесь, в море, шансов у вас нет никаких. А вот на берегу... На берегу есть шанс, что я успею составить формулу, есть шанс, что вы доживете до этого момента, есть шанс, что формула сработает. Шанс невелик, очень невелик, но он есть. И мой долг врачевателя состоит в том, чтобы переубедить вас: нужно взять курс на Зеленый берег. И нет ничего страшного в том, чтобы плыть через шторм. И на этот раз, капитан, я ставлю вам ультиматум: либо вы принимаете решение самостоятельно, либо я воспользуюсь своими полномочиями и возьму командование на себя... Солт держался. Он понимал, что говорил Филипп, и это его совсем не радовало. Одно дело знать, что скоро тебе конец, другое дело - слышать это от лекаря. На какой-то момент сердце у него ушло в пятки, и в этот же момент он почувствовал, как мысль вновь уходит от него. На этот раз он решил, что ему надоело играть с разумом в прятки. Собрав мысль в одном предложении, он выпалил на одном выдохе: - На Зеленом берегу есть свой алхимик. - Устало выдохнул и замолчал. Лекарь уставился на него из-за своих стеклышек в маске. Скульптура, в которую он обратился на несколько мгновений, а может, минут, смотрела удивленно, недоверчиво и укоризненно. - Почему вы сразу мне об этом не сказали? - Вы меня перебили, когда вошли. А сегодня мне еще хуже, чем вчера, гораздо хуже. Голова совсем не держит мысли. Как проснулся, так подумал, что попал в ад. - Солт вымученно улыбнулся. - Вчера, когда не так болело и жгло, и мысли не терялись... Я думал, что перетерплю неделю, сберегу команду. Теперь я сомневаюсь, что у меня есть эта неделя. Точнее, я теперь точно уверен, что ее у меня нет. - Так, значит, вы согласны плыть через шторм? - Я согласен с вами, что у меня нет лишних дней, нужно плыть к Берегу прямым курсом. И все равно, у меня тяжело на душе. Штормы в этой части мира жестокие... - Команда тоже не из слабых. Это закаленные в боях и бурях ветераны, они уже выразили свою готовность войти в шторм. Кроме того, они считают это единственно правильным решением. Если вам плевать на себя, послушайте хотя бы своих моряков. - Вы не поняли меня, я уже принял решение. Мы плывем через шторм. - Он недолго помолчал, то ли подчеркивая важность сказанного, то ли пытаясь вспомнить, о чем говорил. Филипп удовлетворенно кивнул и отошел к столу. Сел на стул, снова подтянул к себе листы пергамента и почти пустую чернильницу, обмакнул перо в чернила, но так и не вывел на них ни единого слова. Перо продолжило задумчиво постукивать по столу, а чернила сохли на его наточенном кончике. Единственная проблема, которая казалась алхимику непреступной несколько минут назад, легко разрешилась сама собой. Это его и настораживало. - Это не похоже на вас, капитан. - Сказал после долгого молчания Филипп. - При всем уважении, но я более чем уверен, что вы бы ни за что не повели свою команду в шторм ради призрачного шанса спасти себя. Тем более что штормы здесь действительно жестокие. Свирепее не найти нигде. - Не себя я пытаюсь спасти, Филипп. Я делаю это не ради себя. Алхимик понимающе и заинтересованно кивнул, но к пергаменту не отвернулся. Видя, что он не собирается писать, капитан приготовился к новым вопросам и слегка приподнялся на локте, чтобы легче было дышать. - А этот алхимик, кто он? Я слышал, что на Зеленом берегу правит бал Церковь Первого огня. Как могло случиться, чтобы он избежал гонений Церкви? - Она. - Я не ослышался, вы сказали "она"? Тогда это еще более удивительно, женщину-алхимика не только не выгоняют из поселения, но и не сжигают на костре. Видимо, у нее есть могущественный покровитель, подумал Филипп. Любой из тех, кто пользуется королевскими привилегиями. Но никто из королевских особ или их приближенных не живет на Зеленом берегу. Догадка удивила Филиппа больше, чем само существование женщины-алхимика в новом поселении, где всем заправляет Церковь. - Я и не знал, что вы знакомы с другими алхимиками, капитан. Солт обреченно вздохнул. Филипп выудил из одного короткого слова всю полезную информацию, больше, чем это слово могло в себя вместить. Капитан понял, что алхимик уже обо всем догадался, просто не хочет сразу говорить этого. Конечно, он узнал бы правду в любом случае, рано или поздно, и не было причин таить от старого приятеля правды. Тем более, от королевского приближенного. И все же сам факт того, что кто-то еще узнал о существовании опасной правды, нагонял на капитана страх. - Обещайте никому не рассказывать. Даже королю. - При всем уважении, капитан, но моя верность королю сильнее верности вам. И если король прикажет говорить правду, я скажу, - Король знает. - Перебил его капитан. - Просто есть шанс, что кто-то может подслушать ваш с ним разговор. И это может плохо кончится, у нее полно недоброжелателей. - Очень интересно. Что же это за особа, если ее не трогает церковь, и если ее пролитой крови хочет кто-то влиятельный? Начните с имени. - Ванесса, - ответил капитан, в его голосе отчетливо слышалась гордость, - моя дочь. Очень умная девочка. - Ваша дочь? Так она не погибла во время бунта? Вместе с... - Нет. Вы хорошо помните ту попытку государственного переворота десятилетней давности? Когда еще дворец горел? Алхимик кивнул. Разумеется, он помнил. - Ее организовали ярые сторонники Церкви. Монарх тогда имел с ней очень напряженные отношения. Как назло, начался голод из-за неурожая, эпидемия чумы. У вас тогда было полно работы, я помню. Этих причин Церкви хватило, чтобы устроить попытку переворота, обвинив в несчастьях "короля-отступника". Крестьяне и невольники штурмом брали дворец, и во время него погибла моя жена, Лилиана, мать Ванессы. Они просто разорвали ее кольями... Ванесса все это видела, когда я уводил ее из дворца, видела страшную смерть своей матери. И не только ее смерть. Церковь убивала всех дворян, чтобы затем поставить своих людей на их посты, и Ванесса была среди жертв. Ей было тогда всего семь лет, но разве жизнь девочки сравнится с неограниченной властью над Десилоном? Тогда я понял, что если она останется в стране, ее найдут и убьют. Я посадил ее на свой фрегат и отчалил от берега. - И король посчитал это дезертирством. Как вас не казнили? - Король тоже считал ее погибшей. Все считают и сейчас. Через несколько лет, когда он разобрался со всеми беспорядками и с Церковью, к берегу причалили его послы. Мне выставили ультиматум: либо я плыву с ними, либо я труп и кормлю крабов на дне моря. Выбора у меня особо не было. В разговоре тет-а-тет я рассказал королю все, как было. Ванессу все любили, и новость о том, что она жива, небывало обрадовала нашего короля. Это немного смягчило наказание. - Насколько я помню, вас разжаловали. И вы стали капитаном фрегата, раз в полгода доставляющего припасы в новый свет? - Меня назначил на этот пост монарх. Фактически, это неприятная и опасная госслужба. На деле, я сохранил мои полномочия и близость ко двору. И Церковь с этим считается. Наверное, король понял меня, и устроил все так, чтобы я почаще виделся с дочерью. Она ведь осталась на Зеленом берегу, живет там сейчас. Возвращаться обратно ей опасно, недоброжелатели еще остались, да и не хочет она возвращаться туда, где погибла ее мать. Вы хотели знать, почему ее не трогают? Шесть лет назад к ней в руки впервые попал алхимический трактат, так у нее появился интерес к наукам. Сейчас у нее там целая библиотека. И свои аппараты у нее тоже есть, наподобие ваших. Жители ее не трогают, потому что она им помогает болезни лечить, а церковь держит псов на цепи, потому что ее не в чем обвинять. Не так-то просто уличить в девушке дьявола, когда нет ни засухи, ни голода, ни чумы, а все жители ее любят. И еще за ней присматривает отставной адмирал. Доверенный короля и все еще его приближенный. - И вы боитесь, что после вашей смерти Церковь спустит псов на вашу дочь, Ванессу? - Боюсь. - Ответил Солт севшим голосом. В нем больше не было гордости. - Они тут же это сделают, найдут первый удобный предлог для того, чтобы развести сухой костер. Так что если есть хоть какой-то шанс спасти ее от гнева Церкви, я должен его использовать. Ведь если я умру, они доберутся до нее раньше, чем известие о моей смерти дойдет до короля. А Ванесса отказывается возвращаться на родину после того, что случилось, добровольно на корабль она не сядет. Филипп, извините за очередной бестактный вопрос... Но у вас есть с собой Королевская милость? Филипп даже не сразу понял, о каком документе идет речь. Королевской милостью называли особый документ, скрепленной печатью монарха и означающий дипломатическую неприкосновенность того, на чье имя он выписан. Обычно такой привилегии удостаивались политики, приближенные короля, шпионы и послы. Вопрос действительно был очень личным, за который вполне могли донести. - Откуда, капитан? - Алхимик нахмурился, не из-за самого вопроса. Этого не было видно из-за маски, но хорошо слышалось в голосе. - Мое имя не настолько известно, я всего лишь ученый и придворный врач. Не дипломат и не политик, и уж точно не шпион. Почему вас это интересует? - У вас с собой только лицензия лекаря. Не алхимика. И нет Королевской милости, означающей неприкосновенность. Вы попытаетесь меня лечить, и церковь заметит, какие методы вы используете. После моей смерти на вас тоже спустят собак, на вас и на Ванессу... - Я не боюсь Церкви, капитан, и вам не советую. Мне и вашей дочери ничего не грозит, пока вы живы. Будем надеяться на благоприятный исход. В любом случае, нужно еще доплыть до берега. Помимо спасения вашей жизни у меня есть еще одна миссия, не менее важная и очень долгосрочная. - Вы погибните, Филипп, если останетесь. И Ванесса... Она ни за что не согласится вернуться на родину, и вы тоже вернетесь туда не скоро. О, во имя всех богов! - Успокойтесь, капитан, не паникуйте. Из любой ситуации есть выход. - Не из этой. - Даже когда тебя съели, у тебя есть два выхода. Так говорил мой учитель, когда я оказывался в безнадежном положении. Он может не понравиться, но, тем не менее, решение есть всегда... - Единственный выход - Королевская милость, документ. А он у вас есть? - Будет. А теперь спите, я и так уже порядочно измотал вас своим присутствием. Чем больше у вас будет сил, тем выше шанс того, что этот выход искать не придется. - Филипп говорил уверенно, даже немного резко, как бы говоря, что дальнейший спор бесполезен. Солт вздохнул и лег. Ему очень хотелось, чтобы все было так, как говорил Филипп. Не заразиться его уверенностью было тяжело, однако капитан не привык питать иллюзий. Он уже осознавал свое положение и дальнейшие мрачные перспективы. Тем не менее, ему верилось, что этот алхимик, его бывший друг, лучший друг, сделает все правильно. Человек такого ума просто не может допустить ошибку. И даже если его жизнь не удастся спасти, Филипп все равно найдет способ обезопасить Ванессу от грязных лап Церкви. Спасет его дочь и себя тоже. Такие люди, как Филипп, не умирают, судьба не может быть с ними настолько жестокой, чтобы отнять жизнь. Тогда Солт в это верил. Он успокоился, все волнения покинули его, и он почти тут же уснул. Разговор с бывшим другом слишком измотал больного. В это время лекарь снова сел за стол. Он с минуту сидел и смотрел на исписанные листы пергамента. Затем скосил глаза и посмотрел на Солта, убедился, что тот спит. И только потом позволил себе снять с себя маску уверенности и непоколебимости. Алхимик глубоко задумался. Ситуация действительно была безвыходной, почти безвыходной. Единственный выход - вылечить капитана, и сделать это будет невероятно тяжело. А если капитан погибнет, что тогда? До поры до времени ни ему, ни Ванессе не будет ничего угрожать. Но после смерти Солта не будет никакой королевской защиты, и Церковь воспользуется любым удобным случаем, чтобы избавиться от девушки-алхимика. Ему, Филиппу, тоже достанется, и вряд ли меньше, чем дочери капитана. Разумеется, он приложит все усилия, чтобы Солт остался жив, но если вдруг судьба будет жестока с ними и капитан умрет, то в его же, Филиппа, интересах обезопасить Ванессу от гнева Церкви. А как это сделать, он не имел ни малейшего представления. Лекарь погрузился в себя, перебирая в мыслях все возможные варианты. Ни один его не радовал, а сколь-нибудь осуществимых практически не было. Те, что были, граничили с безумием. Взгляд алхимика упал на девственно чистый пергамент. Последний лист. Остается надеяться, что у девушки есть несколько таких же. Чернила тоже кончались. Была еще одна баночка, но открывать последнюю пока не хотелось. Филипп вновь пробежался глазами по исписанному листу пергамента. Каллиграфический почерк. Так учили писать всех выпускников единственного в Десилоне университета. У короля был такой же безупречный почерк, как и у ректора того университета, как и у министра иностранных дел, как и у самого Филиппа. Их документов, в том числе и Королевскую милость, Филипп видел в жизни предостаточно. Преступная мысль закралась в голову алхимика, и он тут же ее прогнал. Однако она вернулась снова, на этот раз с дюжиной других мыслей, которые наперебой доказывали, что этот выход - единственный. Тот самый вариант, один из тысячи, осуществить который было по силам Филиппу, и который возымел бы эффект очень скоро. Разумеется, был риск. Кроме того, это был один из тех вариантов, которые чертовски не нравились алхимику, и с которыми он предпочитал по возможности не иметь дела. Но иначе - смерть, а смерть - не выход. Других действенных выходов у него пока что не было. Неужели он осмелится на такое? Преступление против Короны... Кто знает. Вряд ли осмелится, даже если, как говорил раньше сам капитан Солт, "прижмет". "Прижмет" скоро, и не только его, но и дочь бывшего лучшего друга. Бывшего единственного друга, но лучшего не потому, что единственного, а потому, что лучше не найти. Лекарь свернул листы пергамента и убрал их в суму, закрытую чернильницу завернул в маленький мешочек и положил туда же. Сейчас бесполезно что-либо решать. Как говорил ректор университета Сиэльстена, "слишком много переменных". Решение придет к нему само по прибытии на Зеленый берег, когда он увидит картину целиком, а не по кусочкам. И все же Филипп надеялся, что скоро к нему придет другое решение, другой вариант, который будет ему больше по душе. Филипп задул лампадку. Больному действительно был нужен отдых, да и самому алхимику надоело сидеть в темноте. Пора было возвращаться на палубу и доложить о решении капитана его помощнику. Снова раздались шаги по деревянному настилу, затем, чуть более глухие, по лестнице. Скрипнула четвертая от двери в каюту ступень. Доски были хорошими и не скрипели, только эта, на четвертой ступени, ясно запомнилась Филиппу. Снова щелкнул замок, на секунду в каюте появился прямоугольник бледного света, отраженного серыми облаками, и так же быстро исчез, оставив каюту и лежащего в ней капитана в темноте. Помощник капитана ждал лекаря у штурвала. Ждал там не один час, с тех пор, как лекарь сообщил ему, что переговорит с Солтом на счет смены курса. Стоило лекарю приблизиться, как помощник спросил: - Добро? Филипп кивнул. Помощник капитана тут же ушел по делам. Меньше чем через минуту корабль изменил курс. Теперь он плыл на запад, наперерез шторму и навстречу Зеленому берегу. Филипп остался стоять у штурвала и наблюдал, как вращается вокруг темного провала, Ока, спираль чернильных туч. Изредка из той спирали вырывались молнии, которые казались крошечными на фоне громады шторма. Отсюда уже слышался вой злобного ветра и грохот беснующейся воды. "Штормы здесь свирепые. Свирепее не найти. Да хранят нас боги" - Подумал Филипп. Затем перевел взгляд на запад. Не было видно даже тонкой полоски земли, но алхимик чувствовал, что они уже близко. Оставалось только переплыть через шторм. II С берега шторм не казался таким большим и опасным, но и того, что было, хватило, чтобы разогнать по домам суеверных жителей поселения. Ванессе были чужды эти суеверия, порожденные незнанием природы вещей, и она не находила ничего страшного в сильной и опасной, но далекой буре. Там небо было черным, над поселением оно было цвета мышиной шкурки, безобидно-серым. Ванесса сидела на пристани одна, свесив ноги с полумостика, так что маленькие волны чуть-чуть не доходили до кожаных туфель. Она была семнадцатилетней девушкой с белой незагорелой кожей, угольно-черными волосами до лопаток, завивающимися у кончиков, и синими глазами. В красивом треугольном лице, не обезображенном ни оспой, ни грязью, прямой осанке, твердом взгляде, правильной линии губ, бровями вразлет, было что-то утонченное и аристократичное, то, что отличало ее от остальных деревенских девушек. Эти черты не могла спрятать даже неприглядная и простая одежда, которую она носила. Мужские штаны из грубой плотной ткани, которые сидели на ней немного мешковато, курточка из нее же, которая была ей немного мала, под ней - простая, не особо хорошего покроя блуза, отличавшаяся от курточки только цветом и качеством ткани, но не покроем. Одежда девушки, кроме блузы, была светло-коричневого цвета, под цвет глинистой земли в этих краях. Дома у нее лежал еще один комплект с черными штанами и черной рубахой. Причиной такого выбора была повсеместная грязь, которая отчетливо виднелась на одежде любых других цветов. Ванесса терпеть не могла ходить грязной, но еще больше она не любила, когда налипшая на одежду грязь была заметна. Поэтому ее одежда, как и одежда многих местных крестьян, была темного, землистого цвета. Девушке нравилось сидеть на полумостике и думать о чем-то, поразмышлять, помечтать. Ей всегда думалось легко, когда она смотрела на море. Но на этот раз Ванесса пришла сюда не для того, чтобы дать воображению и душе разгуляться. Настроение у нее было отвратительным, совсем не для размышлений и мечтаний. Сегодня сразу в трех домах понадобилась ее помощь, только в двух из них заболевшими были люди. В третьем подцепила какую-то хворь свинья. И на троих больных, одним из которых был хряк, она потратила почти целый день. Да она на себя столько времени не тратила, сколько провела с каждым из этих крестьян! Были бы местные жители чуточку умнее и не такими толстолобыми, увязшими в своих суевериях и предрассудках по уши, она бы управилась за два часа. Но нет, ей приходилось тратить по два-три часа на каждого пациента. Даже на хряка. Она не сомневалась, что можно было бы подлить лекарство от паразитов ему в помои, и с этим не возникло бы никаких проблем, хряк на то и хряк, чтобы жрать все подряд. Однако встрял хозяин борова, на редкость упрямый и недалекий крестьянин, удивительно похожий на свою животинку. Он просто не мог понять, как одно живое существо может жить внутри другого. А до этого в доме, где заболел четырехлетний мальчик, девушка битых три часа уговаривала сердобольную мать семейства лечить сынишку ее препаратами. Мальчик болел воспалением легких, что неудивительно - хоть суеверные родители уверяли детей, что в воде водятся черти, духи, и вообще все беды только от воды, детишки все равно лезли купаться в ручьи, море и озерца. Разумеется, ночью, когда родители спали и холод пробирал крошечные намокшие детские тела до костей. Влажный климат днем был жарким, а ночью - холодным, таким, что на ветках деревьев иногда появлялся иней, и ночные купания так и притягивали пневмонию к детям. Однако у крестьян был старый, проверенный и, конечно же, действенный способ лечения воспаления легких у детей, а также туберкулеза и бронхита. Нужно было распилить молодой ясень вдоль напополам и пронести больного ребенка между половинками семь раз. Потом связать половинки деревца веревками и оставить срастаться. Сросшееся дерево гарантировало ребенку скорое выздоровление, не сросшееся - не гарантировало ничего, кроме скорой смерти. На Зеленом берегу ясень заменился каким-то другим деревом. Просто потому, что дерево не вынесло такого климата и не прижилось. Вода, рассадник чертей и всемирного зла, а также все злые силы Вселенной и холод, напускаемый по ночам не иначе как самим Дьяволом, все это было прямо или косвенно было повинно в смерти большинства заболевших воспалением легких детей. Ситуация усложнялась отсутствием панацеи, то бишь ясеневых половинок. И все-таки один росток прижился, потому что был посажен рядом с церковью. Он рос чахлым и тоненьким, но уверенно бросал вызов природе, враждебной ему. Ванессе всегда было и смешно, и больно наблюдать, как церковнослужители и простые крестьяне лелеют это деревце, точно собственного младенца. В конце концов, произошло то, что должно было произойти. Заболел очередной ребенок, мальчик лет пяти. Изо всех сил цепляющийся за жизнь ясень был распилен вдоль ствола и перетянут веревками. Но случилось чудо. Ясень, хоть и был с виду жалок и мал, вынес это издевательство и продолжил расти дальше. Только белесый след на его стволе, старый шрам, напоминал о том случае. Разумеется, ребенок выжил, ведь единственный ясень на берегу сросся. И только маленький мальчик знал, что по ночам к нему приходила волшебница и давала пить пахнущую травами воду, после которой проходила и боль, и болезнь. Но он не болтал об этом - знал, что волшебниц, даже добрых, сжигают на кострах. Ванесса тоже сдерживалась от комментариев, в ее положении любое слово могло повлечь за собой тяжкие последствия. А проникновение в чужой дом с целью напоить мальчика травяным отваром вполне могло послужить Церкви отличным поводом для новых гонений. Не смертельных, но сильно осложняющих жизнь. Спустя три часа безрезультатных уговоров девушка взорвалась, ответив, что пусть хоть тысячу раз они проносят своего ребенка между своими половинками, но препарат он будет пить. Мать семейства не решилась спорить дальше. Когда девушка выходила из дома, шедший навстречу мужик от нее шарахнулся, испугавшись яростного блеска в ее глазах. Раздражению Ванессы не было предела, и к морю она пришла только для того, чтобы успокоиться. Тут ей повезло - вдалеке бушевал шторм. Смотреть на море ей всегда было приятно, но больше всего ей нравилось наблюдать за местными штормами. Она ждала их, как праздники, стараясь не пропустить ни одного. Этот был не самым большим и сильным, проходил далеко от берега, и все равно сердце Ванессы билось учащенно, когда она на него смотрела. "Какая мощь. - Думала она, не мигая глядя на черную громаду, чувствуя, как раздражение быстро уходит прочь. - Первобытная, необузданная сила. Красавец. И никакого ему дела до людей". Издалека донесся мягкий рокот, будто бы шторм услышал ее мысли и ответил на комплимент. Вскоре от плохого настроения ничего не осталось. Созерцание чистой силы всегда ее успокаивало. Часто Ванесса представляла, что она и есть шторм, который плывет по небу. И те люди, которые ее раздражают, просто выводят из себя, находятся очень далеко от нее, и их слова, поступки, действия ничего не значат. Тогда все плохие мысли, раздражение и злость улетучивались, оставалось только восхищение природной мощью шторма и легкая зависть, что она все-таки человек, а не неукротимая буря. В любом случае, эти маленькие неприятности действительно ничего не значили. Когда это недалекость людей и их суеверия с предрассудками мешали ей? Всего лишь преграды на ее пути к знаниям, познанию мира. К ее цели... Но как же они выводят из себя! Своей недалекостью, своим упрямством и нежеланием слушать... В Десилоне к знахаркам и травницам относились с почтением, доверительно. И хоть Зеленый берег был частью Десилона, люди в этом поселении были другими. Совсем другими. - Это практика. Так зарабатывается опыт. - Сказала Ванесса вслух немного грустно. - Драгоценный опыт. Интересно, что бы сказал ее отец? Наверняка сел бы рядом и успокоил. А сказал бы то же самое, ведь это его слова насчет опыта. Насчет знаний он тоже был прав, вытаскивать их из толстых старых учебников порой было тяжело и скучно. Девушка на днях закончила очередной учебник и сегодня собиралась перейти к следующему, последнему из тех, что привез ее отец в крайний раз. А ведь с утра ей казалось, что день будет замечательным - шторм и начало новой книги в один день! Жаль, что его испортили так некстати заболевшие жители. И ведь не откажешь им. С одной стороны, это опыт и знания, практика, с другой - если откажешь, запомнят, потом это выйдет ей боком. К тому же у нее по спине бежали мурашки, когда она вспоминала методы лечения суеверных крестьян. Ванесса отвела глаза от бури и посмотрела под ноги, на черную плещущуюся воду. Каждый раз, когда она вспоминала об отце, в голову ей начинали лезть мрачные мысли. Отец обязательно приплывет снова. Вопрос только - когда? Три года прошло. Точно была какая-то серьезная, глобальная проблема. Война. Восстание. Эпидемия, голод, природная катастрофа? Что угодно, что смогло бы задержать ее отца, отставного адмирала, от возвращения на Зеленый берег. Однажды, три года назад, "Гордый" не пришел. Волнение испытывала не только Ванесса, все поселение гудело, как потревоженный улей. Не пришел фрегат и через полгода, и через год. Девушка долго не находила себе места, пока не смогла уговорить себя успокоиться. Теперь ее беспокойство за отца снова росло. Если поставки временно прекратились, это значит, что фрегат нужен для других неотложных целей, и вряд ли они будут длиться долго. Король не оставит целое поселение умирать от голода. Ванесса вновь вспомнила о единственной требующей внимания проблеме. Запасов зерна для посевов уже не осталось, и следующий год будет голодным без поставок с корабля и торговли. Какое-то зерно не было ее проблемой, но вот последствия касались Ванессы даже больше, чем остальных. С голодом люди ослабеют, начнутся массовые болезни, грабежи. Церкви представится хороший повод для новых нападок, уже серьезных и грозящих костром. Лучше бы корабль пришел, и поскорее. Мрачные мысли о прошлом и возможных бедах прогнали радость, которую вызывал бушующий вдали шторм. Было и еще кое-что: неясное беспокойство, которое шло откуда-то с моря. Когда Ванесса снова взглянула на шторм, ей показалось, что это волнение, почти страх, идет от него. Или откуда-то из-за него. Ванесса поняла, что больше он не доставлял ей того удовольствия, не вызывал восхищения, как-то разом утратил всю свою чудодейственную силу. Тревога и мрачные мысли пришли на смену раздражению, и девушка поняла, что красавец шторм больше ничего не сможет для нее сделать. Да и вряд ли он захочет. В этот момент где-то вдали раздалось ворчание грома, на доски полумостика упала капля дождя. Пока что одна, но скоро шелест воды растворит в себе все другие звуки. Кроме того, скоро наступит ночь. На Зеленом берегу она всегда опускается быстро, минуя сумерки. Стряхнув с курточки капли влаги, Ванесса поднялась с полумостика и сошла на берег. Так же быстро она покинула пристань. Песчаный берег сменился влажной, липнущей к обуви почвой. Теперь она шла домой уставшая и в плохом настроении, ей оставалось надеяться, что та книга, которую она собралась начать читать сегодня, не вгонит ее в тоску. Ванесса шла быстрее, чем обычно, ей не терпелось избавиться от этих мерзких мрачных мыслей, таких тяжелых, с которыми ничего нельзя поделать. Всего-то нужно было оказаться дома, в уюте и тепле. И спокойствии. Девушке нравился ее дом, в том числе и тем, что он стоял на отшибе от остального поселения. Почти никто из жителей поселения не мог похвастаться знакомством с ней, еще меньше пытались расположить ее к себе, а ходившие по деревне не самые лицеприятные слухи о черноволосой девушке-травнице лишь подтверждали их незнание ее прошлого и нынешнего быта. Но в одном сходились все бабки, девки и сплетники, клеветники и мужики с сизыми от горилки носами: Ванесса не слишком тяготела к крестьянской жизни и быту, особенно после смерти матери, и такое уединение, пусть очень посредственное, было ей приятно. Со своим положением Ванесса давно свыклась: местный лекарь, которому жители поселения приписывают полумагические силы. Ее побаивались и не доверяли ей, с ней считалась даже Церковь, хоть святой отец Мартин и ненавидел ее пуще моровой язвы. Если к ней кто-то и захаживал, то только по делу. Как правило, сильно затянувшемуся и потому редкому. Дом Ванессы действительно был для нее крепостью, тихим местом, в котором она могла ничего не опасаться и практиковать какие угодно знания. Дорога от пристани до дома проходила через главную улицу поселения. Ванесса шла быстро, не глядя по сторонам и не ища знакомых лиц, и через несколько минут оказалась на другом конце деревни. Голая земля сменилась высокой травой, доходящей до колен, и в ней отчетливо виднелась тропинка. Ванесса сошла с дороги и дальше пошла по этой тропинке, никуда больше не сворачивая, и быстро пришла к рощице невысоких раскидистых деревьев с большими широкими листьями, в которых терялся ее дом. Вскоре из-за стволов деревьев показался частокол. Он не был высоким и стоял скорее для того, чтобы как-то обозначить границы ее дома, и чтобы не пускать диких животных в сад. Ванесса подошла к калитке, запустила руку за частокол, нащупала крючок, на который запирала дверцу изнутри. Невысокие деревья своими кронами обступали сад со всех сторон, так что целиком увидеть дом можно было, только подойдя вплотную к калитке. Это был бревенчатый дом с приземистой двускатной крышей и небольшой печной трубой. Крыша была покрыта землей и соломой, которая менялась каждый год из-за частых проливных дождей. Девять лет назад ее отец построил этот дом, когда он уже не был адмиралом и еще не стал капитаном "Гордого". Отперев калитку, Ванесса вошла во двор. Та же тропинка вела к трем ступенькам и высокому крыльцу, на которое выходили два окна. Еще стоя на крыльце, Ванесса ощутила радость от того, что оказалась дома. Запустив руку в карман и достав ключ, Ванесса взялась за холодную железную ручку двери и отперла замок. Раздался щелчок. Девушка открыла дверь и вошла внутрь, чувствуя простую радость от того, что она дома. Большинство изб, в которых жили крестьяне на Зеленом берегу, а также в Десилоне и других южных странах, представляли собой небольшие дома из четырех стен, крыши и земляного пола, в котором была только одна комната. Отличить кухню в избе от спальни можно было только по смене мебели и утвари. Когда Солт только начинал строить их с Ванессой дом, он волновался, что его дочь не сможет привыкнуть к подобной обстановке. Ведь порой для того, чтобы попасть из одного зала дворца в другой, приходилось идти не одну минуту, минуя лестничные пролеты и целые этажи. По этой причине комнат было две, в одной изначально располагались кухня и столовая, в другой - спальня с кроватью. Девушка быстро привыкла к смене обстановки и стала хозяйкой в доме. Небольшое по меркам дворца пространство ее ничуть не стесняло, ей даже было приятно, что все находится рядом. А после того, как Ванесса всерьез заинтересовалась алхимией, она переставила кровати и сундуки с одеждой в главную комнату, чтобы освободить помещение для алхимической машины. Так что в одной комнате были кухня, столовая и спальня, то есть весь дом в привычном крестьянину понимании, в другой - печь, стеллажи с ингредиентами, материалами и всем необходимым, несколько алхимических агрегатов с кучей трубок и съемных емкостей, самый большой - перегонный куб. В нее можно было попасть только через главную комнату, в которую открывалась входная дверь. Войдя, Ванесса с облегчением сняла обувь и курточку. В доме было тепло и сухо. Живот девушки тут же заурчал, напоминая, что она с утра ничего не ела. Из буфета по правую руку от входной двери она вытащила мешочек с овсом, потом, подумав, достала с верхней полки сыр и хлеб. Много есть на ночь вредно, но она все равно собиралась лечь поздно, так что насчет кошмаров Ванесса не беспокоилась. Она налила в котелок воды из ведра, заранее набранную из колодца, высыпала туда же остатки овса. Через несколько минут занялись подброшенные в печь дрова, в доме стало чуть теплее, и котелок отправился на решетку над огнем. Оставалось только ждать и смотреть, чтобы еда не пригорела. Ванесса села на кровать, давая отдых ногам и всему телу, и только тогда почувствовала, как она устала. От нечего делать девушка принялась разглядывать содержимое комнаты, хоть и так знала каждую ее квадратную пядь. Второй кровати в доме не было. Когда из плавания возвращался отец, он спал на печи, еще теплой после приготовленного обеда, которая стояла у дальней от входа стены. Кровать ванессы стояла рядом, у левой стены. Кроме буфета, печи и кровати в доме был еще сундук для одежды и еще один для вещей. Оба стояли у правой стены. Разумеется, их содержимое не было главным сокровищем в доме Ванессы. Сокровищем были полки и то, что на них стояло. Три полки тянулись вдоль правой стены, каждая длиной в сажень, они были заставлены разнообразными склянками, коробочками и флаконами. Там стояли уже приготовленные препараты. Если Ванесса брала больше ингредиентов, чем ей было нужно, избыток хранился на стеллажах в комнате с алхимическими машинами. На полках много чего было: эфирные масла, порошки минералов, припарки, разной силы обезболивающие средства, готовые сложные препараты от некоторых болезней. Некоторые особенно ценились Ванессой, они стояли на верхней полке с левого края. Была в ее комнате еще одна полка, прямо над ее кроватью. Совсем короткая, два локтя длиной, она представляла собой старую половую доску, которой не нашлось места и которую не бросили на растопку. И эта полка вмещала всю библиотеку Ванессы - двадцать две книги, привезенные ее отцом с Большой земли. Ей, конечно, было далеко до Университетской библиотеки Сиэльстена, и девушка не знала, сколько стоит ее сокровище на Большой земле, но по меркам Зеленого берега каждая из этих книг была бесценна. Попади какая-нибудь из этих книг в руки местного крестьянина, он бы незамедлительно попытался ее продать, и выручил бы за нее солидные деньги. Даже в Десилоне, единственном государстве, где был известен порох, где впервые зародилось и процветало рыцарство, где дисциплина и профессиональность армии были опорой для мирной жизни, книги по цене шли на одном уровне с серебряными, золотыми драгоценностями и отличным оружием. Солт как-то рассказывал, что видел, как какой-то парень в оружейной лавке менял книгу на комплект доспех и молот, наверняка способный колоть гранитные валуны, как орехи. Для Ванессы они были еще дороже из-за их содержания. Научные трактаты по алхимии, анатомии, спагирии и болезням, книги ученых, в которых объяснялись природные явления и природные законы. Были среди них и рыцарские романы, но их она не особо любила, в отличие от ее друга Нила. Ванесса улыбнулась совсем свежим воспоминаниям. Для нее стало полной неожиданностью, когда простой деревенский парень, жутко стесняясь и запинаясь, спросил у Ванессы, есть ли у нее какая-нибудь книга о приключениях рыцарей и подвигах героев. Таких было две, и ее просьбами и стараниями отца теперь их было пять. Нил теперь часто захаживал к новой подруге, и не только из-за больных суставов его отца-траппера. Еда приготовилась быстрее, чем Ванесса ожидала - за приятными воспоминаниями и любованием своим сокровищем на полках время пролетело незаметно. Стоило ей приняться за еду, как неприятные мысли начали понемногу отступать. Хлеб казался свежим с голодухи, хоть и обветрился еще позавчера, масло, растаявшее в каше, казалось девушке амброзией. Какое-то время она была полностью сосредоточена на еде и утолении чувства голода. Только когда голод поутих, а миска опустела, Ванесса позволила себе расслабиться целиком. Закинув ногу на ногу, она лежала в кровати, мучая зубами сухарь и закручивая пальцем кончик локона. Было тихо, трещал камин, дышащий теплом, достаточно мягкая кровать приятно расслабляла одеревеневшие после трудового дня мышцы. Все же хорошо дома. Но какая-то мысль навязчиво крутилась у нее в голове, требуя внимания. Девушка вновь вспомнила хозяина жирного хряка. На этот раз раздражение было легким, почти незаметным. Наконец, она ухватилась за мысль, потянула, и из памяти всплыла фраза: "Ничто не происходит сразу. Даже магии нужно время, чтобы подействовать". После этих слов толстолобый хозяин хряка сразу заткнулся, разумеется, причиной тому было упоминание магии. Сейчас Ванесса уже не помнила, что именно заставило ее сослаться на мифическую силу, в существование которой она не верила. И все-таки ей стоит упоминать ее чаще, может, тогда ей удастся в следующий раз управиться за три часа, а не за восемь. Да, ей определенно стоит так поступить в следующий раз, а сейчас пора заставить себя встать с кровати и вымыть миску. Если овсянка засохнет на посуде, ей придется отдирать ее ножом. Скоро чистая миска стояла на столе. Идти к ручью Ванессе не пришлось: снаружи уже хлестал ливень, и ей оставалось только высунуть руку из-под навеса на крыльце. Немного подумав, Ванесса заперла дверь на замок и закрыла ставни. Теперь ее точно никто не побеспокоит. Да и не найдется в этой деревне любителей ходить под дождем, опять же, из-за суеверий. Прошло достаточно много времени, прежде чем Ванесса, устав лежать без занятия, зажгла свечу, поставила ее на табуретку рядом с кроватью. Ровный свет свечи разгонял тьму на небольшое расстояние, дрова в печи уже прогорели, угли в камине тлели, отдавая последние крохи тепла. В круге света оставалась только кровать девушки, полка, табурет и часть пола. И та книга, которую она вытащила с полки, "Виды болезней". Автор был неизвестен, только на переплете стоял тесненный знак, чем-то напоминающий ключ. Должно быть, знак самого автора трактата, подумала Ванесса. В предвкушении начала новой книги девушка прошлась глазами сначала по переплету, затем по окружавшему ее полумраку. Запах горящей свечи никогда еще не был таким приятным. Как же хорошо наконец-то оставить грязь и глупость поселения за закрытой дверью, оказаться один на один с книгой. Глядя на черный переплет, Ванесса попыталась представить, кто ее писал. Наверняка очень умный, уже немолодой человек в красном или сером саване, какие носят ученые Университета, успевший повидать за свою жизнь много всего и передать свою мудрость не одному молодому человеку. Ванесса открыла первую страницу. Ее ждала надпись: "Виды болезней и способы их излечений методами народной медицины и спагирии". Перелистнув еще страницу, Ванесса углубилась в чтение. Ее отвлек резкий прерывистый звук. Девушка не сразу определила его, но когда поняла, что это за звук и откуда он идет, ее пальцы сжали края книги и побелели. Кто-то стучался в дверь. Кто-то все-таки притащился ночью к порогу ее дома в ливень. Ванесса закрыла книгу, положив тканевую закладку между страниц. Она откроет дверь, но если кому-тот опять нужна ее помощь, пусть ждут до утра. Сегодня она больше никуда не выйдет. Снова раздался стук в дверь, однако на этот раз он показался Ванессе знакомым. Она положила книгу на табурет и взяла с него свечу. Третий раз в дверь постучались, когда Ванесса уже открывала дверь ключом, все еще держа свечу в руке. Раздался все тот же глухой щелчок, в щель между дверью и стеной тут же подул холодный влажный ветер, грозя потушить огарок свечки. Стук действительно был ей знаком. За порогом стоял рослый белокурый юноша, кареглазый, с простым и честным, внушающим доверие лицом с чертами северянина. В его глазах помимо доброты и простоты, присущей почти всем молодым людям поселения, отражался ум, редкое явления в этих краях. Ему были не понаслышке знакомы понятия достоинства и чести, Ванесса не раз убеждалась в этом, с отцом-северянином трудно было расти без них. Холщевая рубаха и штаны полностью промокли и прилипли к телу, волосы вымокли и растрепались на ветру, его кожа блестела от воды. Даже в таком виде юноша не казался сколь-нибудь приниженным. - Нил? - Привет. - На его лице отразилось облегчение. Со стороны дом действительно казался необитаемым. - Извини, что так поздно, но это важно. - Что ты здесь делаешь? Ночью, в дождь... Не важно, заходи. Нил явно хотел что-то сказать, но слова Ванесса удивили его еще больше, чем закрытая дверь и темный дом. - Заходить? Ты уверена? - Заходи скорее. Потом расскажешь, что у тебя ко мне за дело, только не стой под дождем. Как только юноша неуверенно шагнул в дом, дверь тут же закрылась за ним, отрезая шум воды. Только сейчас Ванесса заметила, что с посетителя на пол падают капли. - Черт, ты не мог подождать до утра? Ты весь вымок! Подожди... Ванесса метнулась к одному из сундуков и открыла его крышку. Мгновением позже в ее руках оказалась легкая белая простыня, с которой она подошла к Нилу. - Вот, вытрись. Не хватало еще, чтобы ты подхватил простуду или воспаление. - Спасибо. Нил на мгновение замялся - его руки были заняты небольшим прямоугольным свертком, который Ванесса не сразу заметила. Юноша протянул ей сверток, принимая из рук девушки простыню. На ее лице появилась легкая улыбка. - И ради этого ты вышел в такую погоду? Чтобы вернуть мне книгу? - Не совсем. - Раздался его голос из-за простыни. - Я ее прихватил, потому что случай представился. У отца снова разболелись суставы. Ты же знаешь, когда они болят, сама жизнь кажется невыносимой. Ванесса развернула самодельную обертку из мешковины, в которую Нил упрятал книгу, чтобы защитить ее от дождя. Это был рыцарский роман, который она отдала Нилу месяц назад, "Сказания о подвигах Эрика Кровавоперстого". - И как? - Спросила Ванесса, имея в виду книгу. Юноша, не ожидавший такого вопроса, на секунду перестал работать простыней и замер. - Понравилось? - Ну... - на его лице отразилась неуверенность. Ему до смерти не хотелось расстраивать Ванессу, но еще меньше ему хотелось врать ей. - Вроде бы. Улыбка на лице Ванессы стала чуть более заметной. - Не пытайся меня обманывать, даже для того, чтобы сделать мне приятно. Мне она тоже не понравилась. Почувствовав, что кровь больше не приливает к его лицу, Нил вздохнул свободнее. - Не понравилась? Так ты тоже считаешь, что подвиги Эрика... Они... - Неправильные. Им и его рыцарями движет жадность и жажда наживы, в далекие земли они отправляются, чтобы обогатиться. На деле они грабили, убивали, насиловали, или что еще мужчины делают во время таких налетов. Не такими должны быть подвиги. - Согласен. Ванесса поставила "Сказания о подвигах Эрика Кровавоперстого" на полку рядом с остальными книгами. Потом она перешла к другой полке, к своим препаратам. Огонек свечи отражался в многочисленных склянках, стеклах и жидкостях. Она не помнила, куда поставила тот препарат, который нужен отцу Нила, помнила только, что приготовила его позавчера днем и поставила куда-то на полку. Поиски немного затянулись. - Так, значит, у твоего отца опять болят суставы? - Болят. - Пора бы ему уйти на покой. - Он и так ставит ловушки все ближе к поселению, потому что не может много ходить. Звери попадаются все реже. Суставы суставами, но охотнику тоже нужно кушать. И жить на что-то. - А ты ему на что? Твоему отцу скоро шестьдесят стукнет, пора бы передавать дело в руки сына. Ты ведь давно уже не ребенок, густыми лесами тебя не напугаешь. - Чтобы быть траппером, нужен опыт. Зверь осторожен, всегда знает, куда следует ставить лапу или копыто. Так отец и идет сам, говорит, что у меня опыта нет, все меня с собой берет как помощника или ученика. Нил смотрел, как фигурка Ванессы снует у полки, подсвечивая себе свечкой в поисках нужного флакона, и невольно залюбовался ей. В который раз он думал, какая же она красивая, а вместе с тем умная и добрая. В его душе снова понималась волна тепла к девушке, и он совершенно не понимал, почему многие считают Ванессу неотзывчивой, замкнутой и холодной. Но он, кажется, знал, в чем дело. Ванесса сильно отличалась от других своих ровесниц на Зеленом берегу. Черные волосы, синие глаза, голубые только по краям радужки, ближе к зрачку сменяющие цвет на темно-синий, гордая осанка и ясный взгляд, легкая походка. Девушка была красавицей, и для некоторых более наивных сплетников было загадкой, почему она все еще не замужем. Нила сплетни не интересовали, но для него это не было секретом: Ванесса слишком не похожа на деревенских девушек, веселых и болтливых, любящих посплетничать, порой чрезмерно жизнерадостных. Ее не любили. Ванесса говорила немного и улыбалась редко, темные умные глаза и живой, надменный блеск в них почему-то казались другим людям странными, зловещими, а ее резкость и холодность, ответ на чрезмерную наглость, проваживали тех редких юношей, которые все-таки сватались к ней. Нил не любил деревенских болтушек, красивых, но глупых, озабоченных только своим внешним видом, игрой с подругами и поиском будущих женихов. И чем дольше он был знаком с Ванессой, тем больше замечал, насколько она ему дорога. Ее улыбка, редкая, но всегда теплая и искренняя, ее согревающая доброта, которая почти всегда скрывалась в тени резких слов и холодного характера. Ванесса делилась с ним своим сокровенным и доверяла ему, не высмеивала его интересов, как остальные, интересовалась ими и всегда помогала, чем могла. Все это отличало ее от простых деревенских девушек, не думающих ни о чем, кроме своего собственного удовольствия. И только случайно подружившись с ней, Нил открыл для себя ее лучшие качества. Все то, что заставляло его сердце биться чаще. Нил всегда видел ее живой и доброжелательной, каждый раз ему хотелось сказать ей что-нибудь теплое и доброе, но он каждый раз смущался и держал свои чувства при себе. Кровь аристократки слишком явно проявлялась в девушке. Все-таки, думал он, она слишком хороша для него, простого деревенского парня. - Вот. - Нил так и не заметил, как она подошла к нему с непрозрачным флаконом в руке. - Как и сколько принимать ты знаешь. - Да, знаю. Спасибо. - Ответил он, несколько смутившись. - Еще раз извини, что пришел так поздно. Я пойду. Нил положил мокрую простыню на стол, подошел к двери. Только он взялся за ручку, как сзади раздался изменившийся голос Ванессы: - Нил... Ее голос, в самом деле, звучал не так уверенно, как обычно, и чуть-чуть тише. - Да? - Может, останешься на ночь?.. - Девушка старалась не встречаться с ним взглядом. На ее лице не было улыбки, но и дежурной холодной маски тоже не было. - На улице дождь, холод, не хотелось бы, чтобы ты подхватил простуду или заболел чем-нибудь тяжелым. - Не стоит, за меня не беспокойся, все будет хорошо. Да и не могу я, отцу срочно нужно лекарство. - Ответил Нил, подбадривая ее улыбкой. Ванесса улыбнулась в ответ, как обычно, одними губами, слегка. Не так уверенно, как он. - Да, ладно. - Ответила она еще более тихим голосом. - Удачи тебе. - И тебе. Спокойной ночи. Он шагнул за порог и закрыл дверь. Какое-то мгновение было слышно, как он бежит по крыльцу, потом по мокрой земле, потом все стихло. Остался только звук дождя. Ванесса все еще стояла у двери, сложив руки под грудью, взгляд все еще смотрел на дверь. Тогда в ней как будто порвалась натянутая тетива, она выдохнула прерывисто, неровно, так же вздохнула. Сердце все никак не хотело успокаиваться, а мысли о Ниле были слишком навязчивыми. Почему он не замечает ее? Она ведь старается быть с ним доброй, старается от всего сердца. Вроде бы, у нее даже получается... - Проклятье! Дьявольщина! Да почему... - Ванесса силой воли закрыла себе рот, чтобы сдержать более сильные ругательства. Выдохнула, чувствуя, каким горьким стал воздух и как от него сводит горло. Она ведь и так знала, почему. Ее холодность отпугивает всех. И как бы Ванесса не старалась, ее все равно будет видно, эту фальшь, ее старания выглядеть чуть добрее, чем есть на самом деле. Она действительно испытывала к нему нежные чувства, скорее всего, именно это и есть любовь, и старалась как-то показать это, но она не могла выразить это так же, как остальные девушки, начисто лишенные манер, стыда и совести. Рядом с этими девочками, которые одинаково глупо улыбаются родителям, подругам, мужу и любовнику, для которых признание в любви что-то ожидаемое, а отказ - не фатальное, которые всегда со всеми веселы и искренни, Ванесса выглядела глупо со своей скромностью и нерешительностью. Ей оставалось только идти на поводу у своего сердца, слушать его, действовать так, как оно велит, и надеяться на лучшее. Поэтому ее попытка провести с Нилом вечер была обречена на провал. В поселке много других, более подходящих ему девушек, веселых и общительных, тех, которые радуются празднику и играм, сплетням подруг и церковной службе, словом, близких народу. Нил со своей романтической натурой не обратит внимания на странную замкнутую девушку, живущую на отшибе и проводящую большую часть дня в саду, выращивая ингредиенты для препаратов, или дома, читая книги и осваивая премудрости алхимии. Ему нужна прекрасная дама, а не алхимик. Но она все равно попытается еще раз, может, даже признается ему в любви, если смелости хватит. Ванесса еще несколько минут бесцельно ходила по дому, сложив руки на груди, выгоняя горький воздух из легких. Потом тряхнула головой, отчего длинные черные волосы метнулись по воздуху, прогнала неудобные ей мысли. Она снова села на кровать, поставив свечу рядом, на табурет, взяла с него книгу. Потом развернула ее на странице с тканевой закладкой. Чтение вскоре отвлекло ее от мрачных и неудобных мыслей, ей снова завладел интерес и азарт, она прервалась только один раз для того, чтобы запереть дверь на замок. Ванесса легла спать поздно, когда фитиль свечи погас, утонув в растаявшем и расплывшемся по табурету воске. О Ниле она вспомнила только перед тем, как провалиться в сон. III Ранним утром следующего дня с "Гордого" стала видна узкая полоска земли у самого горизонта. Шторм нанес закаленному в боях фрегату несколько новых ран. Крепления на бизань-мачте не выдержали сильных порывов штормового ветра, паруса раскрылись. Матросы не смогли их снять и потому срезали, чтобы спасти заднюю мачту. Теперь на ней вместо парусов болтались обрубки канатов и куски парусины. Бизань-мачта сильно вывернулась и держалась на честном слове, стараниями моряков. Пожар на верхней орудийной палубе почти наверняка произошел из-за разбившейся масляной лампы, которая из-за крена слетела с крючка и разбилась об бочонки со смолой, которой смазывались снаряды баллист. Его удалось потушить только потому, что баллисты никогда не оставались без присмотра, пожар начали тушить вовремя. Не подними оружейники тревогу сразу, стал бы "Гордый" маяком посреди моря, бессмысленным и недолговечным. Потерь среди экипажа не было. На верхней палубе были самые опытные моряки, побывавшие не в одном шторме. Остальных, то есть бывших военный моряков, загнали внутрь корабля. В момент возгорания никто не стоял к смоле близко. Несколько человек получили легкие ожоги во время тушения пожара. С ними Филипп закончил быстро. Лекарь был доволен результатами. "Гордый" не пострадал сильно, на ремонт, по его прогнозам, не могло уйти больше трех недель. Погибших не было, раненных всего четверо, с ними Филипп управился за час. Состояние капитана не менялось с момента входа в шторм, новых симптомов не появлялось, хуже не становилось, лучше - тоже. Это постоянство, пусть и недолгое, было воспринято лекарем как благая весть. По крайней мере, тело боролось с недугом на равных, установился некий баланс, который стоило поддерживать до излечения. Когда с проблемами корабля и пострадавших было покончено, Филипп подумал, что стоит заняться своими ранами. До этого момента он не чувствовал недомогания. Лекарь не помнил, что и как произошло, помнил только, что пол под ним резко накренился, и секундой позже наступила темнота. По словам моряков, его нашли на полу в каюте, где он лежал рядом с сундуком. После пробуждения Филипп немного подождал, чтобы прийти в себя, и принялся за работу. Он проверил капитана, записал его состояние на лист пергамента, обработал ожоги, вывихи и переломы пострадавших моряков. Только через полчаса он начал вспоминать, что произошло. Кажется, он слышал треск. Может, это трещали доски? Тогда отчего он потерял сознание? Наверняка его что-то ударило. Или он ударился обо что-то. Скорее всего, столбик у изголовья кровати выскользнул у него из рук во время сильной качки, и он упал. Сама мысль насчет того, что его что-то ударило, казалась Филиппу абсурдной: если бы какой-нибудь из предметов мебели оторвался от пола и обрушился ему на голову, это повлекло бы за собой мгновенную смерть. Он сам налетел на что-то, и скорее всего это был сундук. Филипп решил перестать гадать и бегло оглядел все болевшие места, которых было немало. Только теперь, лишившись обязательной работы и лекарских хлопот, он заметил свое недомогание. Слегка кружилась голова, его тошнило, была налицо легкая дезориентация. А еще головная боль, которую Филипп заметил с самого начала, но не обратил на нее внимания: сейчас у него на теле не было такого места, которое бы не болело. Лекарь представлял собой один большой синяк и чувствовал себя так, как будто гигант постучал по нему молотком. Его опасения подтвердились, когда он снял маску и начал снимать подшлемник. На затылке как будто загорелся живой уголь, и не просто загорелся, впился в череп таким же, как он, живым сверлом. Лекарь стиснул зубы и запустил пальцы под подшлемник. Сразу же он почувствовал тепло и влагу, через секунду нащупал большую липкую кровяную корку, которая приклеила к ране его одежду на голове. Позже раздался тихий мокрый треск, зубы лекаря сжались сильнее, заскрежетали, перемалывая едва сдерживаемые ругательства, по легким во время выдоха прошлась дрожащая волна беззвучного стона боли. Когда подшлемник отделился от раны, Филиппу больше всего захотелось подняться на палубу и швырнуть его в море, или найти в трюме молоток потяжелее и как следует размягчить дрянную кожу. Порвать, перегрызть зубами, перемешать обрывки с жижей из отхожего места и слить в самую глубокую выгребную яму Вселенной. Лекарь сдержал себя и от ругательств, только небрежно кинул на сундук красный от крови, скомканный и помятый со злости кусок кожи. В ведре с пресной водой он отмыл голову от засохшей крови, промыл и ощупал рану. В холодной воде боль не была такой сильной, края раны онемели и не взрывались болью от прикосновения. Кожа вместе с плотью порвалась в одном месте и сжалась в другом, при этом ее что-то сильно вдавило в череп. Удар тупым предметом с длинной прямоугольной гранью, подумал алхимик. Даже сейчас под пальцами ощущалась прямая бороздка из вдавленной плоти. Значит, все-таки сундук, и не по касательной, а по прямой траектории. Точно в затылок. - Ладно, хоть не убило. - С мрачной, вымученной усмешкой пробормотал он самому себе. Некогда серым, теперь бледно-розовым от крови полотенцем он сушил и приводил в порядок волосы вокруг раны. - И на том спасибо. Филипп не чувствовал себя благодарным кому-либо. Совсем. Еще больше возросло его недовольство, когда в стремлении что-то сделать со своей раной лекарь полез за инструментами. Сюрприз ожидал его в суме в виде кривых заржавевших игл. Что-то прошлось и по его суме, туда каким-то образом попала и морская вода, о чем свидетельствовала соль внутри. Еще несколько таких ценных предметов, как шприц и скальпели оказались безвозвратно утеряны, и лекарь утешал себя только тем, что в саквояже, который лежал в сундуке, осталось несколько шприцов и скальпелей. Но игл не было, и нечем было зашивать рану. Филиппу пришлось сдвинуть порванный кусок кожи ближе к месту разрыва и ограничиться соляной повязкой на случай, если рана вздумает загноиться. Хорошо, что в море нет проблем с соленой водой для повязок, подумал он, остается только слегка развести пресной водой для достижения нужной концентрации. А чтобы рана быстро зажила, быстрее, чем у обычных людей, можно поспать. Хорошо, очень хорошо поспать. Тогда, если спать достаточно глубоко и хорошо, в месте, где никто не потревожит, если направить все силы тела исключительно на заживление раны, то через тройку дней можно будет не волноваться по поводу швов. Впервые Филипп пожалел, что у него нет привязанности к сон-траве. После того, как он закончил с раной на голове, головокружение и боль усилились. Хотелось прогнать боль, снять нервное напряжение после пережитого двухнедельного кошмара, наконец, просто уснуть без риска изгадить кровать содержимым желудка. Сон-трава наверняка имелась у кого-то из матросов, но выпрашивать наркотик у моряков, пусть и не запрещенный законом, Филиппу не хотелось. Немного подумав, алхимик приблизился к сундуку, отпер его ключом и заглянул в саквояж. Там в довольно крупной шкатулке в ровных рядах ниш были расставлены одинаковые бутылочки прозрачного стекла с пробковыми затычками. Еще немного поколебавшись, Филипп вытащило одну, откупорил. В нос ударил резкий запах железа, от которого скрутило горло. Зажмурившись, лекарь опрокинул содержимое в горло. Кашель скрутил легкие, как при приступе коклюша, пищевод мелко-мелко задрожал. Через какие-то секунды органы резко успокоились. Головная боль, головокружение и прочие симптомы сотрясения мозга не ушли, но тошнота отступила. Отступил и голод, который Филипп почувствовал, только проснувшись. Алхимик испытал прилив сил, близкий к эйфории, и рана на голове показалась ему царапиной. Однако содержимое флакона не одурманила его сознание и не принесла чувство неуязвимости, Филипп остался в здравом уме. Теперь можно было ложиться спать без страха, что он испачкает простыни или захлебнется в собственной рвоте. Последняя мысль несколько подняла лекарю настроение: подобная смерть казалась ему настолько нелепой, что вызывала улыбку на лице. Омрачало шутку то, что именно такой смертью часто умирали посетители кабаков и таверн, если хозяевам было немногим более чем обычно наплевать на посетителя. Филипп сбросил плащ и лег на койку, старательно избегая положения головы, при которой рана начинала болеть. Вскоре он такое положение нашел, и, казалось бы, теперь сон должен был одолеть алхимика. Однако сон никак не приходил. Даже тряпичная маска, подложенная под левое ухо для большего удобства, не помогала. И дело было не в ране, и не в головной боли, и не в ощущении, что кровать лезет с пола на стену через потолок. Оставалось еще одно незавершенное дело, вернее, разговор. Филипп надеялся провести его с помощником капитана после сна, когда его ум прояснится, и его не будет заволакивать мутная пелена. Однако мысль о важности предстоящего разговора не давала ему уснуть, этот разговор действительно мог определить дальнейшее положение дел на Зеленом берегу. Было и еще одно чувство, которое заставило алхимика встать с кровати и выйти наружу. Конечно, темнота каюты за месяц плавания осточертела ему. В ней Филипп чувствовал в себя как в склепе. Было темно, отчего-то воздух был сырым, как если бы вокруг рос мох. Тишину нарушало только дыхание Солта и его собственное, Филиппа. И темнота вокруг густела и сжималась, как будто ее сдавливали тяжелые холодные каменные плиты. Лекарь чувствовал ответную неприязнь этого места к нему, нежелание оставаться в этой темной каморке минутой больше. Почему-то недоброе предчувствие поселилось в душе алхимика. Оно не точило его изнутри, не заставляло вздрагивать его нутро. Скорее, оно дышало ему в затылок или в ухо, отчего все тело покрывалось мурашками. Филипп быстро убедился, что не сможет уснуть, только не в этой темноте, которая дышит отовсюду в его разбитый затылок, и только не с мыслями о сверхважном разговоре. Он отчетливо понял, что больше всего ему хочется выйти на свет, под яркое палящее солнце, и на сердце у него стало тоскливо. Он встал, вопреки своим же наказам снял соляную повязку, скрипя зубами, надел подшлемник, натянул маску, накинул сверху плащ. В очередной раз лекарь быстро оглядел капитана, и только потом, убедившись, что изменений нет, вышел из каюты. Первую минуту алхимик только щурился на свету. Его для вечера было слишком много. Только потом, когда его глаза привыкли, он поднял голову к небу и увидел, что оно чистое, редкие облака были маленькими, пушистыми и белыми. Солнце стояло в зените, и Филипп быстро почувствовал, что его плащ нагревается. Жары он не боялся - он вырос на юге Десилона, где солнце было таким же жарким, а суховеи не раз приносили на поля искрящийся песок с дюн пустыни Даха. Там же его застала болезнь, и он привык ходить под жарким солнцем в плаще и коже. Алхимик не боялся и не опасался теплового удара, так же, как и смерти. Море казалось совсем другим после шторма. Лучи нещадно жгли всех, кто был на палубе, от моря шел легкий свежий бриз, который помогал людям переносить жару. Вода уже успокоилась и вновь стала приветливого лазурно-голубого цвета, не пыталась отнять у него жизнь, только лениво плескалась за бортом. И самое главное, что вместо незаметной линии горизонта в обе стороны, насколько хватало глаз, тянулась размытая от горячего марева полоса земли. До нее был еще день пути, и пока что различался только цвет берега - зеленый. Наверняка, подумал Филипп, рядом с береговой линией проходит очень высокий и густой лес. А как иначе? Но пока что приходилось довольствоваться зеленой полоской у горизонта и небольшим скалистым островом. Рядом с последним корабль проходил близко, настолько близко, что можно было различить отдельные чахлые деревца на склонах скал, высокую, наверняка острую траву и гнезда морских птиц, выдолбленные в скалах дыры одинаковых размеров и форм. Хозяева гнезд то и дело проносились над кораблем. Вездесущих чаек здесь не было, были какие-то другие птицы, которые не кричали так пронзительно и часто. Они вообще не кричали, только изредка пикировали в воду и выходили из нее с насаженной на острый, как игла, клюв рыбой. Филипп остановил себя. Красотами местной природы он сможет полюбоваться и после разговора. Сейчас нужно было найти помощника капитана и посоветоваться с ним. Долго искать не пришлось, помощник нашелся на средней палубе у правого борта. Ничем существенным он занят не был, как и большинство матросов на тот момент - корабль мирно плыл на двух поднятых парусах. Северянин смотрел на море, то вдаль, на горизонт, то на близкий скалистый остров с кучей вопящих птиц. - Эрик, можно вас на несколько минут? - Спросил Филипп сразу, как только подошел к помощнику. - Конечно. В чем дело? - Я хотел поговорить с вами насчет Солта. Вернее, насчет вашей команды и того момента, когда мы сойдем на Зеленый берег. - О команде? О чем же? - Пророкотал северянин удивленно. - Когда мы высадимся на берег, слух о болезни капитана Солта прокатится по деревне меньше, чем за половину дня. - Филипп решил говорить напрямую, какой бы сомнительной правда не показалась помощнику капитана. Все люди с севера, которых он знал, считали честность одним из главных достоинств человека, и ему не хотелось обманывать таких людей. - А через день это даже волы в стойлах будут обсуждать. Ваши люди, Эрик, надеюсь, не будут способствовать распространению слухов? - Мои люди - матросы, а не бабы-южанки. Драться и править кораблем умеют, сеять слухи - нет. Я вообще сомневаюсь, что они будут говорить о болезни капитана с кем-то не из команды. Это слишком личное. Его болезнь - наше общее горе и горе каждого, а плакаться незнакомым людям в своих бедах, сами знаете, мы не любим. - Понимаю. Я так и думал. И все же, даже случайно оброненное слово о том, как плохо капитану, может сильно осложнить дела. Видите ли, факт того, что Солт болен, невозможно будет утаить ни от кого. Если есть люди, всегда есть, кому подслушать. - Эрик кивнул, давая понять, что слушает лекаря внимательно. - А вот факт того, что капитан не просто болен, а очень тяжело болен, нужно скрывать всеми силами. Если Церковь про это прознает, мне станет тяжелее лечить капитана, появится ненужное внимание. Сами понимаете, пользы от этого никому не будет. - А что Церковь? Разве она кому-то худо делает тем, что заботится о сирых и слабых? - Церковь Деи это, безусловно, хорошо, как и любая религия, проповедующая мир и любовь к ближним, природе, всему живому. Такой она, по крайней мере, была в годы моей юности. До Инквизиции. Но Церковь нужна для того, чтобы душа человека была цела и не болела. Как известно, болезни души неостановимо влекут за собой болезни тела. Излечивая душу, Церковь лечит и плоть. Однако когда недуг поражает тело, лечить нужно тело, и напрямую, а не через душу. В этом ошибка Церкви, которую они не видят и которую мы, лекари, стараемся исправить. Когда-нибудь мы придем к соглашению, а пока что Церковь и лекари, особенно алхимики, плохо уживаются друг с другом. Поэтому будет лучше, если слух о тяжелой болезни Солта не дойдет до ушей Церкви, или дойдет как можно позже. Пусть они подумают на легкую болезнь, которую его дочь вылечит быстро. Так будет лучше для всех. - Странно звучат ваши слова. - Это полуправда. Она удобнее, чем полная правда, и в то же время не совсем является ложью. Я думаю, величайшее достижение человеческой мысли, которым люди будут пользоваться до конца времен. - И все равно, скользкая он какая-то. Правда на то и правда, чтобы на ней можно было стоять твердо, а на скользком кто устоит? Но раз капитану так будет лучше, я согласен, и команда моя тоже. Расскажу ей обо всем потом, как спущусь в трюм. Лекарь кивнул и устремил взгляд в море. Сон больше не тянул в постель, а головокружение отступило. Филиппу больше всего тогда хотелось просто стоять у борта корабля и смотреть на море. Одна из птиц, которые беспрерывно летали над островом и рядом с кораблем, села на борт совсем рядом с Филиппом. Взглянув на него черной бусинкой глаза, она сперва отпорхнула чуть в сторону, потом отскочила. Убедившись, что странное существо не собирается ее атаковать или отнимать добычу, птица лапой сняла рыбу с клюва, прижала к доскам и сжала в клюве, готовясь проглотить. Филипп успел рассмотреть птицу. С виду ничего особенного, средних размеров обтекаемое тело, острый клюв, темно-бурые, почти воробьиные перья с черными кончиками на хвосте и крыльях. Черные круглые глазки почему-то казались лекарю более умными, чем у остальных птиц. - Споешь? - Спросил Филипп у птицы. Та долго проглатывала рыбу, а когда закончила с едой, посмотрела глазом-бусинкой на лекаря. Как ему показалось, недоверчиво. Алхимик протянул руку с отставленным указательным пальцем. Тут бурая настороженно отпрыгнула, раскрыла клюв и "спела". "Пение" было похоже на крик девушки, пойманной стаей трупоедов на кладбище и раздираемой заживо ими надвое. Такой сольный концерт посреди ночи мог закончиться для кого-то из людей остановкой сердца и гробом. - Тьфу, напасть! Пошла вон! - Филипп махнул рукой, чуть не задевая бурую. Та слетела с борта и быстро исчезла из виду. - Как же люди живут бок о бок с такими соседями? - Никак. - Теперь в голосе помощника отчего-то послышался сильный северный акцент. - Эти птицы живут на скалах. На Зеленом берегу берег... Хм... Песчаный. Далеко на юге есть скалы, птицы гнездятся на них. А те рыбацкие лодки, что изредка выходят далеко в море, рассказывают, как кричат утопленницы. - Напоминает выпь. Вы слышали, как кричит выпь? - Слышал. - Северянин улыбнулся. - Если нервы слабые и услышать ночью, можно и испугаться. И еще слышал лягушку, которая рычит, как какой-то болотный монстр. Есть на Зеленом берегу такие. - Неужели? - Точно есть. Забредешь ночью в болото, так и рык совсем рядом раздается. - Принялся рассказывать помощник с явным азартом. - А чуть пошевелишься, плеснешь туда водой, видишь, как лягушка упрыгивает, и рыка больше не слышишь. Везет людям, что это лягушка, а не что похуже. Нечистая сила какая-нибудь. Вы верите в нечистые силы? - Нечистая сила - слишком растяжимое понятие. Сейчас так называют и магию, и монстров, и людей, творящих злые дела. Последние, увы, встречаются все чаще. В магию я не верю, ни в светлую, ни в темную. А вот трупоедов и разную другую нечисть я своими глазами видел. Мерзкие создания. - А правда, что они серебра и имени Деи боятся? - Спросил северянин с каким-то благоговейным трепетом. Разговор все больше начал увлекать его. Суровый на вид мужчина сейчас казался Филиппу молодым юношей, настолько интерес к неизвестному преобразил лицо помощника. - Насчет серебра не знаю. Насчет имени тоже. А вот света не переносят, от факела разбегаются по своим норам, точно крысы. - Да уж... Вся эта магия, нечисть, жулье - все это не по моему уму, чего не знаю, того не знаю. А вот на Зеленом берегу ничего этого нет. Хорошо им там, наверное, живется без страхов. - Люди и без монстров найдут, чего им бояться. Напридумывают себе страхов, потом зовут истребителя нечисти из Ордена Коловрата или священника. На Зеленом берегу никого из "коловратов" нет, насколько я знаю. - Так они ж фанатики! - Фанатики. И те страхи, от которых они якобы избавляют людей, либо придуманы, либо несущественны. А люди отдают им последние гроши, лишь бы те избавили их от нетопыря или какой-то Белой бабы. Но когда находится настоящая злобная нечисть, на совести которой не одна человеческая жизнь, "коловраты" убивают ее быстрее, чем церковнослужитель успевает помолиться за их жизни. - И все равно, хорошо, что там этого нет, на Зеленом берегу. Ни маги, ни нечисти, не напастей каких. И люди там добрые. - Хочу в это верить. От себя же скажу, что они добрые, пока вокруг них все хорошо. Эрик еще какое-то время стоял рядом, должно быть, ожидая, что Филипп продолжит разговор. Развития диалог так и не получил, в основном потому, что целебный эффект созерцания моря прошел. В голове у лекаря снова поселилась тупая боль, а палуба поплыла куда-то за горизонт. Эрик, заметил, что Филипп пошатнулся и схватился за борт рукой. - Что с вами? - Сотрясение мозга. Получил чем-то тяжелым по голове в трюме во время шторма... Прошу простить, я, наверное, пойду в каюту. Помощник капитана участливо кивнул и снова устремил взгляд вдаль. Филипп, опираясь на трость, чтобы не свалиться, дошел до каюты. Спуск по лестнице занял вдвое больше времени, чем обычно, только из-за сильного головокружения. Из последних сил стараясь не упасть, Филипп стянул с себя плащ, подшлемник и маску, лег на постель. Теперь, когда все дела были сделаны, когда поводов для немедленных волнений не оставалось, лекарь попытался заснуть с чистой совестью. Небольшая каюта капитана все еще казалась ему подобной склепу, однако алхимик уже привык спать в этом месте, да и усталость была слишком сильной. Осталось только недомогание от раны на голове и то незнакомое мрачное волнение, которое он испытывал до того, как выйти на палубу. Филиппу почему-то казалось, что на берегу его ждет что-то мрачное и неприятное, что-то такое, чего он предпочел бы избежать при любых других обстоятельствах. "Меня ударило слишком сильно. Предчувствие - это магия, это антинаучно. И на берегу меня не ждет ничего страшного, только простые и немного суеверные люди". - Попытался успокоить себя Филипп и очень быстро оставил эти попытки. Он почувствовал, что не верит своим же доводам, и что странное предчувствие - именно его внутренний голос, который сто раз прав, а он, Филипп, пытается обмануть себя доводами разума. От этой мысли ему стало еще больше не по себе. "Ну и что там меня может такого ждать, чтобы я ни с того ни с сего предчувствовал это?" На этот вопрос лекарь не смог дать ответа. Через полчаса копания в себе Филипп решил оставить странное чувство в покое. Скорее всего, это просто последствия сотрясения мозга, какому-то участку досталось больше, функции нарушились, появились новые ощущения, эмоции, чувства... По прибытии на берег все станет ясно и без полумагических предчувствий, а поскольку сейчас (но только сейчас) он все равно ничего не сможет с этим сделать, то волноваться не о чем. С этой мыслью Филипп перевернулся на другой бок и очистил разум от всяких мыслей. Через минуту волнение и головная боль значительно ослабли, через три он уже спал, и ему снилась жизнь лекаря при королевском дворе за несколько дней до Церковного бунта, случившегося почти десять лет назад. IV На следующую ночь после той, когда ливень застал его по пути к дому Ванессы, Нил без причины проснулся посреди ночи. При этом он чувствовал себя полностью отдохнувшим, хотя проспал никак не больше шести часов - по его ощущениям, ночь была глубокой. Так обычно бывает с больными. Они сначала засыпают поздно неспокойным сном, потом просыпаются в такой час, когда всем здоровым и законопослушным людям положено спать. Нил не был болен, хоть и пришел прошлой ночью промокшим до нитки, а в чем-то недобропорядочном его не смог бы упрекнуть сам черт. Юноша просто проснулся посреди ночи так, как если бы проспал целый день. Какое-то время он непонимающе смотрел в скрытый в темноте избы потолок. Потом повернул голову к окну, в которое узкими ровными полосами сквозь дощатые ставни лился лунный свет. Ко второй кровати, с которой этот свет сгонял тьму. Отец еще спал, его уже не тревожили боли в суставах, как день назад. Лекарство умницы Ванессы, как всегда, работало безотказно. Еще несколько минут Нил водил глазами по дому и думал, что могло бы его разбудить. Никаких разумных доводов не приходило ему на ум. Может, он проснулся оттого, что на него кто-то смотрит? Юноша попытался развлечь себя и представлять в темноте затаившихся чудовищ, как он делал это, когда был гораздо моложе. Это занятие ему надоело еще быстрее. Нилу не хотелось ни то чтобы спать, ему не хотелось даже лежать в кровати. Он чувствовал себя так, как будто давно проснулся и пролежал в кровати несколько часов. В конце концов, юноша решил, что проснулся потому, что выспался, других объяснений раннему подъему не нашлось. Он встал с кровати, стараясь не шуметь, надел штаны и рубаху. Немного подумав, он взял в руки и легкую куртку из выделанной бычьей кожи, решив, что снаружи должно быть холодно. На Зеленом берегу ночью всегда холодно. Стоило ему надеть куртку, как он ощутил что-то твердое в своем кармане. Понятно, что куртка досталась ему от отца, была старой, а материал не радовала легкостью и мягкостью шелка, но эта вещь врезалась в бок своими ровными гранями и прямыми углами. Еще до того, как Нил запустил руку в просторный карман, он догадался о том, что внутри. Как он и думал, это оказалась книга. Вторая, которую он взял у Ванессы, и которую не отдал вчера. Он заранее положил ее в карман куртки, чтобы точно не забыть, но прошлым вечером второпях он не взял с собой куртку, успел прихватить по пути только одну книгу, лежавшую на виду, и завернуть ее в мешковину, когда начался дождь. Ее, рваную и никому не нужную, он сдернул с колышка соседского забора. Прошлым днем он повесил тряпку обратно. Теперь, держа в руках книгу, сборник песен и поэм известных бардов прошлого века, он не знал, что с ней делать. С одной стороны, он не прочел их всех. С другой, все песни и не были ему нужны. Так он думал до вчерашнего вечера. Прежде чем уснуть, при свете тающей свечи он прочел одну песню, которая тронула его до глубины души, заставила его чувства всколыхнуться сильнее, чем от всех предыдущих песен и поэм. В ней совершенно не было ничего рыцарского и героического, только путешественник, застрявший среди льдин посреди северного моря. После этой песни Нил задумался, не стоит ли ему прочесть все остальные песни и поэмы, которые он пропустил. Ведь в той одной песне о несчастном путешественнике было больше чувств и смысла, чем в пяти героических поэмах. Юноша тихо вздохнул и положил книгу обратно в карман. Читать поэмы бардов при лунном свете тяжело, как и вообще читать что-либо ночью, но оставлять книгу дома Нилу почему-то не хотелось. Ему было спокойнее, когда эта книга лежала у него в кармане, так он чувствовал близость чего-то хорошего и приятного, а мысли о Ванессе казались реальнее. Еще раз взглянув на отца и убедившись, что тот спит, Нил открыл входную дверь и вышел из дома в прохладную ночь. Прямоугольник лунного света на миг очертил его силуэт и так же быстро потух. Какое-то время Нил ходил вокруг дома, поглядывая по сторонам и надеясь, что сонливость скоро придет. Но она не приходила, и юноше вскоре надоело нарезать круги вокруг их с отцом дома. Он вышел на небольшую улочку между домами, дошел до ее конца и свернул направо, направляясь к главной улице, проходившей через все поселение. Он шел коротким путем, срезая путь по коротеньким, кривым-косым улочкам между домами. Через несколько минут юноша оказался на главной дороге, протоптанной сотнями человеческих и животных ног, уложенной колесами фургонов и телег по пути к главной площади и храму. Дорога расплылась после вчерашнего дождя, и грязь пахла так, как пахнет любая деревенская дорога. Мокрой землей, червями, конским дерьмом и прелой соломой. Однако холод схватил грязь, запах стелился по земле, и дорога пахла не так сильно, как обычно. Воздух был влажным и холодным, чистым, нос щекотал аромат леса, травы и влажных зарослей. Залитая лунным светом дорога, отсутствие людей, запахов, звуков, напоминающих о жизни в деревне, все вокруг говорило о том, что ночь - это не время для людей. Ночь жила какой-то отдельной жизнью, совершенно непохожей на дневную. Стоя у забора, Нил подумал, что если сейчас снова свернуть направо и идти прямо, то скоро можно будет выйти к каменной площади на перекрестке, где стоял один из колодцев. От этой площади одна из дорог вела на юг, к амбару с зерном, а если пройти дальше - то к храму Деи и, наконец, к дому Ванессы в рощице на небольшом отдалении от поселения. Почему-то ни на площадь, ни к храму Нилу идти не захотелось. Тревожить Ванессу ночью он тоже не собирался, тем более второй раз подряд. Юноша свернул налево, направляясь к пристани. По пути Нил разглядывал ночное небо и прижимал небольшую книгу в своем кармане к телу, чувствуя, что не зря вышел из дома. Он шел мимо нестройных рядов домов и домиков. Невысокие халупы, перекошенные от размытой под ними земли, добротные дома на бревенчатых столбах с низкими земляными крышами, покрытыми соломой, просто заброшенные хаты. У каждого была своя земля с огородом, на которой выращивалась различная мелочь, та, что все-таки прижилась в климате Зеленого берега. Поля с хлебами при поселении не были большими, но постоянно росли. Как и пастбища под скот. С каждым годом их приходилось расширять, вырубая лес, выдергивать быстрорастущие деревья. Недостатка в работе не было, и эта особенность жизни крестьян находила отражение и в их домах, и в их жизни. Если кому-то был нужен дом, его строили всем селением, благо недостатка в материале не было. Средних размеров домик с одной комнатой, очагом, столом и кроватями для всех членов семьи. После чего поселенец мог работать вместе с остальными, не заботясь ни о ливнях, ни о палящем солнце. Главное - заложить в основание дома какое-нибудь животное: козла, петуха, кошку, иначе здание обязательно рухнет и не простоит долго. Последних в деревне давно уже перевели, ведь кошка, как считалось - посланник дьявола. На Зеленом берегу об этом знали даже дети. Скоро ряд домов начал редеть, расстояние между постройками все больше увеличивалось. В конце концов, вереница лачуг и изб закончилась, открылась узкая полоска голой земли, где росла одна трава. Она переходила в песчаный берег, и уже на нем стояла впечатляющих размеров конструкция из досок и бревенчатых столбов, вкопанных глубоко в прибрежную твердь. Пристань опиралась на дно моря, вернее, на вершину подводной скалы, верх которой занесло песком. Там, где заканчивалась пристань, заканчивалось мелководье, так что корабль мог встать у берега, не опасаясь сесть на мель. Нил вышел на песчаный пляж, который в лунном свете казался тускло-серебряным. Ванесса часто проводила время у моря, но то было днем, перед тем, как солнце резко скатывалось за горизонт. По пути к берегу Нил думал, куда пойдет потом, не сидеть же остаток ночи на пляже. Теперь, стоя на ночном берегу моря, он понял, что никуда больше не хочет идти. Звезды в небе как будто стягивались отовсюду к молочно-белому звездному облаку, растянувшемуся через все небо от края до края, луна, которая почему-то здесь была больше, чем на берегах Большой земли, медленно плыла за редкими облачками. Юноша перевел взгляд с небосвода на воду и увидел дорожку лунного света, на фоне которой остальная вода казалась темно-синей, хоть и была на свету лазурной. Тут что-то привлекло его внимание. Нил обыскал глазами море и увидел, что рядом с одиноким островом посреди моря плывут какие-то желтые огоньки. Сначала он подумал на звезды, но те не могли исчезать и снова вспыхивать, к тому же, не могли передвигаться по небу. Нил вгляделся в таинственные огоньки между берегом и островом, пытаясь понять, откуда они взялись. Маленькие желтые звездочки плыли по небу... Или по морю... Прошло не меньше минуты, прежде чем Нил разглядел очертания плывущей по морю громады. Это был корабль, а огоньки на нем - светом масляных ламп. Еще несколько мгновений Нил вглядывался в померещившийся ему силуэт корабля, но тот не исчезал, наоборот, становился все более отчетливым. Когда судно вышло в полосу лунного света на воде, он окончательно убедился в том, что корабль реален, и испытал прилив радости и сил. Это был тот самый "Гордый", который пропал три года назад! Он обязательно принесет запасы зерна, и теперь поселению не будет грозить голод и медленная смерть от неурожая. Единственная проблема, которая по-настоящему волновала Нила, которая по-настоящему угрожала всему поселению, только что разрешилась. Разумеется, у юноши были и другие проблемы, взять те же чувства к Ванессе, о которых он нескоро решится сказать, или отца с его нежеланием отправить сына на самостоятельный промысел. Но все их можно было разрешить собственными силами, все они имели решение, и потому Нил особо не волновался на их счет. И вот корабль, который сейчас плывет на берегу, только что отменил самую настоящую катастрофу, уже нависшую над людьми Зеленого берега. Нил был счастлив увидеть фрегат снова, по-настоящему счастлив, он внутренне ликовал, глядя на силуэт в полоске света. И пусть у корабля не было одной мачты, Нил был уверен, что это "Гордый". Его силуэт он узнал бы из тысяч других. "Гордый"! Однако юноша так и остался стоять, не бросился прыгать и бегать по берегу, давая радости выход, или как-то иначе пытаясь выразить свое настроение. "Ты - мужчина. Воин, защитник, созидатель, пример для других, тех, кто слабее тебя или малодушен. Так веди себя, как следует мужчине, чтобы никто из них не смог упрекнуть тебя в легкомыслии, слабости или развязности" - говорил Нилу с малых лет его отец, и эти наставления не прошли мимо ушей юноши. Нил радовался скромно, просто, сдержанно, как и все мужчины, отцы и деды которых были родом с дальнего севера. Искренняя улыбка, которую северяне берегли для любимых, и горящие от сильных чувств глаза, которые горели еще ярче из-за отраженного в них лунного света. Вот вся радость, которая, по мнению Ванессы, стоила стократ больше, чем безумные вопли, трясущиеся в небе кулаки и прыжки друг другу на шею. К тому же, что не маловажно, Нилу хотелось быть похожим на одного из тех героев и рыцарей, которыми были богаты рыцарские романы, а они, без сомнения, вели себя достойно, как подобает могучим героям и привилегированным воинам справедливых королей. С каждой секундой у Нила появлялось все больше поводов для радости. Ни одна ночь не несла в себе столько красоты и радости, как эта. Чего стоило одно небо над морем! Редко Нилу доводилось выходить ночью из дома, а когда доводилось, он обычно не смотрел вверх - приходилось смотреть под ноги, чтобы не оступиться в темноте. Нил подумал, что ему, возможно, стоит чаще смотреть на небо. А фрегат "Гордый", которому осталось до берега всего несколько десятков лиг? Самая радостная новость за последние три года, а возможно, что и за все время, ведь никогда еще Зеленый берег так не нуждался в корабле, как сейчас. Только теперь Нил по-настоящему обратил внимание на воздух, на запахи берега и близкого леса, звуки волн и шелест деревьев. Он сел на песок, положил руку на землю и почувствовал, как тот расходится под его пальцами. Верно, ни одна ночь еще не была так прекрасна и не несла столько счастья, подумал юноша. Только теперь он понял, как много вокруг всего интересного и красивого. Звезды, луна, деревья и травы, земля и бескрайние воды моря. Не меньше в нем было и чудес. Что такое звезды, луна, почему корабль не тонет, хоть и весит, как небольшой замок или башня, почему солнце садится здесь так быстро, а на Большой земле какое-то время светло и после того, как зайдет солнце? Без сомнений, и луну, и звезды на небе удерживает какая-то сила, она же не дает кораблю утонуть, она же определяет, будет ли свет и будет ли тьма. Неудивительно, что Ванесса столь влюблена в свое дело, что она так стремится узнать все тайны того мира, в котором живет, который любит. И теперь Нил в полной мере ее понимал. Еще какое-то время понаблюдав за кораблем и небом, Нил лег на песок, устремив взгляд в черноту неба среди звезд. Он провел так несколько минут, за это время все мысли покинули его ум, их как будто всосала в себя чернильная пустота среди звезд. Нилу вдруг пришла на ум пугающая мысль: а что, если эта темная бездна на самом деле вытягивает из головы все мысли? Но он тут же усмехнулся. Слишком необычна и неправдоподобна была шутка его воображения. Юноша подложил под голову руку и закрыл глаза, погружаясь в окружающие его звуки и запахи, давая воображению волю и шанс нарисовать что-то еще более прекрасное. Какое-то время он пытался это сделать, потом сознание начало подбрасывать образы само, без принуждения, приняв правила игры. Оно рисовало гигантские дома из камня; города, начинающиеся не за крепостной стеной и идущие далеко за горизонт; дороги, построенные поверх других дорог, которые соединялись невообразимым способом; корабль, плывущий по воздуху, как фрегат - по морю, и лодку, несущуюся по воде, как лошадь мчится галопом по равнине; телеги без лошадей и города без стен и гарнизонов, в которых слышалась речь на самых разных языках. Образы становились все более нереальными, окружающие Нила звуки и запахи успокаивали, и юноша быстро почувствовал спокойствие и безмятежность. Десятью минутами позже Нил снова спал, подложив под голову руку, лежа на песчаном берегу. Проснулся он только с рассветом. Из-за того, что солнце здесь садилось и всходило быстро, минуя сумерки, петухи кричали прямо перед рассветом, а не за время до него, как это происходит на Большой земле. Так что можно было сказать, что Нил проснулся с петухами. Он увидел солнце над морем, понял, что уснул надолго, и вскочил, ища глазами корабль, боясь потерять его. Но "Гордый" уже швартовался к пристани. Нил поднялся, отряхнулся от приставшего к одежде песка и направился к пристани, проверяя, на месте ли книга. Во-первых, ему не терпелось посмотреть на корабль вблизи, а во-вторых, Ванесса наверняка узнает о фрегате одной из первых, такая уж она умница, что всегда обо всем знает наперед всех. Она точно придет встретить отца. До этого, еще до первых петухов, в темноте каюты капитана вздрогнул и проснулся королевский придворный лекарь Филипп Эстер. Филипп Эстер проснулся в темной каюте капитана еще до петухов. Проснулся резко, вздрогнув, как будто его окатили из ведра холодной водой с той склизкой нечистью, что водится в Ледяном проливе у северных островов Хакот. Откуда-то раздавался сиплый свист воздуха, возможно, из раны на голове, может, из щели между дверью и косяком, лекарь не смог определить, откуда, и ему было все равно. Это всего лишь свист. Он поднял голову с подушки, сел в кровати, стараясь не тревожить больную голову. При малейшем резком движении в его голове вспыхивала огненная жидкость, и последующие резкие движения только расплескивали ее, усиливая жгучую боль. "Если это мои наказания за шутки со смертью, - подумал Филипп, встав с кровати, - то высшим силам пора обновить судебный кодекс. Нельзя так обращаться с человеком из-за шутки". На секунду мир начал уходить из-под ног, Филипп покачнулся и схватился за изголовье кровати. Снова сев на кровать, лекарь снял соляную повязку и проверил рану на затылке. Повязка делала свое дело: рана не воспалилась, не разбухла и не наполнилась жидким гноем, даже по краям раны не было корочки. Однако боль была сильнее, чем вчера, и наверняка из-за сотрясения головы. Тошнота отступила совсем, а головокружение значительно утихло, пол больше не казался стенами и не уезжал из-под ног. Все это, кроме боли в голове, не могло не радовать. И радовало бы, не появись снова то мерзкое нервное напряжение, какое Филипп испытывал вчера перед сном. Дело было совсем не в последствиях пережитого шторма. Это было неясное беспокойство о будущем, которое все так же дышало в затылок лекарю, заставляя мурашки бежать по коже маленьким табуном. Это неясное волнение сильно портило не только общее состояние Филиппа, но и его настроение, которое и так было не самым лучшим. Впрочем, подумал Филипп, это неприятное волнение объяснялось довольно просто. Долгое переживание за Солта трепало его на протяжении всего пути до Зеленого берега, и теперь, когда спасительная зеленая полоса была так близка, на бессознательном уровне появился страх. Где он собирается искать лекарство, какой окажется дочь капитана, с которой в малом возрасте приключилась такая трагедия, как она воспримет известие о болезни отца? Да еще и страх перед его, Филиппа, болезнью, от которой он так долго искал средство. А что, если лекарство найдется не здесь, а в другом месте, еще более далеком? Филипп чуть не тряхнул головой, прогоняя мрачные мысли. Не просто мрачные, но деструктивные, мешающие работе. Да, только одно может спасти его друга - работа лекаря и дочери капитана. Все то, что мешает работе, раз уж оно так ломится в его душу, подождет. Филипп привел себя в порядок, убедился, что может стоять на ногах своими силами, и встал. На этот раз пол под его ногами покачнулся совсем немного, шаги тоже дались алхимику без проблем. И все-таки его сильно приложило по голове. "Нужно будет уделить своим травмам больше внимания, когда Солт будет в безопасности" - дал Филипп себе слово. Заставив себя надеть подшлемник и маску, он приблизился к кровати капитана, зажег лампадку, разгоняя опостылевшую тьму вокруг. Свист усилился, и когда Филипп склонился над Солтом, то понял, что свист исходит из его горла. Страх, прогнанный секунды назад, закрался в его душу вновь. Лекарь проверил капитана, и то, что он увидел и почувствовал, его не обрадовало. Жар спал, но вены взбухли и почернели еще сильнее, воздух, который вдыхал и выдыхал Солт, и издавал тот сиплый свист. Губы капитана растрескались, сердце билось медленно и тяжело. Филипп попытался вспомнить хоть какую-нибудь болезнь, которая приводила бы к такому сильному обезвоживанию, но такой не было. Что и говорить о почернении крови. Лекарь протянул руку и приподнял веко Солта. Слез почти не было, сосуды сильно выделялись на белке. В радужке не осталось ни капли здравого смысла, глаз остекленел, как у мертвеца. Внезапно глаз ожил и уставился неживым, безумным взглядом на лекаря. Тот от неожиданности убрал пальцы от глаза. В следующее мгновение стальные пальцы капитана сжимали руку Филиппа мертвой хваткой, как будто желая раскрошить предплечевую кость в муку. - Воды! Воды! - Не разделяя слов, просипел Солт. В его голосе слышалась не то злость, не то страх, но ничего здравого в нем не было. Капитан так и не вышел из больного бреда. Филипп, не зная, дрожать ли ему от страха или пытаться освободиться, не раздумывал. Он как-то сразу понял, что сопротивляться не стоит. Лекарь протянул свободную руку к стоящему рядом кувшину с пресной водой и поднес его к губам капитана. Тот припал к узкому горлышку и начал жадно пить, отпустил руку лекаря, взявшись обеими своими за кувшин. Он почти мгновенно опустошил две кварты, потом снова лег, закрыв глаза и сжимая в одной руке опустевший сосуд. Все это время Филипп ни на шаг не отходил от кровати. Дело было не только в преданности старому, бывшему другу. От пережитого легкого шока по телу лекаря пробегала мелкая дрожь. Через несколько минут вены капитана сгладились, перестали так отчетливо взбухать, дыхание больше не было сиплым и выровнялось. Солт спал. Понаблюдав за ним еще пару минут, Филипп перенес лампадку на стол, вытащил из сундука чернильницу с пером и пергамент. Подождал немного, успокаивая дрожащее перо и прогоняя мысли о капитане, совсем не радужные и не светлые. Только записав все изменения в состоянии больного друга, он убрал пергамент со стола, затушил лампадку и вышел на палубу. На ней уже раздавались голоса членов команды. Солнце не ударило ему в глаза, стоило ему только подняться по лестнице и открыть дверь каюты. Выйдя на палубу, Филипп понял, что сейчас рассвет, причем солнце совсем недавно вышло из-за горизонта и еще не успело как следует налиться желтизной. Облаков было немного, и алхимик мысленно проклял погоду за недостаток теней на земле. Скоро, стоило ему оторвать глаза от солнца на востоке и повернуть голову к носу корабля, лекарь заметил самое главное изменение в окружающей обстановке. По правую руку от него вдаль тянулся золотистый песчаный берег, в небольшом отдалении от которого, не меньше, чем в полусотне лиг, начинался необыкновенно высокий лес. Молодые деревья начинали расти гораздо раньше, но эти по-настоящему удивили алхимика. Они были необыкновенно высокими, с раскидистыми, выпуклыми, почти плоскими кронами, которые образовывали сплошной покров из зеленых облаков где-то высоко над землей. Этот покров поддерживал нестройный ряд колонн из стволов деревьев. Те, что были моложе, росли ближе к берегу моря. Было видно, как солнце своими острыми лучами прорывает кроны, однако потоки света вязли в зелени деревьев пониже, на земле леса господствовал полумрак. Филипп увидел и вьющиеся растения, лианы, которые обвивали стволы большинства деревьев, доходя до самых крон, услышал многочисленных птиц, гнездящихся в них. Но все эти звуки, несмотря на острый слух, ему удавалось услышать маленькими урывками. Шум, стоящий на корабле и на пристани, перекрывал гомон леса. Лекарь осмотрел палубу и пристань, увидел только моряков и какого-то юношу, который шел от берега к кораблю, но тот был еще далеко. Без сомнений, скоро здесь будет половина поселения. Скоро им придется переносить больного капитана в надежное место на суше, и Филипп не мог представить себе ничего худшего, чем проносить носилки с больным через толпу зевак. Эта мысль побудила его к действиям. Помощник капитана Эрик нашелся сразу. Он, как всегда, был при деле, а именно, будучи занят сам, раздавал указания морякам. Тем из них, что когда-то были хорошо знакомы с торговлей и не были против занять место за строящимся на пристани прилавком. По прибытии на берег это была их прямая обязанность. Тем временем остальные матросы перетаскивали ящики с грузом из трюма на пристань, где уже набралась небольшая гора из них, низкая и широкая. Спущенный на пристань трап пришвартованного корабля сильно облегчал задачу: не будь у берега такого удобного причала, пришлось бы подвозить к берегу все добро в шлюпках. Эрик стоял в отдалении от трапа, у ворот самого трюма. - ... Несите ближе к домам, когда места станет мало. Их повозки потом сами разберутся, куда и что отвезти. - Услышал Филипп окончание фразы помощника капитана. Член команды, который принимал указания, отправился с донесением к своей группе на берегу. Эрик не остался один надолго. - Доброе утро, Филипп. - Поздоровался помощник. По его лицу было видно, что предчувствие скорой работы было ему только в радость. - Доброе. - Отозвался лекарь, кивнул. Ему самому было приятно заняться делом. Однако по его голосу Эрик понял, что Филипп вовсе не считает утро добрым. Лицо матроса тут же насторожилось, приняло сосредоточенный и серьезный вид. - Капитану хуже? - Хуже. - Эхом отозвался лекарь. - Общее состояние не сильно ухудшилось, но произошедшие изменения меня настораживают. Жар спал. На смену ему пришло обезвоживание, которое только усиливает его больной бред. Я напоил его водой, теперь ему чуть лучше, но вряд ли это надолго. Нужно как можно скорее найти местного лекаря, алхимика. - Его дочь. Мне это известно. - Вы знаете, где она живет? - Нет, к несчастью, не знаю. Только Солт и местные, которые к ней часто наведываются. Она у них кто-то вроде знахарки. - Тогда я иду искать того, кто знает дорогу к ее дому. Немедленно. - Филипп! - На лице Эрик отразилось удивление. - Не стоит этого делать. Я могу послать своих людей, чтобы они привели Ванессу... - И сами того не осознавая распустили слух, что на корабле кто-то болен. Потом этот слух обрастет пышнейшим враньем, как камень - мхом. Не надо, я сам найду ее. Насчет Солта не беспокойтесь, он сейчас спит, ему лучше. Сейчас его беспокоит только жажда. - Я согласен, что посылать целый отряд на поиски знахарки - глупо. - Прогудел северянин. - Да и раз Солту сейчас лучше, вам, наверное, можно пойти. Но ваша рана? И с чего вы взяли, что найдете лекаря быстрее моих ребят, не распуская слух? - Раня меня больше не тревожит. - Не моргнув глазом, соврал алхимик. - А что насчет поисков... Ваши ребята, как вы выразились, будут подбегать то к одним крестьянам, то к другим, спрашивая дорогу. Это вызовет волнения. Если пустить одного или пару, больше двух - уже много, то искать они будут долго. Нужно спросить у знающих, более-менее надежных людей, которые сами с Ванессой знакомы. - И вы думаете, что сможете такого человека отличить из толпы? - Я разбираюсь в людях. Научился кое-чему за те скромные годы, что прожил в королевском дворце среди туч интриганов и шпиков. Конечно, я сам выделяюсь из толпы, это верно, но я и закончу быстро. Самый эффективный, на мой взгляд, способ. - У меня нет причин вам не верить... Но я все равно буду сомневаться и беспокоиться. - И правильно. Никогда не доверяйте свои обязанности другим, это может скверно закончиться. - Так вы считаете, что поиск дочери капитана - ваша обязанность? - Не дочери капитана, а местного лекаря. - Поправил его Филипп. - И поскольку этот вопрос больше касается медицины, то да, я считаю себя ответственным за это дело. Но довольно, пока никого нет на пристани, мне нужно идти. Мы теряем время за пустыми разговорами. Люди уже начинают собираться. - Согласен. - Прогудел Эрик, первым направляясь к трапу. - Покончим с этим. Разрешите проводить вас до прилавков? - Сочту за честь. Филипп, хоть и планировал действовать в одиночку с самого начала, не слукавил. В первый миг он даже хотел отказаться от сопровождения, но передумал еще до того, как эта мысль сознательно сформировалась в его голове. И дело было не в чести: лекарю просто не хотелось сходить на невиданный им ранее Зеленый берег в одиночку. В глубине души он поблагодарил Эрика за его предложение. Как потом оказалось, это решение временно избавило Филиппа от серьезной проблемы. А проблема эта ждала его на самом конце трапа. Эрик первым начал спуск на берег, лекарь двинулся за ним следом. По правую сторону от трапа на пристани высилась небольшая куча уже знакомых ящиков и рулонов ткани, крупных мешков, накрытых местам порванной парусиной. Рядом с наваленными друг на друга вещами, у самого подножия трапа, стоял незаметный сухой старик лет шестидесяти пяти, с седой бородой, одетый в коричневую потертую рясу, капюшон которой безвольно повис сзади. Одежду опоясывал кусок веревки. Старик горбился, дряхлые мышцы спины уже не могли поддерживать торс, плечи и голову, и он тяжело опирался на посох, вырезанный из ветки какого-то местного красного дерева. На ногах старожила доживали свой век ботинки из бычьей кожи, неладно скроенные и местами порванные, большей частью грязные. На рясе заплаток было не очень много - порядка пары десятков, все ближе к подолу, за который в свое время часто цеплялись руки вымаливающих подаяние нищих, теперь - только колючки растений и зубы дворовых псов. Ряса была в самый раз для сухопарого старика, такая же узкая в подоле, как и его плечи. Из-под подола торчали иссохшие, как у мумии, голени, а из рукавов - такие же сухие и тонкие предплечья и кисти рук. Сходство с мумифицировавшимся ископаемым из склепов Мараката усиливалось еще больше из-за цвета кожи старика - морщинистая, почти одного цвета с рясой, она была смуглой, желтой и сухой на вид и оттого казалась еще темней. Ничего примечательного, кроме возраста этого человека, Филипп с первого взгляда не заметил, ведь старик выглядел как все бродячие проповедники, и наверняка прошел бы мимо. Но старик вышел из своего угла из ящиков и рулонов ткани, вышел почти навстречу двум мужчинам, сделав шаг к подножию трапа так, чтобы стоять с самого края трапа как бы ненавязчиво. И все же пройти мимо, притворившись слепым, было невозможно. Это короткое и быстрое перемещение почему-то отвратило лекаря, и секундой позже Филипп подумал, что было в этом движении что-то знакомое. Где-то он уже видел подобное поведение на Большой земле. Догадка пришла тут же, мгновением позже. Из-под маски не было видно, как алхимик невольно нахмурился: "Не проповедник. Церковнослужитель". Тем временем близился конец трапа, и священник был уже так близко, что Филипп смог рассмотреть мельчайшие детали его внешности. Борода священника была довольно длинной, доходила до середины груди и имела неопределенный серый цвет. Однако у этой бороды не было ничего общего с благородной сединой, которую Филипп не раз видел у престарелых ученых Академии и Сиэльстенского университета. Цвет ее был грязным, чередовался с серо-бурыми и абсолютно белыми волосками, рябая борода освежала воспоминания об оспе и не вызывала ничего кроме отторжения. Помимо всего, в ней резвились блохи и вши, что вовсе не было чем-то необычным. И при дворе короля у многих знатных дам были вши в волосах. Тем не менее, эта черта неизменно отвращала Филиппа. Не вши, которых у него, между прочим, тоже не было, а именно блохи. Лекарь терпеть не мог блох. Священник все стоял и не сводил своих маленьких, глубоко посаженных черных глаз с лекаря. Иногда он переводил их на Эрика и тогда смотрел более приветливо. Как и думал Филипп, старик подождал, пока они дойдут до конца трапа, и только потом поприветствовал их. - С новым днем вас, добрые люди. Голос у священника был старческий, грубый, что поверхность точильного круга, вовсе не ласкающий слух. Однако в нем не чувствовалось бед и болезней, свойственных старикам, от которых их голос становится вялым, бессильным и безучастным. Этот, хоть и выглядел на сто лет старше, чем ему было на самом деле, говорил бодро. - Добрый день. Извини, Мартин, на этот раз без поселенцев. - Ответил ему Эрик. Филипп предпочел держаться чуть в стороне. - Война с северными племенами тарков, призывы, плыть некому. Те, кто бежит от войны, бегут на юг, а не на запад, за Серединное море. - Во имя Бессмертных, опять война! Горе, горе народу, которым правит такой король, что ни дня не может прожить без войны! - Вскричал священник и воздел очи горе. Солнце блеснуло в его черных глазках. - Войны всегда были и будут, такова уж человеческая природа. - Ваша правда, как бы это не было горько осознавать. - Кивнул старик. Его лицо сделалось грустным, но ненадолго. - Ваш фрегат, стало быть, тоже на войне был. - Был. Ну, уж мы свое отвоевали, теперь снова возвращаемся на мирную службу. Теперь все вернется на круги своя. - Благая весть. Но раз так, то где же почтенный капитан Солт? Помню я, он каждый раз в числе первых сходил на берег, как только корабль приплывал. Филипп почувствовал неладное еще до того, как священник задал свой вопрос касательно капитана. Старик то и дело переводил на него свои глаза и как будто пытался взглядом сделать дыру в маске лекаря, увидеть, что за чувства таятся за белой материей. - Капитану нездоровится. - Ответил за Эрика Филипп. - Ему стало плохо на пути к Зеленому берегу, он сейчас лежит у себя в каюте. Только тогда священник полностью обратил свой взгляд на лекаря, и этот взгляд Филиппу не решительно не понравился. Дело было не в чувствах, которые отражались в глазах церковнослужителя, а в старой памяти, всплывшей при виде знакомых образов, при первых предчувствиях. И лекарь был уверен, что сообразил бы сразу, не будь его голова заполнена болью, мыслями о Солте и его дочери. Этот священник, престарелый Мартин, как его назвал по имени помощник капитана, сильно отличался от остальных священников Десилона. Откормленные либо хорошо сложенные, всегда добрые, проповедующие доброту к ближним и смирение с неизбежным, бескорыстную добродетель - такими они стали после Церковного бунта десять лет назад. Не сразу стали, со временем. Но перед Филиппом стоял совершенно другой священник, приверженец старой Церкви, той, которая и устроила страшный по размаху и последствиям бунт. Старый, жесткий, как корень мертвого дуба, загнанный известно кем и известно из-за чего на Зеленый берег священник - таким Филипп увидел Мартина. Внутренний голос говорил алхимику, что со священником ему даже разговаривать не стоит, не то, что иметь какие-то дела и знакомства. Однако пока что Мартин был сама приветливость и сострадание, что не могло не расположить к себе потрепанного лекаря. - Как жаль это слышать! - Воскликнул Мартин, и в глазах у него появилось горе. - Я буду молиться за то, чтобы капитану как можно скорее стало легче. Скажите, ему плохо? У нас в храме есть комната для больных с койками. - Не стоит. Забота о нем уже лежит на мне. Лучше его не трогать и не волновать до поры до времени. - Вы новый член экипажа? - Спросил священник то ли с растущим интересом, то ли с подозрительностью в голосе. - Или, может быть, вы - одинокий поселенец, который бежит от войны? - Ни то, ни другое. Хотя, правда, мне пришлось быть и членом экипажа, и придется на какое-то время стать поселенцем. Я здесь исключительно по долгу службы. - Вы солдат? - Вовсе нет. Извините мою грубость, что не представился. Филипп Эстер, лекарь при королевском дворе. В груди у Филиппа что-то екнуло. В приветливости Мартина он не сомневался, как не сомневался и в том, что священник не очень обрадуется, узнав о прибытии на берег лекаря. Конечно, он помнил рассказ Солта о ненависти местной Церкви к алхимикам и лекарям, однако реакция Мартина стала для него неприятной неожиданностью. - Лекарь? - Глаза священника превратились в две черные щелочки. - Не нужен нам еще один лекарь! - Пролаял он. Филипп почти кожей чувствовал напряжение помощника капитана. Быстро пришло осознание того, что разговор стоит заканчивать, и быстро. Голос алхимика остался равнодушно-вежливым, громче не стал. Самое последнее, что он делал, когда злился, это срывался на крик - Я здесь по воле монарха. Нашего монарха. - И в чем же эта монаршая воля состоит? - Спросил священник, не скрывая презрения. "Будь на моем месте тарк, этот старик уже валялся бы на дне моря с пробитой головой, а деревню жрало пламя" - подумал Филипп с раздражением и злостью. Краем глаза он заметил неодобрение, полыхнувшее в глазах Эрика. Северянин сдерживался. Но это тяжело ему давалось. - Поиск лекарства от чумы. На самом деле, не только от чумы, но и от любой болезни, против которой еще не открыто лекарство. К тому же, капитан серьезно болен, ему нужна помощь сведущих в лекарском искусстве людей... - Вздор и ересь! - Взорвался священник. Его глубоко посаженные глаза полыхали гневом, а сухие руки дрожали, как у пьяницы. Но больше всего лекаря удивило и отвратило то исступление, с которым старик на него напал. - Церковь и без вас прекрасно справляется с болезнями, без вас и без короля с его нечестивыми указами! Не люди должны решать, умереть человеку от хвори или выздороветь, лишь Бессмертные способны решать. И ежели болезнь была послана Деей, то послана она как наказание за грехи, или как испытание, или потому, что человек грешный свое на земле пережил, и не вправе человек противиться воле Богини! Человек смертен, и он может лишь молиться, покаяться перед Вечной и заслужить ее милость. Ваши грязные, богомерзкие дела не останутся безнаказанными, кара постигнет вас, если вы помешаете божественному умыслу! И коли уж капитан болен, умаляюсь перед вами, передайте его церкви, не трогайте его душу своими темными искусствами, не яды рукотворные, а лишь молитва может его спасти, молитесь с нами, и, возможно, Богиня изменит свое решение, будет благосклонна к... - Роль Богини в жизни людей нельзя недооценивать. - Перебил его Филипп ледяным голосом. - Однако испытания на то и испытания, чтобы люди решали их сами, а не рассчитывали на помощь Бессмертных. Мой пациент требует внимания и ухода, чрезмерного внимания и ухода, уважаемый Мартин. Я буду молиться, но вот то, где больной будет лежать, предоставьте решать мне. Теперь прошу меня простить... У меня дела. После этих слов Филипп, едва сдерживая проклятия, развернулся и ушел, теряясь в собравшейся вокруг фрегата еще редкой толпе и оставив позади надрывающегося, налитого кровью и яростью священника. Эрик не растерялся и взбежал по палубе, пока Мартин сверлил глазами лекаря и кричал ему в спину проклятия, тряся посохом. Филипп ни разу не обернулся, хоть и был безумно зол на священника. Он потерял время, выслушал безумную, фанатичную речь, перебил эту речь, наладил отвратительные отношения со старым безумцем, который, скорее всего, и есть правящая верхушка местной Церкви. Даже если нет, весть скоро дойдет до всех, о нем начнут шептаться и косо поглядывать на него. Но это будет потом, значительно позже, чем если бы слух пошел народными усилиями. Филипп сам видел, что жиденькая толпа, которая собралась в основном вокруг ларьков, почти не обратила внимания на ругань церковнослужителя. Проблемы будут, но позже. Сейчас у него есть другая проблема, решение которой может решить все остальные, зарубив их на корню. Нужно найти Ванессу, эту таинственную девушку-алхимика, и вылечить Солта. Главная и единственная его задача на много дней вперед. Все больше людей собиралось на пристани, сбившаяся в основном у прилавков толпа становилась все гуще с каждой минутой. Жители поселения были заняты торговлей и обменом, кто-то старался сбить цену на товар, кто-то уже расплачивался или получал деньги. Филипп вошел в редкую толпу, лавируя между отдельными людьми, и с некоторым облегчением почувствовал, что яростный взгляд священника больше не жжет ему спину и затылок. Его окружила масса одинаковых блеклых одежд, в основном глинистого цвета и его оттенков, на которых не были заметны пятна грязи. Лица тоже были почти одинаковыми - радостные, часто местами грязные, смотрящие настороженно на Филиппа и восторженно на прилавки. Отличались они только чертами лица. Никого из них алхимик не мог выделить. Можно было спросить у любого из них, где дом Ванессы, Филипп не сомневался, что они ему ответят и все расскажут. Но как только он отойдет подальше, его вопрос обрастет нелепыми подробностями, и кто-то особо догадливый увидит меж строк этого вопроса что-то ужасно странное, припишет этой странности все беды за последние шесть лет и пустит слух по деревне. Поэтому Филипп искал кого-то, кто не похож так сильно на простого деревенского обывателя: солтыса, десятинника, или любого человека, лично знакомого с Ванессой. Саму Ванессу, что было бы наиболее предпочтительным. Толпа густела с каждой минутой, и лекарю становилось все труднее пробираться сквозь людскую массу, не расталкивая встречных тростью. Человеческий поток кончился неожиданно, так что Филипп почти вывалился из скопища вокруг прилавков. Он не сразу понял, что под ним больше не деревянный помост, а живая земля, слегка припорошенная песком. Он отошел на несколько шагов от края человеческого моря, оглянулся и увидел толпу, в которую вливались все новые и новые фигурки во все тех же одеждах, с теми же восторженными лицами. В ней он никого не нашел, хоть и прошелся взглядом по каждому человеку в ней, в этом лекарь был уверен почти полностью. Небольшое сомнение закралось к нему в душу. Вдруг он пропустил кого-нибудь? Но еще одного, последнего взгляда на густеющую толпу хватило, чтобы сомнения эти обратились в прах. Филипп оглядел глазами всю картину пристани. За людской стеной не было видно корабля, только мачты и убранные паруса. Лекарь провел взглядом по толпе, и тут что-то задержало его взгляд. Что-то он заметил боковым зрением, что-то со стороны окруженных толпой прилавков. Филипп внимательно прошелся взглядом по пристани и почти сразу заметил человека, юношу, стоящего на небольшом, порядка тридцати шагов, отдалении от деревянного настила на песчаном пляже. Это был молодой человек, одетый в легкую куртку из коричневой бычьей кожи, грубые рабочие штаны того же цвета, что и куртка, носил короткие светлые волосы и был довольно рослым и широкоплечим. Взгляд юноши был устремлен к кораблю, а плечи расправлены так, что воображение Филиппа дорисовало ангельские крылья за его спиной и меч в руках, направленный острием к земле. Однако в руках юноша держал не меч, а небольшой прямоугольный предмет, завернутый в какую-то ткань. В том, что прямоугольный брус был книгой, лекарь не сомневался. Что еще мог парень с такой внешностью заворачивать в мешковину? Уж точно не деревянную заготовку и не коробку с сон-травой. Юноша стоял на небольшом отдалении от пристани наравне с алхимиком, не обращая внимания ни на что, кроме корабля, и потому Филипп смог разглядеть его глаза. Во взгляде парня помимо живого интереса и какого-никакого ума была искра огонька, присущего людям, способным помышлять и мечтать о великом и героическом, и эта искра отчетливо виднелась в них, когда он смотрел на мачты фрегата. От этого взгляда в его внешнем виде появлялось что-то обезоруживающе простое и честное, благородное. "Мечтатель. Романтик" - подумал Филипп и был прав. Лекарь не смог сдержать улыбки. Похоже, он нашел того, кого искал, и довольно быстро. Фортуна сегодня улыбалась ему. Нил так и не дошел до пристани. Где-то на полпути он взвесил все и решил, что ему нечего там делать. Разумеется, ему, как и всем, хотелось взглянуть поближе на фрегат, которого не было столько лет, хотелось увидеть товары в лавках. Однако толпа, собравшаяся вокруг ларьков, была видна далеко за пределами пристани. Нил тут же решил, что стоять в этой очереди ради любования кораблем и предметами лавок будет занятием неблагодарным. Тем более что денег у него шаром покати, и купить он ничего не мог. Придется зайти в следующий раз. Только вот для того, чтобы посмотреть на корабль, не нужно было стоять в очереди. Толпа, сбившаяся в кучу на пристани, состояла из всех подряд: кто-то пришел поглазеть на фрегат, на моряков, кто-то пришел поглазеть на товары в лавках, кто-то пришел что-то купить или продать. Посмотреть на корабль можно было с берега, отойдя на некоторое расстояние от пристани. Там Нил и остановился. Уже раз взглянув на корабль, Нил не смог отвести от него глаз. Казалось, что фрегат стал только лучше за те годы, что его не было. И сорванный с задней мачты парус нисколько не приуменьшал красоту корабля, наоборот, отсутствие одного паруса говорило о том, что "Гордый" попал в какую-то передрягу по пути к Зеленому берегу. Может, это даже был недавний шторм! Чем дольше Нил смотрел на корабль, тем больше понимал, насколько подходит фрегату его имя. Как бы он хотел хотя бы на день оказаться на нем во время мореплавания, испытать на себе, что такое настоящее приключение, почувствовать то же, что и люди, которые посвятили свою жизнь кораблю, команде и огромному морю! За всеми этими мыслями Нил и не заметил, как вытащил из внутреннего кармана куртки книгу, завернутую в мешковину. Когда та оказалась в его руке, он вконец осмелел и дал волю своим самым смелым надеждам и мечтам. Конечно, его влекло не море. Море - это свобода, но ограниченная кораблем, это приключения, но редкие и посреди бескрайнего, одинакового пейзажа из воды и неба. Море не для него. Иное дело - острый меч, другое дело - доспех, боевой конь, щит, способный выдержать удар скалы, вот где есть место мечтам о подвигах и доблести. Рыцарь, а не моряк - вот его мечта. И все же "Гордый" завораживал Нила тем, что был похож на одного из таких рыцарей - потрепанный, избитый, он прошел через все трудности и держался гордо, достойно, как подобает воину. Может, и он, Нил, сам когда-нибудь сядет на этот корабль, и тогда начнется его новая жизнь, сбудутся его мечты? Из грез его вырвал раздавшийся совсем рядом, слева и сзади, приглушенный мужской голос: - Доброе утро, юноша. Любуетесь кораблем? Нил тут же отвел взгляд от корабля, обернулся, засовывая книгу обратно в карман. В шаге от него стоял довольно высокий мужчина, одного роста с Нилом. В плаще, белой полотняной маске, шляпе, перчатках, кожаной куртке. Ее, кажется, носят королевские оружейники. Незнакомец был полностью облачен в плотную одежду, не было на нем н одного места с открытой кожей. Один вид этого человека вызвал у Нила подозрения. Стеклышки маски были устремлены к кораблю, на который только что смотрел юноша. - На некотором отдалении он выглядит лучше, чем вблизи, с пристани. Не ходите туда, там страшная давка у ларьков. - Вы с корабля? - Спросил немного растерявшийся Нил и только потом понял, что его вопрос лишен смысла. Каким же еще способом мог незнакомец приплыть на Зеленый берег? - Увы, люди еще не изобрели способа путешествовать по небу. Да и так ли это нужно? Слишком ненадежным будет этот способ, воздух в небе куда менее стабилен, чем вода в море. Я был внутри фрегата, прожил в нем месяц, был на нем во время шторма. Его изрядно потрепало. И вот сейчас я думаю, что он не зря получил свое имя. Одно дело пережить шторм, другое - выйти из него побитым, не потеряв достоинства, и выглядеть победителем. Не каждому это дано, как вы считаете? - Так и считаю. - Проговорил Нил удивленно, но не растерянно. Теперь он задавался только одним вопросом: кто этот человек? И, главное, почему незнакомец подошел к нему? - Извините, не представился сразу. Филипп Эстер, лекарь, прибыл на Зеленый берег по долгу службы. А ваше имя, позвольте?.. - Нил, сын Андора. - В свою очередь представился Нил. Только теперь он заметил, что этот Филипп обращается к нему в вежливой форме. От этого недоверие, которое несколько спало, снова возросло. - Рад знакомству, Нил. Однако предлагаю на этом момент оставить любезности. Я пришел к вам с делом, точнее, с очень важной просьбой. - С какой просьбой? - Я прошу отвести меня к Ванессе, местному лекарю. На корабле срочно понадобилась ее помощь. Нил подумал, что здесь что-то нечисто. Ведь если он - лекарь, зачем им на корабле еще один? - Извините, я, наверное, не смогу вас провести. - Чуя неладное, попытался соврать Нил. - Я у нее ни разу не был, поэтому не знаю дорогу... - Провести меня, юноша, вы действительно не сможете. - Тем же спокойным тоном ответил Филипп. - Вы лично знакомы с Ванессой. Иначе откуда бы вы взяли книгу, которую так заботливо прячете в мешковине и во внутреннем кармане? Нил почувствовал, как стыд заливает его изнутри - он терпеть не мог врать и не соврал бы, если бы не чувствовал опасности, грозящей Ванессе. Однако следующие слова Филиппа прогнали это чувство вместе с крупными сомнениями, и заменили его страхом и волнением. - Впрочем, я понимаю ваши подозрения, и не могу винить вас, ведь вы желаете самого лучшего Ванессе, поэтому так поступаете. Вы думаете, что я не тот, кем назвался? Напрасно. И из-за книги я ни ее, ни вас преследовать не буду. Я лекарь, а не инквизитор. Скажу начистоту, чтобы унять все подозрения и недомолвки: отец Ванессы, капитан Солт, очень плох. Ему нужна помощь лекаря, знакомого с местными травами. Ему вообще нужна любая посильная помощь, в том числе и ваша, юноша. А теперь идемте, показывайте дорогу, и советую ускорить шаг. Капитану только временно лучше, каждый час на счету. - Хорошо. - Поспешно кивнул Нил и быстрым шагом направился к главной дороге, увлекая за собой лекаря. Все вопросы и оставшиеся недомолвки как-то разом показались ему незначительными. В течение нескольких минут никто из них не собирался продолжать разговор. Филипп был слишком серьезен, даже несколько мрачен, хоть всех его чувств не было видно под маской. Зато они хорошо ощущались - идущий рядом с ним Нил чувствовал, что лекарь весь напряжен, над ним как будто повисла тяжелая серая туча, в любой момент готовая громыхнуть молнией. Сам Нил терзался, потому что ему совестно было снова заговорить с человеком, который уличил его в умышленной лжи. Однако его волновало то, что случилось с капитаном, ведь он был отцом Ванессы, самым важным человеком для нее. Все то время, пока они шли молча, Нил думал, стоит ли ему спрашивать или лучше подождать, пока все само выяснится. Да и захочет ли этот лекарь делиться тайнами с тем, кого поймал на вранье? Но юноша был близок с Ванессой, близок достаточно, чтобы несчастье ее отца затронуло его душу. В конце концов, когда они уже шли по главной дороге между рядами домов, Нил решился, мысленно укоряя себя и считая, что ничем хорошим его вопрос не кончится. - Филипп, вы... - Осторожно начал он, стараясь вместе с первыми словами отбросить последние сомнения. Мертвенно-бледная маска лекаря повернулась к юноше с этими словами, и тот снова почувствовал робость. Мысль о героях романов, промелькнувшая у него в голове достаточно явно, придала ему недостающих сил и смелости. - Вы расскажете мне, что с ним произошло? Несколько секунд Филипп молчал, и было слышно, как мокрая земля чавкает под подошвами обеих мужчин. Тогда этот звук показался Нилу очень громким. - Я должен вас предупредить, - начал алхимик, - что если вы начнете об этом распространяться, мне придется вырезать вам язык. Фигурально выражаясь или нет - не важно. Вы должны понимать, чем грозят слухи о болезни Солта. Пообещайте, что не проболтаетесь. - Обещаю. И вместе с этим Нил пообещал больше не врать этому человеку в маске. Кто бы он ни был и как бы не разговаривал, как бы не было велико недоверие Нила по отношению к нему, он видел, что этот лекарь действительно хочет помочь Солту. Чего стоило одно его волнение на этот счет, которое кожей ощущалось на расстоянии вытянутой руки от самого лекаря. Но алхимик Филипп Эстер оставался большой загадкой для Нила. Юноша не доверял лекарю, но видел в нем спасение капитана Солта. - Хорошо. Слушайте внимательно, пока мы идем, потому что потом времени не будет... Филипп рассказал Нилу о болезни Солта, о ее тяжести и о том, что он надеется найти в Ванессе решение проблемы. Возможно, она знает лекарство, а если нет, то у нее есть ингредиенты и травы, которых нет у Филиппа. Лекарь еще раз акцентировал внимание на том, что любая оговорка в присутствии посторонних крайне нежелательна. Когда Нил задал свой вопрос, близился конец главной дороги. - Послушайте, Филипп... Я, конечно, в любом случае не собираюсь распускать слух, ничего хорошего от них ждать нельзя, но вы так говорите об этом, как будто пущенный слух означает смерть всего селения. - И вы должны понять, что я не преувеличиваю. Капитан в тяжелом состоянии, болезнь мне неизвестна, его положение и так крайне незавидное. Очень надеюсь, что его удастся вылечить, потому что это будет очень тяжело сделать. И если все обернется дурно... Если все обернется дурно, то я сомневаюсь, что Ванесса, и я в том числе, доживем до следующего месяца. - Но почему вы так считаете? У Ванессы нет врагов... - Церковь не любит алхимиков, Нил. И уж тот старик, священник, которого я повстречал у корабельного трапа... - Отец Мартин? Он всегда встречает поселенцев у корабля. - Так он все-таки первосвященник? Черт... Уж этот точно постарается извести и ее, и меня. Да, не смотри на меня так, я знаю, что говорю. Ты слышал о Церковном бунте? - О том, что был десять лет назад в Сиэльстене? Слышал, все слышали. Вдвоем они сошли с главной дороги, прошли между рядами домов и ступили на узкую тропинку. Нил шел первым, и он то и дело оглядывался через плечо на Филиппа, стараясь не прослушать его слова и не показаться грубым. - Я был во дворце во время бунта. Его устроили такие же церковнослужители, как ваш Мартин. Такие же костные, неспособные взглянуть дальше собственного носа и вырасти выше своих коленей. Старые безумцы, живущие и учащие других жизни по небылицам и сказкам, которые противоречат всем известным законам мироздания и канонам религии... Если бы не отец Ванессы, который все еще пользуется милостью короля, боюсь, ее бы давно сожгли. - Но она пользуется добротой и уважением среди жителей. - Не очень уверенно возразил Нил, все еще глядя на открытую калитку. - Разве такое возможно? То есть, я имею в виду, чтобы Церковь пошла против воли целого народа? - Нил, не будь наивным. Церковь и вера многие века назад перестали служить высшей цели, перестали объединять людей и вести их к взаимной любви и процветанию, к свету вечной Истины. Когда-то, в лучшие времена, это на самом деле было так. До недавнего бунта и ответной чистки короля Церковь долгое время только и делала, что стравливала людей между собой, организовывала войны и восстания, пытаясь захватить власть и земли. А прежней веры почти не осталось. Религию, проповедующую священность любой жизни и доброту к ближнему, истерзали, разорвали и слепили заново, сделав из нее орудие войны, порабощения и взаимной ненависти между людьми. Не думай, что хорошая репутация Ванессы и любовь жителей - такой уж надежный щит. Церковь веками училась стравливать людей между собой, и я не сомневаюсь, что Мартин - хранитель и способный адепт подобного знания. Среди деревьев вдалеке уже показался дом Ванессы. Нил первым увидел забор вокруг ее дома и удивился, заметив, что калитка не заперта. В душу ему закрались смутные сомнения и неясная тревога. Ванесса, как она и думала, слишком засиделась за книгой ночью. Трактат был написан слишком хорошо, чтобы его можно было просто взять и перестать читать, а его содержание, текст и иллюстрации были по-своему интересными, местами жуткими, когда речь заходила о строении тела и действии болезни. Эта легкая жуть только добавляла увлекательности. Девушка и не заметила, как наступила глубокая ночь. Свеча догорела и потухла, в дом тут же ступила абсолютная темнота. Только поэтому Ванесса и уснула - искать в такой темноте свечи, даже в собственном доме, ей было жутко, так же как выходить из кровати и бродить в непроглядной темноте. Темнота и усталость, накопившаяся за день, тут же дала о себе знать, и глаза сами слиплись, сознание утекло куда-то далеко, давая телу девушки отдых. В перспективе был подъем не раньше позднего утра, а то и начала дня. Тем больше было ее удивление, когда она проснулась ни свет ни заря. Проснулась от резко вспыхнувшего чувства сильной тревоги, которое тут же начало стремительно улетучиваться, стоило ей открыть глаза. Секундой позже Ванесса только недоуменно и немного испуганно озиралась по сторонам, сев в постели и ища в посветлевшем доме причину своих страхов. Разумеется, в нем все было на своих местах, ничего лишнего и недостающего. Даже фитилек остался в той же позе, в которой захлебнулся в воске растаявшей свечи. Именно в воске. Эти свечи Ванесса берегла для чтения вечером, а простые, из жира, использовала в остальных случаях. Еще немного подумав, что могло бы стать причиной такого неожиданного и необычного пробуждения, девушка легла обратно в постель, завернувшись в одеяло и сладко потянувшись. Не все ли равно? Ей все еще хотелось спать. Однако она была твердо уверена, что уснуть у нее больше не получится. Она никогда не могла заснуть снова после того, как просыпалась. Дрема все еще владела Ванессой, и девушка легко ей поддалась. Ей нравилось вот так лежать в кровати, если она вдруг просыпалась раньше, чем успевала выспаться. Так прошел час, может, половина, а может, и все полтора, когда раздался знакомый стук в дверь. Узнав его, Ванесса тут же сдернула с себя одеяло, встала и подошла к креслу за лежащей на нем одеждой. Пока второпях одевалась, подумала, что обычно Нил так не стучит. Почему-то его стук на сей раз показался ей чересчур взволнованным и громким, и в любой другой раз она бы непременно насторожилась. Но после неприятного пробуждения, когда она ни с того ни с сего проснулась от беспричинного волнения, она не придала этому внимания. Скорее всего, ей просто показалось, или на ней сказывается вчерашний день. Ванесса только подумала, что стала слишком нервной и нужно будет уделить себе чуть больше внимания, когда представится случай. Не хватало ей еще вскакивать так каждую ночь. Одевшись, она прошла к двери, думая, что бы могло понадобиться Нилу. Вернуть флакон? А что, если она дала ему не тот препарат? Нет, такого не может быть. Он что-то забыл у нее? Ключом девушка открыла дверь, стараясь выглядеть спокойной и так, как если бы уже давно проснулась. Как оказалось, совершенно зря. За дверью действительно оказался Нил, однако его вид растерял девушку. Он был мрачен и напряжен, смотрел взволнованно. Рядом с ним стоял совершенно незнакомый ей человек, одетый плащ с капюшоном и кожаную куртку, какую Ванесса видела у королевских оружейников. Еще на нем были перчатки и белая полотняная маска, на которой единственной неровностью был натянутый носом бугорок ткани. На поясе у него в петле висела трость с гладким набалдашником. Два круглых стеклышка смотрели на нее поверх глаз незнакомца. Весь скрытый плотной, чуть мешковатой от просторного плаща кожаной одеждой, в первый миг он показался Ванессе ожившим големом, какой-то глиняной, плохо слепленной статуей. Однако страха незнакомец не вызывал, его вид и неожиданное появление больше заинтересовали Ванессу, чем испугали. Но растерянности было стократ больше. - Доброе утро. - Проговорила она нерешительно, чего обычно за ней не наблюдалось. - Нил? Ее глаза обратились к другу, ища объяснений. В голове промелькнула мысль, что, может быть, накативший на нее с утра страх не был случайностью. Ванессе не хотелось в это верить, и, тем не менее, в ней поднималось уже знакомое недоброе беспокойство. - Прошу прощения, государыня, но я вас перебью, дело, по которому мы к вам пришли, не терпит отлагательств. Вы - Ванесса? Местный лекарь? - Спросил незнакомец в одеждах. - Да, это я... Незнакомец слегка смутил девушку тем, что обратился к ней как к знатной даме. Смутил только слегка - отчасти потому, что в первые семь лет ее жизни к ней обращались не иначе, как "милостивая государыня" или "госпожа", а отчасти потому, что ее ум был занят другим. Она вдруг поняла, что когда-то видела этого человека. Ванесса почти не помнила его, остался только смутный образ, который всплыл сейчас, при повторной встрече. Те же одежды, маска, речь, голос. Но где она могла его увидеть? На Зеленом берегу не было никого, кто носил бы такие одежды, кто мог бы так обратиться к ней, разговаривать вежливо, по этикету. Этот человек с Большой земли появился здесь, на Зеленом берегу, из ниоткуда! Если только... - Филипп Эстер, придворный лекарь. Рад нашей встрече. Лекарь слегка поклонился ей. Поприветствовал ее как равного себе по положению, как коллегу, но более уважительно. В ту секунду Ванесса невольно подумала, что этикет въедлив и невольно становится привычкой. - К делу. Ванесса, "Гордый" пристал к берегу этим утром. - Перешел он после секундных церемоний к делу. - Я, как вы догадались, с него, послан к вам по доверенности вашего отца, капитана Солта. Голос незнакомца был серьезным и каменно спокойным. При этом он давал понять одной своей интонацией, что ситуация крайне напряженная. - Отец? Но почему он еще на корабле, а не здесь? Почему он не с вами? В ее голосе помимо растущей изнутри тревоги прорезалась еле заметная строгость. Она перекрывала недоумение и легкий страх, который вызывала гнетущая неизвестность. Все это почувствовал Филипп, прекрасно разбиравшийся в людях, и, сам того не ожидая, почувствовал легкую гордость за Ванессу. "Узнаю кровь ее отца и ее матери. - Подумал он мимолетно и расправил плечи. - Ванесса Аретин... Мать бы гордилась ею. Ни дать ни взять, дворянка старейшего и знатнейшего рода Аретин, как есть!" Однако серьезность дела оборвала крылья мимолетных грез. - Ваш отец болен неизвестной болезнью, которая настигла его в море. Он плох, и я пришел просить вас о помощи. - Болен? Чем? - Если бы я знал. Я надеюсь, что болезнь местная и она вам известна. Лечение нужно начать как можно скорее. А вам нужно пойти с нами и осмотреть вашего отца на тот случай, если болезнь окажется неизвестна мне, но известна вам. - Да, хорошо. Сейчас. Возьму кое-какие препараты... - Она развернулась и уже собралась идти к полке с лекарствами. - Не нужно. Просто осмотрите его, скажите нам, знаете ли вы, как ее лечить и чего от нее ждать. Если вы ее узнаете и у вас есть лечащие препараты, мы не будем его переносить к вам, не будем тревожить. Идемте. Ванесса ничего не ответила, только быстро надела туфельки и схватила со стоящего у входа стула кожаную суму на поясном ремне. Филипп сразу понял, что это ее полевая сума лекаря со всем необходимым для оказания первой помощи - остановки кровотечения, перевязки ран и остановки действия ядов. Филипп мысленно похвалил девушку за предусмотрительность и чувство ответственности. Именно эта незначительная черта во многом определяла ее отношение к делу, и алхимик понял, насколько Ванесса настроена серьезно к своей практике. Интересно, она сама до этого дошла или вычитала где-то? Никто подсказать ей не мог. Ванесса быстро и довольно проворно закрыла дверь на замок, Филипп в это время сошел с крыльца. Он перехватил взгляд юноши, направленный на Ванессу, и заранее предугадал его вопрос. Разумеется, Нил сейчас спросит у нее разрешения пройти с ней к больному капитану. Взгляд Нила выдавал его с потрохами, в нем читалось и волнение за его подругу. Но все обернулось несколько иначе, чем лекарь предполагал. - Ванесса, можно?.. - Иди. - Бросила она. - Можешь даже взойти на корабль. Но в трюм я зайду одна, с ним. Лекарь понял, что под "ним" Ванесса подразумевает его, Филиппа, но не стал акцентировать на этом внимание. - Ты уверена? Не... - Нет, Нил, я не боюсь. - Ответила Ванесса почти строго. - Мой отец болен, о каком страхе может идти речь? Да и чего мне бояться? Средства защиты у меня есть, матросы меня не тронут. А у уважаемого господина лекаря нет отравленного кинжала под плащом. - Ни в коем случае. - Ответил Филипп и заметил, как юноша еле видимо вздрогнул при упоминании о кинжале. "Да ты мне не доверяешь, дружок. Ну-ну. Никто не свободен от предрассудков" - усмехнулся под своей маской лекарь. - Филипп, идемте скорее. - Поторопила девушка алхимика в маске. - И ты не стой. Она поторопила Нила одним взглядом, которого оказалось достаточно. Обратный путь к кораблю занял чуть меньше времени. Филипп то и дело поглядывал на юношу с девушкой, пытаясь высмотреть потаенные мысли и настроение. И если с Нилом это не составляло большого труда, то с Ванессой дело обстояло куда сложнее. Она старалась скрыть себя перед незнакомцем, по отношению к которому не испытывала ни страха, ни недоверия, ни расположения, а доверяла совсем чуть-чуть и только потому, что он назвался лекарем и доверенным ее отца. И все же он часто ловил ее изучающий взгляд на себе, быстрый, практически молниеносный, как бы невзначай пробегающий по нему. И он был прав: Ванесса действительно никак к нему не относилась, было только незначительное, ни к чему не обязывающее доверие и заинтересованность выделяющимся среди местных жителей человеком. В любое другое время она бы поддалась этой заинтересованности, начала бы задавать себе вопросы о том, откуда этот лекарь взялся, зачем приплыл в такую глушь, каким образом оказался на корабле. В любое другое время. Мысли о тяжело больном отце не давали ей покоя, неизвестная для незнакомого, но кажущегося профессиональным лекаря болезнь настораживала, изводила и бесила ее своей неизвестностью. И все это блекло перед всепоглощающим страхом за отца. Всего этого Филипп не смог прочесть в синих, холодных и невероятно глубоких глазах девушки, которые прятали в себе секреты души, как два голубых омута. Только страх за отца он и смог различить, и он всецело разделял этот страх с молодой дочерью капитана. Ванесса шла следом за лекарем, на этот раз уже он указывал дорогу к кораблю. Страх изматывал, неведение изводило. Сначала утром, теперь сейчас. Она чувствовала, как к ней присосался огромный слепень, который вытягивает из нее все спокойствие, делая ее все боле раздраженной, разжигая злость и чувство бессилия, которое порождало неведение. Ванесса прокляла этот страх несколькими самыми ужасными ругательствами, которые только знала, повторила про себя эту мантру несколько раз, но это, разумеется, не помогло. Ей нужен был способ отвлечься от страха и вздохнуть глубже, и тогда она вспомнила, что ей, вроде бы, был интересен шагающий впереди нее незнакомец. Филипп, кажется, его имя? Филипп Эстер, хорошо. Ей, конечно, наплевать, если она вдруг ошибется и назовет его как-нибудь по-другому, да и дворцовый этикет почти выветрился за десять дней жизни в деревне. Только вот обижать лекаря ей почему-то не хотелось. Наверное, все-таки нетленные останки хороших манер. Девушка даже начала чуть-чуть жалеть о том, что сказала о нем в третьем лице в его присутствии, так, как будто его не было тогда возле ее дома. Это же неприлично, черт возьми. - Филипп, скажите, а вы как оказались на корабле моего отца? Вы, кажется, назвались придворным лекарем. - Верно, я придворный лекарь. - Сказал он без хвастовства. - А придворному лекарю часом не положено сидеть при дворе? Филипп сначала удивился, даже несколько опешил от подобного вопроса, но потом с его губ слетел короткий смешок. Девушка попала в самую суть. - Еще как положено. Было непросто уломать нашего правителя. Он меня, видите ли, слишком ценит, и вообще носится со мной, как квочка с цыпленком. Я почти месяц собирал доводы, чтобы выиграть в споре. - И как? Понадобились все те аргументы? - Часть. - Уклончиво ответил Филипп, и по его голосу было непонятно, какая это часть, нулевая, меньшая или большая. - Главным аргументом стала цель мореплавания. - Надо же. И какая у вас цель? - Найти лекарство от чумы... - Ого, благородное начинание! "Никакого такта. Ноль уважения. Удивительно" - укорил ее Филипп. - Впрочем, есть еще одна, о которой вам знать не положено, это мое личное дело. - Да ладно, я ведь все равно узнаю. Вся деревня узнает, вы не представляете, как тут быстро расходятся слухи. Внутри Филиппа начало расти раздражение. Сначала он не обращал внимания, но это было сложно. Потомственная дворянка, детство провела в высшем обществе, а разговаривает так, будто родилась в хлеву. В какой-то момент он не выдержал, однако это не был срыв, всего-то было неприятно видеть девушку с гордой фамилией Аретин с такими манерами. Просто он решил намекнуть ей на ее поведение. Совсем чуть-чуть. - А я думал, Солт обучит свою дочь этикету. Или хотя бы отучит от манер вести себя по-свински. После этих слов он ожидал услышать всплеск протеста или что-нибудь саркастическое (что, наверное, просто вывело бы его из себя). Вместо этого ответом ему стало молчание. Ванесса, которая во время разговора поровнялась с лекарем и шла рядом, просто отвернулась от него и пошла дальше молча. Потом отошла немного назад, не заходя ему полностью за спину, пошла слева и сзади от него. "Вот это реакция. Я что, умудрился ее обидеть?" - подумал Филипп. Чувства того, что он сделал что-то неправильно, не возникло. И обиды девушки он тоже не чувствовал, было что-то другое. Было что-то в ее лице и глазах, когда она отвернулась. Лекарь попытался вспомнить этот мимолетный образ. Неужели сожаление? Стыд? Близко, очень близко. За раздумьями он пропустил момент, когда Ванесса вновь поровнялась с ним. Лекарь заметил ее, только когда на краю зрения увидел прядь ее густых смолисто-черных волос. Еще недолгое время она шла рядом с ним молча. Когда заговорила, в ее голосе больше не было тех хорошо заметных капель дерзости. - Извините. Я не хотела вас обидеть. - Обидеть? - Он посмотрел ей в глаза, сверкнув на солнце стеклышками маски. На этот раз Ванесса не пыталась скрыть своих чувств, и было видно, что ей стыдно и она извиняется. - Я не нарочно, правда. И, ради всего, не думайте, что отец меня ничему этому не научил. - Она снова отвернулась, чтобы спрятать вспыхнувшее в темных и холодных глазах смущение. - Он хороший человек, интеллигентный, прекрасный отец. "Ага, так вот, в чем дело. - Понял Филипп. - Она стыдится того, что выставила Солта в моих глазах плохим отцом и невежей. Что ж, не буду ее разочаровывать". - Я знаю. Мы были с ним знакомы долгое время. - В самом деле? Он никогда не упоминал о вас. Филипп почувствовал, как что-то тонкое и острое кольнуло его в сердце. - Он тогда был адмиралом, я - лекарем при дворе. Мы редко пересекались, и, тем не менее, я успел хорошо его узнать, и знаю, что он обучил бы свою дочь хорошим манерам. Потому я удивился, когда увидел ваше развязанное поведение. - Извините. Я правда не нарочно. - Верю. Один вопрос: если не нарочно, если вы знаете этикет и вежливость вам не чужда, как я только что убедился, почему вы повели себя так распущенно? - Привычка. - Она неожиданно улыбнулась краями губ. Улыбка вышла приятной, хоть и была слабой. - Знаете, этикет и манера общения - он как акцент. В разных местах, как в странах, он разный, в каждом свой. А человек ведь во всем старается быть похожим на других. Я как иностранец, приехавший в неродную страну надолго. И когда иностранец долго живет в другой стране, он и сам не замечает, как его акцент меняется, становится таким же, как и у других жителей того места. Вот и с этикетом и манерой речи так же. Живешь при дворе, или хотя бы в хорошем городе - говоришь культурно, как знать. Живешь с бандитами - говоришь, как они. А если со свиньями, то по-свински. - Интересное наблюдение. Много объясняет. - Вы правда на меня не злитесь? Ни на меня, ни на отца? "Да что со мной такое? - Разозлилась на себя Ванесса. - Сколько уже можно у него спрашивать! И почему мне так важно, каким он считает меня и моего отца? Как будто мне с ним остаток жизни жить..." - Подумала девушка, почувствовав, что злость ее вышла откровенно слабой. Она снова взглянула на Филиппа. Но на этот раз не куда-то за его плечо, мимо него, а в стеклышки маски, в глаза, которые прятались за ними. Лекарь столкнулся с ней взглядом, и только сейчас понял, что глаза у нее совершенно необычные. Сначала цвет показался алхимику простым голубым, может, несколько темным, и поэтому отталкивающим. Однако теперь Филипп по-настоящему видел, что это за цвет глаз. Цвет воды Ледяного моря на глубине. Он так же менялся от голубого к темно-синему, почти черному, был таким же холодным, как это море, льдины которого погубили не один десяток кораблей. И так же затягивал вглубь. - Нет, не злюсь. Ни на вас, ни тем более на вашего отца. Так, стало быть, ваша развязная манера вести разговор - влияние деревни? - Скорее уловка, которой хорошо отваживать излишне любопытных и тех, кому хватает смелости свататься ко мне. - Она коротко усмехнулась. То ли презрительно, то ли грустно. - Впрочем, и то, и другое. Это уже вошло в привычку. - Понимаю. Надеюсь, мне не придется провести здесь столько дней, чтобы колкость и развязность стали моими привычками. Ванесса тихо и коротко посмеялась. Нил шел сзади и слушал их разговор, не вмешиваясь. Положение духа у него было не самым лучшим, и не только из-за болезни Солта. Ванесса сперва разговаривала с Филиппом колко, как всегда, и это было приятно Нилу, который лекарю не слишком доверял и не испытывал к нему симпатий. Но его подруга становилась все любезней с каждой секундой, даже на какое-то время вовсе забыла про него, и от этого Нила колола ревность. Он понимал, что его чувства низки и безосновательны, но ничего не мог с собой поделать. - Вы здесь надолго? - Пока не найду лекарство от чумы. - А если болезнь все-таки неизлечима? Что тогда? - Нет неизлечимых болезней. На каждую найдется управа, и если ее нет на Большой земле, в Десилоне и других государствах, она есть здесь. - С таким настроем вы точно его найдете. - Улыбнулась она в ответ. Остаток пути до корабля прошли молча. Разговор на отвлеченную тему несколько снял напряжение с Ванессы. До пристани она шла уже без того страха, который охватил ее на пороге после слов незнакомого лекаря. Впрочем, она все еще не знала о нем ничего, кроме того, что он лекарь при дворе короля и знаком с ее отцом. Остальное было для Ванессы тайной, покрытой мраком, который не спешил рассеиваться. Она все еще испытывала к незнакомцу легкое недоверие, но вместе с тем чувствовала, что в Филиппе есть какая-то исключительность. Она проявлялась в нем во всем: в манере разговора, легком южном акценте, его одежде... Филипп слишком отличался от жителей Зеленого берега, он был как будто из другого мира, лучшего мира. Эта исключительность была настораживающей и вселяющей доверие одновременно, так что Ванесса сама не могла понять, чего ей больше хочется - держаться подальше или разговориться с ним о чем-нибудь. Поэтому решила совсем немного подождать. Стоило пристани показаться из-за домов, как шаткое спокойствие улетучилось. Ванесса, увидев причал и фрегат, почувствовала растущий страх и беспокойство, почти такие же сильные, как те, что разбудили ее утром. Она оглянулась на Нила - тот шел, глядя на корабль. То же напряжение и страх отражались на его лице и в глазах. Девушка была готова поспорить, что и Филипп ощущает примерно то же. Толпа на пристани рассеялась. Не исчезла и не разошлась, а именно рассеялась - люди, удовлетворенные тем, что они увидели на прилавках, купили, обменяли или продали, быстро покидали тесное скопление у скромного торгового ряда и шли в другое, менее людное место на пристани. Она уже успела превратиться из торговой площади в место, где люди собирались после всех дел обсудить свои дела, проблемы и радости - покупки, цены, новые товары, сам факт того, что "Гордый" наконец-то навестил их. Ванесса шла через значительно поредевшую толпу людей вслед за Филиппом. Она не видела никого из них и не слушала, о чем они говорят, настолько девушкой овладел страх увидеть что-то ужасное в каюте своего отца. Люди замечали Ванессу, оборачивались ей вслед, что-то говорили ей. Какой-то крестьянин попытался заговорить с ней о своей больной корове. Филипп облегченно выдохнул, заметив, что у трапа больше нет первосвященника. Вместо него их ждал Эрик, в глазах которого при виде Ванессы промелькнуло облегчение. - Как он? - Сходу спросил Филипп. - Бредит. Пока вас не было, выпил еще два кувшина воды. - Филипп кивнул и прошел мимо. Ванесса на мгновение задержалась, прежде чем пойти следом. Тут Эрик улыбнулся девушке. - Привет, Ванесса. Как ты? - Привет, Эрик. Я к отцу по делу. - Знаю, Филипп мне уже все рассказал. Ванесса кивнула и шагнула на палубу, когда Эрик придержал ее за локоть, невольно приблизив к себе. Девушка удивленно посмотрела на помощника ее отца, и ее удивление еще больше возросло, когда она увидела страх в глазах северянина. Когда она была младше, ей казалось, что этих суровых и благородных людей, хранящих в себе древнюю, как мир, культуру и традиции предков, вообще невозможно чем-то напугать. - Мы все на тебя рассчитываем, Ванесса. Надеюсь, ты знаешь, что делать, потому что больше никто этого не знает. Ему действительно плохо. Девушка проглотила подступивший к горлу комок и кивнула. Эрик отпустил ее рукав, кивнул в ответ, давая понять, что больше ее не задерживает. Он был мрачен. - Иди, - сказал он, - это слишком важно, чтобы тратить время на болтовню. И она пошла к Филиппу, который уже ждал ее у входа в каюту. Рядом стоял Нил, который незаметно прошел мимо во время ее разговора с Эриком. Он уже о чем-то спорил с лекарем, но не слишком жарко, на его лице ясно выражалась неуверенность. Ванесса расслышала, о чем они спорили, только когда подошла ближе, почти вплотную - из-за постоянного шума волн и гула толпы на пристани не было слышно половины своих мыслей, не то, что чужих слов. Первыми до нее донеслись слова лекаря: - Сотый раз повторяю, вы не можете войти! - Но почему? - Голос Нила казался ей тихими и глухими, поскольку он стоял к ней спиной. Филипп заговорил, и Ванессе показалось, что она видит лицо лекаря за его маской. Это были лицо и голос терпеливого учителя, который был вынужден в десятый раз повторять одно и то же. Причем повторять прописные истины, которые все и так должны знать. - Вы - посторонний. И то, что вы знакомы с дочерью капитана, не делает вас ни его родственником, ни уж тем более лекарем. - Капитан Солт - отец Ванессы, я переживаю за него так же, как за своего. Ее горе - мое горе. Мне бы хотелось быть там с ней, может, поддержать, если надо будет... Филипп еле слышно устало выдохнул и поднял на юношу указательный палец. Наверняка он уже готовился повторить то же самое, но в менее вежливой форме, или что-то такое, что сбило бы с Нила лишнюю спесь. Однако лекарь так ничего и не сказал - он заметил Ванессу, которая уже была в двух шагах от них, за левым плечом Нила. За стеклами маски девушка, как ей показалось, увидела глаза алхимика, цвет которых было не разобрать, а взгляд недвусмысленно передавал раздражение и немую просьбу. "Ну, давай же, скажи что-нибудь, ты же и так все слышала. Объясни ему, почему он не должен входить каюту" - говорил этот взгляд. - Ванесса! - Нил проследил за взглядом алхимика и наткнулся на девушку, которая стояла к нему вплотную. Он подумал, что она, возможно, слышала конец их разговора. - Можно мне войти с вами? Мне бы... Хотелось проведать капитана, если можно... - Извини, Нил, но тут ты ничем не можешь помочь, ты не лекарь. И Филипп прав, как бы ты за него не переживал, он мой отец, а не твой. Придется тебе подождать на палубе. Не беспокойся за меня, это всего лишь болезнь, а не дракон, пожирающий девушек. Ванесса заметила удивленный взгляд Филиппа. Юноша понял, что она слышала их с Филиппом разговор, и отвел взгляд, окончательно смутившись. - Хорошо... Я подожду тут. Если он не спит, скажешь, что я приходил? Я просто волнуюсь за него, вот и все... Филипп нарочито картинно кашлянул за его спиной. Более театральный и фальшивый звук трудно было себе представить. Нарочно или нет, однако у Филиппа он получился насквозь ядовитым, так что Ванесса представила себе огромную змеиную пасть с тысячей клыков с прозрачно-желтоватой жидкостью вместо слюны. Нил еле заметно вздрогнул, Ванесса не смогла сдержать улыбки. - Непременно. - Она ободряюще хлопнула Нила по плечу, затем повернулась к лекарю, который уже держал в руке связку ключей. - Идемте, Филипп. Открылась дверь, солнечный свет упал на ведущую вниз короткую лестницу. Филипп ступил на нее первым, Ванесса - следом, закрыв за собой дверь на замок. Нил остался снаружи и какое-то время просто стоял и слушал звук волн и гул толпы. Юноша шумно выдохнул и прислонился спиной к стене рядом с дверью. Он не злился, скорее обижался - то ли на Филиппа, то ли на Ванессу, то ли на себя. В глубине души он знал, что Ванесса права, но лучше от осознания этого не становилось. Он хотел быть рядом с ней в трудный момент, - а в том, что он трудный, Нил не сомневался после слов лекаря, - хотел помочь по мере своих сил. Ведь он же любит ее, черт возьми! И кто знает, что она о нем подумает, что ей еще наговорит лекарь. Конечно, Нил не мог этого знать, но ему казалось, что он выставил себя посмешищем перед Ванессой, упал в ее глазах. Пока Нил стоял у двери, Эрик спустился с правой лестницы, ведущей на корму. Он заметил Нила, который упорно старался не замечать никого вокруг себя и слиться с дощатой стеной, и, недолго думая, подошел к нему. - Привет, парень. Ты друг Ванессы? - Да, друг. А что? - Спросил Нил без особого интереса и желания продолжать разговор. - Что, не пустили? - Участливо спросил Эрик. - Не пустили. - Глухим эхом отозвался Нил. - И хорошо. Никто, кроме этих двоих, Солту не поможет, а лишний там только себе навредит. Нил кивнул, понимая, что помощник капитана прав, но все же обиделся. Не потому, что Эрик был одного мнения с Филиппом, а потому, что его назвали "лишним". - Я просто хотел навестить его, увидеть, как он. - Не на что там смотреть, парень, вообще не на что. У него такой бред, я сомневаюсь, что он и дочь узнает. Тяжело ей будет, бедной. Не заслужила она такого горя. - Вот я и хотел пойти с ней... Если вдруг... Нил запнулся, подумав, что этого не нужно было говорить, но Эрик понял его без лишних слов. - Нет, сомневаюсь, что ты помог бы. Ванесса - девушка гордая, при чужих слезы лить не будет. Будет держать их. А когда девушка держит в себе горе, не давая ему излиться, это еще хуже для нее, чем рыдания. И уж самое худшее для ее мужа. Юноша открыл было рот, чтобы возразить, но закрыл его, так ничего и не сказав. "Как бы ты за него не переживал, он мой отец, а не твой" - вспомнил он слова Ванессы. А ведь этот человек прав. Нил не ее родственник, не ее муж и не молодой жених, это верно. Он и не лекарь, поэтому его не пустили. Но что, если дело не только в этом? Какие бы чувства он к Ванессе не испытывал, какой бы он замечательной ее не считал, не может ли быть так, что она считает его всего лишь другом для веселья? Дружком, с которым можно поделиться книгами и поговорить о чем-нибудь, но неспособным на большее, да и который ни для чего большего не нужен? Что, если она считает его мимолетным мальчишкой, которому закружило голову романтикой? Именно таким, как выразился Эрик. Лишним. И потому она оценит его старания и заботу насмешкой и презрением? Нил не заметил, что Эрик уже ушел, оставив юношу в грустной, мрачной задумчивости. После того, как дверь закрылась за Ванессой, ей пришлось закрывать замок в абсолютной темноте. Уже слыша щелчки ключа, она думала о том, как будет спускаться по лестнице без света. Тьма была кромешной, она не становилась темнее, когда девушка закрывала глаза. - Давайте руку. - Раздался рядом голос Филиппа. - Я провел здесь месяц, могу ходить хоть с закрытыми глазами. А лампа есть внизу. Ванесса протянула руку куда-то вперед, на голос лекаря, но не нашла ничего, кроме пустой темноты. Потом чья-то рука в кожаной перчатке взяла ее под руку и повела вниз, поддерживая и не давая оступиться. Девушка чувствовала своим боком плащ и плечо алхимика, которое оказалось далеко не таким тонким, как казалось со стороны. Это немного уняло в ней страх, усиленный царящей вокруг темнотой. На секунду Ванесса попыталась представить, что алхимик, спускавшийся с ней по лестнице, одет в парадную белую одежду, под ногами у нее не поскрипывающие деревянные, а мраморные ступени, и все вокруг залито белым светом. Эта мимолетная картинка на миг вспыхнула перед ее глазами необыкновенно ярко, как будто существовала на самом деле, и так же быстро пропала. После того, как идиллический образ исчез и реальность явственно предстала перед ней, Ванесса почувствовала, что именно отличает нынешнюю каюту капитана от прежней. Запах болезни, чумы, запах ядреный, густой и удушающий, ждал ее на конце спуска, как стелившийся по низинам туман. - Одну минуту. - Сказал ей на ухо Филипп и отпустил ее руку, оставив ее одну в темноте. Сначала это ее чуть-чуть испугало, все-таки стоять одной в кромешно темной комнате с таким запахом... и раздававшимися у дальней стены хрипами было страшновато. Однако минуту ждать не пришлось. Почти сразу вспыхнули искры трутницы, занялась лампадка, блеснули диким огнем в отступающей тьме не то глаза, не то стеклышки в маске лекаря. Ее огонь осветил прикрученный к полу стол, два сундука, шкаф с книгами и картами, тоже прикрученный. У дальней стены стояла кровать, на ней - накрытый белым покрывалом горб, который еле заметно вздымался и опускался в такт хриплому дыханию капитана. Ванесса, только увидев кровать со своим больным отцом, тут же устремилась к ней почти бегом. Сильная рука лекаря схватила ее за локоть. Не грубо, скорее предостерегающе и укоризненно. С той же укоризной блестели и его глаза, а может быть, стекла. - У вас есть перчатки? - Спросил он. Совсем как лектор перед вскрытием. - Да, сейчас... Девушка ползла в суму, звякнули бутылочки с препаратами. Рука Ванессы, вмиг ставшая негнущейся и холодной, нашарила пустой кармашек, в котором должно было лежать то, что она искала и чего не оказалось. Видимо, это отразилось на ее лице, потому что Филипп тут же снял перчатки и передал ей. В неровном свете лампадки его руки показались ей мертвенно-бледными. - Берите. Вернете после осмотра, не теряйте времени. Ванесса кивнула, стараясь взять себя в руки. Эти самые руки у нее похолодели и тряслись, как осиновые ветки с листочками от сильного ветра, этими руками она приняла у Филиппа перчатки. На мгновение коснулась его рук, холодных, но спокойных. Разумеется, он почувствовал, подумала она. - Спокойно. - Подтвердил ее догадки лекарь. - Помни, это всего лишь болезнь. Все болеют, даже твой отец. Эти простые слова и то, что алхимик наконец-то перестал обращаться к ней вежливо, как к старшей или как к знатной даме, придали ей недостающих сил. Перчатки Филиппа были ей велики. Ванесса глубоко вдохнула пропахший чумой воздух, заранее зная, что он не заразен. Воздух пах гноем из бубонов, поэтому ей и нужны были перчатки, чтобы не дотронуться до него и не заболеть тем же. Она должна была об этом догадаться. В сердце ей кольнул тоненький шип ущемленной гордости - она привыкла быть лучшей в своем деле, и этот ее прокол задел самолюбие девушки. Но чувство вышло слишком незаметным и незначительным на фоне беспокойства за отца и страха увидеть, что же за этой простыней, увидеть, что источало этот ужасный гнойный запах. Ванесса подошла к кровати вплотную, встала над ней, и с облегчением увидела, что Филипп сделал то же самое. Глупо пытаться его переплюнуть, подумала она. Он слишком многое знает, и уж точно часов практики у него больше, да и теории тоже. От этой мысли девушка испытала облегчение. Ну и что, что она не лучшая? Филипп поможет, если она где-то промахнется или допустит ошибку, обязательно поможет. Алхимик взялся за край простыни и посмотрел в глаза Ванессе, как бы желая убедиться, что та готова. Ей показалось, что в его глазах (стеклах?) она увидела проблеск надежды, и вместе с тем сочувствия и извинения. Она кивнула ему, и его рука бесшумно сняла покрывало с Солта. Девушке показалось, что в один миг ее легкие забило песком и молотым перцем. Ее отец лежал на спине, голый по пояс, с мокрыми повязками на лбу, груди, шее и животе. Они закрывали половину торса и головы, и то, что они не смогли скрыть, лишило Ванессу остатков смелости. Крупные, налитые кровью и гноем бубоны выглядели, как растущие под кожей морские желуди, и кровь, как и гной в них, была черно-красного цвета. Гнилого, мертвого цвета, который одним своим видом убивал любую надежду. Справа, откуда-то невероятно далеко, раздался голос Филиппа. Наверное, из другого мира. Что он говорил, Ванесса не расслышала, пока на плечо ей не легла его рука. Тогда ей показалось, что ее схватил своей холодной рукой мертвец, и девушка еле сдержала крик. - Знаю, тяжело. - Сказала белая маска напротив ее лица. - Тем более, это твой отец. Но сейчас не время... - Все нормально. - Ответила Ванесса скорее самой себе. Ее голос еле заметно дрожал. Потом уже повернулась к Филиппу. - Есть у нас одна болезнь... С бубонами. Она лечится. - Смотри дальше. Этого мало. Голос Филиппа ясно давал понять, что иначе не выйдет. И Ванесса это понимала, тем более что она не сказала всей правды насчет бубонов. Та известная ей болезнь протекала с образованием красных, болезненных сгустков под кожей с желтым гноем. Но они не наливались красно-черной кровью, их не распирало от черного гноя, и их не было так много. Страшно много, безумно много. - Вот так. - Сказала девушка самой себе, сдвигая повязку со лба отца, освобождая глаза. Ее рука все еще тряслась, когда она взяла лампадку и поднесла ее поближе к лицу Солта, но уже не так сильно. Она слышала те слова, которые он говорил в бреду, и от каждого слога ее сердце болело, билось в груди и кричало, как будто его истязали кнутом: - Опять на войну, три года на войне. Когда же она закончится... Война, три года на войне, баллисты, стрелы, кровь, война!.. Ее рука приподняла веко Солта. Ванесса увидела, что глаз испещрен выпирающими черными сосудами. Черными... В свете близкой лампадки они казались стеклянными, девушка поняла, что ее отец в беспамятстве. Склонившись так близко над ним, она чувствовала его дыхание, ощущала чудовищный чумной запах, который шел изо рта, слышала натужное биение его сердца. Неожиданно глаз капитана шевельнулся, пелена беспамятства несколько спала. Но только немного. Теперь и Филипп расслышал слова своего капитана, не только Ванесса. - Ванесса, дочка, как же она выросла. Три года прошло... Ничего, скоро война закончится, баллисты-стрелы не свистят, не свистят, не кричат больше. Скоро папа будет дома, скоро... На глаза ей навернулись слезы, и Ванесса с трудом проглотила горький ком, вставший ей поперек горла, смахнула прозрачные горошины с уголков глаз. Где-то там промелькнула мысль, что нельзя плакать при Филиппе, при чужом для нее человеке, но ей было слишком трудно сдержаться. Одна слезинка капнула на кожу ее отца, и Ванесса нежно ее смахнула. Она почувствовала какое-то напряжение через перчатку на ровном месте, там, где не было бубонов. Пригляделась и почувствовала, как по ее спине бежит холодок. Только сейчас Ванесса заметила то, что не увидела сразу. Бубонов было много, они выглядели страшно и мерзко, и за ними не было вино самой страшной вещи. Ее Ванесса различила, только когда наклонилась над отцом и поднесла лампаду. Сначала ее внимание привлек длинный черный нарост под кожей, похожий на червя, который раздваивался у одного своего конца и шел дальше. С растущим страхом девушка пододвинула лампаду и увидела, что этот "червь" ветвится и опутывает тело ее отца сетью выпирающих черных жгутов. Они были повсюду: на лбу, на шее, на руках и торсе... Только дотронувшись до одного и почувствовав пульс, Ванесса поняла, что это его вены и артерии. Они были налиты скорее черной, чем красной кровью. На лице девушки появилась неуверенность, затем страх. Ее дыхание сбилось, стало прерывистым, быстрым, как при истерике. Ванесса невольно сделала шаг назад. Она не хотела верить тому, что видит, и вместе с тем другая часть ее сознания, всегда холодная, жестокая и прагматичная говорила, что случай очень тяжелый и запущенный. И что болезнь ей неизвестна. Этот простой вывод прорвался через ее сердце, как осиновый кол, причинив почти физическую боль. Неуверенность исчезла, оставив после себя всепоглощающий страх, который тут же превратился в панику. Ванесса уже и не думала о том, чтоб не расплакаться на глазах у Филиппа. - Ванесса, а что с болезнью? Она вам известна? Вы знаете, как ее лечить? - Нетерпеливо спросил лекарь, видя, что она отошла от кровати капитана. Ванесса взглянула своими влажными глазами в его глаза, холодные и чистые, как стекла в его маске. "Этот человек все еще верит. Все еще надеется, что я скажу ему..." - Подумала Ванесса и почувствовала, как тает все ее самообладание. Вся ее холодность и уверенность в себе вмиг потеряли цену и рассыпались в прах, как ткани, извлеченные из тысячелетнего склепа. - Я... Я не знаю... Я не знаю, что делать! Она мне незнакома, я ее впервые вижу! - Ванесса оказалась рядом с ним и вцепилась в его плащ, как если бы тот мог исчезнуть в любой момент. Слезы прозрачными горошинами скатывались по ее щекам и падали на пол, оставляя после себя влажные черные точки. С каждым словом ее голос делался все тише, все больше дрожал. - Филипп, вы знаете что-нибудь подобное? Вы же лекарь, вы с Большой земли, у вас столько лет практики, скажите, что знаете, умоляю! Филипп только медленно покачал головой, взял ее свободной рукой за локоть. На него тяжелой волной накатывалось осознание того, что шансов в один миг стало чудовищно мало, и он был уверен, что Ванесса испытывает то же. Лекарь хотел что-то сказать ей, как-то успокоить, обнадежить, но умолк, так и не раскрыв рта. Он не знал, что ей сказать. "Не нужно ничего говорить" - подумал Филипп и отпустил ее локоть, в тот же миг руки девушки безвольно повисли. Она упала перед кроватью на колени, положила голову на простыню к ногам отца и горько заплакала. Алхимик почувствовал, как в горле и в глазах защипало, и зажмурился. Горечь теперь жгла его изнутри сильнее, чем он когда-либо мог себе представить. Сзади раздался звук открывшейся двери. Филипп невольно сжал кулаки, почувствовав в груди так давно не пробуждавшуюся ярость. Бессмертные свидетели, если это кто-то посторонний, он точно проломит тростью голову этому человеку... Вошел Эрик. Мгновение он смотрел на плачущую Ванессу, потом перевел взгляд на Филиппа, спина которого уже не была безукоризненно прямой. Лекарь впервые за все время подумал, что уже немолод. А спину ломило, как будто все невзгоды жизни навалились на нее в тот момент. - Как он? - Глухо спросил помощник капитана, хоть уже и знал ответ. - Так же. Ладно, Эрик. - Его голос, кажется, постарел лет на тридцать. - Найдите мне двоих парней покрепче с носилками шире. И... черт, даже не верится, что я это делаю... сообщите священнику, что понадобятся его услуги. Молитва служителя не будет лишней. - Есть. Эрик отдал честь и вышел. Почувствовав, как его начинает одолевать страх, Филипп ударил кулаком по ладони, стараясь взять себя в руки. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, потом подошел к плачущей девушке. - Не надо носилок... - Расслышал он сквозь плач ее слова. - Не надо священника. Еще рано. - Надо. - Он положил руки без перчаток ей на плечи, стараясь хоть как-то успокоить. Удивился, увидев свои перчатки у нее на руках и свои голые кисти рук. "Надо же, как давно такого не было" - подумал он. - Не надо. Он еще не умер... - Ванесса... - Он ведь еще живой! - Ванесса!! Страшный крик алхимика заставил ее вздрогнуть, на миг забыть обо всем, что творилось вокруг. Руки, которые только что нежно обнимали ее за плечи, резко развернули девушку лицом к Филиппу и встряхнули легко, как тоненькое деревце. Их глаза встретились. Ванесса только тихо всхлипнула, поддавшись совсем другому страху, который никогда не испытывала прежде. Только всхлипнула, хоть ей и хотелось закричать и покинуть корабль, снова оказаться дома, заколотить окна, дверь, закрыть печную трубу... Филипп больше не сжимал ее плечи мертвой хваткой, только мягко придерживал и смотрел в глаза. Страх и горе Ванессы никуда не делись, но их внезапно начало притуплять спокойствие, вызванное уверенностью, твердой решимостью и... бездонной темнотой в глазах алхимика. Он долго смотрел ей в глаза, не отпуская плечи, его гипнотический взгляд казался девушке безгранично мягким и сочувствующим, внушающим доверие и понимающим. Тьма в них убаюкивала, казалась шелковистой, разрасталась из его зрачков по его лицу, по всему обозримому миру, скрывая все невзгоды и все зло. Вытесняя мир и наполняя его спокойствием и тьмой. Вскоре весь мир исчез за ними, и Ванесса ничего не видела вокруг, кроме темноты и двух блестящих в ней белым отсветом бусинок... Ванесса жадно смотрела в эти глаза, чувствуя в них свое спасение и ощущая, как страх и паника медленно утекают через стекла алхимика. Страшно больше не было, была только уверенность, что Филипп поможет ей. Обязательно поможет. С первым звуком его голоса наваждение, неотличимое от яви, пропало. Но белый отсвет в глазах алхимика остался, как и танцующие в них тени. - Я понимаю, тяжело видеть отца в таком состоянии. - Сказал Филипп. Голос его был таким же мягким и сочувствующим, как и его взгляд. - И еще тяжелее осознавать, что болезнь, которая его точит, тебе неизвестна. Но хоронить его прежде времени никто не собирается. Нужно сделать все возможное, чтобы твой отец выжил и еще не раз вышел в море. - Но болезнь... - В мире еще много неизвестных болезней, с которыми людям предстоит столкнуться. И нет ничего страшного в том, что ты не знаешь одну из них. Каким бы запущенным не был случай, мы постараемся сделать лекарство и спасти твоего отца, в этом наш врачебный долг. - Наш? - Переспросила Ванесса. Снова появился страх, но он был призрачным. Его перекрывала надежда, что она не останется одна в своем горе, что кто-то ей поможет. - Ты же не думаешь, что я буду сидеть в стороне? - Филипп посмотрел на нее пристально, немного укоризненно. И тепло. - Или не дам тебе помогать мне в процессе поиска лекарства? У тебя знание местных трав, у меня - многолетний опыт врачевателя. Самое главное - не переживай слишком сильно и не поддавайся панике. В нашем деле паника вредна и опасна. И, ради Деи, не плачь. Алхимикам нельзя лить слезы. Мы перенесем капитана в ваш с ним дом сразу, как только появятся люди с носилками. Это будет очень скоро, и я думаю, тебе бы стоило отправиться домой и приготовить все к прибытию больного. Постель, бинты, чистую воду, много чистой воды. Я слышал, у тебя есть алхимические аппараты? - Да, есть. - Ответила Ванесса уже почти без дрожи в голосе. - Приготовь их к работе. И запасные медные трубки тоже достань, нам некогда будет их искать в случае перегрева. Проверь каждый аппарат и механизм, приготовь все вплоть до чашек и пестиками. Ты и сама знаешь, что мне от тебя нужно. - Хорошо. Ванесса еще раз с горечью посмотрела на отца в кровати, потом развернулась и пошла к двери. Ей действительно нужно подготовить все к приходу Филиппа. Без лекаря у нее нет шансов вылечить отца. Но самое главное - Филипп знал, что нужно делать, чтобы этот шанс появился, знал, как помочь ей и ее отцу. У Ванессы снова был четкий ориентир, маяк посреди моря страха и неуверенности. И он теперь разговаривал с ней как... Как учитель, так же доверительно, и в его словах было столько же доброжелательности и искреннего желания помочь. Стоит только вспомнить этот взгляд, которым он ее так легко успокоил... И жутко, и приятно одновременно. Нет, не приятно - спокойно. Теперь Ванесса ясно видела, что Филипп Эстер - друг, что бы там не скрывалось под этой маской, какие бы не были там страшные шрамы или ожоги. Вспомнив о маске, Ванесса сняла его перчатки со своих рук и положила на стол, не оглядываясь. В этом не было нужды, она торопится сделать все так, как он сказал. Он поймет, не сочтет это за ее грубость, не может не понять. Только поднявшись к самой двери по лестнице, Ванесса поняла, какой все-таки снаружи свежий и приятный воздух. Таким он показался ей после тяжелого чумного смрада, к которому она уже успела привыкнуть. Щелкнул ключ в замочной скважине, со скрипом медленно открылась ставшая тяжелой дверь. От яркого света, ударившего в глаза после темноты каюты, выступили слезы. "Да, Ванесса. Это должны быть твои последние слезы на сегодня. Держи себя в руках, Филипп прав - алхимикам нельзя лить слезы" - решила она про себя. И хотя она понятия не имела, почему, чем алхимики так сильно отличаются от остальных людей, что слезы для них - запрет, девушка дала себе слово спросить у Филиппа об этом. Только позже, когда они вылечат отца. - Ванесса! Как ты? Слева раздался голос Нила. Девушка оглянулась на голос и увидела юношу, который торопливо направлялся к ней. Их разделял только десяток шагов, но ей хватило времени, чтобы подумать, какой же он все-таки хороший. Пусть и неисправимый романтик, но о друзьях беспокоится больше, чем за себя. Конечно, он волновался за нее, только напрасно. Никто не сможет успокоить ее лучше, чем Филипп, теперь она знала это - просто потому, что добрые слова может говорить кто угодно, а спасти отца мог только лекарь. - Ванесса. - Я в порядке. - Ответила она ровным, ничего не выражающим голосом, таким, что даже усомнилась, она ли рыдала в ногах отца минуту назад. Ее, наверное, выдали покрасневшие глаза. - Отцу нужна помощь. - Ты ее определила? Болезнь? - Нет. Голос девушки еле дрогнул, Нил это заметил. Он попытался взять ее за руку, удержать от перехода на бег. Девушка, как и Нил, была уже у трапа. - Мне жаль... - Не надо. Сейчас не лучшее время для этого. - Она одернула руку, но остановилась у самой первой ступени. - И не хорони его раньше времени... - Тут она запнулась, вспомнив свои собственные слова у кровати капитана. - Еще есть шанс. Филипп знает, что делать для того, чтобы Солт выжил. Я сейчас иду готовиться к его приходу вместе с отцом. И тебе советую выполнять все, что он скажет. - Да, извини. Но ты уверена?.. В том, что... - Уверена? В чем? - Перебила его Ванесса. - В том, что отца еще есть шанс? - Нет, я не про это, ты не так поняла. Я верю, что Солт выкарабкается. Я про Филиппа. Ты в нем уверена? - А ты ему не веришь, так? Нил не выдержал взгляда Ванессы и отвернулся. - Не верю. Я не считаю его человеком, которому можно доверять. - Интересно, с чего бы такая антипатия? Ну ладно, мне до этого дела нет. Можешь считать его хоть вампиром, я ему верю. - Но почему? - Спросил Нил с таким искренним удивлением, что внутри Ванессы полыхнул огонек злости. - Почему? - Ее голос стал ледяным насквозь. Таким, что от одного тихо произнесенного слова Нил отшатнулся. - У тебя еще хватает глупости спрашивать, почему я ему верю!? Да потому что, дорогой, ты не будешь жеманиться и воротить нос от еды, протянутой тебе незнакомцем, когда ты подыхаешь с голоду! И уж тем более не будешь подозревать, что она отравлена! - Ванесса, нам нельзя ссориться. - Вдруг заявил Нил. Ванесса хотела еще что-то сказать, что-то ядовитое, и остановила себя только в последний момент, когда слова уже готовы были слететь с ее губ. Ее остановили не столько сами слова Нила, сколько воспоминание, которое они вызвали. Какое-то дворцовое помещение, кажется, жилая комната. Она сидит на колене у отца, он обнимает ее обеими руками. У нее синяк на глазу - результат драки с одним своим другом, уже запудренный, но еще видный. Она плакала, то ли от злости, то ли оттого, что лиловый синяк не будет сходить еще очень долго. Отец что-то говорил юной Ванессе. Та отвечала: "Он первый начал!" Короткое воспоминание было очень свежим, точным. Реальным. "Ну и какая разница, кто начал? - Говорил ее отец. - Во-первых, даме не к лицу драться кулаками. А во-вторых, пойди и помирись с тем мальчиком, хорошо? Не сейчас, так чуть попозже. Друзьям нельзя ссориться, я же тебя учил, что от каждой ссоры и грубого слова на твоей дружбе появляется трещинка. И чем больше этих трещин, тем проще ее разбить так, что собрать ее будет уже нельзя". Ванесса так же стояла на месте, по-прежнему сверлила Нила пронзительным взглядом синих глаз, ее руки были сложены на груди. Она все еще злилась - безумно злилась из-за того, что Нил не понимал очевидного и воротил нос от лекарства, точно маленький ребенок, и искренне не понимал, почему она придерживается противоположного мнения. Это просто выводило ее из себя. Но Ванесса понимала, что Нил прав в другом - им нельзя ссориться. Не так уж много у нее друзей, чтобы ругаться с ними из-за каждой глупости. Он у нее всего один, и для нее он больше, чем друг. И пока у нее есть лишняя минута, нужно постараться сгладить эту трещинку на их дружбе, которую она так неосторожно надколола. Сейчас, за этот жалкий отрезок времени, пока не принесли носилки. Потом будет некогда, а еще позже - слишком поздно. - Извини, сорвалась. - Ответила она тем же тоном. Грубым, но не таким холодным. - Не злись, я... Просто волнуюсь за тебя. И за твоего отца тоже. - Злюсь, сам видишь. - Ванесса тяжело выдохнула, все еще чувствуя легкую кипучесть внутри себя. Вымещать ее на Нила ей больше не хотелось, и Ванесса была этому рада. Однако злость теперь было некуда девать, и она плескалась внутри девушки, паля ее нервы. Чувство было мерзким. - Но я успокоюсь, если ты об этом. - Хорошо. Скажи, а как он там? Что, неужели все так?.. - ...Плохо. Он в бреду. С трудом меня узнал. - Ванесса почувствовала, как к горлу опять подступает горький ком. - Послушай, не бери в голову, ладно? После того, как я увидела, что с ним, я вся на нервах. - Ничего, я понимаю. - Ты хороший парень, и... - Она запнулась, поняв, что времени уже слишком мало, и что она может не успеть. - Давай потом встретимся и все обговорим, хорошо? - Да, конечно. - На его лице промелькнула улыбка. - Ладно, мне пора идти. Нужно приготовить все дома, отца вот-вот перенесут ко мне. И спасибо за заботу, в любом случае. Нил кивнул ей, и Ванесса заметила, как расслабились его плечи. Девушка подумала, что они, наверное, разговаривали не больше минуты. Слишком мало, чтобы за это время можно было что-то решить, понять или обсудить. Но это было нужно. Хотя бы заклеить скол на их дружбе, пока было время, чтобы он не разросся в большую трещину. "Да уж, - подумала Ванесса, - сколько своих дружб я уже разбила, прежде чем научилась ценить последнюю из тех, что у меня осталась? Хотя нет... Дело вообще не в этом. Ведь те ушедшие из моей жизни люди не были мне дороги. Совсем. Мне было наплевать на них. А Нил... Я просто люблю его. Что тут еще сказать?". "Так почему не скажешь ему о своих чувствах? Почему оттягиваешь момент? Когда ты уже признаешься ему?" - спросил ее внутренний голос. Когда эта мысль пришла ей в голову, Ванесса была уже на пристани. Стоило ей ступить на дощатый настил берега, как ее ноги сами ускорили шаг. "Скоро. Только отец выздоровеет, только встанет на ноги... Нет, я клянусь себе. Клянусь, что после этого поймаю его по пути домой, приглашу на ночную прогулку в те руины древнего мраморного сада под видом обсуждения поэм и песен. А там будь, что будет. Я хочу быть счастливой, хочу быть с ним, хочу быть любимой! Только бы болезнь отца быстрее отступила..." В чуть поредевшую толпу у торгового ряда она вошла, уже переходя на бег. Если ее кто-то увидел, обернулся ей вслед или окликнул, она этого не заметила. Спины, руки и однотипные наряды деревенских жителей сменились рядами домов и заборчиков, в большинстве своем таких же однотипных. Уже выбегая на главную дорогу, Ванесса вспомнила, как еще маленькой носилась по коридорам дворца вместе с другими детьми - дворец был не только для семьи короля, в нем проживало почти сорок семей из одиннадцати знатных родов. Девушка любила бегать по его длинным коридорам, убегая от кого-нибудь или догоняя, хоть часто ее потом приходилось искать по всему дворцу. По нему она вообще не передвигалась никак иначе, кроме как бегом. За этими мыслями она и не заметила, как главная дорога сменилась редкими домишками на окраине, тропинкой в траве, калиткой ее дома и дорожкой к крыльцу. "Интересно, сколько у меня еще времени? - Подумала девушка, отпирая дверь. - Отца будут нести осторожно. Десять минут у меня есть". Ворвавшись, почти влетев в собственный дом, Ванесса тут же принялась за дело. Она приготовила свою постель для больного, постелила новые простыни, проверила алхимическую машину на неисправности, не протекают ли где трубки, клапаны, бак с водой и котел, нет ли трещин на колбах и пузырях. Открыла окно для вентиляции комнаты, проверила печь; приготовила препараты, которые, возможно, могли понадобиться Филиппу, достала сосуды, инструменты, стойки и смеси. Когда все было готово, она отошла к входной двери и окинула взглядом комнату. В первую секунду ее все устроило, но в следующую ее взгляд, как всегда, упал на пол под кроватью. Так и есть, она опять выпирает. Самый край. Ванесса подошла к кровати и вытащила предмет, прямой угол которого выглядывал из-под чуть свалившегося на пол легкого одеяла. Это оказалась большая деревянная шкатулка, в локоть длиной и в две ладони шириной, высота которой измерялась едва ли половиной ладони. Крышка шкатулки (а скорее маленького ящика) не была прикреплена к нижней половине петельками, а одевалась и снималась свободно. Ванесса знала, что стенки ящичка тонкие, при желании их можно было сломать ударом кулака. Если вытащить содержимое, которое плотно подпирало все шесть граней. "Сейчас не время. Они придут с минуты на минуту" - Напомнила себе Ванесса, но желание было слишком велико. Хотя бы еще раз увидеть свои старания перед тем, как окунуться в сутки беспрерывной работы и волнения, неужели ей нельзя? "Одним глазком и тут же уберу". Ванесса бережно сняла крышку с ящичка и положила ее рядом на пол. Она была тонкой, чуть толще березовой коры, и защищала хранящийся под ней предмет только от царапин и лишней влаги. Самым большим сокровищем девушки были привезенные отцом книги, добытые им с таким трудом и стоившие целое состояние, а содержимое ящика было для нее самой ценной вещью из всех тех немногочисленных, что она имела. Случись в их доме пожар, она бы, не задумываясь, бросила все остальное, чтобы спасти содержимое большой шкатулки от огня. В ней было не золото, не серебро с драгоценными камнями. Там была еще одна книга. С черной обложкой, бархатной на ощупь, и серебряной вышивкой по краям. Если бы какой-нибудь вор из местных нашел шкатулку с ее содержимым, он бы только плюнул на нее и бросил в камин, не попробовав узнать ей цену. Сама книга была сделана из дорогих материалов, и страницы, и переплет с обложкой. Любой торговец дал бы за нее хорошую цену вне зависимости от ее содержания. Впрочем, последний пункт был не так важен - до недавнего времени книга была пуста. Ванесса начала заполнять ее какой-то год назад, предварительно изведя кипу пергамента на черновики. Она бережно открыла свою работу. Первый титульный лист был пуст - названия у книги не было. Потом пошли ряды литер, рисунков и схем, описания трав, препаратов и болезней, анатомические зарисовки, алхимические формулы и свойства отдельных ингредиентов, способы их получения, очистки и устранения. Обычно вид своей работы возвращал Ванессе оптимистичный настрой, прогонял усталость, хоть и ненадолго, сдувал мрачные мысли. Словом, возвращал желание жить. Теперь девушка испытала легкую грусть - ведь дописать осталось совсем немного. Все то немногое, что она не успела сохранить на листах этой книги, уместится в двадцать страниц. Того, что она в нее занесла, могло бы хватить на отдельную книгу, даже если убрать все рисунки и схемы. И все равно, несмотря на год упорных трудов, книга оставалась пустой на две трети. Часто Ванесса думала, зачем это делает - ведь ее знания не исчезнут из-за того, что она не занесет их в эту полупустую книгу. Однако всегда ответ ее был одним и тем же: "Для себя". С каждой заполненной страницей Ванесса видела, как растет объем ее знаний, неизвестных более никому, и понимание того, что все это она узнала своими силами, без чьей-либо помощи и только своим умом и упорством, доставляло ей ни с чем не сравнимое удовольствие. Удовольствие и гордость за себя от понимания своих истинных сил, не приниженных тяжелым временем и положением. Всегда один вид ее работы придавал ей уверенности в своих силах. Это и было главной причиной, почему она открыла свою работу перед самым приходом - чуть-чуть запастись уверенностью перед делом, от которого у нее пробегали мурашки по коже, таким сильным было волнение. Но на этот раз не было ни ввернувшейся уверенности, ни исчезновения грустных мыслей, ни прилива сил. При виде результатов своего труда и работы мысли девушка ощутила лишь растущий страх. "Столько знаний здесь и в моей голове, столько стараний, чтобы они появились на этих страницах. - Подумала Ванесса, пролистывая страницы. - И теперь грош цена этим стараниям. Чтобы вылечить отца, мне нужен серьезный опыт, а не литеры на страницах книги, опыт, которого у меня почти нет. Все эти просьбы крестьян и обычные болезни, которые лечатся грубым словом и стаканом горькой настойки три раза в день, разве это опыт?" Она неуверенно закрыла книгу и убрала ее обратно в шкатулку, задвинула под кровать подальше, чтобы ее не было видно. Потом встала и походила по дому, стараясь унять нервное напряжение. Так ничего не добившись, натянутая, как струна, она села в скромное кресло у стены, и закрыла одной рукой лицо. Ванесса почувствовала, как дрожат веки под ее пальцами. Да и дыхание у нее было нервным и прерывистым, как у зажатой в кулаке птицы. И, тем не менее, ей уже было значительно легче, чем тогда, в каюте отца. Натянутая вдоль позвоночника струна слабела, мягчала. - Мне только и остается, что надеяться на Филиппа, и попытаться быть хоть чем-нибудь ему полезной. - Подумала она вслух. - Черт, да я по сравнению с ним - даже не бабка-знахарка, просто ученая идиотка... И если бы не он, я бы, наверное, совсем сошла с ума от страха. Последняя мысль почему-то показалась Ванессе смешной, с ее улыбнувшихся губ слетел короткий смешок, больше похожий на шепот. Смешок перешел в тихий непрекращающийся смех. "Отлично, у меня истерика. - Эта мысль чуть усилила, смех, который теперь колотил ее изнутри и тряс ее всю. - Переволновалась. Скоро будет нервный психоз..." - Это временно. Просто сегодня мерзкий день. Страх с самого утра, потом еще больше, потом горе, злость... "И впереди еще бессонные ночи, еще страх и не одна истерика" - Вот что не сказала девушка, оборвав себя на полуслове. Нервный смех усилился. "Молчи". - Велела она себе. - "Заткнись и не думай об этом, а то и вправду сойдешь с ума. Как только придет Филипп, вы начнете работать, и тебе будет не до волнения". Только теперь, когда частично ушло накопленное за два часа напряжение, Ванесса почувствовала, как ее измотали все переживания. Истерический смех начал утихать и вскоре прекратился. Девушка сидела в кресле и смотрела на стену с полкой для книг, ни о чем не думая, отстраненно слушая тихое завывание ветра в печной трубе и звук собственного дыхания. Она не сразу заметила, что ее покинуло какое-либо желание, а мир вокруг стал казаться мертвым, тихим, безразличным. - Во имя Бессмертных, да какой же сегодня дерьмовый день. - Прошептала она еле слышно безразличным голосом и закрыла глаза. - Этого что, не могло... просто не случаться? Она стала безмолвно ждать прихода лекаря в кресле своего отца, слушая только звук своего дыхания, стук сердца в груди и второго - в виске, который накрывала ее левая ладонь. Ветер больше не подвывал в печной трубе. Его больше не было, как и всего остального мира. Мысли постепенно исчезали из ее сознания, осталось только одна, которая была и актером, и местом действия со звуковым сопровождением на той сцене, что творилась у нее в голове. Девушка хотело только одного - отдохнуть хотя бы десять минут перед тем, как начать работу. Разумеется, было еще и желание, чтобы с отцом все было хорошо, но это была не мысль, скорее, состояние тела и разума. И вместе с тем она прекрасно понимала, что не сможет ни отдохнуть, ни даже задремать. В лучшем случае - выпасть из реальности и вернуться в нее вместе со стуком в дверь. Но, видимо, кто-то из Бессмертных ее все же услышал и послал ей легкий, поверхностный сон, тонкий и хрупкий, как первый лед на реке. Какое-то время, очень недолгое, Ванесса дремала, утомленная всеми произошедшими событиями и пережитыми эмоциями. Даже тех жалких минут, что она провела во сне, никак не больше двадцати, ей хватило, чтобы после пробуждения посмотреть на ситуацию свежим взглядом. Будущее больше не представлялось ей так же смутно, как горошина под слоем одеял, было какое-то четкое представление о том, что будет дальше. Разбудил ее предупредительный стук в дверь. От резкого громкого звука хрупкий сон как рукой сняло. Открыв глаза, Ванесса тут же почувствовала себя морально опустошенной и уставшей, и позже это чувство никуда не пропало, оно значительно притупилось только потом, после нормального сна. Но не полностью. Если бы Ванессе кто-то сказал, что это чувство будет преследовать ее еще месяц, попеременно то усиливаясь, то ослабевая, не исчезая полностью, она бы точно взвыла от досады, злости и отчаяния. Сказать об этом ей было некому. Сразу после стука в дверь она встала с кресла, как по команде, даже слишком резко - из-за отлившей от головы крови она пошатнулась, и первые несколько шагов к двери вышли нетвердыми. Однако открывать ей не пришлось. На полпути к двери Ванесса вспомнила, что не закрывала дверь на замок, и, видимо, эта же мысль пришла в голову кому-то снаружи. Дверь распахнулась, и в проеме показались люди. Два крепких парня с "Гордого" с носилками на руках вошли первыми. Следом порог переступил Филипп с тростью в одной руке и с большим саквояжем в другой. Он молча и быстро оглядел ее дом, вдел трость в петлю на поясе и остался стоять у двери, ожидая чего-то. Носилки представляли собой две деревянные рейки, между которыми была натянута простыня. Еще одна простыня накрывала отца Ванессы сверху, скрывая от посторонних глаз. Девушка старалась не смотреть на белое покрывало, но не могла отвести взгляда. Ей снова стало страшно. - Сюда? - Спросил один из матросов, тот, что шел впереди. Довольно юный для экипажа такого корабля, как "Гордый", сплошь состоявшего из бывалых мореходов. Его взгляд падал на заготовленную кровать. - Да, сюда. - Кивнула Ванесса. Матросы положили носилки на кровать, быстрыми движениями отвязали углы простыни от реек. Вышли быстро, не оглядываясь и ничего не говоря. Филипп закрыл за ними дверь. Все это время Ванесса стояла рядом с отцом и смотрела на шевелящуюся от его дыхания простыню. Филиппу показалось, что несколько секунд девушка непонимающе и недоверчиво смотрела на белую горку на кровати, не понимая, куда делся ее отец. Это был только наполовину зрячий, устремленный сквозь предметы взгляд, как если бы девушка отчасти все еще отказывалась верить в происходящее. Может, так и было. Она, конечно, все видела и все понимала. Тем не менее, лекарь подумал, что ему стоит немедленно взять ситуацию в свои руки. Или создать видимость этого. - Ванесса, заприте дверь. - Раздавшийся голос Филиппа вывел Ванессу из ее полуосознанного состояния. - Священник придет нескоро, а незваные гости нам ни к чему. - Иду. - Та наконец отвела взгляд от отца и взяла со стола маленькую связку, на которой болталось два ключа. - Как запрете, наденьте перчатки и устройте отца удобно, конечности не должны затекать. В ближайшие десять суток он с этой кровати не встанет. - Хорошо. Очень скоро дверь оказалась заперта, а перчатки - на руках Ванессы. Стараясь не тревожить отца, она развернула его конечности, положила под голову подушку, накрыла легким летним одеялом, более мягким, чем простыня. Напряжение немного отступило, когда она занималась делом... если те мелкие поручения, которыми она занималась, можно было назвать делами. Ей хотелось погрузиться в работу с головой, чтобы уйти от мрачных мыслей и помочь отцу. Пока Ванесса устраивала Солта на его кровати, она изредка поглядывала на Филиппа. Тот раскладывал содержимое саквояжа, своей большой сумы, которая напоминала гигантский полураскрытый капкан, обтянутый кожей. Ножи, в которых она узнала скальпели, два шприца, большой и не очень, большие склянки черного стекла, наверняка с жидкостями. И маленькие, прозрачные, с порошками. - Еще что-то? - Спросила она, только закончив - Вы не хотите сидеть без дела, верно? - Верно. - Кивнула она, потом продолжила говорить, повинуясь своему чувству. Почему-то ей очень хотелось относиться к лекарю доверительно, даже несмотря на то, что Ванесса знала его всего несколько часов. - Просто мне так спокойнее. Опыта в лечении таких сложных заболеваний у меня нет, я вообще никогда не видела ничего похожего. Поэтому хочу быть в чем-то полезной там, где смогу. - Благородное стремление, без лишней скромности. И не сомневайтесь, ваша помощь не ограничится исполнением просьб. Очень скоро мы то вдвоем, то по очереди будем не смыкать глаз над алхимическим аппаратом и над вашим больным отцом. Он немного помолчал, то ли подчеркивая важность сказанного, то ли представляя себе их ближайшее будущее. Вряд ли оно радовало лекаря. Сложившаяся ситуация не была для него новой. Опасной, сложной, тяжелой до крайности, требующей от него полной самоотдачи и жертвенности, но не новой. Он вытащил все, что ему было нужно, из своей сумы на стол Ванессы. Только теперь она заметила, что Филипп постелил поверх стола чистейшую белую скатерть. Такую белую, что, девушке послышался хруст снега, которого она не видела и не слышала вот уже как десять лет. Но после снега ей вспомнились холодные руки алхимика, которые в трюме ей показались почти такими же белыми, и по ее спине невольно пробежал холодок. - Вы ведь тоже готовите свои настойки, эликсиры и препараты алхимическими методами? - Да, верно. - Ответила Ванесса и с растущим волнением нетерпеливо подумала, что, должно быть, сейчас он попросит... - Тогда покажите мне ваши установки перед тем, как мы начнем. Филипп проследовал за Ванессой во вторую комнату к алхимическим установкам. Осмотр занял совсем немного времени. - Я смотрю, вы уже подготовили все к моему приходу. Атанор, колбы, фильтры, аллюдели. Осталось только развести огонь в печи и можно начинать. Ванесса вспомнила, что не увидела у лекаря с собой ничего, кроме сумы и медицинских приборов. Должно быть, подумала она, у него нет своих ингредиентов. - Вам помочь? - Без вашей помощи не обойтись, я об этом уже упомянул. Я впервые в этой части света, а климат здесь совсем другой, растения тоже другие. Конечно, у меня есть с собой кое-какие ингредиенты и составляющие, но этого мало. От этих слов беспокойство Ванессы только увеличилось. Вот теперь, подумала она, и пригодятся ее знания местных трав. Только легче от этого не становилось. Ванесса чувствовала, как ее руки снова начали мелко дрожать, а вдоль позвоночника натянулась струна. "Не думай о плохом. - Говорила она себе. - Он только и сделает, что попросит тебя принести кое-какие ингредиенты. Ничего сложного". Филипп высыпал из прозрачной мензурки в чашу какой-то белый порошок, слипшийся в комочки, и принялся толочь его пестиком в мелкую муку. Несколько секунд Филипп молчал, вспоминая, какие именно составляющие ему понадобятся. - Мне нужно что-то, что содержит киноварь. Желательно, конечно, использовать киноварь в чистом виде. Еще понадобится масло из корневища аира и масло камфорного лавра. Но лучше, если будет чистая камфара. Или что-то подобное. - Да, сейчас... Она вылетела из лаборатории в комнату и быстро приблизилась к полкам, чувствуя, как внутри нее завязывается скользкий узел страха. Большую часть из того, что сказал Филипп, девушка не поняла. Ни о каком камфорном лавре она не знала, об этом не было даже в книгах, которые она помнила почти наизусть. Аир она знала, но только по рисункам из книг, про масло из него тоже только читала. Те знания, которые она получила из них, не подкреплялись практикой и стали смутными, туманными, ведь аира не было на Зеленом берегу. Ванесса еще какое-то время сновала у полок, не зная, что ей делать, она с трудом подавляла растущую панику. Скользкую, страшную панику, от которой по телу вместе с дрожью разливалась слабость. Ощущения были как в кошмарном сне. Только теперь девушка полностью осознала, что жизнь ее отца зависит не только от Филиппа, но и от нее. От того, найдет ли она что-то похожее на камфару, которую она не знает, или на аир, который не помнит. Наконец подумав, что она стоит у полок значительно дольше, чем ей следует, Ванесса вернулась в лабораторию, едва сдерживая дрожь в руках и коленях. Она держала в руке крупный кусок киновари. Ее девушка нашла, в отличие от остального, и довольно быстро. - Это все? - Спросил лекарь, глядя на кусок кроваво-красного минерала на столе. В его голосе невозможно было различить эмоции. В нем не было ни страха, ни злости, вообще ничего негативного. Только спокойный голос. - Извините, масел у меня нет. - Ответила Ванесса, чувствуя, что ее голос вот-вот начнет дрожать вслед за конечностями. - Тех, что вы назвали... - У вас совсем нет эфирных масел или вы просто не знаете тех ингредиентов, что я попросил? У Ванессы горький ком стал поперек горла, в глазах еле заметно помутнело, поплыло. С трудом ей удалось не поддаться стыду и отчаянию, но ни один мускул на ее лице не дрогнул. Черт, как же не хочется предстать перед ним дурой... Дурой, которая погубит своего отца только из-за того, что она дура! И как не хочется быть такой дурой, как хочется сделать все, чтобы отец выжил! И вот ей дали руководство, а она не знает, что ей нужно делать. Не знает только потому, что начисто забыла свойства аира. - Не знаю. - Ответила она, ощущая стыд и мерзкое, ненавидимое ею чувство беспомощности. Ванесса думала, что слезы вот-вот хлынут с ее глаз, но держалась. Изо всех сил держалась за то, что, как ей раньше думалось, она не могла потерять при любом раскладе - за свое хладнокровие. - Не знаешь, так не знаешь. Ничего страшного. - Ответил Филипп категоричным тоном. Его голос на мгновение заставил замереть все страхи девушки. - Неси маслянистую жидкость без цвета и с приятным запахом. Одну - ту, которую ты применяешь против воспаления, другую - против инфекций. Все они должны быть добыты из растений. Не оставляют жирных пятен на бумаге и кипят только при очень высоких температурах. "И снова он обратился ко мне не как к дочери Солта, не как к даме из знатного рода, а как к ученице, подмастерье алхимика" - Подумала она мимолетно, отстраненно, уже отправляясь исполнять его поручение. Ванесса вылетела из лаборатории даже быстрее, чем в первый раз. Подобная прыть возникла из-за волнения за отца, из-за нежелания выглядеть в глазах Филиппа слабее, чем она есть, из-за желания поскорее реабилитироваться в его глазах и приняться за работу. И еще Ванесса сразу вспомнила, где и в каком месте лежат нужные Филиппу ингредиенты, стоило ему описать их свойства. Несколькими секундами позже она уже снимала непрозрачный флакон с полки. То отчаяние, которое она начала испытывать, исчезло, а чувство беспомощности ушло, оставив после себя какой-то даже приятный осадок - какая-то неловкая радость, что у нее теперь все выходит. Первый флакон оказался на столе алхимика через несколько секунд после того, как Ванесса подошла к полкам. Второй она искала немногим дольше. - А вы хорошо ориентируетесь в свойствах. Похвала Филиппа показалась девушке незаслуженной. И, тем не менее, ей было приятно, что он не считает ее бездарностью. Может, он просто не заметил растерянности и страха на ее лице и в движениях, в ее голосе. В том, что слова Филиппа соответствуют его мыслям, Ванесса не сомневалась. Почему-то ей казалось, что этот человек не может лицемерить, хоть на его лице и была маска. - Нужно что-то еще? - Спросила она у алхимика. Одна часть ее сознания подталкивала девушку на реабилитацию, говоря, что лекарь, без сомнений, все увидел и заметил, и принести какой-нибудь ингредиент или препарат, услышав его свойство - слишком мало. Это же почти то же, что ткнуть в него пальцем и сказать: "Вот это! Бери ВОТ ЭТО, вот ЭТОЙ стороной вверх, и не промахнись пальцами, когда будешь брать!" Другая ее часть говорила: "Не лезь ему под руку, девочка". - Пока нет. Может, чуть позже. - Ответил Филипп тем же спокойным голосом, и непонятно было, что за ним скрывается: раздражение, пренебрежение или одобрение. Ванесса вышла из лаборатории, остановилась в центре комнаты. Это было непривычно. Она не знала, что ей делать, но уже не как в случае с теми препаратами. Ей просто нужно было чем-то заняться, только не спать. Немного подумав, она села на край кровати к отцу, сжав руки в перчатках в замок. - Отойдите от больного, - раздался из-за стены голос алхимика, - не хватало еще, чтобы вы заразились. Лучше наденьте свои средства защиты и проверьте его, не появились ли какие-то новые симптомы. "И как он узнал, что я села на кровать рядом с отцом? Там что, все так хорошо слышно?" - подумала Ванесса с легкой досадой. Ей хотелось чуть дольше побыть с любимым отцом, пусть даже он тяжело болен и не выходит из бреда. Однако она тут же встала и пошла к сундуку, где помимо одежды также были легкая маска на пол-лица и плащ. Конечно, с "броней" Филиппа это не сравнится, все это она шила сама и из того, что она смогла купить или обменять на базаре в деревне. - Хорошо. Филипп... - Заговорила она от сундука, наполовину погрузив голову в его недра. "Заодно и проверим, так ли все ему хорошо слышно". - А через сколько часов будет готово лекарство? И насколько оно будет эффективно? Дверь в лабораторию пока что была открыта. Сначала Филипп молчал, так что Ванесса подумала, что он не услышал ее слова. Ответ послышался несколькими секундами позже, голос лекаря был чуть более тихим, чем обычно: - Я бы не называл мою стряпню лекарством столь самоуверенно. Однако будем надеяться, что так оно и окажется. Что насчет эффективности, то у меня есть план, если вы об этом. Хоть болезнь мне и неизвестна, она вмещает в себе черты многих. Бубоны, жажда, заражение крови... Я закончу приготовление через час после того, как разогреется печь, а к вечеру, может, к ночи, мы узнаем, подействовало ли оно на вашего отца. Скорее всего, что-то придется доработать для большей эффективности. - Через час? К вечеру? - Ванессе показалось, что она ослышалась. - Сейчас... час дня, если вы об этом. Ванесса устало вздохнула. Не прошла и половина дня, а ей уже казалось, что она не спит сутки. И нервное напряжение, которое она испытала за неполные три часа этого дня, выматывало донельзя. "Только не ной. Делай свое дело и не распускай сопли". - Сказала себе Ванесса и отметила, что легче ей не становится, и выть волком хочется все так же сильно. Но она все-таки начала делать свое дело. Девушка проверила отца, сравнила его состояние с тем, что было на корабле, сообщила Филиппу, что изменений нет. Затем перешла обратно в главную комнату, села в кресло и вытянула руки перед собой. Они тряслись, как если бы Ванесса три часа лазала по отвесным скалам. А спать тем временем совершенно не хотелось. Ванесса сперва подумала на бессонницу, но тут же отмела эту мысль. Она молодая, у нее раньше никогда не было бессонницы и никаких причин для ее появления. Наверное, это все те двадцать минут сна до прихода Филиппа. Те двадцать минут, которые ее разбили и почти наверняка лишили сна. Нет, отдых здесь требовался не телесный. Да и какой может быть сон? Рядом тяжело больной отец, за которым надо следить. Немного подумав, Ванесса полезла в буфет в поисках чего-нибудь перекусить. Вытащила полоски вяленого мяса, хлеб и крынку молока. Разложив все нужное на тарелках, убрала все ненужное обратно в буфет, подошла к полкам над кроватью, взяла с нее "Виды болезней" и понесла к обеденному столу, положила на тот его край, на который не хватило белоснежной скатерти. Так потянулись часы ожидания. Сначала еда заканчивалась быстро - полоска мяса за полоской, пока Ванесса не успокоилась. Она заставила себя понять, что Филипп сейчас работает над лекарством, и все что ей нужно, это успокоиться и присматривать за отцом. Потом встала, проверила отца, - новых симптомов и более сильного жара, как и признаков ослабления болезни, по-прежнему не было, - вернулась к столу и продолжила чтение. Еще через десять минут нервное напряжение стало едва различимым, и Ванесса полностью погрузилась в слова и знания, которые предлагал неизвестный автор книги. Ломтик вяленого мяса как был, так и застыл у нее в руке. Ощущение того, что что-то не так, что все неправильно, исчезло из ее видения мира, осталась только книга и звоночек в ее голове, который напоминал ей каждые полчаса проверять отца. И смутное волнение по поводу всего происходящего, которое уже стало для Ванессы привычным. Так прошел остаток дня. Часа через четыре Филипп открыл дверь, которую закрыл с началом алхимической работы, и вышел из лаборатории. В руке у него был непрозрачный большой флакон в полкварты емкостью. Ванесса тут же убрала книгу в сторону и встала из-за стола. - Готово? Получилось? Филипп жестом остановил ее от лишних действий и слов, прошел к отцу, по пути схватив со стола небольшой стакан. У кровати он остановился, снял с флакона крышечку, налил полупрозрачную красноватую жидкость в стакан. Потом склонился над капитаном, проверил дыхание. Подложил руку под его затылок и приподнял голову, поднес к губам Солта стаканчик и порцией препарата. Все это он делал так аккуратно и заботливо, что Ванесса сразу поняла: здесь дело не только во врачебном долге, однако не стала задавать вопросов; еще она хотела спросить, стоит ли ей зажать нос, но так и осталась стоять посреди комнаты. Что-то удерживало ее от действий и слов, и почти наверняка - Ванесса об этом догадывалась - это было ее уважение к алхимику и его жест-просьба о невмешательстве. Солт начал пить, только полупрозрачная жидкость коснулась его губ. Секунды спустя стакан был пусть, отец девушки снова лежал в кровати, не подавая отчетливо видимых признаков жизни. Филипп снова проверил дыхание, приложил руку к груди, к животу больного, и только убедившись, что препарат не нанес мгновенного и непоправимого вреда больному, поставил флакон на стол и сам сел на стул. - Готово. - Ответил он на вопрос Ванессы заметно уставшим голосом. Вид у лекаря тоже был не самым лучшим, каким-то осунувшимся, такой Филипп, полностью измотанный и все еще скрытый плащом и маской, был похож на промокшего воробья. - Завтра мы узнаем, как лекарство подействует на вашего отца. Шансы на то, что это именно лекарство, только что возросли. - Почему возросли? - Ну... Либо это яд, либо лекарство, либо ни то, ни другое. Шанс один к трем. Он не умер сразу от моей готовки, так что теперь либо лекарство, либо вода. Один к двум. - Что, все алхимики так черство шутят? - Начнем с того, что я не шучу. При смешивании исключительно целебных ингредиентов может получиться редкостный яд, убивающий мгновенно. И да, все. И вы, когда станете опытным алхимиком или целителем, а тем более - хирургом, будете шутить точно так же. Профессиональная черта. Ладно, просто извините меня, если я вас задел, это сказывается мое нервное напряжение, которое я набрал за день... и за предыдущие две недели. - Филипп отнял руки от маски и указал пальцем на флакон. - Этого хватит на день. Завтра придется приготовить еще партию. И заниматься этим будете вы - под моим руководством. Сначала Ванесса хотела возразить, что не знает формулы препарата и тонкостей его приготовления. Но дальше желания ее мысль не развилась - девушка слишком устала, чтобы возражать. Книга сняла напряжение, но не нервную усталость. И она подозревала, что Филипп тоже валится с ног. - Научитесь под моим руководством, пока будем делать партию. - Филипп, казалось, прочитал ее мысли, предупреждая возможные вопросы. - Потом будем заниматься этим поочередно. - Но ведь можно было обучить меня сегодня, разве нет? - Можно было, но я подумал, что вам будет тяжело учиться и работать после всего пережитого, и решил перенести это на следующий день. Ванесса вспомнила, как разрыдалась у кровати отца в капитанской каюте, и как поддалась панике, когда Филипп попросил ее принести ингредиенты. На очень короткое время ей стало стыдно. Но потом она вспомнила, что Филипп приплыл на корабле ранним утром, а сейчас уже вечер, и что алхимик провел часы у установок, изготовляя препарат. Теперь он сидел и смотрел в пол, облокотившись одной рукой на стол, и поигрывая извлеченными из кармана часами на цепочке. - Давайте я вас накормлю. - Сказала Ванесса и, не дожидаясь ответа, направилась к буфету. - А, еда. Да, после всей этой беготни и всеобщей истерии не помешало бы поесть. Девушка снова подумала, что Филипп намекает на ее слезы в каюте и проступок с ингредиентами, ей снова стало неловко. И от волнения она совершенно не обратила внимания на тот факт, что лекарь отнесся к упоминанию о еде почти равнодушно, не так, как говорит о еде голодный и измотанный человек, а как будто из вежливости принимает в разгар рабочего дня приглашение зайти на пару-другую кружек меда на выходных. "Перестань себя накручивать. У него тоже был тяжелый день, не у тебя одной, скорее всего это он и имеет в виду" - Сказала себе Ванесса, пока брала с полок буфета все нужное. Ее собственные слова ее не убедили. Взяв все в руки, она перенесла еду на стол, на ту половину, которая только что освободилась от скатерти - Филипп сложил ее пополам прямо вместе с приборами. - Придется ужинать всухомятку. Сегодня я не успела ничего приготовить. - Извинилась Ванесса и вдруг подумала, что вместо того, чтобы читать, вполне можно было приготовить ужин. И на завтра что-нибудь. - Ничего страшного. А, вяленое мясо. Рыба. - Проворковал он, беря из развернутого листа бумаги один из кусков рыбины. - Ну, ничего. Месяц ел на корабле, можно поесть и еще разок. Кто-то говорит, что на суше у нее совсем другой вкус, а как по мне, так одно и то же. Филипп снял маку и положил рядом на стол, повесил плащ на спинку стула. Ванесса увидела его лицо. Красивое, молодое, с тонкими аккуратными чертами, как будто вырезанное из мрамора настоящим мастером. И такое же бледное. Холодок снова пробежал по коже Ванессы, на этот раз по всему телу и дважды. Сначала от увиденного, потом из-за догадки, что белые руки алхимика тогда, в трюме, ей не померещилась. Кожа у лекаря действительно была мертвенно-бледной, белее чистейшего мрамора. - Она сильно побелела, да? Ванесса очнулась и поняла, что все это время бессовестно разглядывала лицо алхимика. Однако на нем не было обиды. На уголках губ Филиппа играла легкая улыбка. Казалось, ему было вообще все равно, и его только веселил взгляд девушки. - Как мел. - Проговорила она приглушенно. - Ну, будем надеяться, она не начнет так же рассыпаться. - После этих слов Ванессе вдруг резко расхотелось есть. Но только на мгновение. Опыт почти прошедшего дня обошелся ей и ее желудку слишком дорого, аппетит под вечер проснулся недетский. - Это болезнь? - Спросила она робко. Да, робко, всегда холодная и смелая Ванесса теперь задавала вопрос робко, как будто все еще была ребенком, причем нашкодившим. - Да, болезнь. Но давайте не будем говорить о болезнях за столом. К тому же, это личное. - Извините. Какое-то время ели молча. Филипп доедал рыбину, Ванесса - краюху хлеба с молоком. Было еще вяленое мясо, говядина, и вторая рыбина, но Ванессу уже воротило от соли. - А вы хорошо проявили себя сегодня. - Вдруг заявил Филипп, когда Ванесса думала, налить остаток молока себе или оставить. Последняя косточка рыбины легла в аккуратную кучку костей на пергаменте, в который она была завернута до того, как быть съеденной. После этой похвалы Ванесса еще с минуту сидела и молча смотрела на свой стакан. Теперь ей стало мерзко, скучно, и дело было не в прокисшем молоке или избытке вяленого мяса. - Не надо этого. - Ответила она после минутного молчания севшим голосом. - Не надо? Чего именно? - Не надо делать вид, будто довольны мной. - Ответила она и посмотрела в глаза Филиппу. Но вскоре не выдержала его внимательного, пронизывающего, пленительного взгляда и отвернулась. - Я весь день ошибалась. Расплакалась в каюте отца, когда это нужно было меньше всего, чуть не умерла со страха, когда вы назвали те ингредиенты, которые я не знала или забыла. Попыталась успокоиться и читала книгу вместо того, чтобы приготовить что-нибудь к вечеру. Поддалась панике и своей слабости, в конце концов. - Мне остается только удивляться тому воображаемому миру, в котором вы живете. - Почему? - Что такого в том, что вы заплакали, увидев отца в таком состоянии? В этом нет ничего постыдного. Честно признаться, я сам был в подавленном состоянии на протяжении тех двух недель, что Солт провел в постели с жаром и в бреду. Спасло, наверное, только то, что ухудшение состояния происходило постепенно, растягиваясь во времени. Не так болезненно ощущалось. Я тоже переживаю за него, хоть я давно даже не его друг... А вы - его дочь, и такая реакция на его несчастье как раз наиболее разумна и естественна. Было бы странно, если бы вы были каменно спокойны в тот момент. - Ну, допустим. - Нехотя признала Ванесса. Она все еще чувствовала неловкость перед ним за то, что плакала на его глазах в каюте отца, но другая ее часть, не настолько одаренная гордостью, понимала, что Филипп прав. Или хотела так думать и думала, что он прав. - А ингредиенты? Нормально, когда будущий лекарь паникует и забывает названия? - В этом только моя вина. - Ваша вина!? - Ванесса привстала со стула от возмущения. Или недоумения - она не знала, чего в ней больше. - Тише. - Он кивнул подбородком на кровать Солта, Ванесса тут же села. - Да, моя вина. - Улыбнулся Филипп уголками губ. Как ей показалось, извинительно. - Я, не подумав, назвал те растения, которые распространены в средней и южной части Десилона. И только когда вы ушли за ними, я вспомнил, где нахожусь. Это всего лишь укоренившаяся профессиональная привычка. Может я и могу, встав посреди ночи, выписать рецепт больному туберкулезом, но все, что я смог сделать здесь - это оттарабанить названия трав. Потом, конечно, я назвал свойства, по которым вы определили нужные ингредиенты, за что вам отдельное спасибо. Это не каждый может. - Вы еще скажите, что этого никто не может. - Парировала Ванесса с привычной холодностью и колкостью, однако чувствуя, как тает ее безоговорочная уверенность в своих проступках. - Почему же, все, кто проходят курс обучения в Университете, могут ориентироваться по свойствам вещества. Их этому там учат. Только большинство из них делают это со специальными справочниками в десять гривен весом, некоторые особо одаренные вспоминают все свойства на ходу. Те немногие, что лишены желания ходить по публичным домам и трактирам на выходных, учат свойства наизусть и определяют конкретное масло или вытяжку по названным свойствам. Но я не знаю никого, кто переплыл бы Серединное море в семь лет, начал самостоятельно изучать алхимию и спагирию в тринадцать, а местные травы - с нуля и без учебников, и кто столь уверенно разбирался бы в добытых из них материалах. Без университетского образования. Налицо добыча и систематизация знаний, и все это в диком краю. Вы, Ванесса, ученый и первопроходец. Вот что я имел в виду, говоря, что это не каждый может. Ну, наконец, ваши слова по поводу еды - пустая придирка. Для вас еда всухомятку - разнообразие, для меня - привычка. А расслабиться и снять напряжение было для вас необходимо. Так что хватит забивать себе голову глупостями, от которых и вам, и мне становится грустно. Если вам так хочется придумывать, придумывайте что-то приятное или поучительное, тогда от работы мысли будет толк. А ваш воображаемый мир выбросьте на помойку, он никуда не годится. Какое-то время Ванесса не знала, что ответить. Какая-то ее часть хотела возразить Филиппу, но это возражение, во-первых, было мизерным, бедным на доводы, а во-вторых, не имело под собой никаких оснований. Просто отрицание ради отрицания. Пыль, которая осталась от ее разрушенных убеждений, нелепых, которые Филипп легко разрушил. Она все еще висела в воздухе, и ветер протекающего мимо времени быстро ее разгонял. Был еще и легкий стыд оттого, что она, Ванесса, наговорила глупостей Филиппу, нагрузила его после тяжелого дня. Но самым сильным чувством была благодарность за разрушение мыслей, которыми она себя накручивала целый день, и за то, что напряжение ушло. Совсем. - Ну, ладно. - Наконец сказала Ванесса. - Мне, наверное, остается только извиниться перед вами за все те глупости, что я наговорила. - Тут ей стало смешно, но она не засмеялась. Улыбнулась, и то слегка мрачно. - И за то, что стала частью той всеобщей истерии, о которой вы упомянули. - Нет, Ванесса, я не вас имел в виду, когда говорил об истерии. Конечно, вы не сдержали слез, когда увидели Солта, мне в тот момент тоже стало горько. Но не вас я имел в виду. Слезы горечи - не истерия. - А кого вы тогда имели в виду? - Вы, без сомнений, знакомы с первосвященником Мартином. - Ах, вот оно что... Он и вас достал? Ванесса представила, как Мартин заводит очередную проповедь, обвиняя Филиппа во всех смертных грехах сразу после того, как лекарь сошел с корабля на берег, или пока они несли Солта через деревню, и поняла, что прекрасно знает, как себя сейчас чувствует Филипп. У нее не раз случались перепалки со священником, и каждый раз на душе оставался мерзкий осадок. Ощущение всегда было таким, как если бы Ванесса битых полчаса доказывала прописную истину глухой стене. Стене из застывших нечистот. Только вот девушка никогда не упускала случая позлить священника, и она привыкла к таким "проповедям", а Филипп - нет. - Никогда в жизни не видел таких фанатиков. - Подтвердил он ее догадки. - Удивительно, этот человек, весь рассыпающийся на глазах, как старая глиняная подметка, продолжает с таким фанатизмом вещать черт знает о чем. - Вы с ним спорили? - Почти нет. О том, где будет лежать пациент. На самом деле, я выслушал его обвинения и сказал, что будет по-моему, развернулся и ушел, да только с таким ощущением, будто бы я прошел прямо через свиноферму. - Ванесса после этих слов незаметно улыбнулась. - Да и какой смысл спорить с такими, как он? Мартин - пережиток прошлого, один ходячий альманах предрассудков, а разрушать предрассудки логикой - все равно, что толочь воду в ступе. Их нельзя опровергнуть разумными доводами, тем более во время спора, потому что они не опираются ни на разум, ни на действительность, предрассудки лежат вне реального мира. Они - как привидения, бесы, которые вселяются в человека и изводят его до смерти. И других людей тоже. Даже если ты не живешь предрассудками, это не значит, что ты не станешь жертвой слепой злобы и ненависти глупца, погрязшего в них. Вот об этом Солт как раз попросил меня предупредить вас. - Вы хотите сказать, что он... опасен? Этот старый хрен? - Следите за своей речью. Знатной даме не пристало выражаться. - Извините... - И да, эта старая твердолобая подметка, из дыр которой нескончаемым потоком сыплются предрассудки и религиозный бред, может быть опасна. Церковь никогда не любила алхимиков, тем более девушек, и мы с вашим отцом думаем, что вам может угрожать опасность. Но только в том случае, если мы опустим руки, и болезнь одолеет вашего отца. Я имею в виду окончательно. - А... Что именно хотел передать отец? Ведь не только эти слова, верно? - Вы ведь знаете, что ваш отец пользуется королевской милостью до сих пор? И что вас не трогает местная Церковь только потому, что вы - его дочь? Даже несмотря на то, что вы пользуетесь доверием местных жителей. - Пользуюсь. Именно, что пользуюсь... Для меня это давно не секрет - королевская милость, с которой плавает мой отец, и то, что это благодаря ему и монарху я все еще жива. А про местных жителей вы зря упомянули, их мнение не имеет никакого веса. Если Церкви представится реальная возможность расправиться со мной и не быть наказанной, они сделают это, и мнение жителей ничего не решит. Доверие народа немногого стоит, каким бы искренним оно не было. - Вы так считаете? - Народ тоже любил монарха тогда, десять лет назад, - ее голос сделался жестче, - так же доверял ему. И, тем не менее, любовь к нему не помешала им устроить попытку переворота. Я имею в виду, что как бы все хорошо не было, всегда найдется причина, способ, которым Церковь натравит на меня всю деревню. Сейчас ситуация такая же. Отец меня оберегает. Не будет его защиты - Церковь спустит на меня всех собак, и мне придется скрываться в лесах. В лучшем случае. - А вернуться вы бы не хотели? Я имею в виду, на родину, в королевство? - Нет, и больше не спрашивайте меня об этом. - Отрезала Ванесса. - Давайте лучше сменим тему. Это не то, о чем я люблю поговорить летними вечерами за ужином при свечах. - Полностью согласен. - Филипп... Ну, тогда, когда я назвала Мартина старым... Старой подметкой. Вы назвали меня знатной дамой. - Назвал, и, по-моему, вполне обоснованно. - Но почему? Откуда вам известно о моем происхождении? Вам ведь все известно, так? - Известно, но не все, а только то, что нужно знать. Кстати, вы сами только что проболтались вперед вопроса. Во-первых, да, ваш отец рассказал мне о вас все, что я должен был знать, еще до того, как он впал в полное беспамятство. Во-вторых, я вас узнал. - Узнал? - Ванесса вспомнила, как ей показалось, что уже где-то видела алхимика, его одежду, слышала его голос, И поняла, что ей не показалось. Она тоже где-то видела Филиппа, как он - ее. Удивление в ней мешалось с недоверием. - Да, узнал. Маленькая Ванесса Аретин, любимица всего двора, кроме тех, кто терпеть не мог маленьких детей. Я лекарь при дворе короля уже очень давно, и запомнил многих, в том числе и вас. Но должен признать, что вы сильно изменились. И внешне, и внутренне. - Да, изменилась. - Признала Ванесса, мысленно думая, какое Филиппу есть дело до того, как изменилась с возрастом дочь его знакомого, пусть даже этот знакомый был первым адмиралом флота. - Тогда я была... Ну, как все дети в младшем возрасте. Всюду лезла, носилась по дворцу, как перепуганный заяц, смеялась так, что стаканы звенели. С тех пор десять лет прошло, Филипп. Люди меняются. - Верно... - Филипп почувствовал, как его мысли о Солте перекликнулись с последними словами девушки, и что-то внутри него дрогнуло. - И все-таки я не думал, что судьба забросит вас так далеко. Не думал, что вы станете алхимиком в Бессмертными забытой деревне. - Я не верю в судьбу. - Ответила Ванесса тверже, чем обычно. В ее голосе промелькнула искорка холода и обиды. Филипп понял, что задел ее за живое, но несильно. - Просто так легли кости. Кому-то везет больше, кому-то меньше, кто-то получает кару по заслугам, а кто-то незаслуженно, несправедливо, не по своим делам... Мне не повезло. - Верно, не всем в этом мире хорошо. Иногда даже выть хочется от жалости к себе, от ярости, от бессильной злобы. - Он перехватил удивленный взгляд Ванессы, и так и не понял, что в них промелькнуло, какая тень отразилось на ее лице - презрение или сочувствие с пониманием. - Ну, а верите вы в судьбу или нет - это ваше дело. И дело это не столько зависит от вашего решения, сколько от понимания судьбы. - А что, у судьбы есть еще какое-то понятие? Филипп заметил, что в голосе Ванессы прозвучала заинтересованность. Он вспомнил маленькую Ванессу Аретин и невольно улыбнулся. Вот уж что не изменилось в этой девушке, в дочери его лучшего друга, так это природная любознательность и пытливость. Если она замечала что-то, чего не понимала и не знала, то тут же приставала с расспросами к старшим. Чаще всего это были ее отец и мать. Филипп немного подумал и решил, что не будет вредным удовлетворить ее любопытство. - У южных народов судьба, - начал он, - это подобие книги, в которой еще до рождения человека описывается его жизнь в малейших подробностях. И человек ничего с этим не может сделать. Конечно, кому понравится думать, что ты - игрушка в руках богов. - Ванесса с жаром кивнула. - Мне ближе к сердцу такое понимание вещей, какое сформировала культура северных народов. - И какое же ваше понятие судьбы? - Оно почти такое же, как ваше, и вместе с тем полностью отличается от него. У северных народов судьба - это часть жизни человека, - только часть, - на протяжении которой он совершает то, ради чего был рожден. Это время, которое рано или поздно приходит к тем, кого ждут великие свершения. Время, специально отведенное для этих свершений, предначертанных Бессмертными, в которое весь мир будет подталкивать человека на верный путь. Это может быть один поступок, совершенный в краткий миг, или дело, которому человек посвятит всю свою оставшуюся жизнь, но этот момент неизбежен. Неизбежны и поступки, у северян есть для них свое название - Предназначение. А дорог к судьбе множество, и человек до того, как наступит его судьба, сам волен решать, какой дорогой идти. Этим и отличается мировоззрение наших с тобой соплеменников от северного. Человек с юга либо не верит в судьбу, либо ощущает себя куклой, которой играют Бессмертные; северянин же чувствует помощь богов, когда наступают трудности, и ищет помощи у мира, который его обязательно направит. - Но если у народов отличаются понятия судьбы, значит, у них должны отличаться понятия богов? Ведь судьба - это, якобы, то, что определяют боги. - Речь Филиппа увлекла Ванессу неожиданно. Ужасы дня отступили так же, как когда она читала книгу. Только Филипп был лучше книги - его голос мог дать фору любым литерам, да и общение с этим человеком было приятно Ванессе. Девушка поймала себя на мысли, что у нее больше нет подозрений на его счет. Была легкая обида, вызванная его вопросами, которые затронули ее личные проблемы, ее больное место. Но то были всего лишь обиды, и совсем незначительные. Как если бы книга упала со стола тебе на ногу - больно, но забывается через минуту. А недоверие - это когда из-под переплета книги торчат ядовитые зубы и шипы, и их у Филиппа не было. - Да, то же самое с богами. Бессмертные у южных народов - это всемогущие существа, рядом с которыми человек и весь мир - беспомощная пылинка. Они могут стереть наш мир и отстроить новый в мгновение ока, и им подвластно все существующее. У северных народов бог - это то, чему человек не может сопротивляться. Или может, но безрезультатно. Заметь - только человек. У северян понимание великого глубже, чем у всех остальных народов. В их представлении Бессмертный тоже подчиняется законам природы, он родился с этим миром, он и живет со всем миром, он не стоит над ним. Бог - он обязательно долгоживущий, почти бессмертный, безгранично мудрый, обладающий великой силой, но не всесильный. Он или вместе с этим миром, как все живущие в нем, или его нет. Но самое главное - северяне не представляют себе такой громадной пропасти между людьми и богами, как это делаем мы. Ведь и боги, и люди испытывают те же эмоции, те же чувства, в какой-то мере они понимают цели и желания друг друга. И потому северяне не трепещут перед Бессмертными. Узнают, уважают, признают их силу и подчиняются, искренне любят, почитают их как своих защитников и поют им гимны, но не трепещут. - Так, значит, по их представлению мира, человек - бог для муравья? - Совершенно верно. Только вот муравьи не разводят из человека истерию, не идут друг на друга войной из-за него. - Что-то мне подсказывает, что у вас были серьезные проблемы с Церковью. - Улыбнулась Ванесса. Ей снова стало смешно, может, не будь ее нервы столь измотаны за день, она бы рассмеялась. Но на сильные эмоции сил больше не оставалось. - Были. Однако если это и отразилось на моем мнении, то только незначительно. Я всегда считал, что религия - дар Бессмертных. Скажем, Церковь Деи, самая распространенная в Десилоне. Это подарок нам от Вечной Богини. То, что должно вести нас к процветанию. А вместо этого мы сначала подстроили ее под наши нужды, изломали ее так, чтобы она стала поводом для войны, и теперь насаждаем ее нашим северным соседям. От которых она, кстати говоря, и пришла к нам... Однако я отвлекся. Эти рассуждения насчет судьбы, богов и религий бесконечны и ни к чему не приводят. Я вот о чем хотел спросить: как мне к вам обращаться? Как к знатной даме при дворе или более непринужденно? - Обращайтесь, как хотите. На самом деле, мне все равно. - Ну, тогда оставлю все, как есть. Буду чуть-чуть подкармливать ваше честолюбие. Филипп все так же улыбнулся, не обнажая зубов, и тихо засмеялся. Ванесса смущенно отвела взгляд. - Ванесса? - Лекарь насторожился, увидев реакцию, которую никак не ожидал. - Нет, ничего. - Она улыбнулась, сначала неловко, потом уверенно. - Просто задумалась над вашими словами насчет судьбы и богов. - Что-то не поняли? - Вовсе нет. Было очень интересно и приятно отвлечься от этой... всеобщей истерии, как вы сказали. - Ну, хвала Бессмертным. Я уж думал, что буду отвечать на ваши вопросы до утра. - Простите. - Да нет, все нормально. Я тоже неплох - нашел благодарного слушателя, скатился от вашей родословной к судьбе, от нее - к Бессмертным... А ведь все началось с упоминания о том священнике, Мартине. Филипп посмотрел в окно и увидел, что алхимический сад хозяйки дома заливает густой рыжий свет. Он достал часы из кармана и взглянул на циферблат. - Ладно, Ванесса, идите спать. Уже поздно, день у вас выдался тяжелым, да и я утомил вас долгим разговором. Слишком неосмотрительно с моей стороны было затевать эту беседу. - Не утомили. - Возразила девушка с наигранной самоуверенностью и превосходством в голосе. Намеренно звучащей фальшиво, чтобы исключить непонимание и обиду. Она улыбнулась, и Филипп понял, что ему приятно видеть эту ее улыбку после всех пережитых ею несчастий. Потом посерьезнела и добавила, уже спокойно, с благодарностью в голосе: - Мне стало легче, правда. Столько бед на один день, и все заботы держатся на вас. Еще и я со своими домыслами и проблемами, неуверенностью. Страхом. Без вас был бы не день, а одна большая катастрофа. "Удивительно, - думала Ванесса, в ту минуту, - что такой человек, как Филипп, появился здесь, на Зеленом берегу. Он ведь совсем не похож на тех, кто обычно сюда приезжает, он удивительный человек во всех отношениях, пусть многого о себе не рассказывает. Так просто ведет со мной беседу, как будто хорошо знал меня все это время, знает так много самых разных вещей и наверняка умеет не меньше. Нет, Филипп не появился бы в такой дыре, как наша, по простому велению короля. Здесь нужно что-то большее, какой-то личный мотив монарха или самого Филиппа..." - Ну, что ж. - Ответил ей Филипп. - Приятно услышать слова благодарности в свой адрес после всей проделанной работы. А вы больше не забивайте себе голову всякой глупостью. Лучше почитайте про приливы и отливы. При упоминании приливов и отливов Ванесса тут же вспомнила море, потом вдруг вспомнила их первый сегодняшний разговор с Филиппом, когда они шли к фрегату. Возможно, к этому воспоминанию девушку подтолкнули мысли об исключительной личности, появившейся в запущенном месте. Тогда Филипп упомянул об еще одной своей причине, по которой он приплыл на Зеленый берег и которую ей знать не положено. Ответила девушка ему не самым лучшим образом. Это воспоминание было неприятным и свежим, хотя девушке порой казалось, что с тех пор прошла целая вечность. Ей становилось неловко при мысли о том, как она вела себя с Филиппом... Но на этот раз Ванесса внутренне содрогнулась не от стыда, а от тех слов лекаря, которые теперь вдруг странным образом переплелись с ее мыслями. Эта причина, о которой ей не положено знать - вдруг это такая личная проблема, ради решения которой он закроет глаза на чужие нужды и чаяния? Ради которой он уже переплыл Серединное море, и ради которой лекарь на время может забыть даже о своем врачебном долге? Ведь может такое быть, что человек начинает искать собственную выгоду, когда ему становится совсем невмоготу терпеть безмолвное служение другим и ущемление своих собственных целей? А, может, это как-то связано с болезнью, с его белой кожей? Догадка вспыхнула, подобно яркой искре, мгновенно, неожиданно и неприятно резко: "Что, если вылечить свою болезнь - и есть его личная цель?" Но что в этой болезни такого? Он ведь не бросит лечить недуг ее отца и не примется за поиск лекарства от своего. Ведь не бросит?.. Нет, не бросит, одернула себя Ванесса. Глупо об этом думать. Откуда вообще такие мысли? Болезнь ее отца тяжела, возможно, смертельна, а болезнь Филиппа - нет. Скорее всего, нет... Ее сомнения беспочвенны, как и все те страхи, что она внушила себе за день. Но Филипп все же отказался говорить о своей болезни, назвав это личной проблемой. Не сказал другому алхимику и лекарю о ней ничего, кроме ее общих черт, не задался вопросом, нет ли у них такой же болезни, и если есть, то чем она лечится. Без сомнений, было в этой его мраморной болезни что-то такое, что ранило его до боли в сердце, раз он избегал говорить о чем-то, кроме симптомов. Что-то, что он вряд ли рассказал даже Солту. "Все-таки он здесь из-за своей болезни, я уверена. Но зачем? Может, он ищет лекарство, может, его преследуют, может, он сам решил уйти на край света из-за этой болезни, чтобы не угрожать другим. Может, как и я, бежал от прошлого. А может, все сразу. Наверное, так и есть, но... Он ведь не опасный из-за своей болезни? Нет, конечно, нет. Филипп не опасный, скорее он сам защищает других от того недуга, которым страдает... Да, страдает. Не знаю, почему и из-за чего, но он несчастный и старается это скрыть во благо себе и остальным, я это чувствую". Все размышления не заняли у нее больше минуты, промелькнули в виде образов и ощущений, ярких и четких, гораздо более емких по смыслу, чем слова. За это время Филипп вытер руки, смахнул со скатерти крошки и достал из кармана часы. Посмотрел на циферблат. - Ну, уже поздно. - Сказал он. - А день у вас выдался тяжелый. Ложитесь спать, завтра вам понадобятся силы для работы и того, чтобы чему-то научиться. - А вы? Вы же только сегодня утром сошли с корабля! Вам тоже нужно отдохнуть. - Ничего не знаю. Ложитесь спать, за Солтом присмотрю я. Обещаю, что с ним ничего не случится. - Но... - Не спорьте. Я все равно не усну этой ночью, слишком много всего произошло. Да и ночь нехорошая, не люблю я, когда луны нет и так темно. Что-то вроде приобретенной фобии... Ладно, хватит разговоров на сегодня. Спите, вам нужен отдых, а я покараулю. - Ладно. Ванесса сначала без особого энтузиазма достала из сундука одеяло и простыню, затем, подгоняемая страшной усталостью, постелила себе на печи, подложив под простыню еще одно одеяло. Вместо подушки она использовала свою одежду. Филипп проявил тактичность и надолго ушел в лабораторию, только увидев, что девушка собирается ложиться спать. Он вернулся в комнату десять минут спустя, когда Ванесса, утомленная всем произошедшим, уже крепко спала. Девушка отвернулась к стене, накрывшись одеялом, так что были видны только ее черные волосы, в беспорядке разбросанные по постели. Филипп сел за стол и погасил одинокую свечу. Недолгое время он сидел, глядя то на проникающий из окон слабый звездный свет, то на спящего Солта, то еще куда-то. Потом тихо подошел к печи, на которой спала Ванесса, прислушался. Услышал тихое сопение, медленное и ровное дыхание. Только окончательно убедившись в том, что Ванесса спит, Филипп вернулся к столу и распахнул свой плащ. На внутренней его стороне в нагрудном кармашке лежали четыре маленьких прозрачных флакона, узких и высоких, горлышки которых были привязаны к плащу петельками из кожаных полосок. Алхимик отвязал петельку, вытащил один флакон и откупорил пробковую крышку. Тут же пахнуло железом, резкий и неприятный запах заполнил воздух вокруг лекаря. Горло Филиппа тут же свело легким спазмом, когда он представил, как эта отрава будет литься по его горлу. Однако терпеть уже не было мочи, Филипп чувствовал, как в кожу впиваются тысячи будоражащих его иголок, как внутри просыпается вожделение, больше похожее на страх. Хотелось выйти из комнаты в эту душную ночь, чтобы как-то снять напряжение, но он знал, что от этого будет только хуже. Нет, ему была необходима еще одна порция, и прямо сейчас. Филипп поднес отраву к самому рту, на миг скривился так, как будто это был не флакон, а голова курицы, которую ему предстояло откусить. Впрочем, последнее было бы предпочтительнее. Лекарь зажмурился и мгновенно осушил флакон одним глотком. И тут же почувствовал, как по телу разливается сила. Сонливость как рукой сняло, исчезла пелена перед глазами, мысли обрели привычную четкость и больше не скользили по его извилинам подобно улиткам. Теперь они носились в голове, точно стрекозы. Исчезло вожделение и страх, осталось только удовлетворение. И ощущение красоты мира. Без этой гадости безлунная ночь не показалась бы Филиппу такой красивой. Взгляд алхимика скользнул по дому Ванессы и остановился на самой хозяйке дома. Ее не было видно из-под одеяла, если не считать антрацитовых волос. В звездном свете они блестели черным светом. Филипп подумал, что ему наверняка будет приятно увидеть, что скрыто под одеялом. Всего-то стоит сделать несколько шагов и протянуть руку. Тем более что фигурка у нее очень даже ничего. Ни жира от каждодневных пирушек, ни грубых мышц от каждодневных изнуряющих работ по хозяйству... Он рассмеялся своим собственным мыслям. Не вслух, чтобы не разбудить ее. Старый кретин. Почему-то сейчас эта кощунственная мысль вызывала у него смех, впрочем, он знал, почему. Потому что это дочь его друга, а не самого Филиппа, и она уже давно не младенец. Любой мужчина, видя спящую девушку, которая не его дочь и не младенец, невольно подумает ту же самую мысль. Просто потому, что он мужчина. И поэтому эта мысль сперва показалась Филиппу смешной, ведь он знал, что никогда этого не сделает. Чудовищная разница в возрасте между ним и Ванессой не позволяла ему думать об этом иначе, кроме как в шутку. Это было как мысль о самоубийстве после незначительной неприятности, или как черный юмор, с которым алхимик давно свыкся за годы практики. Да, при других обстоятельствах, о которых Филипп предпочитал не думать, он бы не сдержался, подался бы своей природе. Но сделал бы это с другой, не с Ванессой, которая была дочерью его лучшего друга, которую он успел узнать и потому не хотел причинять ей какую-либо боль, ни душевную, ни телесную. Может, с кем-нибудь из других дам, но точно не с ней. И уж тем более не после этой грязной отравы. Той, что его убивает, и той, что его спасает. Того медленного яда, после которого кощунственные мысли казались смешными, смерть - далекой, а мрачная душная ночь - прекрасной. Той отравы, после которой появлялась полная удовлетворенность во всем, после нее ему не хотелось даже этого, не то, что секса. Филипп тряхнул головой, прогоняя последние мысли, которые ему не нравились и которые были, с какой стороны не посмотри, невероятно глупы. Пока у него есть запас этой отравы, простой в изготовлении, "других обстоятельств" не настанет. Лекарю теперь дышалось свежо и хорошо, все тело переполняла сила, которую не стоило тратить ни на что, кроме поддержания бодрствования. У него впереди еще ночь и день, так что, наверное, ему придется выпить еще один флакон препарата. "Препарата, так теперь это называется, Филипп?" - подумал он и сам себе усмехнулся. Думать о приеме еще одной порции ему не хотелось, так что он снова прошел к столу. На нем еще осталась еда - вяленое мясо в полосках, и Филипп взял себе одну. Аппетит после "препарата" прорезался неожиданно, как всегда бывало и раньше. Немного подумав и решив, что ему не стоит сидеть в такой темноте, не кромешной, но так напоминающей опостылевший ему трюм, Филипп отодвинул штору на окне. Да, у Ванессы были шторы на окнах. Даже не шторы - шторки, в полтора локтя длиной и столько же в ширину. Лекарь подумал, что Ванесса, возможно, попыталась хоть немного воссоздать атмосферу дворца, где огромные объемные шторы на окнах в четыре человеческих роста были нормой. Вернуть частицу того прошлого, когда ее семья еще была цела, когда ее окружали слуги и умные, вежливые люди, а отец не пропадал по полгода, чтобы потом вернуться на две недели. Шторки были мягкими и довольно милыми, светлыми, но Филиппу стало немного грустно от воспоминаний о прошлом. Он слишком хорошо знал семью Солта. Звездный свет упал на стол, осветив скатерть и оставшиеся крошки. На дальней от Филиппа части стола лежала какая-то книга в черном переплете. Лекарь долго сидел, глядя в распахнутое окно на безлунное небо, прежде чем решил взять в руки книгу. Он узнал ее с первых строк. Потом вспомнил, что эту же книгу читала Ванесса, когда он вышел из лаборатории, и, должно быть, читала все то время, что он там провел. Эта мысль была отрешенной. Больше всего то, что испытал алхимик, походило на шок. Что-то, что было явно сильнее простого удивления, и при этом не дотягивало до боли в сердце. После того, как Филипп прочитал первую строку, он положил книгу на колени и снова посмотрел на спящую Ванессу. Потом снова, повинуясь неожиданному порыву, впился глазами в листы бумаги и дочитал одну страницу. Теперь у него не оставалось сомнений, что это она. От понимания это простой вещи Филипп еще несколько минут сидел, держа книгу у себя на коленях и тупо глядя в пустоту. Если бы кто-нибудь зашел в дом в тот момент, то увидел бы скорее искореженное чучело, чем человека в плотных кожаных одеждах, напоминающих легкую броню оружейников осадного королевского корпуса. Но потом им овладела радость. Филипп увидел знакомую до боли подпись, знак на корешке переплета. В нем угадывались две литеры, слитые в одну фигуру: "Ф" и составная "Эс", существовавшая только в давно канувшем в лету южном диалекте Десилона. Лекарю все еще не до конца верилось, что это она, но это уже был не снег на голову летом, а радость. Радость от свершившегося чуда. - Интересно. - Тихо бормотал он, благоговейно читая в слабом свете звезд давно знакомые ему строки. - Интересно... Это современная копия или хорошо сохранившийся оригинал? Копия, подумал он. Разумеется, копия. Оригинал бы не сохранился, бумага столько не живет, даже вощеная. Никто столько не живет. Лекаря услышала только темная комната. Больной Солт и крепко спящая Ванесса молчали. Молчал и Филипп, хоть и знал ответ. V Ночь шла медленно. Скорее не шла, а ползла. Текла, как смола по стволу высокой сосны. И где-то за час до восхода солнца, в момент, кода проснулась Ванесса, время для Филиппа резко ускорило свой бег. Именно с пробуждения хозяйки дома начался его трудовой день. Проснувшись, девушка с облегчением отметила, что от ее вчерашней разбитости и усталости не осталось и следа. Сон, точно лекарство, пошел Ванессе на пользу, обновил ее и внешне, и внутренне, вернул ей желание работать и жить. После кратковременных утренних процедур она тут же принялась готовить пшеничную кашу, сваренную на воде и остатках молока. Их с Филиппом завтрак. А заодно обед и ужин. Каждый ел свою порцию быстро, молча. Солт, хоть и исхудал так, что стал похож на куль с костями, не реагировал на еду, поднесенную к самым его губам. Пришлось Ванессе развести кашу в кувшине воды и поить отца серо-белесой массой. Заодно она проверила его состояние, не появилось ли новых симптомов и не подействовало ли лекарство. Капитан выглядел лишь немногим лучше, чем вчера. После того, как Солт был накормлен и осмотрен, Филипп позвал Ванессу в лабораторию. В печи уже горело пламя. Девушка поняла, что лекарь занялся ее алхимическими аппаратами больше часа назад, не спросив ее разрешения, но решила не заострять на этом внимания. Вчерашних событий хватило, чтобы между Филиппом и Ванессой установилось какое-никакое взаимное понимание, не требующее лишних слов и формальных разговоров. Настроения девушки-алхимика это не меняло: ей было странно видеть другого человека, кроме нее самой, в этой комнате, у нее появлялось чувство незащищенности. Мысли о собственной беззащитности и уязвимости, а также насильно поделенной с другим человеком сакральной тайны в какой-то степени улетучились, как только начался процесс ее обучения. А начался он сразу же. По внешнему виду Филиппа трудно было что-то сказать, и непонятно было, сказался ли на нем как-то суточный недосып. Он снова был в маске и перчатках, не было видно ни его лица, ни какого-либо другого открытого участка его тела. И все-таки Филипп совершенно не казался усталым. Его "выдавал" голос. Он был таким же уверенным и наполненным энергией, как и тогда, при их первой встрече. Лекарь излагал теорию, детально разбирая каждый сомнительный момент, и только потом переходил к следующему пункту. Теория мгновенно подкреплялась практикой - Филипп ничего не делал сам, только давал теоретические знания, а потом говорил, что и как Ванессе надо делать. Иногда ненавязчиво и как бы невзначай подталкивал ее к определенному действию, причем делал это так искусно, что девушка не чувствовала ни крохи ущемленной гордости. Большую часть практической составляющей она знала и раньше, однако пару раз Филиппу пришлось ей помочь. Тогда в его движениях не было ни капли заторможенности или усталости, вызванной суточным недосыпом. Глядя на него, Ванесса старалась, запоминала и делала больше, чем могла, прямо-таки в лепешку разбивалась, пытаясь доказать свою способность себе и ему. Ведь если больной малокровием человек, не спавший сутки, может ее так учить, то она должна учиться еще лучше. И Филипп остался доволен ее работой - Ванесса делала все точно, даже профессионально, у нее не возникало никаких сложностей. В фазе "nigredo" не повалил зловонный бурый дым от перегрева смеси, фаза "albedo" с выходом конечного препарата прошла почти идеально. Между делом Филипп пытался вспомнить, как долго нарабатывал подобное умение. Дольше, гораздо дольше, чем Ванесса. У него было для этого много времени. Час спустя наступил момент, когда единственным действующим лицом на алхимической сцене стал перегонный куб. Тогда Филипп положил ей руку на плечо (Ванесса вспомнила, как тогда, в каюте, рука лекаря показалась ей холодной и мертвой) и сказал, что ему пора идти. Его ждали дела, а завершить очистку препарата от примесей она сможет сама. Все-таки, не первый год занимается алхимией. После этих слов он покинул ее дом. Ванессе было несколько неприятно оставаться дома одной с больным отцом, за которым нужно было присматривать, и готовящимся препаратом, за которым тоже нужно было следить. Слишком силен был страх ошибки или какого-нибудь неожиданного, страшного происшествия, однако этот страх быстро исчез, когда Ванесса продолжила работу. От нее требовалась высокая концентрация внимания, и страху ошибки просто не оставалось места. Было и кое-что другое. Когда Филипп ушел, Ванесса почувствовала щемящую пустоту, слабую, но хорошо ощутимую. Без присутствия Филиппа у нее создалась иллюзия того, что дальше она пойдет сама. Эта мысль была пугающей, неприятной, девушка поспешила от нее избавиться. Филипп ушел по делу, и это дело обязательно касается ее отца. И как бы ей не было неприятно остаться один на один со всеми этими мыслями и делами, все-таки она была польщена доверием лекаря, его верей в то, что она сделает все безукоризненно. Так и случилось. Через два часа Филипп вернулся. Следом за ними в дом вошел священник Мартин. Вслед за ним - монах, несущий кадило, ладан, угли под ладан и прочую утварь для ритуала. Лицо монаха было напряженным и слегка заинтересованным, с покорно опущенными веками, а священника - мрачным. Глубоко посаженные глаза старика глядели из-под кустистых бровей подозрительно, задерживаясь на любом предмете, которого не было в церкви и в домах крестьян. Его лицо смягчилось далеко не сразу. Сначала Филипп о чем-то долго с ним говорил, пока монах разжигал угли. Тот только тяжело на него смотрел и кивал с таким лицом, как будто в доме чем-то очень неприятно пахло. Он то и дело поглядывал то на больного Солта, то на Ванессу, которая усердно делала вид, что занята. А когда девушка увидела, что лицо Мартина приняло обычный вид, она чуть приблизилась к Филиппу и прислушалась. - ... Я долгое время посвятил лечению болезней, Мартин, слишком долгое, чтобы не разбираться в них. Некоторые не несут в себе ничего демонического, они - такая же неотъемлемая часть природы, как мы с вами, их существование естественно. Но эта болезнь Солта - определенно что-то дьявольское. Не было никаких условий для ее возникновения, и, тем не менее, она появилась, и заразила не обычного матроса, а капитана, на котором держится жизнь всего поселения. Бубоны, бред, черная кровь, он постоянно просит пить и совсем не ест, ему постоянно видится война и смерть. Нет сомнений в том, что болезнь от дьявола. Но в этом случае лучше им заняться мне, а не вам. Вы можете изгнать из человека беса или снять с него проклятие, вылечить его душу, в которую заронилось семя тьмы, я и не спорю, однако здесь нужно выгонять мрак из тела. Тело, дух и душа едины, а семя зла, как и любой сорняк, пускает корни далеко и глубоко. Дьявол не может забрать чистую душу, не может причинить ей вред, поэтому он изводит тело в надежде добраться до души и осквернить ее вместе с телом. Мы с вами боремся с одним и тем же, Мартин, с дьявольской силой, мы оба ищем для людей лучшей жизни, но разными способами. Я лечу тело, а вы - успокаиваете душу. Но бывают случаи, когда, исцеляя душу, невозможно исцелить тело, и наоборот. Я начал лечить его, но этой займет время. И было бы лучше, если бы вы мне помогли в моем деле по своей специализации. Окропили бы его водой, провели бы свои ритуалы. Здесь любая помощь не будет лишней... Ванесса отошла в сторону, к отцу, и дальнейший разговор ей не был слышен. В чем-то Филипп был прав, в частности в том, что в их деле любая помощь пригодиться, и молитва в том числе. Но самое главное, что она почерпнула из разговора - это то, что Филипп пытается заручиться поддержкой Церкви. Хотя нет, поддержкой - слишком сильно сказано. Скорее, хочет показать свою лояльность к ним. И, судя по лицу Мартина, у него это получалось, а вот то, как долго продержится эта лояльность, покажет время. Болезнь Солта, подумала Ванесса, на самом деле кажется какой-то дьявольской чумой, но ведь это уже откровенный бред. В самый раз для Мартина, как и все остальное касательно души и тела. Ванесса уже давно не любила этого священника, которого Филипп так емко описал за их вчерашним разговором. И ей жутко нравилось смотреть, как Филипп пудрит ему мозги, все его почти гладкие извилины, одну за другой, перебирая каждую пальцами, точно струны арфы. Долго ждать не пришлось. Мартин подозвал монаха, чтобы тот передал ему кадило и благовония, достал из сумы стеклянную бутыль с чудовищно толстыми стенками - святую воду. Священнику не пришлось долго готовиться к своей работе. Ритуал с молитвами тоже не занял много времени. Мартин водил и тряс кадилом прямо над постелью Солта, и девушке казалось, что один из крошечных угольков вот-вот выпадет из чаши и упадет на простыни. После него остался сильный, приятный, сладкий запах ладана, от которого Ванессу к ночи начало немного мутить. Когда священник с монахом-прислужником покидали ее дом, произошло невиданное - переступив порог, Мартин поклонился лекарю. Филипп также ответил поклоном и распрощался с ним. После ухода священника Филипп проверил доваренный Ванессой препарат и остался доволен. Ванесса поставила свою работу на полку с краю: партию, которую вчера приготовил Филипп, еще не израсходовали полностью. Лекарь дал капитану еще порцию препарата. Потом снял с него рубашку и осмотрел грудь и спину. По тому, как он покачал головой, Ванесса поняла, что все отнюдь не так хорошо, как ей казалось с утра. Отец выглядел лучше - вены больше не топорщились под кожей, жар несколько спал, бред стал не таким тяжелым и шел с перерывами в несколько часов. То, что увидел Филипп, снова уверило ее в коварности болезней. - Бубоны. - Ответил лекарь на немой вопрос девушки. - Старые. Почему-то не лопаются и не размягчаются, по краям мертвая кожа. Черная. - Это что, гангрена? - Ванесса почувствовала, как внутри у нее разлился жидкий лед. - Не должно ее там быть, бубоны либо рассасываются, либо вскрываются сами. А тут - омертвение кожи. Это не бубоны, это что-то другое. Кожа сгнила только по краям от них, гниение неглубокое. И все же, я думаю, лучше вырезать это сейчас, а не ждать, пока гниение распространится дальше. Я не люблю этого делать, предпочитаю лечение препаратами тому, чтобы резать пациентов... Но это и не бубоны, это черт пойми что. И эта др... вещь прямо над сердцем с легкими, у лопаток. Ванесса, я бы посоветовал вам выйти на то время, пока я буду оперировать. Зрелище будет неприятным, а со всем непредвиденным я сам справлюсь. Боюсь, тут вы мне ничем помочь не сможете, вы лекарь, а не врач-хирург. - Так вы еще и хирург? - Первая практика - на поле битвы. Раненных в лазарет тащили каждую минуту. Место, где все мои препараты бессильны, так что я смог научиться сносно оперировать. Хоть какая-то польза от этих войн. Ладно, Ванесса, берите свою книгу и идите, поработайте в саду, погуляйте, сходите на торговый ряд за покупками. Я не хочу, чтобы вы видели, как я режу вашего отца. - Это больно. У меня есть препарат для погружения раненного в глубокий сон. - У меня есть свой. Но все равно, покажите, пока вы еще тут. Он вместе с Ванессой подошел к полкам с препаратами, с интересом поглядывая на флаконы и пытаясь угадать, как которому из них потянется девушка. Она протянула руку к зеленому пузырьку на верхней полке, привстав на цыпочках, чтобы лучше видеть один из ее любимых препаратов. В этот миг Филипп заметил, как маленькая черная точка молнией сорвалась с его рукава и приземлилась на белоснежную скатерть стола. Рефлекс лекаря сработал быстрее мысли. От сильного удара по столу, от которого загудело внутри пустых флаконов и пузырей, Ванесса едва не выронила препарат из рук. Алхимик отнял руку от скатерти, глядя на раздавленное насекомое, с трудом оторвал глаза от черного, налитого кровью Солта пятнышка и столкнулся взглядом с Ванессой. Та смотрела на него с недоумением и легкой злостью, вызванной тихим кратковременным испугом. - Блоха. - Пояснил лекарь. - Терпеть не могу блох. Страх, который Ванесса испытала при виде гангрены, был все же слишком сильным. А испуг от резкого звука стал той соломинкой, что сломала хребет верблюду. Девушка поддалась бурлящим в ней чувствам и выплеснула их, обрушив на Филиппа короткую тираду: - Обязательно так барабанить по мебели? Эти козявки что, всадники апокалипсиса? Или вы хотите, чтобы от вашего стука передохли все блохи на свете? Черт, да я смерти боюсь меньше, чем вы боитесь блох!.. Она замолчала, поняв, что дальше говорить не стоит, да и испуг уже прошел. Однако Филипп нисколько не сердился и не обижался. - Не сердись, я не хотел тебя пугать. - Его голос только еле заметно изменился. В нем чувствовалась крошечная доля омерзения, страха и, возможно, жестокости по отношению к убитой блохе. - Просто блохи, эти мерзкие кровопийцы, они... Они на самом деле опасны. - Не опаснее вампиров из сказок. Филипп пристально посмотрел на нее. - Я еще не знаю ни одного вампира, который разносил болезни и хоронил в пепле костров эпидемии целые города. Оставь свой скепсис, об этом ты не прочитаешь больше нигде. Один из всадников апокалипсиса - Мор, чума, а блоха - ее разносчик. Это мерзкое насекомое - стрела, летящая днем, язва во мраке, зараза, опустошающая в полдень, по сравнению с которой любой ужас ночи вроде вампира - детский лепет. И если здесь есть блохи, то шанс распространения эпидемии через их укусы и кровь увеличивается в разы. - Вы хотите сказать, что мой отец может быть... Причиной эпидемии? Которую разносят блохи? - Спросила Ванесса с тревогой в голосе. Да, думала она, у каждого есть свои страхи, может, Филипп даже несколько параноидален на сей счет. Но он никогда не стал бы переливать из пустого в порожнее, так заостряя внимание на невозможных вещах. И если он так говорит... "В конце концов, что-то же распространяет чуму. Почему блохи? Не знаю. Это тоже надо принять к сведению. И узнать". - Я хочу сказать, - отвечал Филипп, - что вам нужно принести на обратном пути побольше воды. А я растоплю печь. - Зачем? - Перетряхнем здесь все, прокипятим здесь каждую тряпку. Чтобы каждая чертова блошка сдохла. На самом деле, я не слишком верю в возможность эпидемии, ведь ночи здесь очень холодные, блохи просто передохнут. Но перестраховаться не помешает. Любую эпидемию нужно душить на корню. - А если не сработает? Если она все же начнется? - Будем молиться, чтобы не началось. Я ведь зачем-то звал сюда священника... Филипп оборвал сам себя, помолчал. Затем бросил Ванессе: - Иди. Я скоро начну работу. Как только девушка вышла, он развернул скатерть со скальпелями и откупорил обезболивающий препарат. Еще несколько часов он пребывал в задумчивом и мрачном состоянии. Ванесса вернулась домой только после полудня. Пока девушка шла обратно к дому с ведрами в руках, она сильно волновалась, боялась, что придет в совершенно ненужный момент, что Филипп все еще будет занят. Наконец, она боялась увидеть то, что так насторожило Филиппа, даже если это уже вырезано. Но о том, что лекарь может допустить ошибку, что от стороннего вмешательства Солт может погибнуть, Ванесса не думала. Когда она вернулась, то с облегчением увидела, что практически ничего не изменилось. Только теперь Солт лежал не на спине, а на животе, и спину ему перетягивали широкие тканевые повязки, на которых пятнами проступала кровь. Пятна не были очень большими и не разрастались, дыхание ее отца было ровным, и этот факт развеял последние мрачные мысли, сомнения и волнения. Филипп уже убирал вымытые приборы в свой саквояж. Затем они принялись, как и обещал Филипп, перетряхивать все предметы в ее доме и кипятить тряпки. Блох у нее раньше в доме почти не было, но теперь они выпрыгивали, как казалось впечатлительной Ванессе, из каждого закутка. Через недолгое время девушка сказала себе спасибо за надетый плащ, перчатки и высокие сапоги. А ведь ей еще спать в этом доме... Чтобы как-то отвлечь себя от отвращения и страха, Ванесса, приободренная последней мыслью, с утроенным рвением принялась вытряхивать вещи за порогом и кипятить одежду, простыни, одеяла и скатерти. Во время работы она все же не смогла удержаться от вопросов. - Их было много. - Отвечал ей Филипп. - На спине, груди, голенях и бедрах. Это не бубоны, точно не они. Здесь воспаляются небольшие по толщине сосуды, в несколько раз тоньше вен, перекрывается кровоток к более мелким сосудам, и поэтому начинает отмирать кожа и плоть, лишенная притока крови. Направление гниения похоже на звезду, которая "светит" в одну сторону, с центром в подобии бубона. Я так до конца и не понял, как все происходит, но могу сказать только одно - гангрена от них не так опасна, как от боевой раны. Ведь одни и те же участки кожи и плоти снабжаются множеством сосудов, и если забьется и воспалится только один из них, то плоть наполнят кровью другие сосуды. Но этих воспалений много, поэтому какие-то участки плоти остались без крови, началась гангрена. К счастью, очень поверхностная, неглубокая. Об остальном меня бесполезно спрашивать: я не знаю, как такое происходит с сосудами, воспаление ли это или что-то другое, почему гангрена только на поверхности тела и не уходит глубже... Мертвую плоть и бубоны я уже вырезал и сжег. Будем надеяться, что мы вылечим его раньше, чем образуются новые, потому что нескольких таких вмешательств ваш ослабленный отец может не пережить. Их должно быть как можно меньше. Да, что уж говорить, для меня такой случай - удар. Я ведь всю жизнь говорил, что в крайнем случае, когда болезнь становится опаснее резаной раны, за нож берется только плохой врач. Хороший не доводит пациента до такого состояния... Нам с вами нужно будет очень хорошо постараться в ближайший месяц, от нас многое зависит, возможно, не только жизнь вашего отца. Тогда Ванесса подумала, что, может быть, слова Филиппа насчет дьявольской болезни не были такой уж пудрой для мозгов. Думать на этот счет ей оставалось недолго. К вечеру бред и температура сильно усилились. Пару раз Солта рвало. Становилось ясно, что препарат дает только кратковременное облегчение. Мокрый кашель появился снова, на этот раз с кровью. Филипп успокаивал Ванессу, уверяя ее, что это не гангрена в легких. Хоть и сам он не был уверен в этом. Израсходовали до конца первую партию препарата. Через час состояние Солта незначительно улучшилось. Сердце билось натужно. Вены и сосуды снова вздулись, и стало видно, какими они стали тонкими. Через стенки вен и кожу просвечивала пульсирующая кровь, и живая, и мертвая, порой настолько густая, что, казалось, еще немного, и она порвет вену, порвет кожу и вырвется из тела черной струей. Белки смертельно уставших глаз Солта стали темно-серыми от лопнувших сосудов. Теперь Филипп был уверен, что те бубоны - не воспаление лимфы, а разрыв сосудов, изрядно истончившихся. Вздутие и образование бубона все еще были для него загадкой. Его сердце рвалось при виде состояния друга, как и сердце Ванессы. Через четыре часа, уже ночью, препарат одержал кратковременную победу. Вены перестали топорщиться, дыхание стало глубоким и нормальным. Единственное, что волновало тогда Филиппа - хрипы к горле и кровь в слюне. Наступила ночь. Филипп втихаря выпил один флакон пахнущей железом жидкости и, наконец, лег спать. Ванесса осталась сторожить отца. В ту ночь Ванесса сидела рядом с отцом. Филипп слишком долго не спал, и ему нужен был отдых, а Ванесса достаточно хорошо отдохнула днем, сняла нервное напряжение, сидя на причале. И еще она слишком волновалась из-за ухудшения состояния отца. Спать совершенно не хотелось, как и читать, как и вообще что-либо делать. Ей хотелось только сидеть рядом с отцом и видеть, что он в порядке, что он близко, здесь, с ней, а не за морем, в Десилоне. Сейчас он действительно выглядел лучше, чем днем. Филипп решил, что с этой болезнью лучше давать Солту препарат чаще, пять раз в день. Это означало, что алхимические аппараты теперь будут работать постоянно, по восемь часов, если считать перерыв в работе для охлаждения и чистки. Постоянно, как и сама Ванесса. И она была готова к этому, лишь бы ее отцу стало лучше, и лишь бы ему не становилось резко хуже к ночи. Солнце зашло, по ее ощущениям, час назад. В этот час ее отец резко вздохнул, как будто кто-то убрал задвижку в легких или ослабил клапан, его дыхание вновь стало глубоким и медленным. Несколькими секундами позже Солт открыл глаза. Сначала он смотрел как сквозь туман, но его взгляд быстро становился осмысленным. Он моргнул несколько раз, узнал потолок, который ему было так приятно видеть раньше. Все это время Ванесса не отрывала от него глаз и старалась не дышать. Краем глаза Солт увидел ее, попытался повернуть голову, поморщился. Со второй попытки у него получилось. Очень недолгое время капитан смотрел на Ванессу без выражения на лице, прежде чем понял, что это не сон, и улыбнулся. В уголках глаз у него появились мутные слезы. - Привет, Ванесса. Она пересела со стула на угол кровати, ближе к отцу, поддавшись порыву. В уголках ее глаз тоже блестели слезы радости. Ее рука, все еще облаченная в перчатку, коснулась щеки Солта. - Отец, я так рада, что ты проснулся! Как ты? - Как ты выросла за эти три года. - Сказал он, будто и не слышал ее вопроса. Потом ответил хриплым голосом. - Как я? Неплохо, совсем неплохо. Только это ненадолго. - Что ты такое говоришь? Тебе лучше, разве ты не чувствуешь сам? - Чувствую, дочка, чувствую. Как же хорошо, в конце концов, оказаться дома. И на войне, и в море я только и думал, что о доме. И я бы обнял тебя, если бы мог встать, и поцеловал бы, не будь я болен. Он долго смотрел в глаза Ванессы, которая улыбалась сквозь слезы. Потом взял ее руку, которая была все еще на его щеке, и поцеловал перчатку, тыльную сторону ладони. - Какой красавицей ты стала. Тебе место на балу, а не в этой деревне. Настоящая принцесса, будущая королева. Совсем как твоя мать. Ванесса не ответила, позволила слезе скатиться на щеке, сжала его руку своей и положила вторую ему на грудь. Тут выражение на лице ее отца перестало быть радостным и мечтательным. - А где Филипп? Он здесь, с тобой? С ним все в порядке? - Да, здесь, он спит. - Ответила Ванесса и мысленно спросила себя, зачем ему сейчас может понадобиться Филипп. - Можешь разбудить его? Мне нужно с ним поговорить. Это очень важно. - Да, сейчас... - Она кивнула и встала с кровати. Почему-то ей снова стало не по себе, почти как вчера утром, когда ее разбудил беспричинный страх. Не прошло и минуты, как Филипп был у кровати Солта вместе с Ванессой. - Нет, Ванесса, останься. - Остановил ее Солт, видя, что она собирается уйти из комнаты. - Это касается и тебя тоже. Филипп придвинул к ней стул, Ванесса села. Лекарь остался стоять за спинкой стула. - Филипп, я сейчас попрошу тебя об одной вещи. - Говорил Солт. - Это не одолжение и не дело. Не знаю, согласишься ли ты. Может, ты меня все еще ненавидишь. Я давно хотел спросить, злишься ли ты... - Нет. - Коротко ответил лекарь. - То, что прошло, осталось в прошлом. - Вот как... Знаешь ли, мне все это время очень хотелось думать, что ты все еще мой друг. Приятно узнать, что это так. Еще одно... Я хотел бы спросить, позаботишься ли ты о Ванессе, если меня вдруг не станет? У нее кроме меня больше никого нет. А здесь, на берегу, и тем более... - Папа, что ты говоришь!? - Воскликнула Ванесса. И непонятно было, чего в ее голосе больше, возмущения или горечи. Она смотрела то на отца, то на Филиппа, и в ней росло странное чувство. Она не понимала, к чему этот разговор и просьба, почему ее отец говорит о своей смерти, как обреченный, как будто он сдался, а ее заранее поделили и предали. - Ты разве не чувствуешь, что тебе лучше? Я не понимаю... Ведь болезнь отступает, почему ты просишь его позаботиться обо мне так, как будто тебе осталось не больше часа? Филипп, да скажи ты ему! - Это просто предосторожность, дорогая. - Улыбнулся ей отец, но в глазах его была грусть. - Ванесса права. - Лекарь старался говорить твердо. У него даже получалось. - Шансы еще есть и они достаточно велики. - Филипп, ответь. Мне нужно знать, согласишься ли ты, пойдешь ли на это, если все обернется хуже некуда. Приютить чужого ребенка, да еще в такой ситуации, как эта - далеко не каждый способен на такое. "Я не хочу, чтобы они дальше это обсуждали. - Думала Ванесса. - Не хочу, чтобы дальше делили меня, как будто мой отец уже умер! Почему он просит лекаря об этом? Он же совершенно незнакомый ему человек, незнакомый мне человек, как он может быть моим опекуном, как он может соглашаться или отказываться, пока мой отец жив!?" Филипп казался ей чем-то чуждым и незнакомым. Впервые за все время она хотела, чтобы он исчез из ее дома. Умер. "Черт, да откажись ты! Даже не смей соглашаться!!" - Я согласен, только если Ванесса не будет против. - Кивнул он. Ванесса думала, что взорвется от злости, но следующие слова Филиппа развеяли половину ее чувств, как прах по ветру. - В конце концов, она - твоя дочь. Пусть она решает. И вообще, какого черта ты себя хоронишь, адмирал? - Не хороню. - Улыбнулся он. - Я хотел знать, примешь ли ты ее, если все обернется очень плохо. И я рад слышать, что примешь. Всегда знал, что тебе хватит благородства на подобный поступок. А ты не сердись. - Сказал Солт, повернувшись к дочери. - Ты ведь знаешь, почему я так делаю. Я очень не хочу, чтобы ты осталась совсем одна, тебе нужен кто-то, кто будет рядом. И я знаю, что тебе будет тяжело решить, что на это нужно время. Но ты пока не думай об этом. Думай, когда надо будет об этом думать. Всему свое время и свои силы. Ванесса слушала отца и чувствовала, как от этих слов в ней исчезала, таяла и рассыпалась злость. Злость эта, подобно плотине, перекрывала горечь от короткого разговора, запирала в девушке на семь печатей бурю отрицания, жалости к отцу и к себе, горький бессильный гнев, ущемленную гордость и удушающие слезы. И дочь адмирала отчаянно хватала остатки этой злости, потому что знала: как только злость исчезнет, она заплачет. Так и случилось. "Но он чужой!" - Хотела воскликнуть Ванесса, но промолчала, почувствовав в горле комок жгучей горечи. Не злости, а горечи. Когда она заговорила, ее голос начал дрожать: - Мы вылечим тебя. Обязательно вылечим. И мне ни о чем не придется думать. Она взяла руку отца и села рядом, просто глядя на него. Филипп стоял. На душе у него остался неприятный осадок после разговора. Ему было приятно наконец-то узнать, что Солт все еще считал его своим другом, однако он чувствовал, знал и чувствовал, как Ванесса злилась на него, как ей хотелось, чтобы он просто исчез из их дома. Впервые Филипп почувствовал себя лишним рядом с Солтом, и ему очень хотелось, чтобы Ванесса перестала чувствовать себя преданной. Забыла их разговор. Солт уснул. Ванесса все сидела рядом. Лекарь не знал, что ему делать, попытаться заговорить с ней или просто оставить ее в покое. И решил оставить. Она наверняка сейчас сидит и думает над словами отца, подумал он. Ей всего-то нужно, что обдумать их. Понять сердцем, что ее никто не предал и не поделил, что ей незачем грустить. А если нет, то еще один разговор с ней прогонит эти мысли. Филипп так решил и пошел спать в надежде, что утром ему и ей станет лучше. Второму разговору не было суждено состояться. Прошла ночь. Ванесса легла спать только поздним утром, после того, как из последних сил сварила лечащий препарат. Ей долго не спалось. Наступил день. Ванесса успела задремать только на несколько минут. Ее разбудил крик Филиппа. Она вскочила с постели и увидела, как Филипп стоит над Солтом и зажимает ему шею рукой. Рот отца и простыни вокруг головы были в крови. - Ванесса, у него идет кровь горлом! Нужно остановить! Ванесса тут же спрыгнула с печи, бросилась к полкам. У нее где-то был препарат для быстрой остановки кровотечений, на верхней полке слева. Только подбежав к ним, девушка схватила нужный флакон, опрокинув несколько стоящих рядом. Мгновением позже она оказалась около Филиппа. - Заливай в горло, у него внутреннее! Скорее!! Ванесса трясущимися пальцами сорвала пробку, засунула горлышко в рот отца. Филипп приподнял голову Солта, не переставая зажимать открывшуюся рану на шее. Почти весь флакон опустел. - Лей на рану! - Крикнул Филипп, заметив, как мало осталось жидкости. В этот момент Солт не то сглотнул, не то дернулся. Раздался звук, как будто что-то лопнуло или порвалось. Его рот наполнился кровью, как кубок - вином, капитан стиснул зубы, и ручейки крови выплеснулись ему на губы. Они медленно начали стекать по щекам к шее. Его руки, до того сжимавшие простыню в кулаках, расслабились. Глаза у капитана были широко открыты. В них не было боли, только удивление. И смирение. Они медленно становились стеклянными. Ванесса застыла, глядя на кровь и на то, как Филипп медленно отнимает руку от открытой раны на шее. Уже не для того, чтобы девушка вылила на нее препарат. Глаза Солта стали безжизненными, и блеск в них был только отражением того света, что лился из открытого окна. Ванесса заметила это, ее рука в один миг ослабла. Флакон с препаратом упал на пол, разливая драгоценную жидкость. Воздух в одно мгновение стал горьким и жгучим, как будто в нем был пепел и дым, от него так же слезились глаза. Лекарь закрыл глаза покойнику и встал над кроватью, сняв маску и приложив ее к груди наподобие шляпы. Рядом с ним Ванесса упала на колени перед кроватью и заплакала. Этот плач тихо, отчаянно и горько проклинал за бездействие и предательство весь мир, всех людей и богов, живущих в нем, клял сами кости мироздания, любую силу, все доброе и злое. И ей уже было все равно, увидит ее кто-то или нет. Филипп вспомнил, как то же самое произошло в каюте капитана. Она так же стояла на коленях перед кроватью, так же плакала. Только теперь в этом плаче ощущалось безграничное горе. Тогда Филипп остановил ее, успокоил, сказал, что они вместе точно его вылечат. Теперь он не пытался успокоить Ванессу, потому что знал, что не сможет. Он чувствовал то же, что и она. VI Капитана хоронили следующим утром. На похороны пришли ветераны команды "Гордого", Филипп, Ванесса и Нил. Больше никого не было, кроме священника и гробовщика с распухшим лицом. Стояла ясная погода, не было ни изнуряющей жары, ни холодной сырости. Филипп стоял рядом с Ванессой, Эриком и Нилом. Когда настала пора сказать слово об умершем, начали говорить с другого конца полукруга. Каждый матрос говорил что-то о капитане, что именно, Ванесса не запоминала, хоть и слышала. Она сдерживала слезы, слушая эти короткие речи. - Он был для меня отцом. Самым лучшим и любящим человеком. - Только смогла сказать она и замолчала, сдержав комок слез в горле. Моряки уважительно кивнули, опустили взгляды на землю. - Лучшим адмиралом, какого только знал флот. - Прогудел Эрик. На его лице не было слез, но взгляд был таким тяжелым, что, казалось, мог согнуть к земле небосвод. - Для меня - примером мужества и чести. - Сказал Нил. - Он был моим лучшим другом. Лучшим и единственным. Ванесса удивленно посмотрела на Филиппа, когда тот сказал свое слово. Тот этого не заметил, он смотрел на гроб. На нем по-прежнему была маска, а к груди была прижата простая шляпа с полями. Больше никого, кто мог бы сказать слово про умершего, не было. Один из моряков поднял зажженный факел, давая сигнал кораблю. "Гордый" зажег на палубе десятки поминальных огней, которые должны были гореть весь день и ночь. В это время Ванесса думала над тем, что услышала от Филиппа. Нил думал о том же, и еще о том, как тяжело ей переживать смерть отца. Филипп думал о том, как тяжело Ванессе остаться полной сиротой. И о том, что его лучший друг ушел в иной мир. Когда отзвучали выстрелы, настало время каждого бросить по горсти земли на гроб. Мужчина с распухшим лицом все стоял рядом, ожидая, когда же все закончится. Ванесса первой бросила горсть земли. Она еще минуту стояла и смотрела вниз, в могилу, не обращая внимания ни на что. К ней по очереди подошли и бросили горсть земли Филипп, Эрик и Нил. Все трое вернулись в полукольцо собравшихся, и только Ванесса развернулась и ушла, пряча глаза, опустив голову к земле. Филипп услышал тихий всхлип, когда она проходила мимо. Он сомневался, что еще кто-то услышал. Ее провожало множество сочувствующих глаз, кто-то смущенно отворачивался, не желая усугублять чужое горе своим взглядом. Нил сначала тоже смотрел вслед Ванессе, и дольше, чем все остальные, потом направился следом за ней. Не прошел он и десятка шагов, как его за плечо схватил появившийся из ниоткуда Филипп. - Нил. - Филипп? - Ей нужен покой. И забота. - Я знаю, сэр. - Ты не сделаешь ей ничего, о чем бы потом пожалел. Потому что все, что ты с ней сделаешь, я сделаю с тобой. - Не сделаю, сэр. - Кивнул Нил, не моргнув глазом. - Солт назначил меня ее опекуном. Но сейчас я не могу быть рядом с ней, у меня еще остались незавершенные дела, не терпящие отлагательств. А ты ее друг. - Я присмотрю за ней, сэр. - Хорошо. Я вижу... верю, что на тебя можно положиться. Иди. Нил пошел. Почти бежал следом за Ванессой, которая еще не успела скрыться между домами. А Филипп еще смотрел им вслед, пока обе фигуры, девушки и парня, не скрылись за углом. Затем сам покинул собравшихся у могилы Солта. То, чего он так боялся, случилось. Горевать о прошлом бесполезно... "...это невыносимо... Невыносимо. Я предполагал, что это случится, знал, что рано или поздно он умрет, не важно, от болезни или от старости. Знал, что этот миг настанет, и вот он пришел. Как я еще от этого не умер? Эта боль хуже кола в груди. Даже смерть предпочтительней... Но меня она настигнет в последнюю очередь. И раз уж такова действительность, раз уж таков мой крест, мне нужно..." ...нужно позаботиться о ближайшем будущем Ванессы. И о своем тоже. Филипп шел к фрегату, туда, где остались его листы пергамента и чернила. Все его мысли были только о Ванессе. Ночью Солт проснулся. Попросил его присмотреть за Ванессой. Та огорчилась и злилась, но огорчилась больше из-за того, что Солт себя хоронит, и из-за того, что просит стать ее опекуном незнакомца, чужака. Он вспомнил ее слова, вспомнил ее мысли, которые чувствовал и потому знал. Вспомнил, что она теперь сама должна решить. Теперь самое время думать над словами отца. "Она возненавидит меня". - Подумал Филипп так ясно, как будто уже видел свое будущее. Так же четко он вспомнил и про угрозу в лице Церкви, вспомнил Церковный бунт во дворце, но эта угроза показалась ему смутной и далекой. "Она возненавидит меня. - Думал он. - Но не за то, что я дал ее отцу умереть. Она возненавидит меня за то, что я чужак и увидел ее горе, увидел ее слабость и готов принять ее с улицы, став ее опекуном. Она возненавидит меня, потому что я проявлю к ней милость и доброту, сострадание и все отцовские чувства. Дам ей защиту, без которой она погибнет. Ведь по-другому я не могу поступить. Дея, Богиня, что мне делать??" * * * Скоро моряки начали расходиться. Через час, когда у могилы не осталось никого из друзей и родных Солта, священник Мартин сказал гробовщику, что можно закапывать, и пошел прочь от могилы. Он шел в храм, чтобы там помолиться за покойника. Гробовщик с распухшей рожей плюнул вслед священнику, встал рядом с могилой и принялся забрасывать гроб землей. Все то время, что могильщик провел на похоронах, он держал правую руку в кармане и постоянно теребил там что-то, довольно ухмыляясь. Вот и теперь, после двух полных лопат земли, брошенных вниз, он сунул руку в карман. На его распухшем лице вновь появилась улыбка. В кармане лежала монета, золотой талер, который гробовщик подобрал на пристани в густой толпе. У него как раз кончились деньги, было нечем платить за водку в местном кабаке, а тут такой подарок! Без сомнений, боги были милостивы к нему в тот день. Но теперь вместо монеты пальцы могильщика схватили пустоту. Внутри у него сердце рухнуло куда-то вниз, и тут же со дна поднялась злость. Ну, где эта монета? Где этот чертов золотой талер!? Не напиться в такой день... Гробовщик не успел подумать, какой сегодня день. Впрочем, сам Мартин, способный во сне перечислить все святые праздники, не смог бы сказать ничего, кроме "вторник". Пропажа нашлась быстро и совершенно не там, где этого хотелось бы хозяину злотого талера. Наверное, все же выпала монета из той дырки в кармане. А как иначе она могла оказаться в могильной земле? Гробовщик воткнул лопату в кучу свежей земли, крякнул и спрыгнул в могилу на изголовье гроба. Деревянные доски громко треснули под ним. Вопреки всему, выдержали. От встряски кучка земли присыпала монету, скрыв ее от глаз гробовщика. Но талер все еще был где-то в земле, в кучке на другом конце гроба, там, где находились ноги покойника, и его нужно было достать. Бесплатно и святым не наливают. Гробовщик сделал решительный шаг вперед. Тут же раздался треск на порядок громче предыдущего. Звук разламывающихся досок. - Ах ты, черт! - Вскричал гробовщик, чувствуя, как его нога проваливается в гроб. Ботинком он почувствовал мягкое тело того, кого должен был хоронить. Поняв, что произошло, гробовщик рванулся, выдернул ногу из гроба, сгреб рукой кучку земли, в которой поблескивало ребро монеты. Он вылез из могилы так же быстро, как спрыгнул туда, проявив прыть, поразительную для престарелого пьяницы. Выбравшись, гробовщик с распухшим лицом, еще более красным от напряжения, раскрыл ладонь. Там среди земли блестела золотая монетка с профилем короля на одной стороне и гербом правящей династии на другой. Несколько секунд он любовался монетой, потом положил в другой карман, проверив, что в нем нет дыр. Тут что-то больно кольнуло гробовщика в голень. - Аэх, сучьи блохи! - Выругался он и встряхнул штанину на той ноге, в которую его укусила блоха. Потом почесал укушенное место, выругался еще раз и продолжил закапывать гроб. Ничего, он закопает этого чертового покойника, а потом пойдет в кабак и напьется вдрызг. Благо, у него есть, на что пить. И даже это маленькое приключение, страшное до мурашек на заднице, не могло испортить этот прекрасный вечер. Как и укус какой-то блохи, хоть блох на Зеленом берегу отродясь не было. Да, сегодня определенно был его день. VII На корабле Филипп провел почти три часа. Он сошел обратно на берег, когда солнце уже близилось к своей высшей точке, скрываясь за большими облаками. Под его плащом, свернутый в трубку, покоился исписанный лист бумаги, и Филипп нес его бережно, как птенца малиновки. На главной дороге поселения было людно. То и дело попадались женщины, несущие воду от колодца, мужиков видно не было - все либо работали в поле и в лесу, либо сидели в кабаке. Маленькие девочки и девицы помогали матерям. Мальчики разных возрастов визжали, галдели, носились, дрались, швыряли камни в гусей и куриц. Самые младшие проводили время менее изощренно. Например, выискивали что-то необычайно интересное у себя в носу либо в свежей, дышащей паром лошадиной куче. В целом Зеленый берег ничем не отличался от большинства поселений на Большой земле, разве что своим размером. Населения здесь вполне хватало для какого-нибудь небольшого городка. Но Филиппа местное течение жизни волновало меньше всего. Лекарь шел к храму Деи, что располагался на другом конце поселения от кладбища, и где совсем недавно хоронили Солта... Кропотливая работа над свертком в его плаще, требующая ювелирной точности и концентрации, несколько развеяла горечь после смерти друга и отца Ванессы. Но не полностью. Пока алхимик шел к храму Богини жизни, любви и милосердия, он думал, что, может быть, там он успокоит душу, отпустит мрачные мысли. Храм не впечатлял исполинскими размерами, колоннами, арками и парапетами, а внутри не было огромного алтаря из священного камня, как в больших городах. Конечно, алтарь присутствовал, как и священный камень, но священный камень можно было увидеть только в виде инкрустации. Тем не менее, храм был большим, гораздо больше тех церквушек, которые он так часто встречал в обычных селах и деревнях. Построенный из обычного серого камня, добротно вытесанного, не поросшего мхом, храм внушал уважение. В тех местах, где крыша не уходила верх почти отвесно, она была крыта черепицей или чем-то вроде черепицы. Такие крыши Филипп видел только в больших городах и у знатных господ. Прямые стены переходили в плоскую крышу, которая ближе к центру возвышалась, изгибалась и переходила в довольно высокий по меркам многих поселений каменный шпиль. Кроме него постройку венчали четыре каменные башни, имевшие форму неправильных конусов, немного раздутые и округленные, по одной на каждом углу здания. Башни язык тоже не поворачивался назвать скромными или сдержанными, и все-таки помпезности в них было немного, наверняка потому, что булыжник, из которого обычно складывали крепости и возводили валы, не выглядел так торжественно. Глядя на все это великолепие, впечатлявшее даже при относительно небольших размерах и сером камне вместо белого мрамора, Филипп думал, что здесь он найдет понимание, и ему не придется пускать ход крайний вариант. Как оказалось, он ошибался. Священника Филипп нашел в его келье. Тот сразу посмотрел на него неодобрительно, но уже не так, как в первый раз, когда узнал, что Филипп лекарь. Алхимик уже подумал, что его просьба о помощи и разговор в доме Солта сделали свое дело, и теперь будет легче уговорить священника. Конечно, он ошибся. Ни понимания, ни нормального разговора Филипп здесь не нашел. Ровно в полдень Алхимик снова шел по главной дороге по направлению к кораблю. Он уже перестал обращать внимание на взгляды окружающих и на то, как они шепчутся между собой. Он был весь как на иглах после того разговора с Мартином, который не только вышел ненормальным, но и вообще выходил за рамки любых разумных представлений о разговоре. Началось все со вполне безобидной просьбы утвердить документ. Один из тех документов, которые священник повсюду носил с собой, их было немного, всего два. Право на свободный вход в закрытую для простых людей территорию и право на жилье, бесплатное и соответствующе требованиям Филиппа. Требование было всего одно: дом с двумя раздельными комнатами, в одной из которых можно жить. Последний документ Филипп и предъявил священнику как главе поселения. Только Мартин увидел содержание документа, как к нему моментально вернулось состояние, потерянное после беседы в доме Солта: - Я сказал, нам не нужен второй лекарь! - Вскричал священник, багровея, и Филипп понял, что разговор не склеится. И все-таки он попробовал. Двадцати минут хватило, чтобы у всегда мертвенно спокойного Филиппа повалил пар из ноздрей. Священник был непрошибаем, как скала. - Я понимаю, что второй лекарь вам не нужен. - Говорил Филипп, выделяя слово "вам". - Но вы - не центр мира и не пуп земли. Есть еще и остальной мир, которому нужно лекарство от чумы. - Вы доведете нас со своими лекарствами и ядами! Болезнь - это наказание человеку за его грешную жизнь, или испытание, посланное Богиней! И вы не сможете снять с человека болезнь своими ядами и зельями, так же, как не сможете снять ими божественную кару, ваши богомерзкие дела только навлекут на нас еще больший гнев Бессмертной!.. Филипп хорошо помнил свои собственные слова, помнил, как говорил, что разрушать слепую веру и предрассудки разумными доводами - это все равно, толочь воду в ступе. И все же ему очень хотелось, чтобы все закончилось тактично: окончанием спора и нахождением компромисса, но не предъявлением ультиматума. Спустя достаточно долгое для такого спора время Филипп не выдержал и достал тот свернутый в трубочку лист пергамента, который он так бережно нес по пути к храму. Лекарь положил его на столик, практически единственный предмет мебели в келье священника, если не считать стула и кровати. Только пергамент коснулся поверхности стола, священник оборвал свою речь. Подозрительно уставился взглядом колючих глаз на лист, потом на Филиппа, перевел взгляд обратно на документ. Молчал. Долго. - Что это? - Наконец, спросил священник. Все еще злобно, но больше удивленно. Он взял лист обеими руками и начал читать. Сухие пальцы сжали документ по краям, сдавили, чуть не разрывая. "Узнал, шельмец. - Подумал Филипп со смесью облегчения и злорадства. - Разумеется, каллиграфии тебя не учили. Подвоха ты не найдешь, неточностей не увидишь, печати в лицо не знаешь. Но общую форму, вид и содержание ты все еще хорошо помнишь". - Благосклонность короля. - Отвечал лекарь. - Раз вы считаете, что не обязаны предоставить мне жилье по моему требованию, то, может, вас разубедит документ, подписанный лично нашим монархом. Глаза Мартина превратились в две злобные черные щелочки. Он молчал, глядя то на документ, то на Филиппа. В нем злоба и ненависть к лекарям боролась со страхом перед практически всемогущим королем. Верность старой мятежной церковной власти противостояла страху перед властью новой, более сильной, централизованной и не прощающей изменников. Власти, которая благоволила Филиппу и в лице которого она представала теперь на Зеленом берегу. В глазах бывшего епископа земли Риветской Филипп был одним из демонов, пришедших к власти. В глазах лекаря Мартин был старым закостенелым клириком, бывшим епископом, возглавившим вместе с верховным духовенством Церковный бунт. У одного из них было желание убить другого, но не было ножа и сил. У второго была трость со спрятанным в ней мизерикордом, были силы, но не было желания. И они смотрели друг другу в глаза, точно два пса, готовых загрызть друг друга, и этот прямой зрительный контакт выражал больше, чем любые слова. Филиппу на мгновение показалось, что победит злоба и взаимная неприязнь. - Ладно. - Священник, казалось, выплюнул это слово, как кусок застывшего на морозе дегтя. Это короткое слово доставило Филиппу огромное облегчение. - Будет вам жилье. Лекарь решил, что ему не хочется гадать о причине единственно разумного решения, которое бывший епископ все-таки принял. - Рад, что мы наконец-то договорились. - Подытожил Филипп. Как оказалось, преждевременно. - Мне нужен дом с двумя комнатами, одна из которых пригодная для того, чтобы жить в ней. - Есть один дом. С тремя комнатами. - Отлично. Где? - В лесу. Это был дом лесоруба. До того, как он убил всю свою семью, жену и бросился в море с камнем на шее. Там никто уже несколько лет не живет, кроме привидений. Филипп промолчал. Такие случаи в городах вызывают куда меньше шума, в то время как в деревнях и селах они еще несколько лет будоражат людей. У него была мысль, что священник подложит ему свинью, но дом в лесу, на большом отдалении от поселения, да еще с такой репутацией - это было выше всех похвал. Несмотря на то, что Филипп привык жить отдельно от других людей и сказки типа вампиров, призраков и оборотней давно перестали быть для него чем-то иным, кроме местного фольклора, его не слишком прельщала возможность пожить в доме убийцы, пожалуй, единственного реального монстра. Но с другой стороны - три комнаты. Будет, где развернуться. Да и любопытные не будут шастать под окнами. - Ко мне больше не приходите. - Сказал Мартин злым категоричным тоном. - А к дому вас кто угодно отведет. К нему дорогу даже малые дети знают. - Да, я забыл вам сказать... Мартин посмотрел на него так, что Филиппу померещился запах паленой кожи. И вовсе не потому, что взгляд обладал могучей силой и разил наповал, точно копьем, своей испепеляющей ненавистью. Просто Филиппу доводилось видеть, как сжигают на кострах "еретиков" и "ведьм". Иногда демонстративно, без всяких весомых обвинений, исключительно для народа, в нравоучительных и развлекательных целях. Взгляд Мартина был настолько нехорошим и злобным, что вернул к жизни те моменты. Заставил вспомнить беснующуюся перед кострами толпу. Огонь, медленно ползущий по высоким кострам к ногам приговоренных. Дикие крики сжигаемых заживо. Запах паленой плоти. Кто знает, может быть, все закончилось бы совсем по-другому, если бы тогда Филипп поддался порыву ярости и всадил бы мизерикорд в грудь клирику. Но лекарь не поддался. Даже не шелохнулся. Сдержал себя, сдержал смертельную обиду за гибель родных и друзей во время бунта, сдержал гнев, подавил чувство мести. Удержал себя от поступка, который иногда снился ему в кошмарах, но не пугал, наоборот, привлекал. Филипп сдержался, решив для себя, что все давно прошло. Те времена взаимной ненависти, лившейся ручьями крови, времена страшного голода, от которого умерла Лиана, первая ученица Филиппа, времена нескончаемых эпидемий, бесконечных войн и пожаров прошли, прошли вместе с ними и люди, рожденные в тот век. Он сдержал себя, потому что в тот момент вместе с яростью от воспоминаний в Филиппе проснулась какая-то жалость к священнику. Ему думалось, что один жалкий и старый человек, оставшийся от тех страшных времен, уже не враг. Что этот клирик, бывший епископ земли Риветской, изгнан своими же собратьями и новой властью отовсюду под страхом смерти, думал, что ему и так осталось недолго жить на этом свете. А остаток этой жизни он проведет на краю света в одиночестве, в своей келье, замкнувшись в своих убеждениях и все отчетливее впадая в старческий маразм. И Филипп позволил состраданию внутри себя перебороть обиду, ярость, горечь, жажду справедливости, жажду мести и крови преступника. Решил, что будет лучше и благороднее пожалеть старика и дать ему дожить в тишине и покое свой век. Вспомни Филипп о том, что не только время создает людей, но и люди - времена, предвидь он будущее хоть немного, он бы выхватил кинжал из трости. Но он не подумал. И не предвидел. - Просто, чтобы не возникло вопросов в дальнейшем. Капитан Солт поручил мне заботу о его дочери. - Он заметил, как от его слов лицо священника сначала удивленно вытянулось, затем покраснело. - Ванесса теперь под моей опекой. - Убирайся, чертов безбожник! - Вскричал старик и вскочил со стула, опрокинув его и чуть ли не брызжа слюной. - Убирайся прочь из храма, дьявол! И алхимик ушел, прихватив с собой оба документа, с твердым намерением больше не приходить в келью священника. Не поддаваться искушению. Больше всего прочего он сердился на себя, скрежетал зубами из-за того, что он долго препирался со священником, все равно что баран, который вздумал пробить головой гранитный валун. Злился на себя за мысли об убийстве, за то, что потратил столько сил и душевного спокойствия, злился на свою глупость и упрямство, за то, что сам выглядел не в лучшем свете, затевая спор с костным священником и тем самым уподобляясь дебилу. И все же осознание того, что теперь Мартин ничего не сделает ни ему, ни Ванессе, доставляло ему безграничное удовольствие. На свежем воздухе ему полегчало. Переменчивый ветер доносил разные запахи. С леса свежо тянуло мокрыми травами. С моря - солью и теплым песком. Где-то благоухали приторной вонью цветы. Болото смердело торфом и трупами, дышало могильной сыростью. Алхимик первым делом пошел к кораблю. Там он договорился с Эриком и его командой, чтобы его вещи из трюма и каюты капитана перенесли в дом. И когда не осталось никаких сомнений в том, что все дела сделаны и его присутствие больше нигде не потребуется, Филипп позволил себе вздохнуть свободнее. Впрочем, нет. В одном месте его присутствие все еще требовалось особенно остро, и потребуется еще очень долго. Филипп незамедлительно отправился к дому Ванессы. Он снова сошел с корабля на берег и вернулся на главную дорогу, по которой проходил уже в четвертый раз за день. Каждый раз, когда лекарь выходил на эту дорогу, он думал, что назвать ее главной - слишком уж претенциозно. Если говорить по делу, то это была единственная дорога в деревне, по которой могли свободно разъехаться две телеги с лошадьми, набитые фуражом. Остальные "дороги" представляли собой дорожки более узкие или тропинки. Каменоломни или хотя бы карьера, в котором добывались бы песчаник, гравий и щебень, на Зеленом берегу, конечно же, не было. После строительства храма единственная карликовая каменоломня превратилась в пустырь, лысина которого мозолила глаз десяткам, если не сотням людей. Впрочем, пустырь тоже не просуществовал долго. Через месяц на нем уже росли аршинные ростки деревьев и папоротники в сажень ростом. По этой дороге они шли с Ванессой к ее отцу. Мысль посетила Филиппа случайно, но укоренилась прочно. А росла и того быстрее. Казалось, все это было жутко давно, но память говорила об обратном: прошла всего пара дней. Одно за другим возвращались воспоминания о друге и о былой жизни, то причиняя боль, то вызывая приятную грусть. Усилилась и тревога за новую подопечную. Все же смерть отца - слишком тяжелый удар для нее. Интересно, как она там? Ответ на этот вопрос Филипп, как ни странно, знал. Думал, что знал. Ведь Ванесса не спала весь предыдущий день, затем всю ночь и утро. Так что она почти наверняка уже легла спать, либо просто провалилась в сон, пока горевала об отце. Она обязательно спит. Филипп говорил себе, что рядом с ней Нил и что с девушкой определенно ничего не случится. Однако эта мысль почему-то заставила его ускорить шаг. "Я не верю ему". - Понял алхимик. - "Не верю, потому что он мечтательный романтик, юноша, а не мужчина, и не поверю, пока он не станет из юноши мужчиной". Хоть за плащом и маской этого никто не видел, недовольство лекаря росло все стремительнее. Отдельное место в его мыслях занимала Ванесса. После разговора с ней Филипп почти не сомневался, что девушка теперь относится к нему по-другому. Как - покажет время. И если она согласится на его опекунство, на что он очень надеялся, то тогда все его страхи станут реальными. Лекарь ни в коем случае не оспаривал решения Солта, его волновало другое. Филипп становился опекуном Ванессы, значит, он должен был выполнять все то же самое, что и ее отец до своей смерти. Проблема лекаря была в том, что он никогда не был к кому-либо по-настоящему привязан, кроме родителей и Солта. Даже ни один его роман с придворными дамами не длился дольше года и не претендовал ни на что большее, чем простой любовный роман. Слишком много времени отнимала медицина, наука и работа, и все на протяжении столь длительного периода его жизни. Слишком долго, достаточно, чтобы холера или оспа казались ему более близкими, понятными и предсказуемыми, чем многие люди, которые были лекарю знакомы. Алхимик просто не привык уделять кому-либо свое время и внимание, жить кем-то, отдавать любимому человеку всего себя, он чертовски давно разучился это делать. Его единственным опытом длительной привязанности и дружбы был Солт, но то был друг, взрослый мужчина и ветеран многих морских схваток. Другое дело - молодая девушка, почти девочка, прошлой ночью полностью осиротевшая. Теперь Ванесса должна была стать делом, которому он будет постоянно уделять и время, и внимание. Более того - она станет его приемной дочерью, и ее дальнейшая судьба будет во многом зависеть от него. Сама эта мысль вызывала у Филиппа тревогу. Однако лекарь не был против, хоть и боялся столь большой ответственности. Ванесса нравилась ему. Он долго и давно размышлял об этом, и каждый раз приходил к выводу, что для полного счастья в жизни ему не хватает двух вещей: лекарства от своей болезни и семьи. С семьей проблем было больше. Чистая, бескорыстная любовь встречалась реже, чем невинная девственность у деревенских дурнушек. А той любви, которая не испугалась бы всех невзгод жизни Филиппа, была бы для него опорой и счастьем для них обоих, не существовало вовсе. Той любви, о которой писали романисты прошлого, воспевая столь разные пары, которых никогда не было, и чувства, которые они никогда друг к другу не испытывали, для алхимика не существовало. Она была, но для других, а не для него, хоть он объехал почти весь известный свет и повидал многое. Это было одной из причин, почему алхимик не любил рыцарские романы. Филипп вспоминал, как по-хорошему втайне завидовал Солту, прекрасному отцу, женатому на восхитительной женщине и воспитавшему столь необычную дочь. И вот теперь такая возможность есть. На чужом несчастье счастья не построишь, верно... И все-таки ему очень хотелось, чтобы Ванесса согласилась с последним желанием Солта, чтобы он, Филипп, смог оказаться в роли отца, хоть и приемного. Может, в нем неожиданно заговорил отцовский инстинкт, дремавший на протяжении многих лет, может, все-таки проснулось в нем желание заботиться о ком-то, воспитывать, учить, наставлять и вести за собой. Лекарь знал только одно: он был бы счастлив иметь такую воспитанницу и ученицу, как Ванесса, и надеялся, что девушка придет к тому же. Казалось бы, ничего страшного - как отвык от заботы о любимом человеке, так и привыкнешь, и будет тебе счастье. Но Филипп понимал, что все не так просто, и из-за этого и возникал главный страх насчет Ванессы. Его волновал не сам факт неизбежности ошибок в его опекунстве, но последствия этих ошибок. Ванесса сейчас переживает очень трудное время, и Филипп боялся, что своим неумением усугубит положение девушки, боялся, что та из-за дефицита родительской ласки и недостатка внимания, либо наоборот, его избытка, будет чувствовать себя чужой и поздно оправится от горя. Чем грозило затяжное переживание, Филипп знал, и от этого его тревога только росла. Любая ошибка с его стороны подбрасывала бы дров в эту печь, поддерживая ее горе, сжигая ее изнутри. "И это если она согласится. А ведь она может и отказаться. Ванесса - девушка волевая, гордая, упрямая, сильная характером... Вполне может уйти из дома или сбежать. Но куда она пойдет? Она ведь действительно может бросить все, лишь бы не чувствовать ужасного прошлого, может и сделает, обязательно сделает... Это ведь именно та причина, по которой она не хочет возвращаться в Десилон, она не хочет возвращаться туда, где разрушилась ее прежняя жизнь, даже если там она сможет начать новую. Бессмертные, пожалуйста, пусть она согласится". Он шел по дороге и смотрел вперед, не себе под ноги, а туда, куда он шел. Смотрел на дорожку между домами, которая с окончанием построек не исчезала, а переходила в маленькую тропинку. Тропинка уходила дальше, к рощице, в которой располагался дом Ванессы и ее покойного отца... теперь уже просто дом Ванессы. Поэтому Филипп тут же заметил, как на этой дорожке появилась знакомая человеческая фигура. Она не сразу заметила Филиппа, а когда заметила, направилась к нему широкими быстрыми шагами, очень быстро превратившимися в бег. Лекарь узнал эту фигуру, и внутри у него все похолодело и вскипело одновременно. Похолодело от страха, а вскипело от злости на самого себя и того, кто должен был быть с Ванессой, но какого-то черта рассекал по главной дороге как ошалелый от страха заяц. - Филипп! - Крикнул Нил, подбежав к алхимику на достаточное расстояние. - Филипп! - Какого черта, юноша? Почему ты не с Ванессой? Я же просил тебя... - Ванесса пропала! - Как это - пропала? - Пропала. - Тупо повторил Нил, кажется, не расслышав вопроса Филиппа. Алхимик подумал, что еще немного, и он взорвется от злости. Однако его пыл значительно гасил страх. Тот самый страх, от которого появлялась слабость в конечностях, который холодным ручейком стекал за шиворот и как-то проникал в самую душу, сковывал все ледяным холодом. То, что испытал Филипп, граничило с ужасом. Но лишь граничило. Злость продолжала трещать в нем костром, а зубы скрежетали так, что едва искры не летели. - Пропала, говоришь. И как это произошло? - Когда я пришел к ней домой, дверь была открыта. Она просто сидела на кровати и плакала. Я сел рядом и попытался ее успокоить, а потом, потом... - Нил отдышался. В этот момент Филипп подумал, что ударит юношу, если тот скажет то, что он подумал. Даже если ему потом придется стараться и сращивать перелом. - А потом я сам уснул. Филипп не понял, что сорвалось с его губ. То ли это был стон отчаяния, то ли рык ярости, то ли смех. Наверное, от всего было понемногу. Нил посчитал это презрительной усмешкой. Потому его следующие слова были тяжелыми от чувства вины и стыда, юноша их не проговаривал, скорее ронял, не в силах удержать при себе. - Когда я проснулся, Ванессы уже не было. Ни ее, ни кого другого... - А когда ты понял это, то тут же кинулся ее искать. - Издевательским тоном закончил за него Филипп. Нил еле заметно вздрогнул, и лекарь понял, что уже не в первый раз повторил мысли юноши. В точности. Опять. Недолгое время Филипп стоял на дороге, скрестив руки, глядя на Нила. Тот смотрел то на него, то в землю. - Как давно это произошло? - Только что. - Поспешно ответил Нил. - Ну что, пошли искать даму твоего сердца. - Сказал Филипп уже без насмешки, даже несколько примирительно, решив для себя, что вредно и бессмысленно дальше стыдить юношу. Но Нил удивил его своей реакцией. Он смутился, отвел взгляд. Уши его еле заметно покраснели. "Ага..." - подумал Филипп и мысленно усмехнулся. - Ты идешь или прибежал ко мне только для того, чтобы сообщить эту потрясающую весть? Это ведь ты повинен в том, что она встала и ушла куда-то. - Знаю, сударь. - Я знаю, что ты знаешь, но это не снимает с тебя ответственность за допущенную оплошность. Пойдем. Заодно излагай свои мысли, куда могла бы пойти Ванесса. Ты ведь ее хорошо знаешь, я прав? - Ну, да. Знаю. Однако Филипп чувствовал только сомнение и затруднение, которые волнами шли от Нила. "Ну, парень. От тебя вообще польза есть? - Мысленно спросил его лекарь и тут же усомнился в своем обвинении. - Ты судишь его только по одному его проступку, - сказал алхимик самому себе, - кто знает, сколько раз он выручал твою новую подопечную?" Что-то, что волнами шло от юноши, подсказывало Филиппу: да, часто, иногда очень сильно и очень вовремя. Только вот теперь, когда по-настоящему нужна была его помощь, Нил терялся. "Я так легко узнаю, что творится в душе у этого парня. - Подумал Филипп и неожиданно для себя почувствовал легкий стыд. - Все его мысли, в том числе и сокровенные. Что с ним не так? Или что со мной не так?" - Пристань. "Ну да, пристань. - Подумал лекарь без удивления, не ощутив той надежды, которую испытал юноша от своей догадки. - Теперь я тоже знаю, почему". - Идем. Несмотря на то, что Филипп только что был у моря, он все-таки шел туда вместе с Нилом, уже не удивляясь самому себе. В этом даже был какой-то смысл. Во-первых, до пристани было недалеко. Во-вторых, он шел туда, глядя по сторонам, и надеялся по пути увидеть Ванессу. В конце концов, у поисков должен был быть пункт отправления, без разницы, какой, и этим пунктом стала пристань. На пристани Ванессы не оказалось, ровно как и на главной площади, которая также носила имя "главной" излишне претенциозно. Ведь она была единственной. У амбара девушки тоже не оказалось, как и на улицах деревеньки, которые юноша и лекарь обошли нескоро. Поселение, хоть и было крошечным по сравнению с крупными городами, гигантами в тридцать тысяч человек населением, было довольно большим по меркам сел. И было близко к тому, чтобы называться захолустным городишком без стен, цитадели и гарнизона. Солнце шло к горизонту. Филипп чувствовал шедшее от Нила отчаяние, чувствовал его подавленность, а сам лекарь просто волновался. Потому что уже догадывался, где могла быть Ванесса. - Нил, иди домой. - Сказал он неожиданно для юноши. - Поиски я продолжу сам. - Я совсем не устал. Тем более, это действительно я виноват в том, что Ванесса пропала. И я хочу найти ее вместе с вами. - В самом деле, юноша, иди домой. - Филипп старался говорить как можно небрежнее. - С тебя на сегодня хватит. Не думай, что я все еще злюсь на тебя. Наверняка я застал первый твой промах после сотни раз, когда ты ей помогал. Алхимик почти физически ощутил на себе его облегчение. "Нет, я больше не злюсь на тебя, тем более после всей этой беготни. - Подумал Филипп. - Но я все еще виню тебя в произошедшем. И хочу, чтобы ты об этом знал..." Он слишком сильно захотел, чтобы юноша об этом знал. Захотел так сильно, что не смог сдержаться. - Лучше бы ты пристал к ней, честное слово. - Вдруг заявил Филипп, слишком неожиданно даже для самого себя. И не почувствовал ни угрызений совести по поводу сказанного, ни того, что допустил ошибку. Ничего из этого. Нил сначала обомлел, потом просто растерялся. Наконец, обрел дар речи: - Пристал? Почему? Я бы так никогда не сделал. - Я знаю. Поэтому и говорю так, как никогда бы не сказал, не зная наверняка. Знаешь, в чем фокус? Так бы ты не уснул. Трудно уснуть, когда пристаешь к такой девушке, как Ванесса. И это лишний раз доказывает, что твои помыслы были благородными. - Да, но... Филипп, вы же сами сказали мне, чтобы я не делал ничего такого. Я бы и не сделал. Почему же лучше? Разве вы можете говорить такое, вы же теперь ее опекун! А он заботливый, хоть и романтик, подумал Филипп и ощутил что-то вроде симпатии к парню. Ведь, если подумать, Нил никогда бы не сделал ничего во вред Ванессе и не стал бы удерживать ее в доме против ее воли. Если бы она захотела побыть одной вне дома, она бы в любом случае ушла. Ну, его промах. Но ведь видно, что он славный парень, разве нет? Повезло Ванессе с ухажером. Обо всем этом Филипп подумал потом, сильно запоздало. Стоя перед Нилом, алхимик все еще злился на него за то, что тот уснул, проворонил момент ее ухода, не попытался образумить, остановить от опрометчивого и опасного поступка. В нем говорил отцовский инстинкт. И волнение за девушку, которую бессознательно считал своей приемной дочерью. - Я говорю то, что было бы лучше для тебя. Если бы ты к ней действительно пристал, я бы просто протащил тебя за волосы через всю деревню. Сейчас она куда-то ушла, уже вечер, мы ее пока не нашли. Я просто хочу дать тебе знать: если я найду ее, и окажется, что с ней что-то случилось, по твоей вине или нет, или я не найду ее вовсе, то тебя ждут очень серьезные проблемы. Ты не отделаешься одними угрызениями совести. - Филипп ткнул пальцем в верхнюю часть груди Нила. - Это не обещание мстить, если все плохо кончится. Потому что плохо оно не кончится, я найду ее к ночи, можешь быть уверен. Это совет на будущее: смотри за девушкой, которую любишь, и втройне внимательно смотри за ней, когда ей плохо, иначе ты сам начнешь выть от боли и горя. Ты понял? - Понял. - Кивнул Нил. Зарделся красным чуть сильнее, но не отпирался. Лекарь выдохнул чуть свободнее. - Но я все-таки немного рад, что ты просто уснул и позволил ей сбежать, а не начал приставать к ней, девушке, которая только что осталась сиротой. Это о чем-то уже говорит, хотя бы о том, что ты хороший друг и у тебя есть честь. - Спасибо, сударь. Удачи вам. - И тебе. Иди, скоро стемнеет. И не ходи по ночам на улице, всякое может случиться. Нил не то кивнул, не то сдержанно и торопливо поклонился, развернулся и пошел в сторону своего дома. Не спрашивая, что за "всякое" может с ним приключиться и зачем ему гулять по ночам. Филипп еще смотрел ему вслед, но недолго. Когда он убедился, что на улице никого нет, он достал один флакон с прозрачной жидкостью из недр плаща, снял маску и выпил содержимое, скорчив гримасу. "Это место определенно дурно на меня влияет. С чего бы я стал откровенничать с мальчишкой? Раньше такого я никогда не делал, никогда так не нервничал". "А раньше ты так за кого-нибудь волновался?" - Подумал внутри него другой Филипп. "Только за Солта. А сейчас волнуюсь еще больше за его дочь, потому что Солта больше нет". - Ответил он сам себе, затем повернулся и пошел в сторону храма. Из всех мест, в которых они не побывали, храм Деи был наиболее вероятным местом. Ведь он был дальше всего от кладбища. Эта ночь уже не была такой темной, как предыдущая. Облака не закрывали растущего месяца, и их было не так много, чтобы закрыть звезды. Освещение было как раз таким, какое любила Ванесса - светлая ночь, в которой все предстает в темно-серебряном цвете. Мрамор, на котором она сидела, отражал почти весь падавший на него свет, отчего казался сияющим куском луны. Вокруг Ванессы везде был мрамор, древний, местами поросший мхом и ползучей лозой, но все еще прекрасный. Здесь всегда было тихо, ощущалось спокойствие и величие места, давно пережившего своих хозяев-людей. Но Ванессе нравилось думать, что в этом месте когда-то жили не люди, а совсем другой народ, более благородный и красивый. Народ настолько отличный от людей, насколько мраморные развалины отличались от серого храма старой Церкви. Может, даже Бессмертные, хотя это уже были откровенные фантазии. Эти древние останки сада были любимым местом девушки. Давно, еще до того, как "Гордый" исчез на три года, почти пять лет назад, она была в храме Деи в последний раз. Потом что-то произошло, Ванесса так и не поняла, что именно. Помнила только, как Мартин на нее рассердился и выгнал из храма. Тогда Ванесса, будучи еще маленькой девочкой, сильно расстроилась. Обиделась на священника, на его монахов и весь серый храм, и ушла куда-то за него, подальше от деревни. Она долго бродила в зарослях, пока не решила заняться делом, чтобы отвлечься от грустных мыслей, и решила собрать полезных трав. Поиски завели ее еще глубже в заросли за храмом, где она совершенно случайно наткнулась на тропинку... Вернее, на заросшую травами крошечную просеку в кустах и деревьях. Любопытство взяло верх. И через сто шагов перед ней предстал сад, брошенный и заросший не одну сотню лет назад. Местами виднелись маленькие белые обелиски, мраморные пеньки, которые века назад были лавочками, полуразрушенные арки и редкие сохранившиеся. Были и колонны, только вот неясно было, что они поддерживали так давно. Свод постройки обвалился, как и половина всех колонн, а те, что остались, больше напоминали изъеденные трухой стволы деревьев. Ванесса любила ходить между этими развалинами и мечтать, выдумывать, просто чтобы отвлечься от чего-нибудь тяжелого. В последнее время она редко здесь бывала, все чаще ходила к пристани, до которой ей было ближе. Но все-таки любимым местом девушки оставался мраморный сад, - так она его мысленно называла, - а именно небольшой балкончик в нем. Даже не балкон, а очень высокая площадка с двумя лестницами, ведущими к ней. В площадке не было абсолютно никакого практического смысла. Непонятно, зачем она была возведена, наверное, просто для того, чтобы человек мог зайти на нее и полюбоваться садом со стороны, чуть сверху. Или не человек, но кто-то другой. Тот, кто создал балкон с двумя лестницами по бокам специально для этой цели: чтобы сорок его собратьев могли взойти на площадку и просто любоваться садом. Ванесса и сейчас чувствовала особенную атмосферу этого места. Величественная, спокойная, нисколько не мрачная, красивая даже после стольких минувших веков, за которые сад разрушился почти полностью. Того, что осталось, хватило, чтобы однажды побывав здесь, девушка вернулась сюда вновь. Открывшаяся Ванессе чудесная картина могла бы радовать сердце, но не радовала. Когда она проснулась у себя дома, уставшая и полностью раздавленная после дневного сна, она увидела рядом Нила. Вот кому она могла бы рассказать все. Ей очень хотелось. Ванесса даже не сразу подумала, что он делает у нее дома. Даже не так - зачем пришел к ней? Почему сидел с ней все то время, что она плакала на кровати отца, почему был рядом, пока она спала, почему не ушел? "Из жалости". - Подумала Ванесса и ощутила, как горечь подступает к груди. И вместе с ней крошечная, но заметная искорка злости. - "Не нужна мне ничья жалость. Родители погибли... Что ж, значит, буду жить без них. Тяжело, но это так, умерших не вернуть. И Филипп мне тоже не нужен. Черт, я просто не хочу. Я осталась сиротой, ушла из дома, а он спросит у меня, что я решила. Да я просто не хочу, чтобы он вмешался в мою жизнь, не хочу, чтобы он подменил собой моего отца, подобрал меня с улицы, проявил свое чертово милосердие, предоставил кров, еду и теплую постель... Разумеется, в обмен на что-то, что осталось у сироточки. Никогда не пойду на такое унижение, пусть катится ко всем чертям". Какая-то часть Ванессы, не обремененная гордостью, говорила ей, что в ее ситуации ей лучше засунуть эту самую гордость куда подальше и быть благодарной за то, что у нее вообще будет дом, еда и постель. И ничего, если за это ей придется стать его служанкой, выполнять все, что он скажет. Даже самое извращенное. Ведь такая судьба обычно ждет девушек, оставшихся без родителей у дальних родственников или их знакомых. Или так, или голодная смерть нищенки. Или судьба куртизанки в борделе. Девушка смахнула выступившие на глазах слезы и подобрала под себя ноги, уперла подбородок в коленки, обхватив их руками. Ее положение отвратительное, и настроение тоже. Филипп придет и предложит Ванессе то, о чем она уже думала. Плохой вариант. Черт, как же она ненавидит этого лекаря! За то, что он согласился заботиться о ней, стал незваным опекуном, и за то, что он уже видел ее слабой, давшей слезам волю. Да какое у него есть право защищать ее!? - Не нужна мне защита. - Сказала Ванесса мраморному саду. - Я сама сильная. Слова прозвучали в темноте ночного сада на удивление тихо. Свой собственный голос показался девушке слабым и неубедительным. Ванесса почувствовала, что заплачет, если не произойдет что-то, что задавит в ней горечь. Потом что сама Ванесса ту горечь давить больше не могла, каждую минуту она перехватывала девушке дыхание, грозя задушить. И все-таки девушка старалась держать себя в руках, быть спокойной хотя бы внешне, доказывая себе, что она сильнее кошмарных перемен в ее жизни. Получалось плохо. "Ну, здесь ты не будешь сидеть вечно, верно? Ты ведь не Бессмертная. Придется либо согласиться с волей отца, либо... Либо что?" Только теперь Ванесса подумала о втором варианте. Что будет, если она этого не сделает? Ничего не будет. Совсем ничего. Она окажется на улице, без денег, без книг, без своих препаратов и алхимических машин, будет спать в грязи и просить милостыню у тех, кто вчера глядел на нее со страхом и уважением. Нет, не просить, воровать. От такой перспективы на глаза ей навернулись слезы, горькие и злые. Но она понемногу все же брала над собой верх. К травнице постепенно возвращалась милая ей сущность рассудочной Ванессы, чувства которой никогда не связывали ее острый ум мнимыми правилами, наоборот, составляли с разумом единое целое, направляя его силы в нужное русло. Сущность, которая куда-то делась после смерти отца, оставив ее одинокой и беспомощной. И эта рассудочная сущность, чувства которой порой как будто диктовались разумом, не скупилась на резкие слова. "Может, хватит уже плакать и жалеть себя!?" - Прикрикнула она на себя. - "Решай проблему, придумай уже что-нибудь!" А может, ей вернуться домой? - Ну уж нет. Назад я точно не вернусь. Пусть этот дом сгорает дотла. Вместе с памятью, вместе с кроватью, на которой он умер... Вместе с... Книгами, которые были ей так дороги. И той, которую она писала сама. - Черт. - Шепнула она темноте. Как будто действительно называла кого-то рогатого, затаившегося в темноте и сейчас наблюдавшего за ней. "Так, значит, к Филиппу? Но я не хочу, чтобы он подменил мне отца! Видеть не хочу его заботу. Не хочу быть сироткой, которой больше некуда идти, у которой больше ничего не осталось, кроме гордости. Которой от безысходности приходится соглашаться на милость незнакомых людей". А кто ты иначе? Эта мысль возникла в ее голове спонтанно, и тут же за ней пришла вспышка гнева. Ванесса сжала кулаки так, что чуть не проткнула ногтями кожу на ладонях, губы плотно сомкнулись, еле заметно задрожали. Потом она крепко зажмурилась и уткнулась лицом в подобранные колени, чувствуя, как ткань, касавшаяся век, становится мокрой. Пришло осознание того, что это правда, и правда эта только подтвердилась ее собственным гневом. Доказательство того, что так оно и есть. Она - сирота, которой больше некуда идти, и у которой ничего нет, кроме гордости. Конечно, у нее остался дом ее отца, но она туда не вернется. Ни за что не вернется после того, что там произошло. Днем Ванесса проснулась и покинула свой дом со страхом, быстрее ветра убегая от еще живого видения. Рот, наполненный кровью, как кубок - вином, стеклянные глаза отца, рука Филиппа в перчатке, медленно отпускающая разрыв вены на шее. Нет, ни за что и никогда. И на родину тоже, по той же самой причине. А Нил? "Нет. Ты представляешь, на что это похоже? У тебя только что умер отец, и ты тут же признаешься ему в любви, живешь с ним". - Но эта была не главная причина. Чуть собравшись, понимая, что она должна сказать это хотя бы самой себе, она подумала четко и ясно. - "Сейчас у меня не хватит сил, чтобы признаться в этом. Слишком многое произошло, слишком быстро все вокруг стало горьким и грустным. Мне сейчас не до любовных признаний. Они ведь выйдут такими же горькими, как и все вокруг. Не до Нила мне сейчас, если подумать, мне не до кого дела нет, кроме себя... Особенно сейчас". Где-то вдалеке раздался шорох. Ванесса повернула голову резко, так что ее волосы, увлекаемые движением, пролетели по воздуху. Нужно собрать в хвост, подумала она, иначе могут завестись блохи или вши. Может, крестьяне спокойно относятся к сотням кровососущих насекомых в их волосах, но она - нет. - Может, птица. Или какой мелкий ночной хищник. - Ответила шепотом Ванесса на свой же вопрос, кто там шуршал в зарослях. Описание "мелкий ночной хищник" напомнило ей ежика. Она невольно улыбнулась сквозь слезы, вспомнив, как пыталась ловить ежиков, чтобы принести одного домой и оставить в качестве домашнего любимца. И как отец отчитывал ее с улыбкой во взгляде. Странно, но воспоминания об отце больше не причиняли ей сильной боли, осталась только слабая. И грусть. Грусть была очень сильной, казалось, это она болезненно стучала у нее в груди вместо сердца, заставляла кровь замирать между ударами, делала жизнь почти невыносимой. Раздался громкий сухой треск. Как будто кто-то наступил на камень, а тот раскололся под сапогом. Звук донесся со стороны правой лестницы. Тут Ванессе уже стало не по себе. Найти это место точно не мог никто из людей, никто из крестьян никогда не заходил за храм. Они ведь считали, что святость храма удерживает всю окрестную нечисть как крепостные стены, и за храмом ее целые полчища. Никто из крестьян не пойдет по тропе, даже если найдет ее. Вдруг это кто-то из той самой нечисти? Эта мысль, которая вызвала бы у спокойной Ванессы только смех, не казалась испуганной Ванессе такой уж нереальной. Даже очень реальной. Настолько, что на лестнице уже можно было различить отдельные шаги. Прежде чем Ванесса успела подумать про окружавшую храм нечисть, прежних жителей сада и всех Бессмертных, из темноты показалась фигура. Черная, бесформенная, медленно плывущая в ночи, подобно тени. Существо уже стояло на последней ступени лестницы, лишенное определенных очертаний тела, сгорбленное, глядящее прямо на нее. Она видела белое, лишенное рта и носа лицо существа с двумя абсолютно круглыми, горящими диким огнем глазами. Испугаться она не успела. Разве что совсем чуть-чуть. - Ванесса! - Раздался знакомый голос. - Ф-филипп? - Как видите. - Ответила фигура сердитым тоном. Кажется сердитым. В нем было куда больше облегчения, чем злости. - Что вы здесь делаете? Фигура вышла из тени деревьев, укрывавших лестницу, на светлый мрамор, под лучи месяца. Только тогда Ванесса полностью убедилась в том, что перед ней лекарь. А для Филиппа, видимо, темнота вовсе не была серьезным неудобством. - Я вас ищу, вот что я делаю! И это я у вас должен спрашивать, что вы тут делаете. В совершенно разрушенном месте, древнем, как кости мира, сидите на подозрительном балконе, на бортике, на краю пятиметровой пропасти. Слезайте немедленно! - Искали, нашли. Довольны? - Холодно ответила девушка. Она всеми силами старалась, чтобы в ее голосе не прозвучала обида. За то, что он первым ее нашел, застал врасплох в момент, когда не надо было. И за то, что он говорил с ней тоном родителя, уличившего в шалости серьезно набедокурившего ребенка. Филипп подошел ближе. Ванесса разглядела на нем отдельные прихваченные из зарослей листочки, кое-где плащ был поцарапан ветками, местами испачкан. - Нет. Слезайте. Ванесса слезла, недовольно выдохнув. Она облокотилась о толстый бортик, на котором сидела без малейших опасений сорваться, вызывающе и презрительно посмотрела на лекаря, нарочито гордо и по-кошачьи выгнув ноющую спину, стараясь подловить его на том, на чем попадаются все мужчины. Попытка спровоцировать его и получить обоснованный повод для ненависти не удалась. Филипп на нее даже не посмотрел, хоть он и стоял к ней почти вплотную. И Ванесса как-то сразу поняла, что дело вовсе не в затаенной обиде или злобе, а в гораздо более человечных чувствах. Одного взгляда на лекаря ей хватило, чтобы это увидеть, понять, что он хочет сказать о многом, но не позволяет себе этого. Он тоже оперся руками о бортик и глядел на ночной сад, в его внешнем виде не было ни малейших признаков раздражения, злости, нездорового напряжения и других признаков близкой ссоры. Казалось, он искал Ванессу и это место не для того, чтобы устроить ей взбучку, а чтобы отдохнуть, расслабиться после пережитых дневных кошмаров. Даже его дыхания не было слышно. Еще с минуту лекарь молча стоял рядом, так что Ванесса успела привыкнуть к его молчанию. Поэтому она чуть вздрогнула, когда раздался его голос. - Почему ты сбежала? Девушка еле заметно поморщилась. Видимо, в ее голосе все же промелькнула тень обиды, и довольно заметная. Больше всего ей хотелось дальше так стоять, смотреть на сад и делать вид, что Филиппа рядом нет. И она стояла и делала такой вид, стараясь обращать на него как можно меньше внимания. Тем не менее, Ванесса ему ответила: - Ничего не случилось. Все в порядке. - Врешь. - Да, вру. - Признала она без колебаний. Ответила так же спокойно, как Филипп сказал "врешь". - Потому что не хочу об этом с вами говорить. И не буду, если у вас нет с собой клещей и раскаленных иголок. - Мы с Нилом искали тебя целый день. - Говорил он почти укоризненно. С невероятной усталостью в голосе. - Из-за твоей выходки у парня будет разрыв сердца в тридцать два года. - Да плевать мне на него. - Ответила она внешне спокойно, с легкой тенью брезгливости в голосе. Однако внутри у Ванессы все сжалось и ей захотелось закричать: "Неправда!" Разумеется, она не закричала. - Ну, допустим. Зачем ты тогда убежала из дома? - А сам-то как думаешь? Может, потому, что там этим днем умер мой отец, последний дорогой мне человек? Умер почти у меня на руках, и я ничего не смогла с этим сделать... Я убежала от смерти, которая теперь в моем доме, и еще от тебя подальше. Чтобы ты не пришел и не... Не начал... Филипп долгое время просто стоял рядом, молчал. Смотрел на мраморный сад, ожидая, пока Ванесса успокоит свой дрожащий голос. Надобности завершать фразу не было, он и так все понял. Только что она подтвердила его опасения. Наконец, Филипп услышал, как ее дыхание снова стало ровным, и решился. - Солт назначил меня твоим опекуном в случае своей смерти. Твой отец просил тебя только подумать об этом. - Знаю. - Ты знаешь, что я приму тебя в любой момент, как только ты скажешь. И если ты откажешься и предпочтешь жить одной, я пойму. Выбор всегда за тобой. У тебя все-таки есть дом, свои аппараты, книги, свое хозяйство, работа. К тому же, ты вполне самодостаточна. Три года жила одна, пока отец был на войне по другую сторону моря. Я просто хочу узнать, не нужна ли тебе помощь в чем-то... Все-таки после такой утраты тяжело быть одной. - Ты мне не нужен. Правда. Все в порядке. - Понимаю. Но, в любом случае... Если вдруг пожар... Ты знаешь. Мне только сегодня выдали дом далеко от поселения, в котором тебе найдется отдельная комната. - То есть? - Ванесса удивленно повернула голову. - Кто выдал дом? - Мартин выдал. Дом лесоруба, который скончался несколько лет назад. - И каким образом священник выдал алхимику дом? - Она недоверчиво прищурилась. - Вот. Филипп вытащил из внутреннего кармана плаща свернутый пергамент и протянул Ванессе. Та не сразу решилась его принять и развернуть. Он увидела стройные ряды литер и подпись внизу. - Высочайшим указом повелеваю... Предоставить все требуемые удобства и защиту... Что это? - Королевская милость. Вот подпись короля снизу. - Откуда она у вас? Отец говорил, ее король выдает только особенно доверенным лицам. - У меня были два часа, лист пергамента и чернила. - Вы... Подделали королевскую грамоту? - Увы. У меня есть настоящая, но монарх запретил мне ее брать с собой. Сказал, что уж там она мне точно не понадобится, и нечего возить такие документы в деревню на другой конец мира. - Но зачем? Это же преступление против Короны, измена! Ради чего? - Я пообещал вашему отцу, что с его дочерью ничего не случится. Так что и ради него, и ради вас. Вы же знаете, Церковь не любит алхимиков. А единственный человек, который мог предоставить нам с вами законную и реальную защиту, был ваш покойный отец. - Защиту? То есть?.. - Вы - моя подопечная. Формально. И моя "липовая" защита распространяется на вас. На деле вы свободны, как ветер, и также под моей защитой, а значит, под защитой короля. - Ясно... Вот, значит, как. - Да. Я просто хотел сказать, что если что-то нужно будет, то я всегда помогу. В конце концов, и поклялся вашему отцу. Теперь это моя обязанность. И если вдруг решите воспользоваться мной, спросите у любого окрестного мальчишки дорогу к дому лесоруба-убийцы... - Подожди. - Сказала Ванесса, видя, что Филипп собирается уходить. Что-то заставило ее бросить это слово. Теперь, когда Филипп ей все объяснил, ей многое стало ясно. - Что? - Тогда, на похоронах, вы сказали, что отец был для вас другом. Это правда? - Правда. Мы поссорились одиннадцать лет назад, а до того еще десять были лучшими друзьями. - Могу я узнать, почему так произошло? Филипп сначала смотрел на нее, потом тяжело вздохнул и посмотрел вниз, на мраморный сад. Свет отражался в стеклах его маски, и они казались двумя маленькими лунами. - Мне не очень приятно об этом говорить. Это так важно для вас? - Да, важно. - Не хотите быть подопечной незнакомца? Даже формально? - Ванесса кивнула. Хорошо, что он понимает, в чем дело, подумала она. - Ладно. Расскажу, как все произошло. Вам известно, какую политику вела ваша мать? Известно, что она всю жизнь положила, чтобы для простых людей Десилона жизнь стала легче? - Да, я помню это. Она всегда заботилась о народе больше, чем о себе. Филипп вгляделся в лицо Ванессы и увидел, что в нем больше нет враждебности. Только задумчивость и обида на весь несправедливый мир. Печаль. - Признаюсь, один мой хороший приятель, который был очень близок к церковному правлению, предупредил меня о готовящемся мятеже. Он не хотел, чтобы я погиб во время него во дворце, и сказал мне это только для того, чтобы я убрался подальше. Разумеется, он не сказал мне прямо, что вот-вот начнется восстание. Это были туманные намеки, наполовину неясные, однако достаточно точные, чтобы я смог их понять. И вот, когда мне стало известно о том, что готовится бунт, я первым делом пошел докладывать королю, вашей матери и ее мужу. Она мне не поверила, сказала, что народ не может так вероломно предать ее, даже если их поведет взбунтовавшаяся Церковь. Я ответил, что пора бы спуститься с небес на землю и посмотреть фактам в глаза. Сказал, что темны, злых и жестоких людей, то есть чернь, Церкви обдурить не составит труда. А ведь ваша мать всегда верила в лучшие стороны человеческой натуры... Она сильно расстроилась, очень сильно. Солт говорил, что мои слова ничем не обоснованы, что я просто треплюсь, как старая кухарка... Не помню, что я ему ответил, что-то резкое, но тем не менее правдивое. И то, что его сильно задело. В общем, он меня ударил. Так ударил, что очнулся я не сразу. Хм... Еще раз я пытался сказать ему и королю, но Солт не захотел меня слушать. Он все еще злился. Безумно злился. Король тоже счел мои опасения неоправданными, сказал, что я стал параноиком и вижу в случайных словах угрозы... А через две недели поднялось восстание. Потом Солт спасал вас. Потом скрывался с вами на берегу. Потом стал капитаном на торгово-военном судне... Мы с ним очень редко пересекались. И каждый раз я боялся заговорить об этом, ведь его жена погибла, а вам, его дочери, приходится жить на Зеленом берегу. Наши отношения стали насквозь официальными. - Так вот о чем он говорил перед смертью... Тогда, когда говорил про ненависть и то, что хотел бы быть вашим другом. - Именно. - Сказал он и отвернулся к груде мрамора в саду. Несколько секунд он был неподвижен, как глиняная статуя, пытался взять в узду свои чувства, которые захлестнули его после короткого пересказа. И не смог. Его перчатка глухо скребнула ногтями по мрамору. - Черт, теперь и у меня на душе скребут кошки. Всколыхнул все горе, которое только стало оседать. "Конечно, остаться сиротой и иди в дом к незнакомцу - идея хуже не придумаешь. И не хочется зависеть от кого-нибудь. Только вот... Он теперь не кажется тебе незнакомцем, верно? Филипп знал тебя, когда ты была маленькой, твою мать, отца. Знал твоих родителей, и ты тоже его помнишь, смутно, но ведь тебе тогда было семь лет. Он поклялся твоему отцу, что будет защищать тебя, и еще говорил, что это теперь его обязанность... - Тут внутри Ванессы что-то подпрыгнуло, испугавшись догадки. - Он ведь мог сказать это специально, потому что видит, что я не терплю своей слабости. Хочет преподать это в таком свете, чтобы я клюнула... Эй, может, хватит видеть везде врагов? Он сказал так, потому что видит, какая ты на самом деле, видит тебя настоящую. Видит, что ты чертовски гордая, что ты у себя на уме и вообще не хочешь от кого-то зависеть. И, несмотря на это, он пытается тебе помочь, чтобы ты не шлялась по улице, как нищая. Кто бы сделал такое, зная о твоем характере? Никто. Никому ты такая не нужна. А он старается. Он ведь уже догадался, что ты не вернешься в тот дом, где умер отец. Тогда, может, стоит посмотреть на него не как на человека, которого с тобой не связывают кровные узы? И не как на близкого друга семьи. А как на кого? Как на лекаря?" Ванесса вздрогнула. Стило ей вновь подумать о Филиппе не как о человеке, который готов взять безропотную сироту-служанку под свое крыло, а как о лекаре, алхимике, как внутри нее снова всколыхнулось горе. Они ведь вместе лечили ее отца. Черт, а она так верила, что у них получится, что отец выздоровеет и все вернется на круги своя. Да, ей было горько. Так горько, что грудь казалась ей одним сплошным ожогом, глубоким, доходящим не до кости - до души. Но было кое-что, смягчавшее боль. Немного. То, что взяло ее сознание под контроль и заставило Ванессу перестать горевать и подумать о своем будущем. Это была та самая ее часть, смирившаяся со смертью Солта, когда его положили в кровать под полкой с книгами. - Скажите, Филипп, почему мой отец умер? Почему болезнь не поддалась? - Так часто бывает. Как человек стремится выжить за счет смерти болезни, так болезнь стремится выжить за счет смерти человека. Может, мы смогли бы его спасти, если бы начали лечение раньше. - Насколько раньше? - Спросила девушка и внутренне замерла. Ей одновременно очень хотелось услышать ответ и не хотелось слышать его вовсе. - Как только появились первые симптомы. - И не было никаких шансов начать лечение раньше? - Мы и так пошли через шторм, чтобы выиграть пару дней. Мы сделали все, что могли, Ванесса. И как бы это ни было грустно, мертвых не вернуть. Память о нем навсегда останется с нами, но его срок в этом мире закончился. А наш еще нет. - Я в первый раз столкнулась с чем-то серьезным. До этого болезни были безобидными или почти безобидными. Такого - никогда. Если бы не ваши старания, он бы и не проснулся перед смертью... Ванесса оборвала себя на полуслове, но не потому, что сказала лишнего. Алхимик все еще казался ей кем-то не таким, кого ей хотелось бы видеть каждый день в своем доме. Но она была почти полностью уверена, что это пройдет. Его откровенность и клятва перед ее отцом, то, что он нашел ее и прояснил все, что до этого было скрыто как в густом речном тумане, подделанная королевская милость - все это говорило о том, что лекарь сам хочет обезопасить ее. Ванесса снова посмотрела на Филиппа не как на возможного опекуна и не ка на человека с характером и личными стремлениями. Она посмотрела на него как на учителя. Невольно, неосознанно промелькнула мысль о том, что Филипп мог бы многому ее научить. Молчание затянулось, и Филипп решил воспользоваться моментом. - Вам здесь нравится? - Да. Очень необычное место. Прекрасное место. - Вы сами его нашли? - Случайно. Прекрасно, правда? - Прекрасно. Мне оно тоже нравится. - Правда? Филипп посмотрел на девушку и случайно столкнулся с ней взглядом. Впервые за весь их разговор. Думал, что не выдержит и отведет глаза в сторону сразу же, но не отвел. Он увидел, как это место благотворно влияет на Ванессу, заметил, как при разговоре о мраморном саде ее лицо делается мягче, приятнее, как его трогает слабая улыбка, а взгляд делается теплее. Откуда-то изнутри, от сердца, в нем поднялась волна тепла. Лекарь все же заставил себя прекратить любоваться ею и отвел взгляд на мраморные развалины. "Если это чувствовал Солт при каждом взгляде на свою дочь, - подумал Филипп, - то тогда я понимаю, как тяжело ему было провести три года на войне, как он без нее тосковал. И каким счастьем для них обоих был визит "Гордого" на Зеленый берег". - Правда. Оно древнее, как мир, но здесь не ощущается течение времени. Здесь как будто застыла молодость минувших веков, хоть мрамор уже наполовину зеленый от трещин и мха. Древнее место, но вечно молодое. - Вы говорите так, как если бы много путешествовали всю жизнь. - Не то, чтобы очень. И все же я был во многих местах. Некоторые заставляют сердце сладко замирать, другие страшнее самых ужасных кошмаров. Был и в местах, созданных людьми и ими же позабытыми, столь же древних, как и это. Но в них чувствовалось, что те места уже давно мертвы. А это - нет. Мне кажется, что его создавали не люди, этого места как будто коснулись Бессмертные. "Он так часто повторяет мои мысли... Как будто видит то, что происходит в моей голове" - Отметила она мимолетно. И эта мысль ее не испугала, не насторожила, а чуть-чуть обрадовала. - Ванесса, последний вопрос. - Задавайте. И оставьте потом меня одну. Здесь со мной ничего не случится. - Вы вернетесь домой? "Какой именно дом он имеет в виду?" - Спросила себя девушка и поняла, что это неважно. Ответ все равно один. - Нет. - Хорошо. Тогда подумайте над моими совами. - Обязательно. "Она больше меня не ненавидит" - Подумал алхимик, спускаясь по лестнице балкона. "Я больше его не ненавижу" - Сказала себе Ванесса, когда осталась одна. - "Я не прониклась к нему глубоким доверием, не люблю его даже как друга, и он все еще кажется мне чем-то диковинным, но я больше его не ненавижу. Он ведь постарается дать мне все, чтобы было и доверие, и любовь, и чтобы мы привыкли друг к другу. Черт, нет, буду честна хотя бы с собой... Я все-таки уже считаю его за того, кому можно верить на слово. После всех этих откровений и разговоров о наболевшем невозможно не сблизиться". "Этот человек совершил тяжелейшее преступление против Короны... Как ты думаешь, Ванесса Аретин, пошел бы он на такое только ради твоего отца? Он делает это и ради тебя тоже". - Сказала ей другая Ванесса внутри нее, всегда расчетливая и прагматичная. "Но нельзя же, чтобы он столько сил пускал только на меня. Чтобы я была жива и здорова только его стараниями, его риском... Где это видано? Я должна буду отблагодарить его, как только смогу. Игнорировать факт предоставленной помощи и отвечать хулой на добро - это слишком низко. Тем более для нас с тобой". "Разумеется, отблагодаришь, благородная кровь никогда не отвечает хулой на добро. А пока что горе, злость, смерть отца, гордость, нежелание быть сиротинкой у незнакомца... Твоя голова еще недостаточно распухла от тяжелых раздумий, подруга? Ты уже приняла решение?" - Еще нет... Но я на пути к тому, чтобы принять его. VIII После безумный поисков по всему поселению и разговора с лекарем кто угодно валился бы с ног от усталости. Нил не был исключением. Он заснул почти тут же, как только лег на кровать. Пусть в его голове роились тревожные мысли о Ванессе, он ни разу не подумал, что этой ночью он точно не уснет. Кроме того, он не сомневался, что Ванесса найдется и с ней все будет хорошо. По крайней мере, Нил заставил себя в это поверить, силясь отогнать тревогу и угрызения совести. Больше всего юношу удручал даже не факт его промаха, а то, что он послушался Филиппа и пошел домой вместо того, чтобы искать ее всю ночь вместе с лекарем. Усталость и наступившая ночь оказалась сильнее всех мыслей и переживаний дня. Нил был уверен, что проспит до восхода солнца. Он уснул и проснулся поздней ночью. Опять. Раннее утро еще не наступило, об этом говорил ярко светящий с неба месяц и абсолютная чернота на востоке без малейших признаков солнечного света. Второй день подряд он просыпался ночью. Его отец спал. Были мысли о том, чтобы взять ту одну книгу, которую он не отдал Ванессе, и почитать ее при свете свечи. Даже лунного света вполне бы хватило, и на этот раз Нил не боялся разбудить светом отца: болезнь суставов отступила, и немолодой траппер спал крепко. Однако читать ему совершенно не хотелось. Желание отбивало волнение за Ванессу. И еще сильнее убивали это желание укоры совести. Все-таки не нужно было ему слушаться Филиппа... Нил перевернулся на правый бок, еще какое-то время просто пытался заснуть, потом понял, что не сможет из-за переизбытка чувств, и встал с кровати. Он надел ту же одежду, что и вчера, только теперь маленькая книга с поэмами лежала не в его кармане, а в кровати под подушкой. Слова Филиппа, которые юноша услышал вчерашним вечером, утвердили в Ниле то, что он собирался сделать грядущим утром. Ванесса исчезла, по-настоящему исчезла. Еще вчера, по пути домой Нил снова заглянул в дом девушки. Дверь так же была открыта, а в доме - пусто, если не считать предметов мебели. Ванесса не пришла домой на ночь, он был в этом уверен. И теперь Нил шел к дому Ванессы только с одной целью: дождаться ее возвращения у дверей ее же дома, чтобы спросить, что не так, помочь, если его помощь потребуется. И просто для того, чтобы своими глазами увидеть, что она в порядке. Как и думал юноша, калитка была так же распахнута настежь. Так всегда случалось, когда Ванесса не закрывала ее на крючок изнутри, петли стояли косо, из-за чего дверка постоянно норовила раскрыться. Входная дверь тоже не была заперта. Юноша только попробовал ее открыть, и, убедившись, что все по-старому, сел на крыльцо с навесом, на одну из ступеней. Сорвал высокую желтую травинку и принялся крутить ее в руках, дожидаясь рассвета. Удивительно, но время шло быстро. Та энергия, которая так быстро наполнила Нила за четыре часа сна, казалось, переливалась через край, била струей, заставляла время идти быстрее. По крайней мере, оно не тянулось мучительно медленно. Может, потому, что юноша был на нервах. Почему-то Нилу казалось, что с приближением рассвета небо на востоке должно постепенно светлеть, хоть он и сам уже не раз видел, как абсолютно черное небо на горизонте становится слепяще-оранжевым за секунды. И теперь он ждал, когда вдалеке появится светлое марево, про которое он читал в одном из рыцарских романов. Он дождался, только это марево было коротким и не длилось дольше, чем полминуты, начиная с незначительного осветления горизонта и до появления солнца. И горизонт не был виден из-за множества домов и деревьев, и Нилу приходилось гадать по отсветам на небе, которое было только частично видно из-за крыш и крон деревьев. Темнота на востоке отступала стремительно быстро, как будто его освещал стремительно разгорающийся костер, облитый смолой, так что смотреть было не на что. Ночь превратилась в день за какую-то минуту. Прошло еще много времени, глубокая ночь превратилась в раннее утро, а раннее утро - в позднее, прежде чем со стороны калитки раздались шаги. Нил оторвал взгляд от земли, на которой пытался начертать никому не известные знаки жесткой травинкой. Он увидел знакомую фигуру и одежду, понял, что Ванесса идет не спеша, смотрит в основном себе под ноги и потому не видит его. Нил поднялся с крыльца ее дома и почти побежал ей навстречу. - Ванесса! - Крикнул он на бегу. Девушка оторвала глаза от земли и быстро нашла его взглядом. Нил успел заметить, как ее мрачное и задумчивое лицо осветилось радостью, смешанной с неуверенностью и удивлением. Эта эмоция показалась Нилу просто великолепной. Юноша не смог сдержать чувств и обнял ее. Они стояли посреди алхимического сада. После короткой заминки Ванесса ответила на его объятия. На секунду волосы девушки упали Нилу на лицо, и он невольно ощутил их запах. - Нил. - Сказала она радостно и негромко. - Все в порядке? - Да, насколько все может быть в порядке в моей ситуации. - Ответила Ванесса и мягко вышла из объятий юноши. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла короткой и натянутой. Нил заметил, что ее голос звучит негромко, почти устало. Только Ванесса не казалась усталой, наоборот, она выглядела посвежевшей по сравнению с той Ванессой, которую он видел вчерашним днем, залитую слезами. Но было в ее поведении кое-что, чего Нил не понимал. Она никогда не говорила так тихо и нетвердо. Если бы он услышал ее в первый раз в своей жизни, он бы подумал, что в этом нет ничего необычного, что таким и должен был быть голос молодой, несколько скромной девушки. Однако, зная Ванессу, Нил так не думал. По сравнению с той холодной и непоколебимой уверенностью, что всегда была в ее голосе, это спокойствие казалось мяуканьем промокшего и продрогшего от холода котенка. - А что Филипп? Он нашел тебя? - Нашел, не переживай. У нас состоялся разговор. - Разговор? Что за разговор? - Друг о друге. - Она загадочно улыбнулась, на этот раз не натянуто. - И о тебе он тоже говорил. О том, как вы с ним бегали по всей деревне и искали меня. Еще о том, как ты за меня волновался и до, и после того, как я пропала. - Ну, про беготню он верно подметил... - Ответил Нил, явно смущенный. Ему все-таки было приятно это услышать, хоть он и корил себя, и вместе с тем юноша лихорадочно искал возможность сменить тему. - Просто хотела сказать спасибо за заботу. - Сказала он прежде, чем юноша успел что-то придумать. - И извиниться за то, что сбежала и поставила тебя на уши. Мне тогда правда нужно было побыть одной, подумать о своем будущем и о себе. Иначе было нельзя. - Понимаю... Ванесса все так же стояла напротив Нила, руки привычно были сложены на груди, не крестом, как это часто бывает, а друг на друге. Прямого взгляда она избегала, постоянно глядя то ему за плечо, то в землю. Внутри Нила вновь вспыхнул огонек подозрения. - Так, значит, Филипп нашел тебя? А почему не привел обратно домой? - Я попросила его оставить меня одну. Не волнуйся, я была в безопасном месте. - В храме? - Да, в храме. - Кивнула Ванесса и поняла, что для нее эти слова не ложь. - Мне нужно было обдумать кое-что. - Обдумать? Ты имеешь в виду жизнь без?.. - Да, без отца. Мое будущее, заглянуть в себя, понять заново, чего я хочу от этой жизни. - Но вот же оно. - Нил оглянулся на дом Ванессы, указав на него взглядом. - Дом, который построил для тебя твой отец. - Он снова повернулся к Ванессе и почти тут же заметил что-то за ее плечом. Непривычное движение дверцы, покачивающейся на ветру. - Ты опять забыла закрыть калитку. Что-то ты часто стала забывать это в последнее время. - Не за чем ее больше закрывать, Нил. Я здесь больше не живу. - Что?? Почему? - С этого дня я живу с Филиппом. - С ним!? - С ним. Он мой опекун, если ты забыл. Ты ведь забыл, верно? Он ведь наверняка тебе об этом говорил. - Нет... А, да, теперь вспомнил. Он говорил об этом, но тогда я думал о другом. И я все равно не понимаю. Он же незнакомец... - Не говори так. - В ее голосе прорезалась былая решительность, но слабая, как искра от костра, готовая угаснуть при любом дуновении ветра. - Ты ведь сам слышал тогда, на похоронах моего отца. Филипп был его другом. Я с ним говорила этой ночью, и он многое прояснил. О чем-то ему не хотелось говорить, но ты ведь меня знаешь, я из кого хочешь правду вытяну. Да, он действительно многое прояснил. Филипп - не чужак, не незнакомец, а близкий друг моего отца, которому можно верить. - Откуда ты знаешь, что все, что он говорил - правда? Вдруг он просто красиво вешал тебе угрей на уши, а ты поверила? - Ты все еще не веришь ему, так? Считаешь его каким-то гнусным мерзавцем. И при этом ты руководствуешься только своим предчувствием и теми глупостями, которые ты выхватил из романов. Не отнекивайся, я сама так думала до недавнего времени втайне от всех. Как только я не называла Филиппа, как не проклинала. Оказалось, что я была неправа... Знаешь, ты можешь быть о человеке самого ужасного мнения, но когда он раскроет перед тобой душу, покажет все свои самые больные душевные раны и самые дорогие переживания, словом, подставит свое самое уязвимо место, ты разом перестанешь считать его своим врагом. Необязательно полюбишь, но ненавидеть перестанешь. Люди, которые идут на такие исповеди, либо глупы, либо не ждут от тебя удара по самым больным местам в ответ на откровенность, верят в твою честность и благородство, они заслуживают хотя бы доверия. Филиппа глупым не назовешь. Один разговор, Нил, все изменил. - Я не отнекиваюсь, я просто не знаю... Не то, чтобы я считаю его мерзавцем, он все-таки столько сделал для того, чтобы помочь твоему отцу, но сама подумай. Он слишком необычный. Странный, слишком скрытный. Еще эта маска без причины. Ты никогда не думала, что он здесь забыл? И даже короли, когда посылают кого-то на великие дела, выбирают кого попроще. С нужными навыками и так, чтобы не мозолил глаза. Ну, сама подумай, он же не так просто отправился сюда? - По поручению короля. - Ну ладно. А почему он? - Он - лучший. - А, может, не только поэтому? Раз он лучший, вспомни, где столица, а где мы с тобой. Его бы стоило держать при дворе, раз он лучший, там свои болезни и напасти, он нужен там. Зеленый берег - это ведь не соседняя провинция. Это другой конец мира! Ванесса вспомнила свои же мысли. Ведь она тоже как-то подумала, что Филипп оказался на Зеленом берегу не только по воле короля. Болезнь. Он отказался рассказывать о ней, сказал, что это личное. А ведь болезнь должная быть чем-то большим, чем простым заболеванием, чтобы она стать "личной". Может, Нил прав, эта болезнь и есть та вторая причина, почему Филипп оказался на Зеленом берегу? Что-то мимолетно вспыхнуло в голове у Ванессы - простая догадка, от которой ей сначала сделалось как-то неловко перед собой, а потом вспомнились годы недоверия селян Зеленого берега и постоянные нападки со стороны Церкви. Может, он покинул дворец и отправился в плавание не только потому, что он лучший? Может, еще и потому, что там, в Десилоне, ему плюют под ноги, когда он проходит мимо? От этой мысли ей в одно мгновение стало мерзко на душе. И в ней вновь всколыхнулся огонек злости. - Послушай, Нил... Брови Ванессы чуть сблизились друг с другом и с линией глаз. В голосе вновь сверкнула уверенность, холодная и твердая, как сталь. - Погоди, я не считаю его мерзавцем, нет, - поспешно перебил ее Нил, - и уже не считаю, что ему нельзя доверять, в конце концов, он столько для тебя сделал. Я просто хочу сказать, что он что-то скрывает. От меня, от Мартина, от жителей, от тебя тоже. И я не знаю, что именно, никто не знает! И потому я волнуюсь. Вдруг это что-то... Плохое? - Мне приятна твоя забота, но если он что-то и скрывает, то вовсе не от хорошей жизни. - Отрезала Ванесса. Слова Нила обожгли, стоило ей вспомнить о мраморной коже лекаря. Они как будто задели ее личную проблему, а не алхимика. - Ты никогда не думал, что если человек упирается и не хочет признаваться, ему просто больно, или стыдно, или горько? Не обязательно, что он убил всю свою семью, как тот лесоруб, или одержим демонами, или пьет кровь по ночам. Он не обязан откровенничать с первым встречным. Если его и отправили на другой конец мира по королевскому приказу, значит, других таких же просто не нашли, он один способен справиться со своим заданием, и именно он первым проявил инициативу в этом вопросе, раз монарх отпустил такое сокровище на край света. - Да, наверное, ты права... - Нехотя согласился Нил. Он чувствовал, что ее слова гораздо более обоснованы, и все же его мысли не давали ему покоя. - Но все-таки, я не верю, что такие люди, как этот Филипп, появляются в таких местах и при таких обстоятельствах просто так. Неспроста это все. - Ты почти наверняка прав только в этом. Послушай, мой отец умер. Мне, конечно, жаль его, и себя тоже, мне безмерно жаль, что все так вышло, но давай перейдем на миг к практической стороне проблемы, как бы это кощунственно не звучало. К моему обучению. Кто будет привозить мне книги, по которым я буду учиться, кто лишний раз спросит, что я могу и чему научилась? Я не могу жить без этого, Нил! А тут - лучший друг Солта, ученый, алхимик, лекарь становится моим опекуном... Скажи, ты веришь в судьбу? - Верю. Только вот судьба - это не всегда хорошо. - Согласна, но большего я бы и не осмелилась просить. - "Нет, конечно, нет. Еще как бы осмелилась, только вот большего никто бы не дал, потому что некому". - Да лучшего у меня и нет. Выбирать-то не из чего. - Ладно, раз так... Нил решил, что глупо продолжать этот спор. Ведь Ванесса умная девушка, и не ему учить ее жизни. Если она сочтет нужным, она примет его слова во внимание. Нил поспешил сменить тему. - Ты сюда по привычке вернулась? - Забрать вещи. - Ванесса, видимо, тоже была рада смене темы разговора, однако Нил заметил, как напрягись ее спина и плечи, а руки крепче сжали локти. - Одежду, книги, немного еды, свечи, словом, все, что успею. К чему-то я просто привязалась, а что-то... Просто нужно взять. Не хочу жить за счет друга моего отца, да и в его дом с пустыми руками я не пойду. Я не нахлебница какая-то. - Разумеется. Ну, удачи тебе, что ли? - Да, большой-большой удачи мне. Нил не успел сделать и шага к незапертой калитке, не успел пройти мимо Ванессы, как ее рука взяла его рукав. Не грубо, скорее настойчиво. - Нет, постой. Она остановила юношу скорее властным тоном, чем своей рукой. Однако в ее голосе была такая нотка... Как будто бы она забыла что-то очень важное и спохватилась в последний момент, боясь, что возможность ускользнет. - Ты мне не поможешь в сборе? Там немного, времени займет мало. Совсем немного. Если ты, конечно, не торопишься. - Да, конечно помогу. - Спасибо, Нил. Идем. Вдвоем они дошли до крыльца. Нил шел чуть сзади и видел, как напряжена Ванесса. Это было очень легко увидеть по спине и рукам девушки. У входа она остановилась, держа ключ в крепко сжатых пальцах. "Дверь открыта" - хотел сказать Нил, но не сказал, поняв, что это лишнее. Ванесса и так знает. Тут дело в чем-то другом. И после этой мысли он вспомнил оговорку своей подруги, которая больше не казалась ему простой оговоркой. - Ванесса, ты сказала "успею". Не "все, что смогу унести", а "все, что успею". Куда торопишься? - Подальше отсюда. - Ответила она резко. Нил не принял эту резкость близко к сердцу, потому что ясно почувствовал страх в ее голосе. - Это место так на тебя давит? После смерти?.. - Да, и хватит об этом. - Ванесса распахнула курточку и положила ключ во внутренний карман. Ее движения были слишком уж резкими. - Не хочу ворошить прошлое. Ванесса схватилась за ручку решительно, потянула не сразу. Далеко не сразу. Ее свободная рука висела вдоль тела, а кисть то и дело сжималась в кулак и разжималась. Нил так и не понял, была ли у него осознанная мысль взять Ванессу за руку или это получилось спонтанно. Юноша помнил только одно: он не раздумывал и не сомневался, хоть и понимал, что Ванесса может кольнуть его острым языком в ответ. Или ударить. Однако когда Нил сжал ее ладонь своей, то не услышал в свой адрес колких замечаний, не увидел презрительного взгляда, и ее рука не сбросила его руку, не отвесила пощечину. Напротив, ее ладонь только крепче сжала его руку в немой благодарности. Нилу ничего больше не было нужно. Несколько секунд он еще стоял, дожидаясь решения подруги. Когда она заговорила, ее голос все еще чуть-чуть подрагивал, но звучал более уверенно: - Нил, если ты кому-нибудь скажешь, что я струхнула и побоялась войти в свой же дом... я на тебе отыграюсь. Не знаю, как, но тебе не понравится. - Не волнуйся, я никому не скажу. Дверь тихо-тихо скрипнула. Мышь под половицей пищит тише. Однако этот звук показался Ванессе настоящим адским скрежетом. Солнечный свет из дверного проема залил ее старый дом. Все было точно так же, как и в последний раз: не застеленная постель, на которой лежал ее отец, поваленные Ванессой флаконы с препаратами, открытая дверь лаборатории и засохшие крошки хлеба на столе. Только разлитый по полу препарат для предотвращения кровотечений высох и превратился в некрасивые пятна на полу. Нил, возможно, сам внушил это себе, но он почувствовал, какой в доме спокойный и одновременно мрачный воздух, как будто мертвый. Было необычайно тихо, так, что в ушах начинало звенеть. Так же тихо могло быть только в гробу. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org