Автор : "Rinhur" Название книги: Лёшкино солнце (СИ) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/rinhur/leshkino-solnce-si ЛЁШКИНО СОЛНЦЕ https://ficbook.net/readfic/4362173 АВТОР: Rinhur (https://ficbook.net/authors/3583) ФЭНДОМ: Ориджиналы ПЕЙРИНГ ИЛИ ПЕРСОНАЖИ: м/м РЕЙТИНГ: NC-17 ЖАНРЫ: Ангст, Драма, Психология, Повседневность ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ: Насилие, Изнасилование, Нецензурная лексика, Смерть второстепенного персонажа РАЗМЕР: Макси, 66 страниц КОЛ-ВО ЧАСТЕЙ: 11 СТАТУС: закончен ОПИСАНИЕ: – Ты ведёшь себя, как прирождённая шлюха. – Никто не рождается шлюхой, – он дёрнулся зло, но вдруг успокоился и откинулся на спинку кресла, растягивая губы в похотливой улыбке. Закинул ногу на подлокотник и чуть сполз вниз, выставляя на обозрение обтянутую потёртыми джинсами промежность, словно предлагая трахнуть себя. Недвусмысленным, совершенно пошлым движением толкнулся языком в щеку и вызывающе усмехнулся. –Просто у меня учителя были хорошие. – Понравилось нагибаться? – Меня жизнь нагнула ПОСВЯЩЕНИЕ: Я хочу посвятить этот рассказ **~bonny**. Её коллажи и арты сыграли немаловажную роль в написании ЛС. Ссылки на коллажи ниже, а это замечательные арты: Лёшка: http://s017.radikal.ru/i439/1511/d1/85efc60cf3cc.jpg http://s017.radikal.ru/i437/1511/3c/947eb2251d35.jpg http://s49.radikal.ru/i125/1511/b5/768be106c4de.jpg Вик: http://s018.radikal.ru/i526/1511/8f/dd868757c763.jpg http://s003.radikal.ru/i202/1511/ed/e40675c421a4.jpg Китаец: http://s020.radikal.ru/i706/1511/8f/92e6f3c7879b.jpg ПУБЛИКАЦИЯ НА ДРУГИХ РЕСУРСАХ: Нет. ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА: По не зависящим от автора причинам, ЛС был снесен с сайта - со всеми комментариями, что мои читатели писали три года, со всеми лайками и подарками. Мне, как и любому автору жаль пропавших многочисленных лайков и подарков (думаю, все авторы немного честолюбивы и всем душу греют знаки внимания и одобрения их творчества), но больше всего мне жаль потерянных комментариев. Некоторые комментарии (уверен они были, как и к другим работам), в силу редкого посещения, я не успел прочитать. Меня в личке спрашивают: "что с ЛС" и "есть ли у тебя еще работы". Поэтому я решил разместить тут первые 11 глав из 45. Полностью рассказ можно найти тут http://archiveofourown.org/works/6821815/chapters/15572605. Печально, что я не могу сделать это на этом сайте. Мне нравится этот ресурс в плане взаимодействия с читателем. И еще жаль, что с работой были удалены и замечательные арты **~bonny**. 1.Коллаж самого автора. Если приглядеться, в нем рассказана вся история ЛС http://s019.radikal.ru/i632/1511/ef/79f575492d3c.jpg 2.Коллаж**Olesya Severnaya** http://s017.radikal.ru/i420/1511/ea/ea223e7f9735.jpg 1.Коллажи **~bonny** http://s011.radikal.ru/i316/1511/ae/fd70f486700f.jpg http://s019.radikal.ru/i615/1511/5d/8d51a35c2528.jpg http://s020.radikal.ru/i712/1511/c2/376697a9861e.jpg http://s017.radikal.ru/i404/1511/94/f3af96b15409.jpg http://s016.radikal.ru/i335/1511/dc/87b2fedb6547.jpg http://s017.radikal.ru/i415/1511/60/7cb2bd07f132.jpg http://s017.radikal.ru/i414/1511/70/c9b15dd50098.jpg СОДЕРЖАНИЕ Содержание 1 глава 2 глава 3 глава 4 глава 5 глава 6 глава 7 глава 8 глава 9 глава 10 глава 11 глава 1 ГЛАВА _«– Ты ведёшь себя, как прирождённая шлюха._ _ – Никто не рождается шлюхой, – он дёрнулся зло, но вдруг успокоился и откинулся на спинку кресла, растягивая губы в похотливой улыбке. Закинул ногу на подлокотник и чуть сполз вниз, выставляя на обозрение обтянутую потёртыми джинсами промежность, словно предлагая трахнуть себя. Недвусмысленным, совершенно пошлым движением толкнулся языком в щеку и вызывающе усмехнулся. – Просто у меня учителя были хорошие._ _ – Понравилось нагибаться?_ _ – Меня жизнь нагнула._ _ – Мстишь мне за то, что уехал? _ _ – Я себе мщу. За то, что надеялся и ждал... Всё правильно. Наивных дурачков, верящих в сказки, надо наказывать. Чтобы не смели верить. Тогда потом не будет разочарований...»_ 1 1995 год *** – Витя! Витя! Подождите меня! Я с вами! По деревенскому переулку, раскалённому июльской жарой, бежал, поднимая пыль, худенький мальчик лет семи. Растянутая, когда-то белая майка висела на нём, как поникшее знамя на флагштоке в безветренную погоду. Почти полностью прикрывая спереди хлопковые шорты, сзади она была заправлена под резинку. Видимо, мальчик торопился и одевался в большой спешке. На плече у него подпрыгивала длинная бамбуковая удочка. Леска, свисающая с её конца, была не видна на ярком солнце, и поэтому казалось, что привязанный к ней поплавок сам по себе висит в воздухе. Он раскачивался за худенькой спиной по ровной дуге, словно большой красно-белый шмель, примеривающийся к понравившемуся цветку. Мальчик торопливо перебирал тощими загорелыми ногами, стараясь не наступать на мелкие камешки и оставшиеся после дождя комочки грязи, высохшие под палящим солнцем до твёрдости гранита. А когда ему не удавалось их обойти, и они кололи босые ноги, он смешно подпрыгивал, вскидывая острые коленки. Сандалии – неопределимого цвета, обшарпанные до белизны на мысках, со стоптанными задниками и стёртой почти до бумажной тонкости подошвой – он держал в руке. Они болтались вразнобой на расстёгнутых ремешках и издалека были похожи на пойманных за хвосты старых серо–коричневых крыс с белыми проплешинами на облезлой шкуре. Но, несмотря на острые камешки – даже через задубевшую кожу больно жалящие босые ступни – мальчик не останавливался, чтобы обуться. Он боялся, что подростки – небольшой кучкой столпившиеся в конце проулка и поглядывающие на него кто раздражённо, а кто недоуменно – ждать не будут. Он уже почти добежал до цели и готов был облегчённо вздохнуть, но тут крючок, прикреплённый к обмотанной чёрной изолентой ручке удочки, вдруг отскочил и, качнувшись из стороны в сторону, зацепился за старенькие шорты. Мальчик дёрнулся, пытаясь освободиться от неожиданной помехи. Крючок тут же взлетел вверх, и клочок темно–синей ткани маленьким комочком повис в воздухе. Остановившись как вкопанный, мальчишка изогнулся, заглядывая за спину, и недоуменно уставился на просвечивающую через прореху незагорелую кожу. Потом растерянно и как-то жалобно взглянул на одного из подростков – высокого паренька лет пятнадцати, с выгоревшими на солнце льняными волосами – ожидая от него то ли подтверждения случившегося, то ли сочувствия, и сморщил нос, собираясь заплакать. Подростки отреагировали по-разному: кто-то смотрел равнодушно, кто-то сочувственно, некоторых это развеселило – раздались приглушенные смешки. Белобрысый стоял молча, засунув руки в карманы потёртых джинсов и недовольно поджав губы. Какое-то время он сверлил взглядом хлюпавшего носом мальчика, потом раздражённо пожал плечами и развернулся к нему спиной, собираясь продолжить путь. Но не успел он сделать и двух шагов, как метрах в пятидесяти от него, в доме с бело-голубыми ставнями и высоким штакетником вдоль палисадника, открылась калитка, и на улицу выглянула чуть полноватая женщина в синем ситцевом сарафане, открывающем округлые плечи. Приложив козырьком руку к глазам, она, щурясь от яркого солнца, окинула внимательным взглядом переулок и, оценив ситуацию, не терпящим возражения зычным голосом окликнула его: – Ви-итя-а! Возьми Лёшика с собой. Подросток резко затормозил и, закатив глаза к небу, беззвучно зашевелил губами. По выражению лица можно было догадаться – в его тираде не было ни одного цензурного слова. – Ну, мам, – недовольно протянул он, оборачиваясь, но, наткнувшись на строгий взгляд матери, понял, что просто так она не позволит отвязаться от мальчишки, и попытался воззвать к голосу разума. – Он штаны порвал. Куда с дыркой на жопе? Я чё, позориться с ним буду? – Ничё. Не на танцы собрался. Кто там, на пруду, будет вас разглядывать. А штаны я вечером зашью, – грозно взглянула на него женщина. Потом кивнула застывшему в ожидании, готовому вот-вот разреветься мальчику, и почти пропела ласковым голосом. – Иди, Лёшик, с Витей. А ты смотри там за братом. Голос матери – когда она обратилась к старшему – опять изменился, став строгим. – Схуя ли он мне брат? – заворчал подросток, но так чтобы мать не услышала. – Навязался на мою голову. Лёшка последний раз на всякий случай хлюпнул носом, но видя, что наказания не будет, и старшие мальчики всё же берут его с собой, расплылся в щербатой улыбке, обнаруживая отсутствие верхнего резца, и вприпрыжку побежал за компанией подростков, направившихся в сторону совхозного пруда. *** – Витёк, откуда этот шкет взялся? У тебя вроде братьев не было? Подростки лежали, лениво раскинувшись на песке. Полуденное солнце, стараясь укусить побольнее, нещадно пекло. Но они будто и не замечали этого. Наплескавшись в тёплой, как парное молоко, мутной воде совхозного пруда, они с удовольствием подставляли его безжалостным лучам загорелые до темно-коричневого отлива тела. – Мать по весне с одним мудаком сошлась, а у него вот такое уёбище. Теперь меня заставляют везде с ним таскаться. Вот кто за ним до этого следил? Витька раздражённо дёрнул ногой, сгоняя надоедливую муху. – М-да, не повезло, – равнодушно бросил похожий на цыгана Мишка, лениво потягиваясь. – У тебя, значит, теперь есть отчим и брат? – оживился другой его приятель – смешливый и непоседливый Юрик. И, дождавшись недовольного кивка, с интересом спросил: – А что отчим? Не достаёт? – Пусть только попробует, – Витька выпятил грудь и согнул в локте руку, демонстрируя бицепс, неплохо накачанный для его возраста. Мишка посмотрел немного завистливо, а Юрка ткнул пальцем и уважительно цыкнул. Насладившись реакцией приятелей, Витька расслабился и опять улёгся на спину, закинув ногу на ногу, и ворчливо пробормотал: – Мать говорит, дом мужского внимания требует. Ну, в деревне ладно. У бабы Зины дом, конечно, ещё крепкий, а вот сарай уже заваливаться начал. Только ведь года через два я и сам бы всё поправил. Вот чё, потерпеть не могла? А в городе так вообще проблем нет. Много ли в квартире мужской работы? Что я, выключатель не смогу починить? Или там полку какую прибить. Разве нам вдвоём плохо было? Нет ведь. Нашла себе мудака… Вообще-то он всё больше молчит. Правда, когда напьётся, совсем дурной становится. Но к нам с матерью не лезет, своего начинает строить. Поначалу попытался и меня воспитывать, да я быстро ему показал «кто из ху». Сказал, что он мне не батя, чтобы меня воспитывать. А будет лезть, мы его с пацанами возле гаражей встретим, вот тогда и поговорим. Теперь он на меня внимания не обращает, только своего уёбыша достаёт. Да и тут мать ему не даёт сильно развернуться. Защищает мелкого, как родного. Витька приподнялся, облокотившись на предплечья, и покосился на мальчишку. Тот, путаясь в леске, пытался забросить удочку с берега. Долго сосредоточенно примеривался, потом широко, от плеча, размахнул удилищем – чуть не зацепив крючком уже и так пострадавшие шорты – и немного неуклюже выбросил вперёд. Внимательно проследил за шлёпнувшимся в воду поплавком и быстро-быстро что-то зашептал себе под нос – то ли ругаясь, то ли колдуя на большой улов. «Ну что за идиот?» – Витька смотрел, недобро щуря глаза. Словно почувствовав его пристальный взгляд, Лёшка обернулся и, перестав бормотать, обезоруживающе улыбнулся. И Витька вдруг смутился, будто его поймали за чем-то постыдным. И от этого разозлился ещё больше. Пацан напрягал его с первого дня. Он казался до неприличия наивным и чистым. В доверчиво распахнутых глазах словно жило ожидание чуда. Будто он каждую минуту ждёт, что вот сейчас произойдёт что-то сказочно-хорошее. А когда он смотрел на окружающих людей, его взгляд говорил: «Я знаю, ты хороший. Я верю тебе». И всё время улыбался как малахольный: отцу, Витькиной матери, самому Витьке и даже старой соседке – вреднющей бабе Мане. Но Витька в свои неполные шестнадцать давно уже не верил, что в наше время, когда даже двухлетний ребёнок знает свою выгоду, кто-то может быть бескорыстно-искренним, и каждый раз ждал подвоха. Конечно, мотивы пацана Витька мог понять – родной отец обращал на Лёшку внимание, только «приняв на грудь». И то только для того, чтобы в очередной раз отругать или шлёпнуть тяжёлой мозолистой ладонью по заднице. Было ясно, что заступаться за сына, в случае чего, он точно не будет. Поэтому положение Лёшки в новой семье полностью зависело от того, как к нему отнесутся мачеха и её сын. Мать сразу повелась на эту открытую улыбку и относилась к «Лёшику» даже лучше, чем к родному сыну. Витьку это злило. И ещё – Витька сам никогда не прогибался перед теми кто сильнее и в других терпеть не мог заискивания и льстивого старания угодить. А в этой показной, как ему казалось, искренности и немом обожании во взгляде, когда Лёшка смотрел на него, Витька видел только расчёт. Но он никому не позволял использовать себя, и тем более это не удастся семилетнему пацану. – Блядь, всё лыбится и лыбится. И прилип ко мне, как банный лист к голой жопе. Зло сплюнув сквозь зубы, Витька поднялся, отряхивая налипший песок, и побежал к пруду, с размаха врезаясь в воду, нарочно обдавая стоящего на берегу мальчика веером брызг. Остальные тут же повскакали с мест и с хохотом последовали за ним, стараясь поднять как можно больше волн и брызг и перебаламутить воду. Лёшка стоял на берегу – мокрый с головы до ног, с налипшими на лоб черными прядями – и смешно морщил нос с повисшей на кончике прозрачной каплей воды. Но улыбаться так и не перестал. Словно поддерживая его и призывая повеселиться вместе со всеми, среди искрящихся солнечных бликов на воде, норовя запутаться в камышах, весело прыгал яркий поплавок, только сегодня выкрашенный Лёшкой алым лаком. Подростки тут же забыли о маленьком рыбаке. Они долго плескались на мелководье, прыгая в воду с плеч и подставленных рук, потом плавали наперегонки до противоположного берега неширокого пруда. Вдоволь накупавшись, вповалку упали на песок и лежали, лениво переговариваясь ни о чем. А кто-то, утомившись, уже дремал в тени густо разросшегося по берегу ивняка. – Жрать охота, – Витька, прищурив глаза, посмотрел сквозь белёсые ресницы на давно перевалившее зенит солнце. – Часа три уже, а может, и четыре. Мишка еле слышно угукнул и, перевернувшись на живот, опять погрузился в сон. – Я бы сгонял, да мать на ферму ещё не ушла, – немного виновато протянул Юрик. Юрка был деревенским, в отличие от того же Вити или Мишки, которые приезжали лишь на лето, а всё остальное время жили с родителями в городе. Его мать – замученная, уставшая женщина – вертелась целыми днями, как белка в колесе, стараясь прокормить Юрку и его брата с сестрой – близнецов шести лет – Василия и Василису, которых в деревне, сильно не мудрствуя, звали просто Васьками. Рано утром, ещё затемно, мать уходила на ферму. Подоив коров, она, когда совхозный пастух выгонял стадо на пастбище, возвращалась домой: готовила, стирала, полола. А вечером опять бежала на ферму. Юрка, конечно, помогал, как мог. В этом году даже отработал месяц в совхозе и весь свой заработок – пусть и небольшой – отдал матери. Но летом, когда приезжали городские приятели, старался лишний раз дома не показываться, зная, что мать обязательно найдёт ему какое-нибудь дело. Близнецы ещё были слишком малы для какой-то существенной помощи, а отец у Юрки, как и большинство деревенских, пил запоем, вынося из дома всё, что можно было продать. Так что жили они бедно, хотя и не голодали. Витька, когда бывал у них в хате, и Юркина мать – тётя Таня – звала его за стол, почти каждый раз отказывался под благовидным предлогом, стараясь не обидеть её и приятеля. Отказывался не потому, что брезговал нехитрой деревенской едой – они и сами с матерью не шиковали – а потому что с несвойственной для его возраста житейской мудростью понимал – им и самим едва хватает. Вот и сейчас на робкое Юркино замечание отмахнулся, пробормотав: – Сиди уж. Тебя мать из хаты не выпустит, если дома появишься, – и, обернувшись к возившемуся на берегу Лёшке, громко свистнул сквозь зубы. – Слышь, ты. Сгоняй домой, попроси у матери бутербродов. Тебе она точно даст. Лёшка всё это время – пока компания подростков плескалась, а потом дремала на берегу – так и возился с удочкой. Путаясь в леске, он неуклюже ловил раскачивающийся из стороны в сторону крючок, насаживал на него извивающихся дождевых червей и, с важным видом поплевав на них, словно заправский рыбак, закидывал удочку в камыши. Но леска, относимая ветром, цеплялась за острые листья, и Лёшка, тяжело вздохнув, лез в воду, распутывать снасти. На Витькины слова мальчик радостно кивнул. Без видимого сожаления прервав своё занятие, аккуратно сложил удочку на берегу и с готовностью подорвался в деревню. Вернулся он почти через час, когда все окончательно проголодались, и голод поднял уже и тех, кто до этого крепко спал. Но зато Лёшка принёс не только бутерброды, но даже конфеты и бидончик холодного домашнего кваса. – Тебя только за смертью посылать, – ворчал Витька, раскладывая на газете бутерброды с подтаявшим на жаре сыром, варёные яйца и пупырчатые огурцы. – Меня мама Рая не пустила, пока я не поел, – пробормотал Лёшка, бросив на Витю виновато взгляд. – Пока он не поел, – передразнил тот. – Он пузо набивал, а мы тут чуть не подохли с голодухи. – Да ладно тебе, – благодушно протянул Юрка, отпив из запотевшего бидончика. – Чего привязался к мелкому. Жри давай. – Фафаны, – пробубнил Мишка набив полный рот, отвлекая внимание от Лёшки, который стоял понурив голову и, кажется, опять собирался зареветь. – Блядь, да прожуй ты. Чего бормочешь? – Гофовю, фафаны, – Миша с трудом проглотил огромный кусок хлеба с кружочком колбасного сыра и повторил уже более внятно: – Пацаны. Тут такое дело. Меня вчера бабка припахала в сельпо с ней идти. Типа, крупа-сахар у неё закончились, а ей нести тяжело. Но сначала мы на Нагорную пошли… – Фигасе, – Юрка присвистнул. – Для бешеной собаки семь вёрст не крюк. Это ж на другом конце села. Я за всю жизнь всего пару раз там был. Да и что там делать? – Надо было к одному деду зайти, а он на Нагорной живёт. У бабки печь зачадила, а мастер только в райцентре есть, да и дерёт, сука, три шкуры. А этот дед, говорят, когда-то печником был. Вот бабка и решила… – Короче, – перебил его Витька. – У него в саду белый налив почти поспел. – Да ты гонишь, – недоверчиво возразил один из подростков сидящих вокруг разложенной на манер скатерти газеты с едой. – У нас в саду тоже белый налив и яблоки ещё кислющие. Жрать невозможно. – Вот и не жри, – пренебрежительно отмахнулся от него Мишка. – У вас, может, и кислющие, а у деда яблоки хорошие. – Ты их пробовал? – Ну не пробовал. И что? Я и так вижу – спелые яблоки или нет. – Ага. На расстоянии определил. Эксперт-агроном. – А в глаз? – Мишка угрожающе двинулся к насмешнику. – Хватит базлать, – прервал их ссору Витька. Сыто икнув, он лениво отвалился на песок. – Чего спорить-то? Надо слазить и проверить. – А если поймают, – опасливо заметил Юрка. – Чё, сдрейфил? – сам Мишка, в отличие от того же бесшабашного Витьки, не отличался храбростью, но он тщательно скрывал эту слабость, недостойную мужчины. И поэтому часто подначивал пацанов на шалости и никогда не упускал возможности уличить в трусости других. – Смотри, штаны уже мокрые. Обоссался от страха. – Заткнись, – огрызнулся Юрка. – Ты, если что, в город свалишь, а меня мать прибьёт, если поймают. Он не хотел, чтобы ребята, а особенно Витёк, заподозрили его в трусости. Но и гнева матери, в случае их поимки, тоже опасался. Когда Юрка был ещё совсем маленький, отец отсидел год в колонии за кражу овса. И мать до смерти боялась, что Юрка может пойти по его стопам. Яблоки – это, конечно, не совхозный овёс, но она любое воровство считала смертным грехом, ведущим на кривую дорожку. И за это вполне могла отходить по спине и ногам старыми вожжами, которые висели в сарае ещё со времён, когда отец работал конюхом в совхозной конюшне. – Да кто тебя поймает? – Мишка презрительно выпятил губу, демонстрируя превосходство. – В доме, кроме деда, никто не живёт. А он старый, да ещё и глухой. – Ну всё, договорились, – подвёл итог Витька. – Вечером после заката собираемся у Мишкиного дома, он ближе всех к Нагорной. Хотя в их компании все были, с первого взгляда, на равных, но чаще всего решающее слово оставалось за ним. Приятели безоговорочно признавали его негласное лидерство и организаторские способности. – Ты с нами? Юрка, не желая больше спорить, нехотя кивнул. 2 ГЛАВА *** – Ну и где этот дед живёт? – Витька тихо матюгнулся, врезавшись в спину остановившегося Мишки. – Хули молчишь? Заблудился? – И ничего не заблудился, – огрызнулся тот, напряжённо вглядываясь в темноту. – Просто при свете дома выглядели немного по-другому, а сейчас они все одинаковые. Из всей компании, собравшейся днём на берегу пруда, на «дело» отправились только четверо. Неразлучная троица – Мишка, Витёк и Юрка – и пацан, подвергший сомнению спелость яблок – то ли Валька, то ли Валерка – Витька не помнил точно его имени. Остальные, скорее всего, струсили. А может, родители не пустили их так поздно на улицу. Прождав возле Мишкиного дома лишние полчаса сверх оговорённого для встречи времени, парни отправились на Нагорную, которая находилась довольно далеко от мест их обычных прогулок. В эту часть села никто из них без особой на то надобности не совался. А если и случалось кому-то бывать здесь, то только днём. Вечерние прогулки были чреваты столкновением с местными. Село – как впрочем, наверно, и любой населённый пункт – было негласно поделено между пацанами, и чтобы безнаказанно пройти по чужой территории, требовалась веская причина. А обнос сада таковой никак не являлся. И теперь парни брели в темноте по незнакомым улицам, насторожено оглядываясь, без конца спотыкаясь и тихо матерясь. Фонари в посёлке уже года два как горели только в центре – возле правления и клуба – на остальных улицах освещения не было – либо перегорели лампы, и у совхоза не было денег, чтобы их заменить, либо местные умельцы и вовсе поснимали провода. Витьке уже стало казаться, что они пошли на второй или даже третий круг. По крайней мере, резная лавочка под большим кустом сирени, возле которой они сейчас остановились, была точной копией той, на которой он, минут двадцать назад, завязывал шнурок на кроссовке. – Блядь, нихуя не видно. Хоть глаз выколи, – громким шёпотом выругался Витька, ткнувшись в очередной раз Мишке в спину. За забором, срывая глотку, злобно залаяла собака. Её подхватили в соседних дворах. Местные шавки, одна другой громче, старались показать хозяевам, что те не зря их кормят. – Тише ты, – зашипел Мишка. – Всех перебудишь. – Не пизди. Сам говорил, что дед глухой. Так что хуй его разбудишь. – Витя, а материться нехорошо. Так мама Рая говорит. – Блядь, кто тут? – Витька резко оглянулся, ориентируясь на писклявый голосок, и щёлкнул зажигалкой, напряжённо вглядываясь в темноту. И тут же схватил за шкирку шагнувшего навстречу Лёшку, встряхивая его, словно нашкодившего щенка. – Какого ты тут делаешь?! Ты как сюда попал, придурок?! Хули за нами увязался?! – Витёк, поосторожней, – Юрка опасливо тронул рассерженного приятеля за плечо. – Ты ж малого так придушишь. Выругавшись, Витька чуть ослабил захват, хотя тянуть за шиворот не перестал. Лёшка стоял покорный и тихий, даже не пытаясь вырваться. Он почти не шевелился, лишь чуть переминался на цыпочках, стараясь встать повыше – так ворот рубашки меньше врезался под горло, и можно было дышать почти свободно. Правда пуговица неприятно давила под подбородок, но Лёшка думал, что всё это ерунда, главное, чтобы Витя перестал сердиться и разрешил остаться. – Долго вы ещё собираетесь разборки наводить? – Недовольно заворчал Мишка. – Скоро луна взойдёт. Будем как на ладони. Дай ему поджопник, и пусть домой валит. – Он же заблудится, – вступился сердобольный Юрик. – И что? – Мишка удивлённо глянул на приятеля, вернее на его силуэт, тёмным пятном виднеющийся на фоне дощатого забора. – Тебе-то какое дело? – Он пойдёт с нами. – Витёк, ну ты чего? Куда с поциком? – возмущённо затараторил Мишка, чуть задыхаясь от волнения. – А если убегать придётся? Его же сразу поймают, и он нас сдаст. – Не сдам, – пискнул Лёшка и обижено засопел. – Тоже мне, Мальчиш–Кибальчиш выискался. Вали домой, мелочь. – Захлопнись. Я сказал, шкет пойдёт с нами. А ты сильно не радуйся. Дома я с тобой ещё разберусь, – Витька отпустил ворот рубахи и, отвесив небольшого леща, подтолкнул Лёшку вперёд. – От меня ни на шаг. Понял? Лёшка с готовностью кивнул, нимало не заботясь – сможет ли собеседник разглядеть в темноте его жест. Даже не пытаясь спорить, Мишка пожал плечами и молча пошёл вперёд. Собаки наконец успокоились. Только одна в конце улицы всё ещё взлаивала лениво. Но вот и она замолчала. И теперь кроме стрёкота сверчков в траве, ничто не нарушало тишину ночи. – Кажется, здесь, – остановившись около очередного забора из неплотно прилегающих неструганных досок, Мишка повертел головой, пытаясь разглядеть окрестности. – Да, точно здесь. – А как мы через него перелезем? – Валера-Валя с сомнением оглядел препятствие высотой метра в два. – Только заноз насажаем. – Ты чё, как девка? Слабо через забор перелезть? – зло огрызнулся Мишка. Днём он не подумал, как они попадут в сад. С бабкой они, естественно, заходили через калитку. Но теперь им этот путь был закрыт. А преодолеть препятствие в виде высокого забора было довольно проблематично. Но признавать, что он был неправ или что-то недодумал, Мишка не привык. Да и стычка с Витькой хорошего настроения не добавила. Окинув притихшего Лёшку оценивающим взглядом, Мишка злорадно прищурился: – Можно мелкого на ту сторону перебросить. Зря что ли он за нами увязался? Пусть яблок нарвёт. А мы тут подождём. – Ща я тебя самого переброшу. Обратно ты его будешь доставать? – недовольно заворчал Витька. – Надо доски проверить. Может, какая неплотно сидит. Выломаем снизу и пролезем. А ты не бойся. Никто тебя в сад не кинет. – Я не б-боюсь, – Лёшкины зубы простучали азбукой Морзе. – А чего дрожишь? – З-замёрз. Витька хотел уже разразиться недовольной тирадой, но посмотрев на маленькую фигурку, одетую в лёгкую рубашку и шорты, снял толстовку и, накинув на хрупкие плечи, только тихо проворчал: «Навязался на мою голову». И тут же заткнулся под восторженной Лёшкиной улыбкой, видной даже в темноте. Витьку отвлёк тихий радостный возглас. – Нашёл. Юрка, не теряя зря времени, уже отогнул одну из досок и просунул внутрь голову, пытаясь разглядеть сад. Удостоверившись, что всё спокойно, протиснулся боком и нырнул в тёмный провал. Подростки затаили дыхание, прислушиваясь к шуршанию за забором. Доска опять отъехала в сторону, и в проем высунулась лохматая Юркина голова. – Нормально. Только тут кусты, но пройти можно. Все сразу засуетились, споря громким шёпотом, кто полезет следующим. Слегка оттерев Мишку плечом, к лазу подобрался Валя-Валера. Просунул в узкую щель ногу и попу и застыл на месте, глядя на приятелей то ли испуганно, то ли виновато. – Давай быстрее. Чё замер? – Мишка нетерпеливо топтался рядом. – Зассал? – Я застрял… кажется, – сдавлено просипел Валерка. В сравнении с остальными приятелями, тощими и угловатыми, Валя-Валера был довольно упитан. А надетая по случаю прохладной ночи ватная куртка увеличивала его объем чуть ли не вдвое. И теперь он намертво застрял в заборе. – Ну, ты лошара, – Мишка покачал головой. – Эй, ты чего? – волновался по ту сторону Юрка. – Лезь, давай. – Не могу. – Винни Пух, млин. Жрать меньше надо, – громким шёпотом возмущался Мишка. Навалившись на Валерку плечом, он попытался протолкнуть его в дыру. Юрка по ту сторону забора тоже решил внести свою лепту. Его никак не привлекала перспектива оставаться одному в чужом саду, лишённым единственного пути отступления, и он с большим рвением потянул Валерку за ногу. Тот тут же заверещал: – А-а-а-а. Ты мне ногу выдернешь! Рядом во дворе заворчал соседский пёс, потревоженный шорохом кустов и невнятной руганью. Подростки застыли, прислушиваясь. Пёс прошёлся по двору, гремя цепью и, успокоенный тишиной, опять залез в будку. – Тише вы, идиоты, – Витька отпихнул Мишу и уцепил Валерку за борта куртки, пытаясь снять её. Ткань затрещала, но Валерка умудрился извернуться в узком проёме, и куртка оказалась у Витьки в руках. – Нахуя фуфайку напялил? Ты бы ещё тулуп надел. – Это не фуфайка, а охотничья куртка. Валерка, царапая о неровные края досок живот и спину, с трудом протиснулся в сад. – Ага, как же, куртка, – подав через лаз ватник, Витя с Мишкой нырнули следом. Доска с тихим скрипом качнулась пару раз и остановилась, закрыв проем. – Витя, Витя, а я? – заволновался Лёшка. Испуганно засуетившись, он попытался отодвинуть тяжёлую доску, царапая о шершавую кору пальцы и едва не обламывая ногти. Чуть сдвинул её и попытался просунуть голову в узкую щель. Но доска вдруг сама с лёгкостью отошла в сторону, и из темноты показался Витя. – Жди меня тут. Никуда не уходи. Будешь на шухере. Если что, свисти, – приказал он строгим тоном. Лёшка хотел спросить, что значит «на шухере»? И когда свистеть? Если кто-то пройдёт? Или если станет страшно? Но в такой темноте пока не столкнёшься нос к носу, разглядеть кого-либо просто невозможно. А страшно Лёшке было уже сейчас. Да и свистеть он не умел. Он каждый день учился. Подражая Вите, закусывал зубами нижнюю губу и старательно дул. Но из-за выпавшего резца изо рта вместо звонкого свиста, вырывалось только смешное шипение. Всё это Лёшка хотел сказать Вите, но тот уже исчез за забором. Распорядившись, Витька вернулся в сад и полез через кусты, полосой разросшиеся вдоль забора. Ветви и острые сухие сучки чувствительно царапали голые руки, и Витя, оставшись без толстовки отданной Лёшке, порадовался, что это поросль вишни, а не малины, иначе набор колючек ему был бы обеспечен. Выбравшись на открытое пространство, он чуть замешкался, оглядываясь по сторонам. Пока он разговаривал с мелким и продирался через препятствие, пацаны ушли, и теперь Витька не знал, куда двигаться дальше. Сразу за забором и разросшейся вдоль него вишней расстилался огород. Можно было различить тёмное пятно то ли теплицы, то ли сарайчика и невысокие кусты, росшие рядами. Случайно задев один из них штаниной, Витя по резкому специфическому запаху понял, что это помидоры. Луна уже взошла, но её закрывали плотные тучи, и определить в темноте, где сейчас его товарищи было сложно. И Витька, не доверяя зрению бесполезному сейчас, весь обратился в слух, пытаясь по звукам понять, в каком направлении их искать. Шорох листвы и сдавленный шёпот раздавались от дома, возвышающегося чуть в стороне. Миновав грядки с помидорами и капустой, круглые кочаны которой, словно футбольные мячи, ровными рядами лежали на земле, Витька обнаружил утоптанную тропинку, ведущую от дощатого сортира – притулившегося в углу огорода рядом с кустом бузины – к бревенчатому дому, глухой стеной выходящему на огород. Витька прошёл по тропинке. Потом вдоль дома, чуть касаясь стены кончиками пальцев, ощущая подушечками бархатистую гладкость и тепло древесины, прогретой за день на жарком летнем солнце. В темноте казалось, что это тёплый бок огромного добродушного животного. Иллюзию усиливала выбивающаяся кое-где пакля, которой конопатили щели между брёвнами. Её длинные нити вполне могли сойти за мех какого-нибудь доисторического мамонта. Казалось, что он сейчас заворочается во сне, отфыркиваясь и отгоняя надоедливых комаров, звенящих над ухом. Завернув за угол, Витька попал в сад, где и обнаружил приятелей. Юрка стоял под деревом. Прямо над его головой, в развилке двух самых толстых ветвей, копошился Валерка. Нашарив в темной листве яблоки, он рвал и рассовывал их по карманам куртки, а часть кидал вниз в подставленный Юркой подол футболки. Но иногда он промахивался, и яблоки летели на землю или Юрке в голову. Тот только тихо ойкал и тёрся лбом о плечо, но подол футболки не отпускал. Мишка крутился рядом. Он уже оборвал яблоки, что висели в пределах вытянутой руки и, запихнув их за пазуху заправленной в штаны футболки, теперь подбирался к тем, что росли выше. Тяжело подпрыгивая, словно перегруженный «кукурузник» взлетающий с убранного картофельного поля, он пытался дотянуться до ветки, на которой сидел Валерка. Яблоки под футболкой подпрыгивали вместе с ним, больно ударяя по рёбрам. Но Мишка, не обращая внимания, продолжал прыгать. В конце концов он зацепился за толстый сук и повис, подтягиваясь как на турнике. Яблоня качнулась и склонилась под его тяжестью. Ветка громко ударилась в окно выходящее в сад и с надсадным скрежетом проехала вниз, царапая стекло. – Валим! – Мишкин голос от страха сорвался на визгливый фальцет, как-то особенно тревожно продолжив неприятный скрежет по стеклу. Одновременно Мишка разжал пальцы, выпустив ветку, и с низкого старта рванул в сторону лаза в заборе. Чуть не до икоты испугавшись неожиданного шума, Валерка засуетился и попытался спрыгнуть следом, но не удержался на качающейся от Мишкиных кульбитов ветке. Нога заскользила по гладкой коре, и он полетел прямо на зазевавшегося Юрку. Послышались маты и приглушенный стон. – И-извини, – Валерка забарахтался, пытаясь встать, упираясь одной рукой Юрке прямо в живот, а другой в грудь. – Блин, да слезь ты с меня, кабан, – Юрка захрипел и закашлялся. Он уже стал задыхаться, когда тяжесть наконец исчезла, и вместо бестолково и испуганно барахтающегося Валерки над ним склонился Витя. – Ты как? Идти можешь? – Могу, – Юрка кивнул, с трудом поднимаясь и провожая взглядом Валерку, убегающего вслед за скрывшимся за углом дома Мишкой. Что произошло дальше, Юрка и Витя поняли не сразу. Из-за сложенного венцом угла дома вынырнул Мишка, и с криком «Шухер, там мужик» на полной скорости столкнулся лоб в лоб с летевшим навстречу Валеркой. Тот громко охнул и подпрыгнул на месте. Тут же в прыжке развернулся на сто восемьдесят градусов, словно гимнаст на показательном выступлении, и, не задерживаясь, побежал в противоположную сторону. Теперь он был впереди, а Мишка остался в арьергарде. Следом за Мишкой из-за дома плавно выплыл яркий уголёк сигареты, сразу привлекая к себе внимание. И лишь потом мальчишки разглядели широкоплечий мужской силуэт. Мужчина двигался спокойно и неторопливо, видимо, ещё не заметив незваных гостей. В это время Валерка, пробежав вдоль стены, скрылся за противоположным углом. Там, где находились двор и крыльцо. Но вдруг во дворе вспыхнул свет, показавшийся особенно ослепительным после кромешной тьмы под деревьями. В его яркой полосе, словно бабочка бьющаяся о лампу, беспорядочно заметалась Валеркина тень, а потом появился он сам. Кинувшись обратно в сад, он опять столкнулся лбом с несущимся навстречу Мишкой. За Валеркой, чуть не наступая на пятки, следовал дед в фуфайке и кальсонах. И с ружьём в руках. Витька с Юркой так и стояли под яблоней, не успевая ориентироваться в изменяющемся каждую секунду местоположении друзей. И только вертели головами, следя за их метаниями между дедом, матерящим их на все корки, и мужиком, который ржал в голос раскатистым басом. Но этот забег не мог продолжаться вечно. Витька, оценив ситуацию, решил, что смеющийся мужик безопаснее деда с ружьём. Громко скомандовав: «К забору», – прошмыгнул мимо мужчины, обходя его по небольшой дуге, подавая пример остальным. 3 ГЛАВА *** Деду Василию не спалось. После почти пятилетнего отсутствия в гости приехал племяш Антоха – единственный сын его сестры Марьяны. Последний раз они виделись на её похоронах, и сейчас дед разволновался встречей. К тому же они засиделись допоздна. Ну и, чуть выпили – не без этого – давно припрятанной дедом для подобного случая магазинной водки. Вспомнили родных, поделились новостями, обсудили политическую обстановку в стране и мире вообще. Но больше всего они говорили об армии. Антоха, а вернее Антон Михайлович Звонарёв – кадровый военный, воевал в Афгане и Чечне, а у деда Василия за плечами была Великая Отечественная. Будучи девятнадцатилетним мальчишкой, он прошагал пол-Европы в составе пехотного полка. И теперь дед Василий – впрочем, как любой мужчина, прошедший армию – мнил себя великим знатоком стратегии и тактики. Антон только посмеивался над горячностью деда, его устаревшими представлениями о ведении боевых действий и непониманием ситуаций в горячих точках, но разъяснять суть происходящего не торопился и в бутылку не лез, а лишь слегка подначивал, радуясь, что с годами задора у деда Василия не убавилось. Разошлись они затемно, и теперь дед беспокойно ворочался за печкой. В этот узкий закуток, куда помещались только односпальная кровать и стул, он перебрался после смерти жены. За пятьдесят лет, что они прожили вместе, широкое супружеское ложе – украшенное никелированными шишками на кованых спинках и огромной мягкой периной – подаренное им на свадьбу родителями его Алевтины, настолько прочно ассоциировалось с женой, что уснуть на нем одному было сложно. И только в тёмном запечке, по необъяснимым причинам, дед Василий не чувствовал себя одиноко. Но сегодня душу бередили воспоминания об ушедших годах. И дед Василий, борясь с накатившей бессонницей, вздыхал, кряхтя поворачивался с бока на бок, стараясь сильно не скрипеть панцирной сеткой старой кровати, и прислушивался к звукам дома. Дом-пятистенок был стар, как и сам дед Василий, но такой же крепкий. Словно мучаясь артритом, он скрипел половицами и ставнями, но ещё твёрдо стоял на земле, не заваливаясь на бок. И его бревенчатые бока от дождей и палящего солнца, казалось, становились лишь прочнее. Антохе видать тоже не спалось. Дед слышал, как тот ворочается за стеной. «Вот ведь не сложилась у Антохи жисть. Хороший он мужик, а с бабами не везёт. Сорок лет и ни жены, ни детей, ни дома настоящего. Да и то, не всякая баба будет за своим мужем по стране таскаться, терпеть гарнизонную скуку и бытовую неустроенность. Это раньше порядок во всём был. Семья на первом месте. Мужик достаток обеспечивал, за хозяйством следил. В деревне мужской работы завсегда много: вспахать, посеять, сено накосить, дом или забор подправить, дров наколоть. А баба знала – её обязанность мужа холить и лелеять, детей растить, уют в доме создать. Ну и хозяина слушаться. Вот Алевтина, сроду слова поперёк не говорила. Да ещё и наперёд знала, чего муж захочет. Бывало, подумать не успеешь, а она уже готовое решение выдаёт. И ведь так всё складно у неё выходило, что только кивать оставалось: «Да-да, правильно поняла, именно так я и хотел». Так и жили, душа в душу, пока Господь не прибрал её в прошлом году. А Антонова фифа городская, после свадьбы пожила полгода в дальнем гарнизоне, закрутила роман с командиром, да и усвистала в город, пока муж в Афгане воевал. Это теперь, когда он полковника получил, да жилье в столице, свиристелка вспомнила о нём, вернуться захотела. Мол, семья у нас, не поздно ещё и деток родить. Только теперь уже Антохе этого не надо. Кроме армии другой семьи он не знает. Да и понятно, привык, за столько-то лет». Дверь в комнату приоткрылась, скрипнула рассохшаяся половица. В темноте замаячил силуэт. Антон, старясь не шуметь, на ощупь двинулся через кухню к выходу. В тишине ночи его босые ступни звонко шлёпали по деревянному полу. – Не спится, Антоха? – Да. Пойду, покурю. – Давай, чего ж не покурить. Да и я, пожалуй, проветрюсь до сортира, – дед сел, нашаривая в темноте валенки с обрезанными голенищами. Повздыхал, поскрёб пятерней подбородок, заросший седой клочкастой бородой. Поднялся, с кряхтением хватаясь за поясницу и бормоча под нос. – Ох, грехи наши тяжкие. После душного, жаркого дня с его пронзительно-голубым безоблачным небом к ночи набежали тёмные тучи, и на улице ощутимо похолодало. Антон прикурил, прислонившись плечом к резному столбику крыльца, и выдохнул клуб дыма в ночное небо. В разрывах между тучами, по краю подсвеченных серебристым светом луны, сверкали звезды. Мужчина полюбовался их спокойным сиянием, подумав, что в России небо совсем не такое, как на Кавказе или в Азии. Тут оно дышит умиротворением и покоем. А там небо опасно-красивое и тревожное. С мириадами ярких звёзд, которые словно фантастические хищные цветы на антрацитно-чёрном поле, подмигивают, зовут, обещая удовольствие и рай. А засмотришься, пытаясь проникнуть взглядом в глубину, и кажется, что вот сейчас закружится голова, покачнёшься и полетишь кувырком в этот бездонный колодец. Или небо раскроется, как пасть хищника, звезды расступятся, и из чёрного провала повалят стрекозы-вертолёты, сея из распоротого брюха огонь и смерть. Антон Михайлович тряхнул головой, разгоняя наваждение. Глубоко вдохнул пьянящий ночной воздух и с наслаждением потянулся до хруста в позвоночнике, расправляя мускулистые плечи. «Пожалуй, тоже прогуляюсь к сортиру», – затушил окурок в прикрученной к перилам жестяной банке из-под консервов и неторопливо спустился с крыльца. Прикуривая на ходу вторую сигарету, через палисадник прошёл в огород и уже взялся за деревянную ручку дощатой двери с вырезанным вверху кокетливым сердечком, когда услышал за домом какой-то шум. Изменив маршрут, Антон Михайлович направился в сад. Как только племянник скрылся в палисаднике, на крыльцо вышел дед Василий. Его не интересовало звёздное небо и загадочный свет Луны. Единственное, о чем он подумал, что ночь сегодня прохладная и следует поберечь свои старые кости. Запахнув фуфайку, дед включил свет над дверью, чтобы не споткнуться в темноте. И уже было собрался спуститься во двор, как из-за угла дома выскочил невысокий, чуть полноватый подросток в ватнике цвета хаки, с претензией на куртку то ли десантника, то ли охотника. Увидев деда, он испуганно вытаращил глаза, словно увидел привидение, и заметавшись в растерянности по двору, быстро нырнул обратно в сад, как вспугнутый таракан под печку. Досадливо крякнув, дед Василий подхватил ружье, что всегда висело при входе в сенях, и решительно двинулся за нарушителем. Заряженное солью старенькое ружье дед держал, чтобы гонять местную шпану, что иногда лазила к нему, не столько воруя, сколько топча и портя урожай. Большого вреда соль не причинит, но хоть какой-то урок будет. Если попасть в мягкое место, пострадавший дня три сидеть не сможет, вспоминая недобрым словом чужой огород и меткость хозяина. Как дед Василий и предполагал, в сад залезли подростки. Они, словно испуганные зайцы, суетливо метались из стороны в сторону – от одного угла дома, где уже стоял племяш, до другого. Прицелившись в воришек, дед, чуть ли не подпрыгивая от возбуждения, закричал с азартом в надтреснутом старческом голосе: – Ах, ты ж етить растуды налево. Вот я вас ужо. Антоха, лови огольцов! Из-под яблони метнулись ещё двое, не замеченные дедом в темноте, и вся компания, проскочив мимо веселящегося Антона, скрылась за углом. * Лёшка всё это время послушно стоял возле лаза, не отходя ни на шаг от места, где его оставил Витя. Высокая трава, разросшаяся вдоль забора, щекотала и колола голые икры, и Лёшка нетерпеливо переступал тощими ногами, прикрытыми до середины острых коленок Витиной толстовкой, которая висела на нем, как на вешалке. Ему было не по себе. При каждом звуке он нервно вздрагивал и ёжился, сам не понимая от холода или страха, что его оставили одного в темноте. Его немного пугали непонятные шорохи в кустах, звон цепи и тихое ворчание собаки в соседнем дворе, которая то ли чуяла чужака, то ли просто ей что-то снилось. Казалось, что парней нет уже долго. Очень долго. Может, уже и ночь прошла, и сейчас встанет солнце. А вдруг с Витей что-то случилось?! Он мог упасть с дерева и сломать ногу. Может, он лежит там один в чужом саду, всеми покинутый, ему одиноко и страшно и он ждёт, чтобы хоть кто-то ему помог. Но сумеет ли Лёшка найти его в темноте? И как дотащит до дома? Витя ведь большой и тяжёлый. А если придёт хозяин сада?! Перед Лёшкиным взором встал огромный бородатый мужик, похожий на лешего или домового. Он грозил кулачищем в пустоту и страшно скалил жёлтые зубы. Лёшка тревожно оглянулся по сторонам, опасаясь увидеть придуманное страшилище вживую. Но вокруг, кроме уже привычных шорохов и звуков, было тихо. И Лёшка немного успокоился. Витя сильный и ловкий. С ним ничего не может произойти. Раз сказал ждать его здесь, значит он обязательно придёт. Нужно просто набраться терпения. А чтобы не было так страшно, можно зажмурить глаза. Бросить всё и сбежать домой, Лёшке даже не пришло в голову. Чтобы немного отвлечься от тревожных мыслей, он поковырял неструганые доски забора, поддевая ногтем шершавую сосновую кору. Она снималась тонкими пластинками и тут же крошилась в пальцах, рассыпаясь ломкими хлопьями. Вдруг за забором в глубине сада раздался крик. Добрался до самой высокой ноты и резко оборвался. Лёшка испуганно вздрогнул и выронил отломанный кусок коры. И тут же торопливо придвинулся к забору. Оперся ладошками о доски и попытался заглянуть в тёмную щель между ними. Но кроме черноты, ничего не увидел. Тогда он приложился ухом, пытаясь понять, что происходит. Какое-то время всё было тихо. Потом послышался шум – будто стадо напуганных лосей неслось через кусты, ломая ветки – и раздались маты. Лёшка, на всякий случай, отодвинулся подальше от лаза. И вовремя. Первым из дыры в заборе выскочил Валя-Валера. Он вылетел, словно пробка из бутылки шампанского. Проскочил прямо в фуфайке, не задерживаясь ни на секунду. Следом за ним показался Юрка. Мишка, не дожидаясь, когда освободится проход, от страха перемахнул через двухметровый забор, будто это невысокий штакетник. Если бы его видел в этот момент Бубка*, он бы позеленел от зависти. Последним, чуть замешкавшись, вылез Витя. Ухватив за руку застывшего на месте Лёшку, он рванул вперёд, потянув его за собой словно электровоз маленький вагончик. Стараясь не отставать от Вити, Лёшка, вцепившись в его ладонь, бежал, что было сил, но длинные полы толстовки путались между ног, мешая бежать, а «собачка» замка каждый раз больно ударяла о колени. На перекрёстке, поворачивая на соседнюю улицу, Лёшка споткнулся о какой-то камень и чуть не упал. Но Витя подхватил его подмышки, ставя на ноги. Лёшка в панике оглянулся, опасаясь увидеть преследователей, готовых схватить его за шиворот. Но рядом никого не было. Лишь вдалеке, возле ворот, в ярком свете вышедшей из-за туч луны, вырисовывалась сухопарая, чуть сгорбленная фигура старика, который тряс в воздухе ружьём и материл «проклятых оглоедов», обещая им все кары небесные. Рядом с ним смеялся высокий широкоплечий мужчина. * Пробежав три улицы и убедившись, что погони нет, подростки наконец остановились. Уперев руки в колени и согнувшись пополам, они, тяжело и хрипло дыша, какое-то время стояли молча, не в силах произнести ни слова. Чуть отдышавшись, Юрка заговорил противным голосом, явно передразнивая Мишку: – Дед глухой. Спит без задних ног и нихрена не слышит. – Я чё, знал, что к нему кто-то придёт? – огрызнулся тот. Готовую начаться ссору прервал Витька. Он вынырнул из темноты, таща на буксире Лёшу. – Пацаны, я жетон посеял. – Армейский жетон?! Подростки сочувственно и тревожно посмотрели на приятеля. Витька обречённо кивнул. Этим жетоном на серебристой цепочке – с выбитыми на тонкой железной пластине с закруглёнными углами группой крови, фамилией и именем, точь-в-точь как у солдат в американских боевиках – Витька очень гордился. Жетон был настоящий солдатский, а не какая-то подделка, которую можно купить в любом киоске. В прошлом году Витька выменял его возле гостиницы у какого-то иностранца на несколько значков. Не на нынешние, сляпанные кооператорами из тонкой жести, с гнутой и заточенной на конце проволокой вместо булавки, а ещё советские: добротные, сделанные из «тяжёлого» металла. В этих значках запечатлелось Витькино детство. Когда-то он очень дорожил ими. Каждый день любовно перебирал свою коллекцию. Аккуратно, в только ему одному известном порядке, раскладывал в альбоме, прикрепляя к поролоновым листам. Менялся с пацанами. Экономил на завтраках, чтобы по дороге из школы купить в киоске Союзпечати очередной значок с летящим по небу самолётом и гордой надписью «Аэрофлот», или с рельефным танком на фоне взрыва. Но детство прошло, и в четырнадцать Витька расставался с когда-то столь ценными для него экземплярами уже без всякого сожаления. Он равнодушно смотрел, как иностранец откалывает понравившиеся значки, откладывая их в сторону, рядом с вожделенным солдатским жетоном на серебристой цепочке. Теперь все помыслы подростка сконцентрировались на нем. И Витька с одинаковым безразличием расставался с мультяшным львом Бонифацием, что купили ему в четыре года. И с выпущенным к тридцатилетию Сталинградской битвы юбилейным знаком, выменянным у мелкого шкета с соседней улицы на пять значков с героями мультфильмов. И с октябрятской звёздочкой. Ею первоклассник Витя когда-то гордился больше всего. Став октябрёнком, первые дни он не расставался с ней ни на минуту. И даже когда ложился спать, клал значок под подушку. Потом немного остыл и, приходя из школы, уже не перекалывал звёздочку со школьной формы на домашнюю футболку. Но ещё долго Витя лелеял в душе воспоминание, как на торжественной линейке высокий пятиклассник с красным галстуком на груди прикрепил эту звёздочку к кармашку его форменного пиджачка. И вот теперь один металлический жетон на цепочке в виде соединённых шариков, перекрывал ценность всей коллекции значков, которую он собирал несколько лет. А потом знакомый чеканщик за бутылку водки, стащенную Витькой у матери, перебил на жетоне имя и подправил дату рождения. Группа крови на жетоне, к счастью, совпадала с его. С тех пор Витька носил жетон на шее, практически не снимая. Часто он выправлял его поверх футболки, словно тот выбился случайно, и, перехватывая завистливые взгляды дворовой шпаны, просто раздувался от гордости, хотя внешне всегда старательно изображал спокойное безразличие. Но в этот раз – пока он оттаскивал упавшего Валеру и помогал подняться Юрке – жетон сам выбился из-под футболки. А когда Витька лез через кусты и дыру в заборе, цепочка за что-то зацепилась и оборвалась. Собственно Витька вполне мог успеть поискать его. Хоть дед уже и гремел засовом на калитке. Но в темноте попасть из ружья по убегающей фигуре ему, скорее всего, не удалось бы. А тягаться с пятнадцатилетним подростком в беге деду было без вариантов. А его гость, похоже, вообще не собирался участвовать в преследовании. По крайней мере в кусты за пацанами он не полез. Так что времени у Витьки было вполне достаточно. Если бы не Лёшка. Шкет, к огромному Витькиному удивлению, не убежал при первой же тревоге, а так и топтался у забора, поджидая его. Поэтому пришлось пожертвовать жетоном. Про себя Витька решил, что вернётся сюда, как только рассветёт, и потихоньку пошарит по кустам. Вряд ли дед или его гость сообразят что-то искать у забора. Так что шансы вернуть жетон были весьма велики. Такие же, как и те, что если бы они не поторопились убежать, то дед схватил бы этого мелкого придурка. * – А если они найдут жетон? – испуганно вскинулся Мишка, отвлекая Витьку от размышлений. – На нем ведь твоя фамилия. – Кто его ночью в кустах найдёт? А я приду на рассвете и пошарю там по-тихому. Да даже если и найдут, – Витька с преувеличенным пренебрежением и вызовом взглянул на собеседника, – ты-то чего очкуешь? Твоей фамилии там нет, – и, не дожидаясь ответа, перевёл разговор в другое русло. – Что яблоки? Не зря хоть лазили? Мишка запустил руку за пазуху, оттягивая горловину, пошарил под футболкой и протянул яблоко. Нагревшись от горячей мальчишеской кожи, оно тёплым шаром легло в ладонь. Оборвав оставшиеся на черенке листья, Витька потёр яблоко о штанину и откусил почти половину. Но тут же скривился и выплюнул чуть жёваную мякоть. – Блядь, кислое, сука! Отшвырнул огрызок в сторону. Тот с глухим стуком ударился о забор. Витька ещё раз сплюнул под ноги и, ни на кого не оборачиваясь, пошёл в сторону дома. Подростки переглянулись. Мишка пожал плечами и вытащил из-за пояса штанов подол футболки, вытряхивая яблоки. Они посыпались, ударяясь о землю и чуть подпрыгивая, словно небольшие зелёные мячики. Валерка раскрыл было рот, собираясь выдать злорадное «Я же говорил», но наткнувшись на мрачный Мишкин взгляд, промолчал и просто вывернул карманы. Все молча последовали за Витей. Через секунду они скрылись в темноте. Улица опять опустела. Теперь её тишину нарушал только стрёкот сверчков. Но вдруг и они замолчали. Из кустов, громко топая лапами, выбрался ёж. Прошуршав по траве, подобрался к обочине. Быстро-быстро двигая носом, обнюхал горку яблок, фыркнул недовольно и, развернувшись, опять скрылся в кустах. ______________________________ *Бубка С.Н. – советский и украинский спортсмен-легкоатлет по прыжкам с шестом, первый в мире человек, прыгнувший выше шести метров. 4 ГЛАВА *** Лёшка проснулся поздно. Солнце светило в окно, заливая ярким светом «спальню» – две кровати, поставленные «паровозиком», отгороженные ситцевыми занавесками от основной комнаты. Сладко потянувшись, Лёшка закинул голову назад и посмотрел на соседнюю кровать, стоящую ногами к его изголовью. Вити не было. За приоткрытой дверью, в кухне громко играли позывные радио «Маяк». – Передаём сигналы точного времени. Лёшка замер и стал старательно считать вполголоса, чуть шевеля губами: – Один, два, три… Пропикало одиннадцать. – Доброе утро, товарищи, – раздался бодрый голос ведущего. – Начинаем производственную гимнастику*. На месте шагом марш. Раз, два, три, четыре… Под ритмичные звуки пианино Лёшка вскинул ноги. Байковое одеяло взлетело и тут же опустилось, накрывая шалашиком. Лёшка взбрыкнул, перебирая ногами, с каждым «шагом» вновь подбрасывая тонкую байку. – Ходьбу закончили... Переходим к следующему упражнению. Ноги на ширине плеч… Лёшка завозился и, откинув одеяло, вскочил с кровати. В кухне тоже никого не было. Все давно разошлись по своим делам. Завтрак стоял на столе, накрытый сверху льняной салфеткой. Но прежде чем сесть, Лёшка подошёл к рукомойнику, прикрученному к стене в углу кухни. Погремев железным штырём и полюбовавшись, как вода тонкой струйкой льётся в эмалированный таз, он намочил подушечки указательных пальцев и старательно потёр глаза. Решив, что этого вполне достаточно и с умыванием можно заканчивать, мальчик повозил полотенцем по практически сухому лицу и собрался сесть за стол. Но на стуле, на котором Лёшка обычно сидел, разлеглась пёстрая, немного облезлая кошка. Имени у кошки не было, её так и звали Кошка. Или Старушка. Старушка была независима и совершенно неласкова. Дома она появлялась очень редко, предпочитая проводить время на совхозной ферме, где было много мышей. Она бегала туда даже зимой, в сильные морозы. Поэтому кончики ушей и хвоста были у неё отморожены. Посягательств на свою свободу кошка не выносила. Первое время Лёшка ещё пытался с ней подружиться. Но получив пару царапин, оставил в покое. Лёшка осторожно приподнял стул за деревянную спинку, пытаясь согнать Старушку. Но та упрямо вцепилась когтями в обитое искусственной кожей сидение. – Киса, пусти меня, – Лёшка робко тронул пятнистый шерстяной бок. Кошка недовольно дёрнула обрубком хвоста, выражая презрение, и тут же спрыгнула, перебираясь на прогретый солнцем подоконник. Поёрзав попой, Лёшка устроился на стуле поудобнее и заглянул под салфетку. В большой миске он обнаружил варёный картофель. Рядом, прямо на столе, лежал не нарезанный каравай хлеба и стояла крынка с молоком. Посыпанную укропом картошку Лёшка проигнорировал. Отломив от свежеиспечённого каравая хрустящую корку, он шумно втянул носом аппетитный дразнящий запах и впился зубами в душистую мякоть. Прожевав хлеб, Лёшка потянулся к молоку. Молоко мама Рая на ночь ставила в погреб, чтобы не скисло, и теперь, глиняные бока крынки приятно холодили ладони. Попив молоко прямо через край, Лёшка вытер тыльной стороной ладони рот и отправился к своей подружке Светке. Вообще-то Лёшка с девчонками не дружил. Не пацанское это дело водить дружбу с этими плаксами. Но в селе в их переулке и на трёх прилегающих улицах, куда ему разрешалось ходить самостоятельно, мальчишек его возраста не было. Поэтому, переступив через свою мужскую гордость, Лёшка и свёл знакомство с девчонкой. Да и жила Светка не в областном центре, откуда был родом сам Лёшка, а в близлежащем небольшом городке, и Лёшка мог быть уверен, что дома никто из приятелей не узнает об этой дружбе. Дом Светкиной бабушки находился на границе разрешённой для прогулок территории. Пройти к нему можно было в обход, пройдя по трём улицам. Либо напрямик, через тёмный овраг, заросший высоченными вётлами, в ветвях которых вили гнезда грачи. Если встать под деревьями и крикнуть во всю силу лёгких, грачи поднимались в воздух и кружили большой чёрной тучей, заслоняя солнце, тревожно и громко каркая. По дну оврага текла мелководная речка. «Воробью по колено», – говорила баба Зина, вспоминая, что когда она была маленькой, они ныряли с мостков, потому что глубина была больше роста взрослого мужчины. Лёшка любил тут бывать. Перед самым спуском в овраг, где тень от деревьев не заслоняла солнце, густо росли цветы: медуница, Иван-да-марья, одуванчики. И над ними всегда порхали разнообразные бабочки и натужно гудели тяжёлые шмели. А если спуститься по извилистой тропинке к речке, к старым мосткам, то можно понаблюдать, как по мутной воде бегают наперегонки водомерки. А уже в самой глубине оврага, под деревьями, если поискать, приподнимая большие влажные листья лопуха, иногда можно найти выпавшего из гнезда грачонка. Лёшкина бы воля, он не уходил бы отсюда до ночи. Но узнав, где мальчик проводит время, мама Рая строго настрого запретила ходить туда одному. Лёшка старался лишний раз не нарушать запрет, чтобы не огорчать маму Раю. По крайней мере, к Светке он всегда ходил по улицам, хотя через овраг было раза в два ближе. Но за оврагом располагалась совхозная ферма, с коровниками и силосными ямами. И его могли увидеть соседи и сказать домашним, что он бегает этой дорогой. Пробежав по пыльным скучным улицам, Лёшка подошёл к Светкиному дому, который стоял чуть в стороне от остальных, выходя огородом на ферму. Встав на цыпочки и просунув руку в узкую щель между забором и калиткой, Лёшка с трудом отодвинул тугую щеколду, обдирая запястье о неровные доски, и прошёл по заросшей спорышем тропинке. Светка сидела на крыльце и дразнила котёнка, помахивая перед его мордочкой тонким прутиком. Котёнок подпрыгивал, перекатывался маленьким пушистым комочком, выпускал острые коготки и смешно перебирал коротенькими лапками. – Хватит баловаться, – на крыльце появилась высокая, ещё не старая женщина. Через плечо у неё висела огромная чёрная сумка. Бабушка у Светки работала почтальоном. Она ходила по всей деревне, разнося письма и газеты. – Пошли, – женщина кивнула внучке и забормотала себе под нос, запихивая широкие ступни в стоптанные туфли на низком каблуке. – Вот ведь привезут, бросят дитё, а я валандайся. – Не хочу, – Светка топнула ногой и отшвырнула прутик. Котёнок испуганно вздыбил шёрстку и убежал под крыльцо. – Я дома останусь. Я уже большая. Мы с Лёшей поиграем. Родители её баловали. И она могла позволить себе покапризничать, потому что знала – отец не позволит её бабушке и своей тёще строго обращаться с ней. Но Лёшка заробел, глядя на сурово сдвинутые брови почтальонки. На него ведь защита Светкиного отца не распространялась. – Щас! Как же, – женщина насмешливо хмыкнула. – Оставь их тут, а они или дом спалят, или усвищут куда – не найдёшь. Отвечай потом перед родителями. Случись что, твой отец поедом меня съест. Вот достался же дочери такой. Вечно всем недоволен, кабаняка. То ему не то и это не эдак. А тут эта ещё… прынцесса. Большая она. Ишь, чего удумала. Собирайся! Со мной пойдёшь, почту разносить. – Ну-у-у, ба-а-ба-а, – Светка капризно выпятила губу, – не хочу почту разносить. С тобой скучно. Хочу с Лёшей играть. – О-о-о, заныла, – почтальонша недовольно глянула на внучку. – Ну всё, хватит! Идти пора, а то до ночи не управимся. Но Светка надулась и, скрестив руки на груди, уселась на крыльцо, всем видом показывая, что добровольно с места не сдвинется. Почтальонша лишь покачала головой и вздохнула: – Ладно, приятеля можешь с собой взять. – Лёшка, пойдём с нами! – глаза у Светки загорелись. Ей страшно не хотелось весь день одной таскаться по деревне с ворчливой бабкой. Лёшка шмыгнул носом и нерешительно переступил с ноги на ногу. Село было очень большое. Лёшка видел только близлежащие к их дому улицы. И центральную площадь, вокруг которой располагались церковь, клуб, почтамт и остановка, с которой уезжал автобус до райцентра. Ещё в селе были библиотека, школа и детский сад. Но дальше площади Лёшка не бывал и ему было интересно, а что же ещё скрывается за всеми этими деревьями и заборами. Но мама Рая и тем более отец запрещали ему уходить далеко. Хотя, может, со Светкиной бабушкой можно? Ведь получается, что Лёшка не просто уйдёт без спроса далеко от дома, а будет вместе с взрослым человеком. И даже, можно сказать, что он будет работать – помогать разносить газеты и журналы. Разве это плохо? * Вся дорога слилась в Лёшкином сознании в сплошную полосу заборов, калиток, палисадников и домов. Мимо некоторых они проходили почти не задерживаясь, бросив мимоходом газету или продолговатый белый конверт. У некоторых останавливались надолго. Почтальонша делилась новостями с хозяевами. Казалось, что она знает всех в селе и в курсе всех событий. Пока взрослые вели свои скучные разговоры, Светка с Лёшкой, раскинув руки в стороны и задрав голову к небу, крутились на месте, приговаривая: – Самолёт, самолёт, посади меня в полёт… Скоро голова начинала кружиться и они падали в пыльную траву и цветы, росшие вдоль заборов, договаривая скороговоркой, перебивая друг друга: – А в полете пусто, выросла капуста. И громко смеялись. Наконец большая сумка из чёрного дерматина опустела, и они повернули к дому. В конце улицы они остановились последний раз. Порывшись в бездонных дерматиновых недрах, почтальонша достала газету и бросила в почтовый ящик, прикрученный сбоку от калитки. На громкий хлопок железной крышки, по гравиевой дорожке им навстречу выбежал косолапый, толстопузый щенок. Распластавшись по земле, он пробрался в щель под калиткой и весело запрыгал вокруг них, тявкая тонким голоском. Лёшка застыл в немом благоговении. А Светка, умильно взмахнув руками, засюсюкала: – Ой, какой холёсенький. Пуфыстик маленький. Баба, баба, хочу такого! – Тихо ты. Чего разоралась на всю улицу? – почтальонша воровато оглянулась по сторонам и, подхватив щенка за шкирку, засунула его в тёмное нутро почтовой сумки. Всю обратную дорогу Светка, забыв о приятеле, вилась вокруг бабушки, пытаясь заглянуть в сумку. Почтальонша несильно била её по рукам и ворчала, чтобы та отстала, иначе она выкинет кутёнка в канаву. Лёшка молчал, боясь, что она может осуществить свою угрозу. Хотя ему до дрожи в пальцах хотелось погладить мохнатую шёрстку. Он всю свою жизнь мечтал о таком лопоухом, неуклюжем щенке, но ему не разрешали заводить собаку. Щенок всё это время сидел в сумке не шевелясь и не подавая голос. Но стоило им зайти во двор, беспокойно завозился и жалобно заскулил. Как только почтальонша вытряхнула его на траву, он радостно замахал коротким хвостиком, смешно отряхнул задние лапки и побежал знакомиться с новым домом, тычась мокрым носом во все уголки двора. Ребята кинулись за ним, пытаясь поймать и погладить. Но щенок неожиданно ловко уворачивался от их рук и мохнатым комочком нёсся в другую сторону. – Не путайтесь под ногами. Места другого нет, как перед крыльцом мельтешить? С вызовом взглянув на недовольную бабку, Светка фыркнула и потянула Лёшку за старую сарайку вначале огорода, пнув в ту же сторону попавшийся по дороге мячик. Щенка мячик заинтересовал, и он кинулся за ним. За сараем Лёшка со Светкой стали перекидывать мячик друг другу, дразня щенка. А тот носился между ними, задрав мордочку и звонко лая. Ребят его беготня очень веселила. Но скоро простое перебрасывание мяча надоело, и Светка предложила петь – у кого в руках мяч, тот что-нибудь поёт, как только мяч переходит к другому, он должен продолжить. Не дожидаясь Лёшкиного согласия, она завопила во всё горло: Галка северная птица морозов не боится И может на лету почесать свою пи… Мячик перелетел к Лёшке, и тот громко подхватил: Пираты, пираты, весёлые ребята. Днём дерутся, а вечером е… Мячик вновь полетел к Светке. Ехал мельник на базар И за три копейки показывал всем ху… Чуть не получив мячом по лбу, Лёшка еле поймал его и заорал ещё громче: Художник, художник молодой Нарисуй мне бабу с разорванной пи… – Ты чего тут горланишь, охальник?! – из-за сарайки вышла почтальонша. – Это ещё что такое?! Ишь, чего удумал. Будет он мне девку учить всякой гадости, а мне перед родителями ответ держи. Давай, давай отсюда. Вот я мачехе твой скажу, чтоб выпорола. В следующий раз неповадно будет. Лёшка мучительно покраснел. – Приходи к вечеру. Бабка на почту уйдёт, а я дома останусь, – успела шепнуть Светка. Лёшка чуть кивнул и, опустив голову, понуро побрёл к выходу. – Д-до свидания. Он осторожно обошёл женщину – уперев руки в крепкие бедра, она так и стояла у него на дороге, не двинувшись с места – и рванул к калитке. Лёшка почти не испугался, что почтальонка нажалуется на него маме Рае. Пороть та его точно не будет. Ну, поругает. Может, даже слегка шлёпнет для порядка. Но вот слово «мачеха» больно резануло слух. Раньше Лёшка, слыша перешёптывания соседок жалеющих его, очень переживал, что отец женится и в дом придёт злая мачеха. Такая же, как в сказках. Она будет бить приёмного сына и заставлять много работать. Иногда, прежде чем уснуть, он долго лежал без сна и представлял, как бредёт ночью по заснеженному лесу, собирая хворост, а вдалеке страшно воют волки. Зачем в городской квартире может понадобиться хворост, он не задумывался. Но новая папина жена была совсем не похожа на тех, что описывают в сказках. И обидное «мачеха», зло брошенное почтальонкой, никак не могло относиться к доброй Рае. Пока они жили с отцом вдвоём, мальчик очень скучал по мягким любящим объятиям и тёплому слову «мама». Может, ещё и поэтому Лёшка очень быстро привязался к женщине и почти сразу стал называть мамой. Но обязательно добавлял «Рая». Иначе – как ему казалось – можно обидеть свою родную маму, образ которой он бережно хранил в душе. Лёшкина мать умерла, когда ему было пять лет. Пьяный водитель, вылетев на красный свет, сбил её на переходе, когда она шла за сыном в детский сад. Лёшка помнил, как в тот день он ждал её, прижавшись лицом к прутьям ограды. Всех детей уже забрали, а мамы всё не было. Усталая и недовольная воспитательница, Елена Ивановна, взяв за руку, отвела его в сторожку. Там Лёшка и провёл остаток вечера, а потом и ночь. Поделившись с ним ужином, принесённым из дома, сторож и по совместительству дворник – старенький Ефим Петрович, уложил его спать на жёстком топчане, укрыв колючим шерстяным одеялом. Рано утром, едва забрезжил рассвет, за ним пришёл отец. За окном монотонно шумел дождь. С волос и куртки отца бежала вода. По лицу тоже текли капли. Присев на топчан, отец прижал к себе ничего не понимающего, сонного Лёшку и, уткнувшись куда-то в шею и царапая нежную кожу отросшей щетиной, забормотал, что мамы больше нет. И заплакал пьяными слезами. Лёшке было больно – сильные руки слишком крепко прижимали его к груди. Шерстяное одеяло, не забранное в пододеяльник, неприятно кололо голые руки и живот под задравшейся футболкой. Лёшку чуть подташнивало от запаха вчерашнего алкоголя, исходящего от отца, резкого запаха намокшей шерсти одеяла и сосущего под «ложечкой» страха, что произошло что-то непоправимое и ужасное. Лёшка был растерян. Не до конца проснувшись, он понял только одно – мама за ним не придёт. С тех пор в сознании у Лёшки запах перегара и мокрой шерсти был прочно связан с бедой. Отец стал часто пить. В такие дни он забывал забрать сына из садика. И жёсткий топчан с ненавистным шерстяным одеялом, теперь нередко служил Лёше постелью. Но всё изменилось, когда отец познакомился с Раей. Он стал почти прежним. Намного реже пил, чаще улыбался и иногда играл с сыном. * Мама Рая была дома. Плавно двигаясь по кухне, складывала в большую клетчатую сумку банки с вареньем и пакеты с сушёной приправой. Но стоило Лёшке переступить порог, тут же бросила своё занятие. Споро собрала на стол и налила борща. Когда Лёшка, радостно и благодарно улыбнувшись, склонился над тарелкой, погладила по голове, приминая торчащие вихры, и ласково проворковала: – Кушай, Лёшик. А мне в город надо съездить. Завтра к обеду вернусь. Ну, побегу, а то на автобус опоздаю. Она вернулась к своим сборам. Обернула газетой пару банок. Аккуратно втиснула в нутро сумки. Взвесила её в руке, оценивая тяжесть. Задумчиво нахмурилась. Поставила ещё одну банку и, поцеловав на прощание Лёшкину макушку, торопливо вышла. Лёшка, продолжая хлебать борщ, проследил в окно, как мама Рая, чуть перегибаясь на бок под тяжестью сумки, пересекла двор. Вообще-то он не любил, когда она уезжала. Но в этот раз обрадовался её отъезду, потому что всё же опасался, что почтальонка нажалуется на него. А к завтрашнему дню она, может, всё забудет. К тому же он не был уверен, что мама Рая разрешит опять уйти из дома. А ему очень хотелось ещё поиграть со щенком. Быстро поев и убрав посуду, он заторопился к Светке. * Сколько Лёшка себя помнил, он всегда хотел собаку. Но пока была жива мама, она на его просьбы говорила, что Лёша ещё маленький, вот подрастёт, сможет ухаживать за питомцем – кормить, гулять, убирать за ним – вот тогда будет видно. Но мама умерла, а отец на робкую просьбу сына, ответил, что он для него не успевает готовить, чтобы ещё кормить какую-то блохастую тварь. У мамы Раи Лёшка пока не успел поинтересоваться её мнением по поводу собаки в доме. Жили они вместе совсем недавно. И хоть мама Рая всё это время была добра к нему, но кто знает, как она отнесётся к присутствию в доме животного. Тем более что Лёшка уже сумел понять своим детским умом, мимоходом услышав разговор мамы Раи с соседкой по этажу, что женщина, имея деревенское воспитание, считает – живность обязательно должна приносить пользу, чтоб не задаром кормить. Поэтому в деревне, в доме Раиной тётки – бабы Зины, у которой они сейчас жили – были только куры. Раньше, когда в этом доме обитала большая семья – Рая с родителями, Зина, её сестры и братья, бабушка и дедушка – у них были ещё гуси, утки, две козы и даже корова. Тогда, чтобы охранять всё это хозяйство, во дворе нужна была собака. Но старшее поколение умерло, остальные разъехались кто куда, и в доме осталась одна Зинаида. Большое хозяйство ей было теперь без надобности, и необходимость в стороже отпала сама собой. И когда умер старый Полкан, щенка брать не стали. Да и в селе было довольно тихо. Кражи в домах случались редко. А при случае соседские псы поднимали такой лай, что мёртвого разбудят. В городе тем более… Зачем в городской квартире собака? Только место занимает и грязь несёт. Поэтому желание иметь собственного щенка, так и оставалось для Лёшки неисполнимой детской мечтой. * Светка не соврала, её бабушка действительно ушла на почту. Но и самой Светки тоже не было. Видимо, ей так и не разрешили остаться одной в доме. Лёшка на всякий случай подёргал калитку, но та была замкнута на ключ. Побродив вдоль забора, он нашёл щёлку и заглянул в неё. Щенок весело скакал по двору, атакуя цветок одуванчика. И мальчик тихо посвистел, подманивая кутёнка к себе… * Лёшка не собирался его брать. Он хотел только погладить. Но щенок так доверчиво ткнулся мокрым носом в грязную Лёшкину ладошку, что тот понял – он не сможет вот так просто расстаться с этим лопоухим, неуклюжим щенком. Подрыв под забором ямку, мальчик потянул кутёнка, вытаскивая наружу. Подхватил под передние лапы, прижал горячее тельце к своему животу, и побежал домой. Но сообразил пойти не по улице, а в обход – мимо фермы, через овраг с небольшим леском – чтобы его никто не заметил. Как он объяснит появление во дворе кутёнка, Лёшка не думал. А тот покорно висел в руках, выставляя на обозрение беззащитное розовое брюхо. Его задние лапки болтались где-то в области Лёшкиных коленей, мешая бежать. К тому же щенок был тяжёлый, словно камушек, и Лёшка тяжело пыхтел от натуги. Пока он добежал до дома, то весь взмок. К счастью, кутёнок не пытался вырваться и терпеливо переносил очередное путешествие, второе за день. Когда Лёшка – весь красный, со слипшимися от пота волосами – добрался до дома, там всё ещё никого не было. Только куры, под присмотром рыжего петуха, неторопливо прогуливались по двору, деловито копошась в траве. Но не успел Лёшка расположиться возле крыльца, собираясь поиграть с новым другом, как калитка звякнула щеколдой и послышались шаги. Мальчик быстро запихнул упирающегося кутёнка под крыльцо и прикрыл фанеркой, подперев её валяющимся рядом кирпичом. Из-за угла дома показалась соседка, что жила напротив – тётя Настя. Рядом с ней мялся мальчик лет восьми. – Здравствуй, Лёшенька, – широко улыбнулась соседка. – Мама дома? – Она в город уехала, а баба Зина на ферме, – Лёшка громко кашлянул, чтобы заглушить шебуршание кутёнка под крыльцом. – А ко мне племянник приехал – Павлик. Вот познакомьтесь, – женщина отступила в сторону, давая Лёшке возможность рассмотреть мальчика. – Раз дома никого, пойдём к нам. Поиграете. Потом сбегаете с Павликом к началу улицы, встретите мою Зорьку, и я вас парным молочком напою. Лёшка кивнул. Перед уходом он хотел подложить к крыльцу ещё один кирпич, чтобы закрепить фанеру понадёжнее, но тётя Настя не уходила, выжидающе глядя на него. И Лёшка, решив, что и так хорошо, отправился к ней в гости. ______________________________ *Не помню, транслировали или нет производственную гимнастику в 1995 году. Думаю, что нет. Но ностальгия она такая ностальгия…*вздыхает*. В общем, прошу прощения за неточность. 5 ГЛАВА *** Под навесом кто-то скулил. Тоненько и протяжно. Витька замер около поленницы, в которой прятал сигареты, и прислушался. Но вокруг опять было тихо. Вернее воздух наполняло множество звуков: кудахтали куры, огненно-рыжий петух, шумно хлопая крыльями, взлетел на забор и кукарекал во всё горло, по двору бегала наседка, тревожно и громко созывая цыплят, через дорогу замычала корова, под стрехой о чем-то спорили воробьи. Но это были повседневные звуки, ставшие привычными за лето, на которые уже не обращаешь внимания. «Показалось», – Витька пожал плечами и вернулся к прерванному занятию. Вытащил полено и доставал из тайника пачку «Пегаса». Но тут опять раздался этот непонятный звук – то ли щенок скулит, то ли котёнок мяучит. Ориентируясь на тихий скулёж, Витька обошёл поленницу, но никого не обнаружил. Звук шёл откуда-то из-за стены. Витя вернулся к началу поленницы и потянул за ручку приоткрытой двери сарая. Дверь скрипнула и тяжело, словно нехотя, раскрылась, прочерчивая по земле ребристый след. Витька заглянул в душную темноту, пропахшую пылью и травами, которые баба Зина сушила, подвешивая разномастными пучками на верёвке. И шагнул вовнутрь, оглядываясь, пытаясь привыкнуть к темноте. Но в прямоугольнике сумеречного света сумел рассмотреть только сухие травинки, упавшие на земляной пол сарая, когда сено забрасывали на сеновал, и вилы, воткнутые в сваленные в углу остатки неубранной копны. На противоположной стене на крюках висели коса и серп, рядом стояли грабли. Около них копошился в пыли, выискивая рассыпанное зерно, голенастый цыплёнок. Витька уже собрался уходить, решив, что ему послышалось, и это просто ветер воет в щелях крыши, но тут раздался судорожный всхлип. Витька резко обернулся. Глаза уже привыкли к полумраку, хорошо различая окружающую обстановку. За большим ларём с зерном, что стоял справа от двери, прислонившись к его деревянному боку, скрючившись сидел Лёшка. Он зажимал рукой рот, пытаясь сдерживать рыдания. Но это мало помогало. Они рвались наружу, и от этого получался жалобный и протяжный скулёж. – Ты чего тут воешь? – Витька подошёл вплотную к сжавшемуся в тугой комок мальчику. – Эй, я с тобой разговариваю. Не дождавшись реакции, Витька попинал кедом потёртый мысок сандалии. Лёшка судорожно всхлипнул и пробормотал что-то невнятное. – Чё ты там бормочешь? – Отец отлупил, – Лёшка задержал дыхание, пытаясь справиться с плачем, и тут же икнул. – За что? – За щенка. – Какого щенка? – удивлённо переспросил Витька и присел на корточки, пытаясь разобрать торопливое, сбивчивое бормотание. И Лёшка, размазывая по щекам грязь и слёзы, перескакивая с одного на другое, боясь, что Вите наскучит его слушать и он уйдёт, поведал, что приключилось с ним сегодня. Как он ходил со Светкой и её бабушкой разносить почту, как почтальонка посадила в сумку лопоухого щенка, а Лёшка потом, не сумев удержаться, утащил его со двора. Как он оставил его под крыльцом и ушёл к тёте Насте играть с Павликом, а когда вернулся, застал во дворе скандал и разгром. * Лёшку вычислили сразу. Соседи видели, как он крутился возле забора и как взял щенка. И стоило почтальонше появиться на горизонте, сразу, перебивая друг друга, доложили о происшествии, с интересом и нетерпением ожидая дальнейшего развития событий. Разъярённая почтальонша, оставив внучку под пригляд соседки, тут же ринулась восстанавливать «справедливость». Она как ураган пронеслась по улицам и у самой калитки столкнулась с бабой Зиной. Та как раз прибежала с фермы. Вообще-то баба Зина должна была прийти только через час, но от работы её отвлёк возглас: – Зин, глянь, не ваш ли мальчонка к оврагу побежал. Выглянув на улицу, баба Зина успела разглядеть удаляющуюся фигурку Лёшки. Он как-то странно изгибался и шёл неуклюже переваливаясь, словно каждый шаг давался ему с трудом. А через секунду исчез в овраге. – Господи, не случилось ли чего? – баба Зина торопливо перекрестилась. – Пойду, проверю. Она вопросительно глянула на товарку, и та кивнула: – Иди-иди. Сама тут ужо управлюсь. К дому женщина подбежала тяжело дыша. Массивная грудь, словно волны в океане, высоко вздымалась под байковым халатом, волосы выбились из-под платка. Заправляя их обратно, баба Зина остановилась возле ворот, пытаясь выровнять дыхание, не в состоянии произнести хоть слово. Зато почтальонша была во всеоружии. Уперев руки в бока, она уже открыла рот, готовая разразиться злобной тирадой, но тут из-за ворот послышался грохот, звон разбитого стекла и паническое кудахтанье кур. Женщины, не сговариваясь, ринулись в калитку, молча пихая друг друга локтями. Прорвавшись наконец во двор, они пробежали вдоль дома и застыли на месте, поражённые увиденным. Щенок, исследовав под крыльцом все уголки, заскучал в темноте. Без труда отпихнув фанерку, он вырвался на волю и теперь с радостным лаем носился по двору, пугая кур и цыплят. За ним, защищая своё семейство, бегал рыжий петух и пытался клюнуть нарушителя порядка в толстенькую попу. Но в последний момент щенку удавалось уйти от удара и он, скребя по земле лапами, резко разворачивался и гнал добычу в другую сторону. Куры, громко кудахча и хлопая крыльями, бестолково бегали по двору. Но было ясно, что не всем удалось убежать от преследователя. В траве у забора, неопровержимой уликой совершённого преступления, валялись двое месячных цыплят, придушенных удачливым охотником. * Женщины, наверно, долго бы кричали друг на друга – баба Зина требовала от почтальонши возместить потерю цыплят, а та грозила вызвать участкового, чтобы Лёшку поставили на учёт и непременно сообщили в школу, что он вор и бандит. Но тут вернулся Владимир Иванович – Лёшкин отец – в изрядном подпитии и дурном расположении духа. Он был сильно раздражён внезапным отъездом Раисы. Почтальонша, правильно оценив его состояние, предпочла поскорее ретироваться с поля боя. * Лёшка вернулся, когда скандал уже утих, и почтальонша ушла, забрав щенка. Увидев нанесённый лопоухим бандитом ущерб – перевёрнутое корытце с водой, разбитые банки, упавшие с кольев забора, где они сушились вверх дном, валяющееся в пыли белье (бегая за курами, щенок врезался и уронил рогатину, поддерживающую натянутую через двор верёвку) и, главное, двух придушенных цыплят – Лёшка испуганно ойкнул и попятился. Баба Зина, поджав губы, ушла в дом, а отец молча расстегнул и вытянул из шлёвок брюк кожаный ремень… * – Он тебя ударил? – Витька попытался заглянуть Лёшке в лицо, но тот стыдливо отвёл взгляд. – Больно? – в голосе невольно проскользнуло сочувствие. Лёшка мотнул головой и шмыгнул носом. – Дай посмотрю. С трудом поднявшись на затёкших от долгого сидения ногах, Лёшка повернулся к подростку, демонстрируя повреждения. Красная полоса пересекала сзади загорелую ногу, начинаясь чуть выше колена, тянулась наискосок вверх и терялась под просторными шортами, которые Лёшка, сопя и всё ещё тихо всхлипывая, приспустил вместе с трусами. На белой коже ягодиц след от удара алел особенно ярко. Узор добавляли ещё несколько более бледных росчерков. И от вида этой тощей задницы, словно линованный лист бумаги перечёркнутой красной линией, у Витьки почему-то сдавило горло от непонятной жалости и обиды за пацана. Сглотнув ком, Витька прохрипел: – Чем это он? Ремнём? Лёшка кивнул и судорожно вздохнул. – А это что? – Витька повернул мальчика боком, разглядывая в тусклом свете, льющемся из открытой двери сарая, огромный синяк, который уже начинал наливаться фиолетово-багровым цветом, и слегка коснулся худого бедра. Горячая кожа обожгла кончики пальцев. Мальчик дёрнулся от боли, и Витька быстро убрал руку. – Чем? Лёшка извернулся и посмотрел на синяк. – Пряжкой. Но папа не хотел, – добавил он торопливо, – она у него из рук вырвалась. Витька сжал зубы, пытаясь взять себя в руки. Но сказал совсем не то, что собирался. – Правильно отец врезал, – жёстко заключил он. – Нехер чужое брать. – Но ведь она сама взяла его без спроса, – попытался оправдаться Лёшка и обиженно засопел. – Похуй на других. А ты не бери, – Витька твёрдо посмотрел ему в глаза. – Почему? – Потому… – Витька хотел выдать что-то позаумнее, но в голову ничего не приходило, и он ограничился, как ему показалось более доступной для пацана формулировкой. – Так делают только плохие люди. А ты не такой. Понял? – Понял, – Лёшка шмыгнул носом, натягивая шорты обратно. – Вить, а ты хороший? – Ну, – неуверенно подтвердил Витька, пытаясь сообразить к чему это ведёт мелкий шкет. – А почему ты в чужом саду яблоки рвал? – и Лёшка выжидательно уставился на него наивным взглядом. Не зная, что ответить на это, подросток смущённо кашлянул и почесал в затылке: – Понимаешь… э-э-э… это ведь просто яблоки… Яблоки – это фигня. Их вон в каждом саду навалом. – Значит, яблоки не считаются? – Лёшка смотрел с любопытством, блестя ещё влажными после слез глазами. Витька замялся, подбирая слова, потом вздохнул и быстро проговорил: – Забудь. Всё считается. Ничего не бери. – Хорошо. Не буду, – Лёшка с готовностью кивнул. – А ты? – Что я? – Витька удивлённо моргнул. – Ты тоже не будешь? – Вот, блядь, навязался на мою голову, – Витька заворчал притворно сердито. – И я не буду. В общем, запомни – чужое брать нельзя. Ферштейн? Наслаждаясь менторскими нотками в своём голосе, он строго, по-взрослому глянул на мальчика. А это, оказывается приятно, воспитывать. Тем более, когда на тебя смотрят с восхищением, как на непререкаемый авторитет и, приоткрыв рот, внимают каждому слову. Пусть даже это всего лишь семилетний пацан, навязанный тебе в родственники. Всё же в большой степени человека делают – плохим или хорошим, смелым или трусливым – окружающие его люди и их мнение. Если тебя считают сильным, смелым и справедливым, ты и сам начинаешь чувствовать себя суперменом, готовым свернуть горы. – Ага, – Лёшка кивнул и обнял подростка за талию, крепко, что есть силы, стискивая ему бока. Прижался ухом чуть выше живота и глубоко вздохнул, облегчённо и радостно. – Ви-и-тя-а. – Но-но. Давай без телячьих нежностей, – Витька смутился и, осторожно разжав тонкие руки, отлепил от себя пацана, отодвигая его в сторону. – Вить, – Лёшка посмотрел просительно. – Витя, ты только маме Рае не говори. – Боишься, что ещё и от неё огребёшь? – Витька снисходительно усмехнулся. Он и сам не заметил, когда наступил этот момент, но он уже был готов простить надоедливому пацану его маленькие слабости. – Не ссы. Мать тебя не тронет. Она сроду ни на кого руку не поднимала. – Я не боюсь, – мальчик шмыгнул носом. – Пусть отругает. Но она расстроится. А ещё будет папу ругать, и они поссорятся. Лёшкин взгляд был такой прозрачно-чистый, что Витька вдруг смутился. Ему стало немного стыдно, что он заподозрил мелкого в трусости. – Ладно-ладно. Не скажу. Хватит сопли гонять. Иди сюда, – ухватив Лёшку за загривок, пригнул его голову и зажал пальцами нос. – Сморкай. И не реви больше. Лёшка послушно выдохнул через нос и прогундосил: – Я не реву. – Ага, как же, не ревёт он, – заворчал подросток. – Соплей целая цистерна, а он не ревёт. Вытерев пальцы о клок сена, отбросил его в сторону и заторопился: – Всё, я пошёл. И так проваландался с тобой, а меня парни давно ждут. Витька направился к двери, но, видя, что Лёшка не торопится выходить, опять вернулся. – Чё встал-то? Иди, не бойся. Мать уже точно пришла, так что в обиду не даст. Ты только треники, что ли, надень, чтоб полосатой жопой не светить. Он вытер Лешке подолом футболки зарёванное лицо и подтолкнул к выходу: – Ну? – А мама Рая в город уехала. Сказала, завтра только вернётся. – Блядь, – Витька досадливо сплюнул. – Ну значит твой точно напился и уже спит. Так что сумеешь потихоньку пройти. В комнате свет не зажигай, сразу спать ложись. Понял? Лёшка кивнул, но с места не сдвинулся. Тяжело вздохнув, Витька обречённо предложил: – Проводить? Лёшка тут же расплылся в своей ослепительной щербатой улыбке и радостно протянул тонкую ладошку, беря Витю за руку. 6 ГЛАВА *** Проводив Лёшку до спальни, Витька подождал, пока тот уляжется в кровать, и, прислушавшись к пьяному храпу за стеной, вылез в окно. Пробежав через огород и выдернув по пути пару кустов картошки, чтобы потом запечь её в золе, подросток, стараясь не скрипеть калиткой, выбрался на улицу. С пацанами они договорились встретиться на речке, и Витька направился в сторону оврага. На самом краю он ещё раз оглянулся на тёмный дом и неторопливо спустился по извилистой тропинке, поминутно поддёргивая и прижимая к боку газетный свёрток с картошкой. На дне оврага пахло сыростью и лопухами. Легкие сумерки сгустились тут почти до черноты, и Витька, разогнавшись к концу спуска, чуть не упал, споткнувшись о выступающий из земли корень. Грачи, потревоженные движением и тихим Витькиным матом, тревожно закаркали, кружа над своими гнёздами. Не обращая на них внимания, Витька перебрался по хлипкому мостику через речку и, выбравшись из оврага наверх, свернул к совхозному пруду. Но не стал останавливаться возле него, а прошёл дальше, вдоль заросшего камышом и ивовыми кустами берега, к тихой речной заводи. Речка Черёмушка – что питала совхозный пруд – неширокая и мелководная, в этом месте была сравнительно глубока – чуть выше груди. Хоть сильно и не поныряешь, но искупаться и поплавать можно. Витька поднялся на пригорок, где на небольшой поляне в перелеске у них было старое кострище с разложенными вокруг в форме каре брёвнами. Пацаны ещё не пришли, но зато, привалившись спиной к стволу, на траве развалился Витькин сосед, восемнадцатилетний Геннадий. Осенью Генка должен был уйти в армию и с «салагами», вроде Юрки и Мишки, обычно не общался, делая исключение лишь Витьке. Но сегодня он почему-то решил провести вечер в их компании. – Здоров, Витёк. Курить есть? Витька кивнул. Бросив свёрток с картошкой на землю, пожал Геннадию руку и протянул ему мятую пачку. Они успели развести костёр и курили возле него, лениво переговариваясь, когда наконец подошёл Юрка. За ним следом, почти одновременно вынырнув из сумрачной тени прибрежного ивняка, появились Мишка с Валеркой. Солнце уже скатилось за горизонт, подсвечивая красным край темнеющего неба, и в его последних лучах на лбах подростков явственно виднелись огромные шишки. У каждого по две. – Да у вас рога пробиваются, – увидев их, заржал Генка. – Баб ещё нет, зато рога в наличии. – Ты жетон нашёл? – косясь на угорающего во всю глотку парня, шёпотом спросил Юрка, присаживаясь рядом. Витька отрицательно мотнул головой и, усмехаясь, опять уставился на приятелей, смущённо потирающих лбы, давая Юрке понять, что не намерен продолжать этот разговор. * С поисками жетона всё пошло не так гладко, как Витька рассчитывал. Вернувшись ночью домой, он помог Лёшке забраться в комнату через окно, подпихнув того под тощую задницу, и сам залез следом. Но ложиться не стал, сев тут же на подоконник. Пока мелкий раздевался и укладывался под одеяло – попутно торопливо, с придыханием и восторгом минувшей опасности, делясь своими впечатлениями о произошедшем – Витька, не вслушиваясь в его свистящий шёпот, покусывая губу, задумчиво смотрел на почти очистившееся от туч небо. Когда Лёшка уснул, замолчав на полуслове, Витька подождал ещё немного и, убедившись, что мать с отчимом не проснулись, опять вылез в окно. Когда он добрался до Нагорной, небо уже окрасило в розовый, по земле стелился густой туман. В сером предрассветном свете Витька заметил копошащуюся у забора широкоплечую фигуру. Спрятавшись за кустами, он подобрался поближе. Возле лаза возился давешний весёлый мужик, приделывая выбитую ими доску. Витька, надеясь, что мужик сейчас уйдёт, постоял немного в кустах. Но тот всё возился возле забора, еле слышно что-то напевая вполголоса. А по улице уже потянулся народ, торопясь по своим делам. Мимо, шаркая калошами, просеменила сгорбленная бабулька, гоня хворостиной корову. Проходя мимо Витьки, она чуть замедлилась и окинула его внимательным взглядом. Не дожидаясь вопросов, Витька развернулся и удалился быстрым шагом. Вечером Витька опять сходил на Нагорную. Но как назло улица, обычно пустынная, была в этот день особенно многолюдна. Девчонка лет двенадцати тащила на верёвке упирающуюся козу, которая возмущённо мекала, не желая идти домой. Потом, прошла женщина. Тяжело вздыхая, она останавливалась каждые двадцать метров, перекладывая из руки в руку объёмную сумку. А возле соседних ворот, рядом с нужным Витьке забором, стоял старенький, раздолбанный «Форд», возле которого его хозяин о чем-то оживлённо разговаривал с дедовым гостем. Витька подождал с полчаса, засев в уже знакомых ему кустах. Но когда мужики полезли под капот, понял, что это затянется до темноты. Выбравшись на дорогу, Витька опять ни с чем отправился домой. * – Сам-то ни одной бабы ещё не щупал, туда же, корчит тут из себя Казанову. Витька тряхнул головой и вернулся в реальность, прислушиваясь к разговору. Мишка, устав от насмешек, начал огрызаться, сцепившись с Генкой. – Это-то я, что ли баб не щупал? – возмущённо взвился парень. – Да сколько у меня только за лето было, тебе за всю жизнь не поиметь. – Ага, как же. Не пизди, – видя, что Генка заводится всё больше, Мишка довольно хмыкнул. – Какая дура тебе даст, у тебя вся морда в прыщах. – Похуй на прыщи, зато у меня елда что надо, – парень самодовольно погладил себя по ширинке. – С лица воды не пить, а большой хуй завсегда в цене. Вчера на сеновале Катька Ковалёва, чуть кипятком от счастья не ссала, когда я ей пососать дал. – Не станет Катька тебе сосать, – скептически хмыкнул Юрка. – У неё в райцентре парень есть. – Ну и что. Одно другому не помеха. – А какие у неё сиськи, – мечтательно протянул Валерка. – Я её голую в бане видел. – Подглядывал? – Вы чё? – уши и щеки у Валерки запылали алым цветом. – Случайно мимо шёл, а тут она из парилки выходит и в речку. – Ври больше. Случайно, как же. У них баня за селом, туда даже дороги нет, только тропинка. Полдня, наверно, в засаде сидел. Они посмеялись над смущением Валерки. – Подумаешь Катька. Корова деревенская, – Мишка презрительно скривил губы. – Я побольше и покрасивее сиськи видел. – Чего? Где это ты видел? – В порнухе. Витёк, знаешь же Серёгу с Достоевки. – Ну. – У него братан кассету притащил с немецкой порнухой, а Серёга её нашёл. Мы с уроков свалили, и пока дома никого не было, посмотрели. – Ну и как? – пацаны оживились. – Как-как, – Мишка гордо оглядел всех, с удовольствием ловя горящие любопытством взгляды. Даже Генка смотрел на него с нетерпеливым ожиданием. – Она такая в бар заходит. Платье еле жопу прикрывает, а буфера чуть из выреза не вываливаются. К ней сразу огромный негр подваливает и хвать её за… Валерка сдавлено засопел и невольно полез рукой к поясу джинсов, теребя застёжку. – Кхм… Парни вздрогнули и оглянулись. На краю поляны стоял высокий мужчина лет сорока. Видя, что его заметили, шагнул в круг света от костра. Его широкие плечи обтягивала простая хлопковая майка. Через мускулистую шею было перекинуто полотенце. В коротких, стриженых ёжиком волосах, блестели капельки воды. – Вечер добрый, пацаны, – мужик усмехнулся, делая вид, что не замечает их смущения. – Вы местные? – А в чём дело? – осторожно поинтересовался Юрка. – Случайно не знаете Виктора Чецкого? Мальчишки испуганно переглянулись. – Ну, я – Чецкий, – Витька поднялся навстречу, решительно сжав челюсти. В мужике он сразу узнал гостя деда, к которому они лазили вчера ночью в сад. Антон Михайлович, прищурившись, внимательно осмотрел его с ног до головы и усмехнулся, задержав взгляд на выпирающей ширинке. Видя, что Витька смутился, довольно хмыкнул и перевёл взгляд на его лицо. – Ну держи, Виктор Чецкий, одна тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения, вторая группа крови, резус-фактор положительный. В его руке, словно маятник качался солдатский жетон на серебристой цепочке. Витька шумно сглотнул. Он словно загипнотизированный следил за мерными движениями, не решаясь протянуть руку, всё время ожидая какого-то подвоха. – Бери-бери, – подбодрил его Антон. И не дожидаясь, когда Витька заберёт свою пропажу, взял его за руку, вложил жетон в раскрытую ладонь и согнул ему пальцы. Накрывал сверху другой рукой и чуть потряс, крепко зажав в широких горячих ладонях Витькин кулак. И уже без тени улыбки добавил. – Да не теряй в следующий раз. На войне это может жизни стоить. Кивнув остальным, Антон Михайлович развернулся на пятках и скрылся в окончательно сгустившихся сумерках. Задумчиво глядя в прямую спину удаляющегося мужчины, Витька с силой сжимал кулак, с недоверчивой радостью ощущая, как острые края жетона врезаются в ладонь, а шарики цепочки стекают между пальцами. Тогда Витька ещё не знал, что это не последняя их встреча. 7 ГЛАВА *** Лето подходило к концу. Поля желтели неубранной пшеницей. Листья на деревьях чуть пожухли по краям. Вода в пруду зацвела, покрывшись ряской. Ночи стали ощутимо холоднее. Но Лёшка всего этого не замечал. Для него всё так же ярко светило солнце, и время проходило весело и беззаботно. Целыми днями он пропадал у соседки тёти Насти, вместе с её племянником Павликом. Их двор был полон всякой живности: куры, гуси, кролики и котята сновали под ногами. В деревянной будке в углу двора сидел на цепи здоровущий пёс Шарик. А ещё, две недели назад муж тёти Насти принёс щенка, которого за звонкий лай сразу прозвали Колокольчиком. Лёшка с удовольствием играл с ним. Но почему-то, при всей симпатии к Колокольчику, Лёшка не испытывал к нему той щемящей нежности, что он чувствовал к лопоухому хулигану, утащенному им со двора почтальонши. То, что почтальонша тоже украла щенка, Лёшка – не имея привычки оправдываться – никому кроме Вити не сказал. Тем более что никто больше и не ругал его. Отец, проспавшись к утру, лишь мельком взглянул на него мутными с похмелья глазами и молча ушёл со двора. Мама Рая, когда вернулась из города, выслушав жалобы бабы Зины на Лёшкин проступок и учинённый щенком погром, поохала и покачала головой, жалея о погибших цыплятах, но Лёшке сказала лишь одно: – Лёшик, не делай так больше. Христом Богом прошу, не бери чужого. А узнав, что Лёшка ходил с почтальоншей и её внучкой разносить почту, ещё и пожаловалась соседке: – Она же его по всему селу протащила. Ну где это видано, чужое дитё по всем городам и весям тягать. А если бы с ним что случилось? И любовно погладила по вихрастой макушке застенчиво прижавшегося к её боку мальчика. Соседка закивала, всем видом показывая, что осуждает безголовую почтальонку: – Ой, права ты, Рая. Ой, как права. Она всю жисть такая – без царя в голове. Знала бы ты, что эта оторва в молодости творила, – но, видя, что бурная молодость почтальонки не вызывает у Раи никакого интереса, перевела взгляд на Лёшку, который, сверкая любопытными глазёнками, выглядывал у Раи из-под руки, и расплылась в льстивой улыбке, умильно засюсюкав. – Какой хороший, Рая, у тебя мальчонка. Такой ласковый, что тот телок. – И не говори, – женщина прижала пасынка к мягкому животу и довольно улыбнулась. – Витька-то у меня всегда, словно ёрш колючий – ни погладить, ни доброго слова услышать, а Лёшик совсем другой. Такая вот радость мне – ни за что, ни про что – досталась. Лёшка, счастливо вздохнув, промолчал. Только ещё крепче вжался в маму Раю, обхватив её тонкими руками. Он думал, что и им с отцом очень повезло, что они её встретили. Вообще-то окружающие вряд ли назвали бы Раю доброй и отзывчивой. Её мало волновали проблемы и беды посторонних людей. Нет, она не была злой или чёрствой. Скорее по-житейски равнодушной. Она была похожа на чайку, живущую на птичьем базаре на скале. Шум и гомон окружающего мира мало её трогали. Всё, что находилось за пределами гнезда, было для неё чужим и неинтересным. Сил – физических и моральных – хватало лишь на своих птенцов и партнёра. Но уж если кто попадал в границы её внимания, он мог рассчитывать на любовь и заботу. Так и произошло с Лёшкой. Рая полностью заменила ему мать. Была она с ним ласкова, но не баловала, стараясь держаться строго. Но строгость эта была как бы напоказ, просто потому что детей полагается воспитывать и наказывать за проступки. И когда она ругала его, Лёшка всегда чувствовал, что под тонкой корочкой недовольства скрывается любовь и жалость. В общем, Лёшка был вполне доволен своей судьбой в целом и этим летом в частности. И даже когда за его новым приятелем Павликом два дня назад приехала похожая на модель из глянцевого журнала мама и увезла его домой, Лёшка нисколько не расстроился. Он уже жил предстоящим возвращением в город и с нетерпением ждал первое сентября, мечтая, как он, в костюме и галстуке, с огромным букетом тёмно-бордовых георгинов в руке пойдёт вместе с Витей в школу. Первый класс – это очень серьёзно. Но до этого знаменательного события оставалась ещё целая неделя. А сейчас Лёшка наслаждался последними днями лета. В эти дни он открыл для себя пропахший пылью чердак. Там хранилось множество коробок со ставшими ненужными вещами, сломанными игрушками и старыми журналами. Лёшка пропадал на чердаке целыми днями, пока солнечный свет проникал в слуховое окно. Копался в коробках с игрушками или, привалившись спиной к кирпичной трубе, листал подшивки журналов, вдыхая неповторимый, особенный чердачный запах. И выгнать его оттуда могла либо темнота, либо просьбы мамы Раи, если ей нужна была помощь. В этот вечер она попросила Лёшку сбегать за молоком к соседке. Отложив в сторону «Крокодил»* за семьдесят третий год со смешным буржуем-милитаристом на обложке, Лёшка, громко топая ногами по деревянным ступеням, спустился с чердака и с готовностью рванул через дорогу. – Здрасте, тётя Настя, – выпалил запыхавшись и замялся у калитки, опасливо глянув на недовольно заворчавшего пса. – Лёшенька! Здравствуй, солнышко! – на крыльцо, вытирая руки о фартук, вышла хозяйка. Цыкнув на Шарика, повернулась к мальчику. – Ты за молоком? А Зорька ещё не пришла. Видать загуляла где-то моя красавица. Сходи, золотко, в конец улицы, посмотри, где эта гулёна задержалась. В конце проулка коров не было, и Лёшка решил пройти дальше, к краю села, куда пастух пригонял деревенское стадо после выпаса. Он уже почти дошёл до Светкиного дома, когда услышал мычание где-то за следующим поворотом. Лёшка остановился, решив не ходить так далеко, а подождать Зорьку здесь. На этой улице Лёшка не появлялся больше месяца. События прошлого уже почти стёрлись из детской памяти, оставив лишь лёгкий след сожаления и грусти о несостоявшемся лопоухом питомце, и толики стыда за содеянное. И мальчик никак не думал, что почтальонка хорошо помнит о его проступке и горит жаждой мести. Она налетела на него неожиданно, как коршун на цыплёнка, крича на всю улицу: – Ах, ты ж ворюга, глаза твои бесстыжие! Да как только совести хватило тут появиться?! Паршивец! Чему тебя только родители учат?! Чужое брать?! Да чтоб у тебя руки поотсыхали, поганец, чтоб неповадно было на чужое добро зариться. Надеюсь, отец тебя выпорол, как следует. А я непременно сообщу о тебе в детскую комнату, чтобы на учёт поставили. Лёшка сжался от страха и обиды на несправедливость. Да он взял щенка, но ведь почтальонка тоже его украла. Почему же теперь она так кричит и позорит его на всё село? Лёшка слушал, опустив голову. Уши горели, глаза жгли слёзы. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Уйти скорее и больше никогда не показываться на этой улице. Но ноги словно приросли к пыльной дороге. А женщина кричала всё громче, придумывая новые оскорбления, расписывая во всех красках, что представляет из себя «малолетний воришка», и какое будущее в связи с этим его ждёт. – Заткнись, сука. Лёшка вздрогнул и оглянулся. За его спиной стоял Витя. Глаза горели недобрым тёмным пламенем. Кулаки сжаты до белых костяшек. Не глядя на растерянного, готового разреветься Лёшку, подросток шагнул вперёд, закрывая его собой. От его злобного взгляда и тихого хриплого голоса почтальонша невольно попятилась и, отойдя метров на пять, запричитала: – Вот одного уголовника Райка уже вырастила, тапереча второго ро́стит. Попомни моё слово, Витька, сидеть тебе долго. Тюрьма по тебе давно плачет. – То не твоя печаль. А к мальцу не смей цепляться. Поняла? – Не́че, не́че на меня глазюками сверкать, – забормотала почтальонка. – Ишь, смотрит. Ну, чисто убивец. Она обернулась к молчаливым зрителям, с любопытством наблюдающим за скандалом, что скрасил их неспешный сельский досуг. Но вмешиваться никто не спешил. Не найдя ни в ком поддержки, почтальонша махнула рукой и заторопилась восвояси. – Пошли, шкет, – сплюнув в пыль дороги вслед почтальонке длинной тягучей слюной, Витька обернулся к восхищённо смотрящему на него, разинув рот, Лёшке и, сунув руки в карманы джинсов, направился в сторону своего проулка. Лёшка, окинув гордым взглядом оставшихся на улице зрителей, двинулся следом, стараясь подражать неторопливой походке вразвалку. Но короткие ноги не успевали за широкими шагами Вити, и Лёшка, махнув рукой на «взрослый» вид, пустился вприпрыжку. Его переполняли счастье и гордость, что у него теперь есть такой сильный и смелый старший брат, которого боится и слушается даже злющая, как совхозный волкодав, почтальонка. * Вечером, уже лёжа в кровати, Лёшка всё никак не мог успокоиться. Слова почтальонки, брошенные в запале, не выходили из головы. – Вить, а почему она сказала, что по тебе тюрьма плачет? – Лёшка поднял голову от подушки. – Разве тюрьма может плакать? Она ведь не живая и не может соскучиться. – Спи и не задавай глупых вопросов. Лёшка послушно замолчал. Но через пару минут опять послышался его шёпот: – Вить… – Что? – в голосе подростка звучало лёгкое раздражение. – А в тюрьме плохие дяди сидят? – Ну… – Она про тюрьму сказала, потому что ты чужие яблоки взял? Витька промолчал, думая о своём. – Вить… А тебя не посадят? Нет? – Лёшка лёг на живот и глянул на соседнюю кровать через прутья кроватной спинки. Его очень сильно беспокоил этот вопрос, и он решил выяснить всё до конца. – Вот прилип, – Витька выдохнул раздражённо и приподнялся, опираясь на предплечья, собираясь прикрикнуть на надоедливого шкета. Лунный свет из открытого окна косой полосой падал на Лёшкино лицо и широко раскрытые глаза, в которых плескался испуг. Витька вздохнул и ответил уже спокойно: – Не ссы. Не посадят. – Это хорошо. Лёшка опять улёгся головой на подушку и замолчал. Когда Витька решил, что пацан наконец уснул, опять послышался тихий задумчивый голос. – Витя, почему взрослые говорят одно, а делают совсем другое? – Таков мир, – Витька с философским безразличием пожал плечами. – Но ведь это несправедливо! – Смирись. Нельзя быть таким наивным. Тебе уже семь. Осенью в школу пойдёшь. Как ты собираешься жить в наше время? – Не знаю. Проживу как-нибудь, – Лёшка беззаботно улыбнулся темноте. Этот вопрос сейчас волновал его меньше всего. Главным для него было то, что Витю точно не посадят – ведь он это твёрдо обещал – значит, он останется рядом, и у Лёшки будет такой замечательный старший брат. И что Витя больше не только не отмахивается от него, как от надоедливой помехи, а даже разговаривает как со взрослым. И ещё он думал, что Витя прав. Мир взрослых – странный и непонятный – надо принимать таким, какой он есть и просто приспосабливаться к нему, не обращая внимания на несправедливость. С этими мыслями Лёшка и уснул. А Витька ещё долго не мог сомкнуть глаз. Он лежал, закинув правую руку за голову, левую положив на живот, задумчиво перебирая складки пододеяльника и глядя в белёный потолок, и – как делал не раз за этот месяц – вспоминал встречу на речке с высоким, широкоплечим мужчиной. И его слова о войне, жизни и смерти, сказанные напоследок. В них Витьке слышались шум боя, свист пуль и грохот разрывов. ______________________________ *«Крокодил» – советский и российский сатирический журнал. 8 ГЛАВА 1998 год *** Апрель пропах влажной землёй, нагретой солнцем на проталинах, и мокрым снегом, залёгшим серыми осевшими сугробами под кустами и в тени домов. Грязь и мусор, скопившиеся за зиму, раскисшими кучами повылазили на свет, бесстыдно обнажаясь во всей своей неприглядности. Не замечая этого, Витька сидел в городском парке, забравшись с ногами на скамейку, стоящую прямо посреди большой грязной лужи. Курил, потягивая пиво из бутылки, и довольно жмурился от слепящих лучей, бьющих сквозь голые ветви деревьев. Задний карман джинсов приятно оттопыривала толстенькая пачка банкнот. И пусть бо́льшую часть нужно было отдать, но и оставшееся – вкупе с припрятанной под носками в шифоньере заначкой – приятно грело душу и приближало исполнение мечты. А мечтал Витька наконец-то сторговать у Митрича его «Урал». Он уже года два ходил вокруг понравившегося мотоцикла, но купить возможности пока не было, даже если Митрич всё же согласится уступить в цене. И пусть «Урал» был старше самого Витьки. С пятнами ржавчины на бензобаке и заднем крыле. Но мотор у него был в порядке. Нужно было лишь перебрать его, почистить и смазать, и катайся в своё удовольствие. Витька представил, как этот мощный зверь ревёт под ним, рвётся из рук, набирая скорость, жадно жрёт пространство – и мечтательно улыбнулся. Правда, Мишка предлагал вложить накопленные деньги в покупку стареньких «Жигулей» и замутить совместный бизнес – скупать в городе у челноков оптом текстиль и бытовую химию и сбывать в ближайших деревнях. А оттуда возить овощи и фрукты и перепродавать в городе ларёчникам. Но Витька пока не поддавался на уговоры приятеля, решив, что как только в июне ему исполнится восемнадцать и можно будет получить права, тогда он окончательно определится – машина или мотоцикл. Щелчком послав бычок в лужу с грязно-коричневой пеной по краям и потревожив переливающееся радужными разводами бензиновое пятно, Витька резким движением поднялся со скамейки. Прежде чем идти домой, нужно было забежать к боссу – отдать выручку и, может, взять новую партию товара. * Мать была дома. На плите аппетитно шкворчали котлеты. В кастрюльке что-то булькало. Судя по запаху – варилась картошка. Витька сглотнул слюну и потянулся к стоящей на столе большой тарелке, уже до краёв наполненной нажаренными котлетами. Но стоило уцепить, обжигая пальцы, зарумяненный краешек, как Рая, заметив появление сына, споро развернулась от плиты и протянула его вдоль спины кухонным полотенцем. – Заявился, паразит! – она замахнулась для второго удара. – С ума сошла? – Витька увернулся и, недоуменно глянув на мать, на всякий случай придвинулся ближе к двери, готовый в любую минуту выскочить в прихожую. – Он ещё и огрызается! Понатворил дел, а я, значит, с ума сошла?! – Да чё случилось-то? – Чё случилось?! Лёшик записку из школы принёс – учителка пишет, что ты двоек нахватал, уроки прогуливаешь. Грозится на второй год оставить. А давеча участковый приходил. Про какую-то траву талдычил. Кака́ така́ трава, а? Говори, убоище. Участковый всё в комнату к тебе рвался. Говорит «давай поищем, спрятал, наверно, куда». – Ты что, пустила его?! – встревожился Витька, не обращая внимания на ругань матери. – Я чё, по-твоему, совсем дура? – Рая насмешливо фыркнула. – Послала его подальше. У нас тут не сеновал, чтобы траву по комнатам искать. Витька облегчённо вздохнул. Но как оказалось, расслабился он рано. – Сама у тебя порылась. А теперь объясни-ка мне, друг мой ситный, откуда у тебя в шкафе вот это? – Рая пошарила под фартуком и вытащила из кармана халата пачку банкнот, перетянутую тонкой резинкой. – Откуда у тебя такие деньжищи? – Отдай. Это моё. – Витька, – Рая угрожающе помахала пачкой перед носом сына. – Ой, допрыгаешься. Щас же говори откудава деньги, иначе сама к участковому пойду, пока не поздно. Про траву-то этот идиот чушь несёт. Последние мозги пропил, алкаш. Да и не было их у него никогда. В башке одна извилина и та от фуражки. А вот что тебя с какими-то сумками видали – это факт. С чем сумки? Ты что, вещи крадёшь? Ведь посадят паразита. Мало мне, отец стал чуть не через день навеселе приходить, тебе ещё передачи в тюрьму таскать? – Ничего я не краду. А на этого козла мне плевать. Он мне не отец, – огрызнулся Витька. – Блядь, навязала родственников. Один другого лучше. Рая, не обращая внимания на ворчание сына и не переставая хлопотать с ужином, продолжала причитать: – Вот за что мне такое наказание? Хоть бы в армию тебя, что ли, поскорей забрали. Может, хоть там мозги вправят. Дома-то тебе никто не указ. – Хватит, достала уже, – Витька развернулся, выходя из кухни. – Куда? А ужин. – Я не голоден, – надев кроссовки и даже не завязав шнурки, Витька вылетел в подъезд, напоследок зло хлопнув дверью. * Солнце уже почти закатилось и теперь висело над крышами домов, путаясь в телевизионных антеннах и проводах. Заметно похолодало. Остановившись у подъезда, Витька поёжился на промозглом ветру. Ему не было больно, когда мать приложила его полотенцем, но было до жути обидно. Сумки он действительно таскал, но вещи в них были не ворованные. Один знакомый челночник, что мотался в Турцию, оставлял Витьке товар, а он уже относил его на рынок и сдавал торговцам, имея с этого небольшой процент. Но объяснять всё это матери, он не собирался. Вот если бы она спросила нормально – Витька бы сказал. А так… И мало того, что мать, не поговорив с Витькой, сразу поверила участковому и шарилась в вещах, так ещё этот малолетний придурок настучал на него. Витька зло сплюнул под ноги. В животе тут же заурчало от голода и он сглотнул тягучую слюну. За весь день Витька успел только выпить чашку чая и съесть бутерброд перед школой. Так и не сходив на перемене в столовую, с последних уроков он сбежал и весь день мотался по делам. Поужинать ему тоже не дали. Ну и хрен с ними. Достав мятую пачку, Витька прикурил – глубоко затягиваясь – размышляя, стоит ли идти к Мишке, что жил через две улицы. Если тот дома, то можно поесть у него. Решив, что стоит попытаться – всё равно, пока мать не успокоится, домой лучше не возвращаться – Витька поднял воротник куртки и короткой дорогой – через гаражи, что ровными рядами выстроились в конце двора – направился к приятелю. * – Ветер в харю, я хуярю… На Витькином пути, загородив дорогу, прислонившись плечом к бетонному боку крайнего гаража, стоял высокий худой парень, стриженный под расчёску. Несмотря на улыбку, что растягивала тонкие губы, он излучал какую-то неуловимую агрессию, словно в любой момент был готов броситься на жертву и вцепиться в неё острыми, как у хорька зубами. Маленькие, глубоко посаженные глазки хищно блестели. Сплюнув гирлянду шелухи подсолнечника, налипшую на нижнюю губу, парень протянул руку: – Привет, Витёк. – Привет, Лысый, – крепко, по-мужски пожав грязную ладонь с обломанными ногтями, Витька, усиленно хмуря белёсые брови, считая, что так он выглядит более взрослым, чуть хрипловато спросил. – Травка есть? Лысый воровато оглянулся по сторонам и глазами указал на открытую дверь одного из гаражей. – Посидишь с нами? Пацаны ящик «Топориков»* приволокли. Покурим, побазарим. Бабы должны подвалить, – Лысый подмигнул. Витька кивнул и уже собрался идти за Лысым, но тут заметил мелькнувшую вдалеке маленькую тощую фигурку в ярко-зелёной куртке. – Сейчас подойду. – Ну мы ждём. Лысый ушёл в гараж, а Витька вернулся во двор и громко свистнул сквозь зубы. Лёшка как раз возвращался из магазина, куда мама Рая отправила его за молоком и хлебом. Услышав знакомый свист, он завертел головой, пытаясь определить направление. Увидев Витьку, мальчик радостно заулыбался и кинулся к нему со всех ног. Смешной помпон на – совершенно девчачьей по Витькиному мнению – светло-коричневой вязаной шапке весело подпрыгивал в такт бегу, словно разделяя хорошее настроение хозяина. – Витя, ты домой? – Лёшка остановился вплотную к сводному брату и закинул голову, заглядывая в глаза. – Ты что натворил, шкет, – не обращая внимания на вопрос, Витька ухватил пацана за шиворот и встряхнул пару раз для острастки. – Ты нахуя матери записку из школы приволок? Лёшка удивлённо хлопал ресницами. Шапка съехала на глаза, мешая смотреть, и он поправил её, ладошкой поднимая на лоб. – Вить, я ведь не знал, что не надо отдавать. Лёшка виновато смотрел честными наивными глазищами. Он был похож на нашкодившего щенка, только хвостом не вилял. И у Витьки, как всегда, не поднялась рука, чтобы ударить его для острастки. – Ладно, вали отсюда, – Витька развернулся и пошёл к гаражам. Но Лёшка не отставал. Он бежал следом, пытаясь заглянуть в глаза и виновато тараторил: – Вить, я правда не знал. Я её спросил, а она сказала, что там хорошее. У Лёшки перед глазами встало усталое лицо Витькиной классной. И как она, на беспокойный Лёшкин вопрос «что случилось?», рассеяно погладила его по голове и сказала: «Всё хорошо, Лёша. Не переживай». – Прочитать надо было, – недовольно проворчал Витька. Он уже успокоился и не сердился на это мелкое недоразумение, но показывать это пацану, конечно, не собирался. – Витя, – Лёшка остановился, как вкопанный, и испуганно зашептал. – Но ведь чужое читать нельзя. Витька только рукой махнул – ну, вот как с ним разговаривать? – и снисходительно подёргал Лёшку за помпон: – Эх ты, цуцык. Ну, ничё, жизнь ещё обломает. Воспользовавшись тем, что Витя больше не обращает на него внимания, Лёшка вслед за ним проскользнул в приоткрытую дверь гаража и – пока его не заметили и не выгнали – притаился в тёмном углу, присев за большим ящиком на низенькую скамеечку. Гараж был бесхозный. Вернее, он принадлежал одинокой бабульке, которая то ли временно дала ключи кому-то из соседей, а потом забыла, и находчивый соседский отпрыск утащил их у родителя, то ли в своём маразме решила, что отдаёт ключи внуку и сама вручила кому-то из подростков. Хотя, скорее всего, пацаны просто взломали гараж, заменив потом замки. В общем-то не важно, как это произошло, но в результате гараж уже лет пять служил постоянным местом сборищ молодёжи. И они обжили его и оборудовали со всеми удобствами. Посередине сравнительно просторного помещения стоял старый диван и два широких кресла. Потёртая и порванная кое-где обивка пестрела подозрительными пятнами непонятного происхождения. Между ними стоял деревянный журнальный столик с квадратной столешницей застеленной – прикрывая отбитую кое-где полировку – газетой. На столе были расставлены стаканы, две початые бутылки креплёного портвейна «Три семёрки» и какая-то закуска. В переполненной пепельнице дымился непотушенный бычок. За диваном у задней стены притулился неширокий топчан, накрытый шерстяным одеялом, под которым виднелся край полосатого матраса с торчащим в прорехе клоком ваты, и лежала тощая подушка в грязно-серой наволочке. Рядом в углу, высунувшись трубой в вентиляционное отверстие, стояла «буржуйка». В открытой дверце печки весёлыми всполохами скакало пламя. Сухие дрова, словно злясь, что потревожили их покой, недовольно трещали. В гараже было сильно накурено. Душный воздух пропитался запахом алкоголя, сигарет и ещё чем-то сладковатым и специфически терпким. Сизый дым плотным облаком висел под потолком. От каждого движения он плавно шевелился, закручиваясь размытыми кольцами вокруг тусклой лампочки, покачивался, словно медуза в волнах, выпускал по краям щупальцы-протуберанцы и ленивым ручейком тянулся к приоткрытой двери гаража. Достигнув её, осторожно просачивался на улицу и, редея, рассеиваясь по сторонам, поднимался к хмурому небу. Лысый сидел на диване в обнимку с крашеной блондинкой. Её вытравленные перекисью волосы, с отросшими чёрными корнями, безжизненными прядями торчали в разные стороны. Рядом с ней – нога на ногу, откинувшись на спинку – курила фигуристая брюнетка. По «заштукатуренным» лицам толстым слоем покрытым косметикой, было трудно определить возраст девушек. С одинаковой вероятностью им могло быть и пятнадцать, и двадцать лет. В одном из двух широких кресел развалился Витькин сосед и одноклассник – Гришка. Похоже он был уже изрядно пьян. На топчане, скрытом в полумраке, самозабвенно целовалась парочка. Кивнув присутствующим, Витька сел в свободное кресло. Лысый, освободившись из рук обнимающей его за шею девицы, через стол протянул стакан, в котором плескалась тёмно-красная жидкость. – Давай, Витёк, выпьем. Остальные тоже подхватили стаканы и, потянувшись друг к другу, чокнулись с глухим стеклянным звуком гранёными краями. – Ну, будем, – Витька выпил одним глотком и поморщился, занюхивая рукавом. – Пожри, а то развезёт быстро, – Лысый указал на стол. – Кстати, что насчёт нашего разговора надумал? – Не знаю, – Витька взял толстый ломоть ржаного хлеба и уложил сверху кусок солёного сала с розоватыми прожилками. – Яд толкать не буду*. Не сейчас точно. Мать говорит участковый приходил, про травку спрашивал. – Да кто тебе про яд говорит? Разве травка – яд? Так, баловство одно. А этот хрен сейчас ко всем ходит. Начальство всыпало за безделье, вот он жопу и рвёт... Короче, подумай, Витёк. Верное дело. Точно тебе говорю. Витька кивнул и впился зубами в бутерброд. Он ел с удовольствием, торопливо, жадно глотая плохо прожёванные куски. Лёшка из своего угла заворожённо наблюдал, как Витины ноздри хищно трепещут, вдыхая чесночный запах солёного сала. Любовался братом, думая о том, что он самый лучший и самый красивый на всем белом свете. Хоть теперь совсем не хочет общаться с Лёшкой, считая себя слишком взрослым для возни с такой мелюзгой. С первого их совместного лета в деревне Витька очень вырос, вымахав выше метра восьмидесяти. И судя по всему, это был ещё не предел. Он раздался в плечах и ещё больше накачал мышцы. Каждый день, независимо от погоды, подтягивался во дворе на турнике, крутил «солнышко», а дома подвесил к потолку «грушу» и самозабвенно лупил по ней, обмотав руки боксёрскими бинтами. Но его черты пока оставались по-детски мягкими и плавными. И Витька, для придания мужественности, оставлял на щеках лёгкую небритость. Но это мало спасало – редкие усики и светлая ещё мягкая щетина были почти не видны на лице. Лёшке хотелось быть таким же как Витя – независимым, сильным, уверенным в себе. Может, тогда брат будет его уважать и обратит на него внимание? Ведь близость и дружба, что вроде бы завязались между ними летом, по приезду в город почти сошли на нет. В тот год, первого сентября, Лёшка как и мечтал – в костюме и галстуке, с огромным букетом тёмно-бордовых георгинов – пошёл в школу. Но только Вити рядом с ним не было. Утром, надев джинсы и футболку, он просто перешагнул через Лёшку, старательно натирающего в прихожей ботинки. – Куда в таком виде? – на пороге комнаты появилась Рая, застёгивая на шее крупные пластмассовые бусы. – Ладно, пинжак не хочешь носить, так хоть бы рубашку надел. – Вот ещё. Чё за праздник? Хлопнул входной дверью и бодрым ритмом простучал подошвами кроссовок по ступеням подъезда. С этого дня так и повелось. Витька, как и в первые месяцы знакомства, делал вид, что не замечает существования Лёшки. А последний год он связался с компанией Лысого и практически перестал появляться дома. А когда приходил поздно ночью – осторожно, стараясь не шуметь, пробираясь в темноте в их спальню и укладываясь на соседнюю кровать – Лёшка, чуткий к запахам, часто улавливал исходящий от Вити неприятный дух перегара, а его одежда была пропитана дымом сигарет и ещё чем-то незнакомым. По гаражу опять поплыл этот непонятный Лёшке сладковатый запах. Сигареты, что курил отец, пахли совсем по-другому. Тем не менее запах шёл именно от папиросы, что курил Витя. Лысый зачем-то потрошил ещё одну «беломорину», высыпая табак прямо под ноги. На столе, в расправленном мятом клочке бумаги лежало что-то непонятное, похожее на высушенную, размельчённую траву. Гришка поднялся с кресла и, пьяно покачиваясь, направился к выходу: – Пойду отолью. – Не ссы прям под дверью, отойди подальше, – не глядя бросил Лысый, не отрываясь от своего занятия. Гришка неуклюже отмахнулся, при этом покачнувшись и задев рукой стоящую за диваном гитару. Та жалобно тренькнула струнами. – Ой, у вас гитара есть, – оживилась брюнетка. Всё это время девушки молчали, не вмешиваясь в разговор парней. – А кто играет? – Витёк, – Лысый кивнул на приятеля. – Витя, спой, – брюнетка хлопнула накрашенными ресницами и кокетливо улыбнулась. – Что спеть? – Что-нибудь про любовь, – девушка жеманно повела плечами и закусила кончик мизинца. – Знаешь «Ветер с моря дул»? Лёшка из своего угла неприязненно покосился на неё. Девица ему совершенно не нравилась. А Витька, наоборот, ободряюще улыбнулся и подмигнул: – Напой. Брюнетка чуть поломалась для приличия и неуверенно запела, немного фальшивя: Ветер с моря дул, ветер с моря дул Нагонял беду, нагонял беду... И сказал ты мне, и сказал ты мне: – Больше не приду, больше не приду. Видно не судьба, видно не судьба, Видно нет любви, видно нет любви, Видно надо мной, видно надо мной Посмеялся ты, Посмеялся ты...* – Заткнись нахуй, – грубо перебил её пение Лысый. Перегнувшись через диванную спинку, он достал гитару и через стол протянул Витьке. – Витёк, давай лучше нашу. – Нашу, так нашу, – Витька провёл ладонью по изгибу корпуса, словно девушку по талии погладил, и уложил гитару на колено чуть выставленной вперёд ноги. Осторожно тронул струны и заиграл перебором. Довольно чистый голос зазвучал проникновенно и чувственно. Я... уже не буду больше летать, На крыльях любви. Я перестану по ночам спать, В том виновата ты. Я постараюсь тебя забыть, Но это самообман. Я только что пытался память залить – В голове стоит пьяный дурман. Припев пацаны подхватили нестройным хором. Не только Лысый и вернувшийся с улицы Гришка, но и парень на топчане. Как только зазвучали первые аккорды, он перестал тискать свою подружку и весь обратился в слух. И снова выпивка не лезет в рот, И снова я забиваю косяк. Да, в этой речке существует брод, Но этот брод не для меня. Я рассыпаю перед собой план, Я наливаю ещё двести грамм, Я выпиваю, курю и лечу. Куда лечу, не знаю и сам. Витька в упор, не отрывая взгляда, смотрел на сидящую напротив него брюнетку. Та в ответ смущённо хихикала, опуская ресницы. Потом решительно поднялась. Повертев бёдрами, одёрнула короткую юбку и, огладив себя по бокам, присела на подлокотник Витькиного кресла. Витька самодовольно улыбнулся, но с пения не сбился. Да... алкоголик я и наркоман – Уже не раз игла касалась руки. Хотя, посмотрим правде в глаза – Я никогда ведь не был таким... Успокоенья искала душа, Нашла лёгкий, но губительный путь, Теперь игла, водка и анаша, Меня погубят когда-нибудь... Тем временем брюнетка плавно сползла вниз, втискиваясь между подлокотником и Витькой, прижимаясь ляжкой к его бедру. Положив руку ему на затылок, она взъерошила светлые пряди и медленно отпила портвейн из стакана, поверх края пристально глядя на Витькин профиль. Витька, не переставая играть, оглянулся на неё, и девушка приложила к его губам край стакана, испачканный жирной помадой. Витька ухмыльнулся и, не отрывая взгляда от её лица, допил портвейн, продолжая перебирать струны. Гришка опять задремал. Парочка на диване вернулась к своему занятию и целовалась взасос, и парень уже лез своей подружке под юбку. Последний куплет Лысый пел один. Пьяно пригорюнившись, он смотрел в одну точку, занятый своими мыслями и самозабвенно почти выкрикивал слова. И снова сердце пробьёт игла, И снова водка зальётся в грудь И умирая, кричит душа, Пытаясь с воплями жизнь вернуть, Но с каждым днём всё мутнее в глазах, И замирает сердца стук. Не чувствуя поддержки, Лысый скис и уже не кричал, а еле шептал. И вот срывается последняя слеза, И выпадает гитара из рук...* Лёшка, сидя в тёмном углу, злился, что настырная девица так нагло и беспардонно лезет к Вите, и мешает ему петь. И когда она, потянувшись за бутылкой, налила ещё портвейна и, глотнув из стакана, опять приложила его к Витиным губам, Лёшка не выдержал. – Витя, не пей так много… пожалуйста. Вся компания недоумённо оглянулась в тёмный угол. – Что за нахуй? – пьяно удивился Лысый. – Ты как сюда попал, малявка? Уёбывай давай, пока пиздюлей не вломили. И чтобы я тебя здесь больше не видел. – Материться при детях не пего... не пе-да-го-гично, – с трудом выговорив трудное слово, Лёшка уставился на Лысого осуждающим взглядом. – Ща точно по шее получишь. Педагог, блядь. Витька молча отложил гитару и поднялся с кресла. Брюнетка неохотно отодвинулась и посмотрела на Лёшку недовольно и немного презрительно. Взяв Лёшку за руку, Витька потянул его к себе, поднимая со скамейки, и, всё так же молча, повёл к выходу. Лёшка доверчиво вложил ладошку в большую руку, радуясь, что Витя уходит вместе с ним. Перед дверью Витька пропустил Лёшку вперёд, чуть подталкивая в спину. Тот обернулся на пороге, ожидая брата. Но вместо него перед носом возник большой кулак со сбитыми костяшками. – Скажешь матери – прибью. Понял? Лёшка растерянно кивнул, ткнувшись носом в кулак. Дверь медленно, с тихим скрежетом сдвинулась с места, и Лёшка с удивлением увидел, как из-за Витиной спины показались женские руки. Они плавно скользнули по его бокам и легли поверх живота, чуть выше пояса джинсов. Лёшка хотел сказать Вите, чтобы тот шёл домой. Но слова застряли в горле, и он только молча смотрел на эти руки – с облупившимся кое-где красным лаком на остро заточенных ногтях – которые как в сказках про русалок, словно затягивали Витю в глубину. Последнее, что Лёшка увидел, перед тем как дверь закрылась, окончательно отрезая ему путь – девица, привстав на цыпочки, что-то шепчет Вите на ухо, и тот, повернувшись в пол-оборота, неторопливо целует её накрашенный рот... Дверь гаража с холодным металлическим лязгом захлопнулась... Первым порывом было кинуться вперёд, колотить ногами и кулаками в дверь, словно это злейший враг. Долго и громко стучать в железный лист, пока ему не откроют. Но Лёшка только утёр рукавом выступившие от обиды слёзы и, развернувшись, побрёл домой. ______________________________ *«Топорики» – Портвейн 777. Креплёный алкогольный напиток (а по мне так чистая бормотуха). Когда-то из-за относительной дешевизны был любимым напитком студентов и алкашей. В народе часто именуется как «Тpи тoпора» или «Топорики» (по сходству графики цифры 7 с формой топора). * Яд – общее название наркотиков. Толкать – продавать наркотики. * Натали «Ветер с моря дул» http://pleer.wm-scripts.ru/search?q=натали+-+ветер+с+моря * Владимир Цепелев «Я улетаю...» http://prostopleer.com/tracks/5554049mEr7 9 ГЛАВА *** Школу Витька – как не грозилась классная оставить его на второй год – всё же закончил. Получив аттестат, в котором среди сплошных троек гордыми островками маячили две пятёрки – по физкультуре и НВП* – Витька отнёс его в ближайшее к дому ПТУ*. Вернее лицей, как теперь оно официально именовалось, оставаясь, по сути, всё той же «фазанкой» или «шарагой». Кем он станет по окончании учебного заведения, Витька не поинтересовался. Главное, чтобы мать успокоилась и перестала пилить, заботясь о будущем сына. Для себя своё будущее Витька уже определил. Поразмыслив над Мишкиными идеями в сфере товарооборота между городом и деревней – Витька решил повременить с осуществлением мечты о мотоцикле и заняться торговым бизнесом. Со свойственной юности самоуверенностью, он даже не допускал мысли, что что-то может сложиться не так, как они задумали. И был твёрдо убеждён, что дело быстро наладится, и в самое ближайшее время он сможет позволить себе не только подержанный «Урал» Митрича, но и новенькую «Яву», а может, даже «Хонду» или «Ямахо». Но для первоначальной раскрутки новоявленным бизнесменам не хватало средств. И Витька, через челночника на которого пока работал, нашёл ростовщика, готового ссудить им доллары. Правда проценты тот заломил просто грабительские. Но компаньонов это не пугало. Они рассчитывали на получение высокой прибыли и быстрое погашение долга. Часть денег они собирались добавить в недостающую для покупки машины сумму, а на остальные закупить первую партию текстиля. Всё тот же челночник обещал Витьке существенную скидку на свой товар. На восемь утра понедельника семнадцатого августа* ростовщик назначил встречу у себя дома. Как раз накануне он должен был вернуться в город. Но строго предупредил, чтобы парни не опаздывали, потому что в десять он улетал отдыхать на море. Но Витька, пробухав в гараже с Лысым и его компанией всё воскресенье и ночь на понедельник, на встречу проспал. Он прибежал к назначенному месту – растрёпанный, с опухшим от перепоя лицом, дыша перегаром – опоздав на сорок минут, как раз чтобы увидеть задний бампер такси, увозившего ростовщика в аэропорт. У подъезда Витьку встретил разъярённый Михаил. Собрав на Витькину похмельную голову все маты за срыв сделки, Мишка пригрозил порвать с ним деловые отношения, ещё не начав их, если приятель посмеет опять опоздать на встречу, которую перенесли на неделю. Покупку машины и текстиля, в связи с этим, также пришлось отложить. А в выходные Мишка уже сам глушил водку в гараже. Уставившись остекленевшим взглядом в противоположную стену, не переставая твердил, еле двигая пепельно-серыми губами: – Витёк, как же так? А? Это чё? Пронесло? Да? – Пронесло. Успокойся. – А если бы ты не проспал? – Попали бы вы на большие бабки, пацаны, – блестя острыми зубами, довольно заржал Лысый. Для него обстоятельства сложились как нельзя лучше. На прошлой неделе он как раз сбыл всю дурь. И пухленькая пачка долларов – что уютно лежала в тайнике – медленно, но верно превращалась в приличный капитал. – Я же чуть не взял… Сам... Думал один… – Кинуть хотел? – Витька нехорошо ухмыльнулся, с трудом скосив на приятеля мутные, с красными прожилками лопнувших капилляров глаза. – Ты чего, Витёк? – испуганно встрепенулся Мишка. – Да я бы никогда... Мы бы всё равно вместе… – Забей. Но Мишка продолжал уверять, что он бы никогда не бросил друга, и всё было бы, как они решили. – Да ты поц, Миха, – Лысый сплюнул себе под ноги на бетонный пол. – А я тебе говорил, Витёк. Не связывайся с этими тряпичниками. Айда ко мне. Никаких вложений от тебя не требуется. Я ж тебе доверяю. Толкнёшь товар, потом рассчитаешься, а навар себе. Витька, мучаемый похмельем, только морщился от бесконечного Мишкиного бормотания, которое словно дрель сверлило мозг, вызывая новые приступы головной боли, и громкого смеха Лысого, продолжающего то подкалывать Мишку, то расписывать Витьке всю выгоду торговли дурью. Он полулежал в кресле, широко расставив ноги, положив отяжелевшую голову на спинку. Устало прикрыв глаза, время от времени, с трудом поднимал руку, словно она чугунная, и прикладывал к губам горлышко бутылки, неторопливо потягивая пиво. У Витьки были свои заботы. Если с займом долларов, вернее со срывом сделки, им повезло, то с личными накоплениями, которые он планировал внести на покупку машины, всё обстояло не так гладко. Рая, всё же выпытав у Витьки, откуда у того деньги, идею с покупкой мотоцикла отвергла начисто. Но на машину обещала даже добавить кое-что из своих небольших сбережений, подойдя к идее сына с крестьянской хваткой – «Машина завсегда в хозяйстве пригодится. Ту же картошку с деревни привезти». А пока не накоплена достаточная сумма, она положила деньги на банковский счёт под проценты. Узнав о дефолте, Витька в первую очередь побежал в банк. Но его двери были закрыты, хотя рабочий день уже давно начался. И что-то Витьке подсказывало, что они так и не откроются, и со своими деньгами он может распрощаться, и нужно начинать всё заново. * К сожалению, Витька не ошибся в своих предположениях. Рая больше месяца чуть не каждый день, словно на работу ходила к дверям банка. Вкладчиков переписали и клятвенно пообещали в самое ближайшее время вернуть все их сбережения. Но даже Рая понимала, что рассчитывать на это не стоит. Витькин челночник первое время ещё трепыхался, пытаясь удержать свой небольшой бизнес на плаву. Но закупленного товара не хватило, чтобы рассчитаться с выросшими долгами. И он, в конце концов, разорился. Так что Витька остался без своего, пусть скромного, но стабильного дохода. И к концу октября уже всерьёз начал задумываться над предложением Лысого. Тем более, что дела у того действительно шли в гору. Но что-то в душе противилось этому бизнесу, вплотную приближенному к уголовной среде, и Витька пока держался. Перспектива и желание лёгкой прибыли ещё не могли перевесить внутреннего протеста и брезгливого пренебрежения к подобного рода деятельности. Хоть сам он под настроение мог иногда выкурить косячок-другой. Всю осень Витька размышлял, как же ему поступить. Связываться с Лысым и его грязным бизнесом не хотелось. Но Лысый был настолько убедителен и обстоятельства складывались так, что Витька чувствовал – он ходит по самому краю и в любую минуту готов сорваться. Поэтому, когда пришла повестка из военкомата, прятаться Витька не стал, а явился по первому требованию. Да и, если честно, он хотел пойти в армию. Его волновала вся эта атмосфера. И ещё он иногда вспоминал широкоплечего мужика, встреченного им три года назад в деревне, и его слова о войне. Свой солдатский жетон Витька всё это время так и носил на груди. *** – Я ухожу, – сказал мальчишка ей сквозь грусть. – Ты только жди. Я обязательно вернусь. Ушёл совсем, не встретив первую весну. Домой пришёл в солдатском цинковом гробу. Гитара стонала с надрывом, звеня немного расстроенными струнами, чуть фальшивя на баррэ. Рыдает мать и словно тень стоит отец, Ведь он совсем, он был совсем ещё юнец. А сколько их, не сделав в жизни первый шаг Пришли домой в солдатских цинковых гробах. В комнате фоном стоял гул голосов, пьяный смех и стук вилок о фарфор. В углу совершенно пьяный Владимир Иванович на повышенных тонах о чем-то спорил с соседом. В спальне играл магнитофон. Там уже танцевали. Лёшка без устали бегал из зала – где были накрыты столы – в кухню. Помогал убирать грязную посуду, приносил новые закуски, нарезанный хлеб, бутылки с водкой и лимонадом. Он очень гордился тем, что брат будет солдатом, и ему дадут настоящую форму и автомат. И может, Витя позволит ему примерить фуражку или даже подержаться за пистолет. О том, что Витя уедет из дома, и они два года не увидят его, Лёшка не задумывался. Но услышав песню, остановился как вкопанный в маленьком коридорчике между кухней и комнатой, и испуганно, как-то по-новому, посмотрел на него. Виктор сидел перед накрытым столом, в окружении приятелей. Чуть бледный. Какой-то неуловимо чужой и незнакомый. Склонив стриженную под машинку голову к гитаре, перебирал струны и выводил чуть с надрывом, хрипловатым от волнения голосом: Он, как и ты, со своей девушкой гулял, Дарил цветы и на гитаре ей играл. В последний миг, когда на белый снег упал, Он имя той девчонки кровью написал. Лёшка не заметил, как из кухни вышла мама Рая и встала рядом. Не отрывая взгляда от сына, прижала Лёшкину голову к своей большой мягкой груди, и тихо заплакала. Развеет ветер после боя серый дым, Девчонка та идёт по городу с другим, Девчонка та, что обещала «подожду», Растает снег, исчезнет имя на снегу.* – Нашёл чего горланить, – громко заворчала баба Зина, разрывая грустную атмосферу, навеянную строчками песни. По случаю ухода племянника в армию, она бросила своих «курей» на попечение соседки, и рано утром, с первой электричкой прикатила в город, притащив с собой две тяжеленные клетчатые сумки с продуктами. Растолкав молодёжь, баба Зина поставила на стол большую эмалированную чашку с салатом «Оливье» и, вытерев руки о фартук, несильно стукнула племянника ладонью по стриженому затылку: – На мать посмотри, ирод. На ней же лица нет. Краше в гроб кладут. Витька, ещё находясь под впечатлением песни, удивлённо и немного отрешённо посмотрел на тётку, а потом перевёл взгляд на мать. Рая плакала. Она так и стояла в коридорчике, не в силах зайти в комнату, одной рукой обнимая Лёшку, другой зажимая рот и пытаясь унять всхлипы. – Мам, ну ты чего? Это же просто песня. Витька стряхнул с себя остатки оцепенения и, отложив гитару, подошёл к матери. Неловко обнял за плечи и ткнулся пересохшими губами в висок. Но Рая уже не могла успокоиться. Её била нервная дрожь. Вцепившись сведёнными судорогой пальцами в рубашку на спине сына, она в голос зарыдала, будто по покойнику. Словно твёрдо знала, что больше никогда не увидит его. Испуганный Лёшка жался к ним, обхватив за талию обнявшихся маму Раю и Витю. ______________________________ * НВП – начальная военная подготовка. * ПТУ – профессионально-техническое училище. * 17 августа 1998 года был объявлен технический дефолт по основным видам государственных долговых обязательств. Одновременно было объявлено об отказе от удержания стабильного курса рубля по отношению к доллару, в результате чего курс рубля упал за полгода более чем в 3 раза – с 6 рублей за доллар перед дефолтом до 21 рубля за доллар на 1 января 1999 года. Разорилось большое количество малых предприятий, часть банков лопнула. Вкладчики разорившихся банков потеряли вклады, сбережения населения девальвировались в пересчёте на твёрдую валюту, упал уровень жизни. (Википедия). Ну и т.д. Подробнее можно прочесть во всё той же Википедии. * Слова народные. Названий много: «Я ухожу», «Афганистан», «Шумит сосна». Эту песню я слышал ещё в раннем детстве. Подходящего исполнения, именно того, как я представляю эту песню в данной сцене, в инете я не нашёл. 10 ГЛАВА 1998-1999 год *** Казалось бы, вот только что были проводы. Выстроенные в ряд столы, уставленные водкой и закуской. Шутки приятелей. «Ценные» советы тех, кто отслужил. Заплаканные мамины глаза. Восхищённые Лёшкины. Дорога в неизвестность. Подспудная тревога. Нетерпеливое ожидание чего-то нового и неизведанного. Учебка. Непривычная жизнь. Строгий распорядок. Новые друзья… И вот, полгода спустя, поезд мчит курсантов – только вчера окончивших учебку – к дальнейшему месту службы. А впереди опять ждёт неизвестность. Под весёлый перестук колёс в вагоне галдели и смеялись. Виктор, привалившись спиной к твёрдой стене плацкартного купе, смотрел в окно, на проносящиеся мимо деревья и дома. Обычно деятельный и неутомимый Андрюха, дремал на верхней полке. * С Андрюхой они сдружились в первую же неделю приезда в учебку. В тот вечер Виктор один возвращался из столовой. Вообще-то в учебке везде ходили строем, что особенно раздражало с непривычки. Даже туалет можно было посещать только в строго определённое время. Но в этот раз после ужина Витьку задержал замком по воспитательной части. Узнав, что Витька играет на гитаре, он оставил его и поделился идеей проведения концерта армейской песни – в воспитательных целях и для поднятия боевого духа новобранцев. Они обговорили предварительные детали, и замком, сказав, что вызовет завтра, наконец отпустил его. Пользуясь редкими минутами свободы, Витька не торопился возвращаться. Ему хотелось подышать морозным воздухом, пропитанным запахом мокрого ноябрьского снега, а не маяться в духоте казармы. Расстегнув наполовину куртку и немного приспустив её с плеч, открывая холодному ветру горло с подрагивающим кадыком, сдвинув на затылок ушанку и засунув руки в карманы брюк, он шёл нарочито расхлябанной походкой по асфальтированной чисто выметенной дорожке. Если смотреть в темнеющее небо, а не на корпуса и агитационные щиты вдоль аллеи, то можно представить, что ты не в учебке, с её строгими, иногда доходящими до абсурда, правилами, а на гражданке – просто гуляешь по городу. И стоит завернуть за угол – попадёшь в свой двор. И у подъезда на лавочке сидят с гитарой пацаны, а дома ждёт мама. И нужно только подняться на свой этаж и нажать кнопку звонка, она тут же откроет дверь и, заворчав, что Витька шляется где-то целыми днями, позовёт ужинать. А из комнаты выбежит Лёшка и, не давая вставить слово, затараторит про свои мальчишечьи дела, попутно задавая кучу вопросов… Уже поворачивая к казармам, Витька заметил возле учебного корпуса какое-то шевеление. Возвращаться в помещение категорически не хотелось. И оттягивая этот момент, он – охотно пользуясь любой причиной – изменил свой маршрут, решив проверить, что же там происходит. Подойдя ближе, он увидел в неверном свете опустившихся сумерек, как два здоровенных курсанта, прижав к стене третьего – невысокого и щуплого – обшаривают его карманы. Мимо такого Витька точно пройти не мог. Тем более, что он вспомнил этого тощего, невысокого паренька. Как только они прибыли в учебку, Витька – ещё не отошедший после отъезда и расставания с семьёй, и находясь в грустно-сентиментальном расположении духа – сразу обратил на него внимание. Он чем-то неуловимо напомнил ему приставучего и настырного Лёшку. Чем Витька тогда не понял, потому что внешне этот рыжий парень совершенно не был на него похож. И это неизвестно откуда взявшееся мгновенное узнавание с того дня не давало Витьке покоя. Он каждый день вспоминал о Лёшке, хоть и убеждал себя – ему плевать на сводного братца и он нисколько не скучает о нем. Но почему-то при слове «дом» и «семья» перед мысленным взором всегда вставали мать и это мелкое черноволосое недоразумение. Витька не признавался сам себе, но он тосковал по дому и ему не хватало восхищённого Лёшкиного взгляда и радостной улыбки, с которой тот неизменно встречал его. И каждую ночь после отбоя, лёжа на узкой койке в казарме, Витька ловил себя на том, что прислушивается к звукам, чтобы уловить Лёшкино шебуршание под одеялом. И ждёт, когда тот, устав от своих бесконечных вопросов, наконец тихо засопит, уснув. Но вокруг слышался только скрип пружин под тяжёлыми телами парней и богатырский храп. И теперь, увидев рыжего парня, Витька решил не только врубиться за справедливость, но и выяснить, чем же тот напомнил ему Лёшку. Витька прямо через газон, топча сапогами пожухлую траву, прикрытую выпавшим снегом, решительно направился к учебному корпусу. – Проблемы, пацаны? Амбалы не обратили на Витьку никакого внимания, словно его тут и не было. Один из них, навалившись на щуплого рыжего паренька и прижимая предплечьем за горло к стене, продолжал шарить у него в кармане. Второй напряжённо следил за рукой подельника. И только рыжий глянул на вновь прибывшего светло-голубыми глазищами поверх плеча напавшего. И Витька сразу понял, чем он напоминает ему мелкого Лёшку. Наивным, доверчивым взглядом, в котором через край лилось растерянное недоумение и детская обида, словно он до этого момента даже не предполагал, что на свете существует зло и несправедливость. Витьку словно под дых ударили. Сердце как-то нехорошо сжалось. А что если и его Лёшку кто-то вот так? И проследить теперь за ним некому. Сам-то он за себя и постоять не сможет. Лёшка же, как щенок доверчивый – заглядывает прохожим в глаза, не ожидая пинка в живот. Запоздалое сожаление накатило чёрной волной – что все эти три года уделял пацану так мало внимания, не научил, чего остерегаться, как защитить себя. Решив, что два амбала самый подходящий объект, чтобы выплеснуть тревогу и напряжение последних дней, Витька встал в боевую стойку, готовый к драке. – Оглохли, суки? Я вам говорю… Словно только заметив его, они обернулись и посмотрели удивлённо, видимо не ожидая, что кто-то посмеет вмешаться. И, так и не сказав ни слова, бросились одновременно, зажимая в клещи. Одного Витька резким ударом в челюсть сразу отбросил в сторону. Со вторым пришлось повозиться. Тот довольно профессионально блокировал удары. Но очень скоро противник устал. Его дыхание стало хриплым и прерывистым, а движения замедленными. Витька же чувствовал себя так же легко и бодро, как и в начале схватки. Азарт боя пьянил не хуже алкоголя. Настроение поднялось, и бесшабашная удаль кружила голову. Он уже праздновал победу, когда услышал тревожный крик: «Осторожно! Сзади!». В пылу драки он совсем забыл о втором противнике. И тут же поплатился за это. От удара в спину – кулаком между лопаток – перехватило дыхание, словно из лёгких вышибли весь воздух. Витька не упал, но еле устоял, покачиваясь на нетвёрдых ногах, и как вытащенная на берег рыба, судорожно хватал раскрытым ртом воздух. Времени, прийти в себя, не было совсем. Амбалы надвигались с двух сторон, сжав кулаки. И Витька уже решил, что быть ему избитым. Но подумал как-то отстранено и спокойно, словно не о себе. И только одна мысль мелькнула по краю сознания: «Подольше бы устоять на ногах, иначе пиздец». Он попытался сгруппироваться, краем глаза отмечая, что к ним, разбрызгивая из-под сапог мокрые комья снега, бежит высокий русоволосый парень. Не успел Витька подумать, чем лично для него обернётся присутствие ещё одного действующего лица, как парень, словно ураган налетел на одного из амбалов и сбил с ног, и тут же метнулся ко второму. Витьке хватило этих секунд передышки. Он сумел выровнять дыхание и бросился в драку. Пока Витька макал мордой в подтаявший снег, превратившийся под их ногами в грязное месиво, одного из амбалов, кинувшийся ему на помощь парень, расправлялся с другим, словно боксёрскую грушу обрабатывая его бока. И противник не устоял. Вытирая кровь и размазывая грязь по форме, прихрамывая и матерясь, они бежали с поля боя. – Чего хотели-то? – русоволосый сплюнул подкрашенную красным слюну в грязную снежную кашу и потрогал языком зуб, проверяя, не качается ли. – Денег, – тощий курсант видя, что Витька тоже смотрит на него вопросительно, наконец отлепился от стены, возле которой так и простоял растерянно наблюдая за дракой. – А ты? – продолжил допрос Витькин спаситель, с весёлым интересом окидывая взглядом невысокую фигуру собеседника. – А у меня нет, – как-то рассеяно пожал плечами рыжий. – Понятно. Ну, теперь уже не полезут. Ты вот что… Как тебя? – Александр. Голуб. – А я – Фетисов Андрей. Ты, вот что, Голубь, держись нас с… – парень глянул в Витькину сторону. – Виктор Чецкий, – Витька крепко пожал протянутую ладонь. – Держись нас с Виком. Мы тебя в обиду не дадим. Так, не спрашивая Витькиного мнения, Андрюха сразу записал его в свои друзья. * Витька усмехнулся своим воспоминаниям и, оторвав взгляд от окна, посмотрел на спящего друга. Вольготно раскинувшись на узкой полке – закинув руку за голову, согнув ногу в колене – тот спал безмятежным сном младенца. Загорелая, идеально гладкая кожа обтягивала накачанные руки. С внутренней стороны плеча загар был менее выражен, а ближе к подмышке, заросшей светло-русыми волосами, совсем исчезал, и кожа из золотисто-коричневой становилась молочно-белой. Загар вновь возвращался на боках и бугрящейся мышцами груди. Осознав, что пристально разглядывает исчерченный кубиками пресса живот, Витька смущённо кашлянул и быстро отвёл взгляд. Вновь уставившись на пейзаж за окном. * В последний день перед направлением к месту дальнейшей службы они оторвались – замутив вечеринку с молчаливого согласия сержанта. Вечер начался вполне безобидно. Сержант, получив бутылку коньяка, ушёл из казармы, бросив мимоходом дневальному, что вернётся к утру и чтобы к его приходу везде был порядок. Как только за сержантом закрылась дверь, курсанты, сдвинув вместе несколько тумбочек, разложили на них нехитрую закуску и многочисленные бутылки с дешёвой водкой. Вначале выпили за крепкую мужскую дружбу и проведённое в учебке время. Потом пожелали друг другу лёгкой службы и хорошей воинской части без беспредельщиков. Как парни не хорохорились, но всех волновал вопрос, как без особых потерь войти в новый коллектив. Начинать всё заново в одиночку на новом месте, где не только есть старослужащие, но и первогодки – находящиеся в части с первого дня службы, там же прошедшие КМБ,* уже сплотившиеся между собой, установившие свои порядки – было немного страшно. А потом – забив на тосты и завтрашний день – все надрались чуть не до поросячьего визга и просто веселились. И даже Сашка Голуб, полвечера просидев с кислым видом, перестал грустить, и веселился вместе со всеми. Его – за эти полгода чуть подросшего и раздавшегося в плечах, а главное ставшего чуть увереннее и практичнее – как особо отличившегося и усердного в учёбе, оставили тут же, воспитывать вновь прибывших курсантов. С одной стороны он был этим доволен – ему нравилась такая служба, но его расстраивало скорое расставание с друзьями. Виктору с Андрюхой тоже повезло. Им намекнули, что попадут они в ВДВ – о чем они оба мечтали. И ехали они к месту назначения, в Ставропольский край, вместе. Это давало почти стопроцентную вероятность, что попадут они в одну часть. И друзья радостно улыбались, похлопывая по спине немного расстроенного Сашку. – Не грусти, Голубь. С лычками и в учебке неплохо. Будешь мальков натаскивать. Напоследок парни решили устроить танцы. Врубив на всю громкость утащенный по этому случаю из актового зала магнитофон, они прыгали в узком проходе между кроватями под зажигательную «I wanna mmm...»* , громко бу́хая сапогами о деревянный пол. Андрюха, пытаясь изобразить замысловатые па, неуклюже топтался рядом с Виком. Но однообразные движения быстро наскучили неуёмному, богатому на выдумки Фетисову. И он, повернувшись к Витьке и положив руки ему на плечи, заглядывая в лицо смеющимся, пьяным взглядом, стал раскачиваться корпусом из стороны в сторону в такт заводной мелодии. Витька засмеялся и в ответ обхватил, сжимая пальцы, напряжённые предплечья неугомонного друга – ближе к запястью, где закатанные рукава куртки открывали голую кожу, густо поросшую выгоревшими на весеннем солнце волосками – и стал раскачиваться вместе с ним. Но когда Андрюха, не переставая танцевать, придвинулся вплотную, прижимаясь всем телом, и притянул Вика к себе, скользнув одной рукой на поясницу, другой на шею возле затылка, упираясь лоб в лоб, глядя глаза в глаза, Витька отчего-то смутился. Жаркая волна омыла с головы до ног, щеки запылали и в паху напряглось. Видя его смущение, Андрей ухмыльнулся как-то по-новому, как показалось Витьке, загадочно и многообещающе, и под громкий хохот и улюлюканье курсантов, чмокнул в нос. – Придурок, – Вик тоже рассмеялся и слегка ткнул приятеля кулаком в челюсть. Он был рад, что в полумраке комнаты не видно, что его щёки и шея покраснели от возбуждения, которое – когда Андрюха прижался к нему – вдруг накатило, сбивая дыхание. Но взглянув в совершенно пьяные, ничего не выражающие глаза, махнул рукой и не стал мучиться этим вопросом. Решив, что в пьяной выходке друга нет никакого подтекста. Как нет ничего удивительного и в его собственной реакции на это. Просто редких встреч со случайными подружками для сброса напряжения явно не хватало. В последнее время у Витьки вставал даже в тире – от азарта и напряжения при стрельбе. Чего же удивляться, что затуманенный алкоголем мозг сыграл с ним злую шутку, и его член так прореагировал на близость горячего тела друга. ______________________________ * КМБ – курс молодого бойца. После призыва новобранцев могут направить в учебку, где они находятся до полугода. Потом их распределяют в разные части для прохождения дальнейшей службы. Либо новобранцы сразу направляются в часть, в которой, пройдя двухмесячный КМБ, они служат с первого до последнего дня призыва. С одной стороны, учебка хороша тем, что там нет старослужащих и, как следствие, дедовщины. После выпуска и отправки курсантов в части, учебка пустеет полностью и заполняется только вновь прибывшими новобранцами. При распределении же сразу в часть новобранцы с первого дня сталкиваются со старослужащими. Но с другой стороны, при поступлении сразу в часть, есть возможность среди толпы таких же салаг найти соратников, постепенно оглядеться, узнать порядки, что царят в части. Учебка же, не считая царящей в ней строгой, доходящей до абсурда дисциплины, имеет ещё один минус – после её окончания солдат распределяют в разные части, т.е. приходится второй раз вливаться в новый коллектив, новую атмосферу. При этом после учебки уже нет преимущества, что ты находишься среди таких же салаг – теперь ты один на один не только со старослужащими, но и с уже сбившимися в кучи и установившими свою иерархию ровесниками по службе. * The Lawyer «I wanna mmm...» http://pleer.wm-scripts.ru/search?q=the+lawyer+-+i+wanna+mmm * Словно подув в огромную трубу, громко загудел электровоз. Вик вздрогнул, отвлекаясь от своих мыслей, и машинально облизал губы. Курить хотелось неимоверно, но выход в тамбур преграждал дежурный. Достав пачку, Вик помял сигарету в пальцах, понюхал, шумно втягивая воздух, и убрал обратно в нагрудный карман. Опять посмотрел в окно. Откинул голову назад, упираясь затылком в потёртую стену, и прикрыл глаза, прислушиваясь к стуку колёс, которые, торопливо стуча на стыках, пели какую-то свою песню, словно стараясь подбодрить: «Будет всё у вас отлично. В жизни личной, в жизни личной. Жизнь прописана построчно. Точно-точно. Точно-точно». Состав, постепенно замедляя ход, затормозил возле невысокого здания вокзала небольшого южного городка. По пустому перрону, забросив на плечо метлу, неторопливо прошёл дворник. За ним следом, словно опахалом помахивая пушистым хвостом, бежала чёрная дворняга. – Р-р-ро-о-та! Па-а-дъём! – чёткий раскатистый баритон сержанта разлетелся по вагону, отскакивая мячиком от стен. – Н-н-на выход! Вокруг сразу задвигались. Без суеты и ненужной торопливости. Чёткими, выверенными движениями, не мешая друг другу, выстраиваясь в проходе. Вик, бросив попытки разглядеть название станции, поднялся с места и несильно пихнул Андрея в бок: – Решил дальше ехать? – Ну а что, я бы ещё пару тысяч километров подремал, – Андрюха сладко потянулся, хрустнув суставами, и плавным движением соскочил с полки, на ходу натягивая форменную куртку и вставая на своё место в шеренге. * В широком коридоре распределительного пункта, похожем скорее на большой зал, с ровными рядами дверей с одной стороны и высокими окнами – в которые бил яркий полуденный свет – с другой, стоял ровный гул голосов. Военные в различных званиях, но с одинаково деловым видом, зажав в руках папки с бумагами, то заходили, то выходили в многочисленные кабинеты. В самом конце зала, за массивным канцелярским столом с резными толстыми ножками, сидел прапорщик. Спустив очки на самый кончик носа, он внимательно изучал разложенные перед ним на широкой столешнице документы. Сверившись со списком, громко выкрикивал фамилию и поднимал взгляд, строго оглядывая зал поверх очков. И как только названный поднимался и чётким шагом подходил к нему, удовлетворённо кивал и ставил остро заточенным карандашом большой крыж в списке. В ожидании своей очереди Вик пристроился у окна, недалеко от стола прапорщика. Присев боком, поставив ногу на широкий подоконник, выкрашенный тёмно-синей краской, достал из нагрудного кармана письмо, полученное перед самым отъездом из учебки. Расправил на согнутом колене мятый листок и в очередной раз перечитал. Мать писала, что у них всё по-прежнему, без изменений. Вот только баба Зина чуть приболела, но сейчас ей уже лучше. Лёшик учится и помогает по дому. Отчим пьёт, но нечасто. Пусть Витя не волнуется. Главное, как он сам? Всё ли в порядке? Чем кормят? Не обижают ли? Что говорят, куда направят служить дальше? И в каждом слове тревога, тревога... А в конце пара строк неровным детским почерком: «Здравствуй, Витя! Как тебе служится? У меня всё хорошо. Я носил в школу твою фотографию, где ты в форме и с автоматом. Все пацаны мне завидуют. Приезжай поскорее домой, мы с мамой Раей по тебе скучаем». Виктор улыбнулся Лёшкиным словам и опять вернулся к середине письма, где мать писала, что встретила недавно участкового. И он всё говорил ей про какого-то лысого, которого поймали на торговле травой, и что скоро будет суд, и его точно посадят. И пусть Рая радуется, что сына забрали в армию, а то пошёл бы следом. «Не пойму никак, что этот идиот несёт? Какой лысый? Какая трава? Витя, что случилось?! Тебе ничего не грозит?! Сынок, Христом Богом прошу, не связывайся ты с этими уголовниками». Вик сжал челюсти, отчего на них заходили желваки, и пробормотал еле слышно: – Не волнуйся, мама. Всё хорошо. Всё будет хорошо. – Что пишут? – Андрюха подлетел сзади и навалился на спину, через плечо заглядывая в мятый листок. – Да всё то же, – Вик убрал письмо обратно в карман и, повернув голову к другу, улыбнулся. – Не вызывали ещё? Не успел Андрей ответить, как до них донеслось: – Фетисов! Вмиг став серьёзным, Андрей одёрнул форму, расправляя невидимые складки, и чётким шагом направился к столу. – Ни пуха, – бросил вслед Витька. Разговора Витьке не было слышно, и он напряжённо вглядывался в лицо прапорщика, пытаясь по губам угадать, что тот говорит Андрюхе. Минуты через три Андрей вскинул руку к козырьку фуражки, отдав честь, и, щёлкнув каблуками, развернулся. Витька тревожно и нетерпеливо смотрел на друга. Но по его серьёзному, ничего не выражающему лицу, никак не мог определить, что тот чувствует. До конца свою роль Андрюха не выдержал. Не дойдя пары шагов, расплылся в счастливой улыбке и кинулся навстречу, радостно вопя: – ВДВ! Вик! Слышишь?! ВДВ! – обхватил ладонями Витькино лицо, заглядывая в него блестящими от радости глазами, и засмеялся громко и задорно. – Мы с тобой в ВДВ, Вик! – Да подожди ты, – Вик сжал пальцами его ладони на своём лице и недоверчиво усмехнулся. – Меня ещё не вызывали. – Не ссы, Вик. Я видел список. Наши фамилии одинаково помечены. Так что вместе. Витька, глядя в счастливое лицо друга, не удержался и тоже засмеялся. – Чецкий! – Меня. Ну, всё. Пошёл, – он глубоко вдохнул и облизал пересохшие от волнения губы. – Ни пуха. – К черту. Ветерок, залетев в форточку, пробежал лёгкой волной по столу. Быстро усиливая напор, зашуршал разложенными листами бумаги, путая и сбрасывая их на пол. И стремительно ворвался в открывшуюся напротив дверь, намереваясь – после учинённого беспорядка – сбежать в противоположное окно. Высокий, широкоплечий полковник в полевой форме, не обращая внимания на поднявшийся сквозняк и недовольного прапорщика – ладонями прижимающего к столешнице документы – не торопился зайти в кабинет. Услышав Витькину фамилию, он остановился на пороге и обернулся, жмурясь против солнца – что било в высокое окно коридора – пытаясь разглядеть застывшего возле прапорщика парня. И, нахмурив брови, задумчиво забормотал: – Чецкий… Чецкий… Что-то знакомое… Чецкий… Постой. Он отпустил дверь. Та резко закрылась, громко хлопнув о косяк. Сквозняк, словно радуясь одержанной победе, взвился к потолку, вырывая из рук прапорщика бумаги. – Ё-моё, Михалыч, ну что творишь-то, – недовольно заворчал прапорщик. – Ты ж меня всей отчётности сейчас лишишь. Не обращая на него внимания, полковник подошёл к столу и внимательно, с ног до головы оглядел вытянувшегося в струнку Виктора. – Чецкий, значит. А не ты ли, тот самый Виктор Чецкий, что у деда Василия в саду яблоки воровал? – Так точно! – бодро отрапортовал Виктор. Ещё больше расправив плечи, замер, глядя в одну точку поверх головы полковника. Потом чуть расслабился и, взглянув на него, смущённо кивнул. – Я, товарищ полковник. Но несмотря на виноватый вид, раскаяния в его глазах Звонарев не увидел. – Ну-ну, – он добродушно усмехнулся. – Виктор Чецкий – любитель зелёных яблок. Посмотрим, на что ты ещё годен. Повернувшись к прапорщику, бросил небрежно, не терпящим возражения тоном: – Петрович, я пацана себе заберу. – Как это? Что значит «заберу»? – растерялся прапорщик. – Михалыч, ты не на базаре. Думаешь, раз твои бойцы герои, и группа на особом счету – тебе всё позволено? У тебя уже было пополнение. А это в полк Милентива. Антон Михайлович склонился над столом вплотную к прапору и задушевно-проникновенно проговорил: – Пойми, Петрович, пацан мой земляк – раз. Бегает хорошо – два. И младших товарищей в опасности не бросает – это три, – Звонарев подмигнул смутившемуся Витьке. – Сам посуди, разве я могу такого ценного бойца упустить. А с Милентивым я договорюсь. Считая вопрос решённым, Звонарев резко распрямился и повернулся, собираясь уходить, попутно махнув Витьке, чтобы следовал за ним. – Вот всегда ты такой. Ещё с учебки. Что хочешь, то и творишь. И никто тебе не указ, ничто не помеха, – раздражённо заворчал прапорщик, но потом в его тоне появились просительные нотки, и он с надеждой глянул на собеседника. – Михалыч, ну не дури! А? – Но видя, что на его слова не обращают никакого внимания и полковник сейчас уйдёт, а ему придётся как-то объясняться с Милентивым – с которым он не на короткой ноге, как со Звонарёвым, и поэтому тот даже слушать его не станет, а без слов влепит взыскание. Да даже если напористый полковник Звонарёв и договорится с Милентивым, ему, прапорщику, придётся как-то бумаги в порядок приводить. Этим воякам похрен на его отчётность, они только и знают, что из автоматов палить. А любая проверка, и за нарушение в документации не с них, а с него три шкуры спустят. И он, цепляясь за последний аргумент, выпалил вслед. – Пацан зелёный совсем, необстрелянный. А твоим на Северный Кавказ скоро. Антон Михайлович резко остановился и недовольно поморщился, как от зубной боли. Потом медленно повернулся и осуждающе, и одновременно как-то устало сказал тихим голосом: – Знаешь, Петрович, почему тебе никогда выше прапора не подняться? У тебя язык работает быстрее, чем мозг. Ты бы поменьше им трепал. Болтун – находка для шпиона. Старые правила никто не отменял. Прапорщик, поймав тревожные взгляды солдат направленные на него, спохватился, что в зале они не одни, о чем он совсем забыл в пылу спора. – Так точно, товарищ полковник. – Я присмотрю за ним. И с Милентивым улажу, – пообещал Звонарёв притихшему прапорщику. Кивнул Витьке, который всё это время стоял рядом, переводя напряжённый взгляд с одного на другого. – Бери вещи и жди у выхода. – Слушаюсь! Витька обернулся, ища Андрея. Тот стоял в первом ряду образовавшегося рядом со столом полукруга прислушивающихся к разговору парней. И Витька понял, что объяснять ничего не надо, Андрюха уже всё знает. Он подошёл вплотную, и они молча обнялись, застыв на мгновенье. Громко сглотнув вставший в горле ком, Вик отстранился и пошёл к окну, возле которого бросил свои пожитки. Закинул рюкзак на плечо и опять подошёл к другу. – Прощай. Они сцепили руки, прижимая предплечья от локтя до запястья, сжимая со всей силы пальцы. – Увидимся ещё, может, – потрепав Витьку по светлой макушке, Андрюха подтолкнул его в сторону выхода. – Иди, Вик. Виктор кивнул и пошёл к двери, где его уже поджидал полковник Звонарёв. Но на пороге обернулся, последний раз бросив взгляд на друга. Андрей так и стоял, не двинувшись с места. В раме окна его силуэт словно золотым сиянием был окружён солнечным светом. Стараясь казаться спокойным, Андрюха кивнул, поймав прощальный взгляд, и улыбнулся через силу, подбадривая друга. Вскинул руку в прощальном жесте, да так и застыл, как будто забыв её опустить. Таким Вик и запомнил его. 11 ГЛАВА *** Проводив сына в армию, Рая словно погасла изнутри. Особенно первое время она ходила словно потерянная. Её тревожный взгляд рассеяно скользил по сторонам, не задерживаясь долго на одной точке. Как будто она забыла что-то и силится вспомнить, или кого-то ищет и не может найти. И только когда Лёшик обнимал её, она немного успокаивалась и вновь на некоторое время становилась прежней. К январю её наконец отпустило. Она немного ожила. Чувство тревоги не ушло совсем, но Рая как-то свыклась с ним. А каждое новое письмо из учебки – в которых сын жаловался на скучную жизнь, жёсткие порядки, отсутствие свободного времени и строгих командиров – словно добавляло ей спокойствия. Каждый вечер, в который раз перечитав эти малочисленные письма, она, убирая их в шкатулку, нарочито сердито ворчала вполголоса: – Вот и хорошо, что строгие. Больше порядку будет. А то этим охламонам только дай волю… Распределение в новую часть большого волнения не вызвало. Дальше служить сына, слава Богу, отправляли в Ставропольский край, а не в тайгу или тундру какую-нибудь, где от посёлка до посёлка сотни километров. И не только условий никаких нет, так ещё и страшные морозы стоят чуть не круглый год. За солдатиками кто ж будет сильно следить? А они на своих учениях набегаются, вымокнут с ног до головы, тут и до воспаления лёгких недалеко. А на юге хорошо. Солнце, фрукты, свежий воздух. Да ещё и с товарищем едет. Вдвоём-то не так тяжело. Есть кому помочь, поддержать. И если что, смогут постоять друг за друга. Так Рая успокаивала себя. Да и бодрый тон коротких Витиных писем, внушал надежду. Узнав, что сына перевели в другую часть – Рая даже обрадовалась. То, что у командира в их деревне живут родственники – много значит. Уж точно присмотрит за земляком. Но летом волнения вернулись. Вначале только отголоски. Вылазки бандитов на Чеченской границе в Дагестан и Ставропольский край, стычки, похищения людей и теракты. А потом вновь началась война в Чечне… Рая, переживая за сына, собирала и вырезала из газет статьи о возобновившихся боевых действиях. Каждый вечер смотрела новости. Жадно ловила смутные слухи и догадки, которыми делились знакомые и соседи, или просто пассажиры в транспорте. Ждала редких писем от сына. И пусть на тетрадном листе лишь пара строк: «Здравствуй мама, у меня всё хорошо. Как вы? Служу нормально», – но и этого хватало на небольшое затишье и успокоение – жив, здоров. Но тут же всё по новой. Сколько времени прошло, как написал? Как он теперь? Не отправили на войну? Ведь там, рядом со страшными, равнодушными взрывами её кровиночка. Смерти всё равно кого забирать. Ей нужны жертвы и своего она не упустит. И невозможно защитить, уберечь. Нечем помочь своему сыночку. Матерей не спрашивают, когда забирают их детей и бросают в пекло войны. Им остаётся только надеяться и ждать. И Рая молилась каждый день. Ходила в церковь, ставила свечки и просила Богородицу сберечь раба божьего Виктора. В сентябре Рая, видимо промочив ноги, простудилась и начала кашлять. Вначале не сильно. Но постепенно кашель становился все мучительнее, особенно по ночам. Ничто не помогало: ни горячее молоко с мёдом и маслом, ни растирания, ни антибиотики, что прописала ей участковая, когда Рая наконец обратилась в поликлинику. Терапевт только разводила руками и в конце концов настояла на госпитализации. Первое время Лёшка с отцом часто ходили навещать её. Мама Рая бодро улыбаясь, обещала скоро вернуться домой. От лечения ей стало лучше, и врачи обещали выписать её в ближайшие дни. Но ни на этой, ни на следующей неделе, ни через месяц её так и не выписали. Со временем Владимир Иванович всё реже брал сына с собой. А потом и вовсе сказал, что Раю перевели в другую больницу и не надо её пока беспокоить. Навещал ли он её сам, Лёшка не знал. Но каждый вечер отец уходил из дома, а возвращался уже затемно и всегда в той или иной степени опьянения. А Лёшка ждал, каждый день ждал, что вот сегодня мама Рая вернётся, и они заживут как прежде. А потом приедет Витя. * В начале декабря мама Рая наконец появилась дома. Они не виделись примерно месяц. И за это время она настолько изменилась, что Лёшка сначала даже не узнал её. Рая сильно осунулась и похудела. Лицо приобрело какую-то сероватую бледность. Под глубоко запавшими глазами залегли тёмные тени. Первое время она ещё пыталась наладить привычный быт – что-то приготовить, постирать, убрать в квартире – но сил становилось всё меньше. И в конце концов Рая сдалась. Почти весь день она лежала на кровати, глядя потухшим взглядом в потолок. А если вставала с постели, то скользила по квартире тихой тенью, не замечая никого вокруг. И только по вечерам, после ухода медсестры, которая каждый день делала ей уколы, Раю немного отпускало, и она звала Лёшика к себе. Лёшка любил эти вечера, когда они оставались вдвоём с мамой Раей. Он приходил к ней в спальню, садился по-турецки на кровати у неё в ногах и читал взятые в школьной библиотеке книги. Или Витины письма, которые доставал по одному из шкатулки, поставленной на скрещенные ноги. В квартире стояла тишина. Только на кухне монотонно тикали ходики. Приглушённый свет, что шёл от настольной лампы прикрытой с одного бока красным шерстяным платком, мягко освещал кровать, оставляя тёмными углы спальни. И в этом тёплом свете лицо Раи вновь казалось живым, с играющим здоровым румянцем. Рая лежала прикрыв глаза и слушала детский негромкий голос, читающий вслух: старательно с выражением, чуть спотыкаясь на некоторых словах. Владимир Иванович никогда не принимал участия в их посиделках. После работы он подолгу где-то задерживался и почти всегда приходил пьяным. И если раньше – пока Витя не ушёл в армию – вёл себя тихо: не буянил, после выпивки с друзьями молча пробирался в зал и укладывался спать на диван, зная, что в случае скандала пасынок сразу встанет на сторону матери, а противостоять сильно выросшему и возмужавшему Витьке он не сможет – то после его отъезда все чаще позволял себе показывать раздражение и плохое настроение. Стал повышать голос не только на Лёшку, но и на Раю. Правда, последнее время, чем сильнее болела Рая, тем меньше времени он проводил дома. Вид и запах болезни, что поселились в квартире, не добавляли ему хорошего настроения. Лёшка сам не ожидал, но он был рад этому. Хотя почти все бытовые заботы в результате легли на его плечи – Рая теперь мало что могла делать, быстро уставая. Но Лёшка изо всех сил старался помочь. Бегал в магазин, варил пельмени и суп из пакетов, мыл полы, размазывая тряпкой грязную воду по выкрашенным коричневой краской доскам. Больше всего Лёшке нравилось стирать. Запихав белье в «Чайку-полуавтомат», он заворожено смотрел, как оно крутится в мыльной воде, дышащей горячим паром, словно варево в котле колдуньи. Лёшка представлял себя охотником в джунглях или рыбаком около тропической речки. С деревянными щипцами для белья на изготовке, он внимательно следил за этим бурлением, стараясь угадать, что сейчас появится в радужно переливающейся пене – край простыни, носок или рубашка. А когда, пузырясь белым боком, из воды показывался пододеяльник, Лёшка с улюлюканьем тыкал в него щипцами, словно копьём в бок добычи, пытаясь вытолкать воздух через вырез пододеяльника. Но самое интересное оставалось напоследок. Прополоскав белье – вернее просто помяв и поплюхав его в проточной воде, пока более или менее не стечёт пена – Лёшка, с трудом отжав слабыми руками простыни и пододеяльники, запихивал белье в барабан центрифуги и с замиранием сердца нажимал на кнопку. Машинка вздрагивала будто живая и, начиная завывать с нарастающим гулом, как взлетающий вертолёт, подпрыгивала на месте, пока Лёшка не кидался сверху, придавливая её тощим телом. Дальше они уже подпрыгивали и тряслись вместе – железный яростно завывающий зверь и мальчик с решительно сжатыми губами, словно ковбой на родео укрощающий злобного быка. * Рая умерла в конце декабря, перед самым Новым годом. В ту ночь за окном особенно злобно выла метель. В щели деревянных рам – так и не заклеенных на зиму – задувал холодный ветер. И Лёшка, укрывшись с головой и свернувшись клубком под одеялом, тщетно пытался согреться. Можно было взять ещё одно одеяло с Витиной кровати, но вставать было лень. Да и не хотелось терять то малое тепло, что уже нагрелось в импровизированной норе. Поднявшись утром под дребезжание старого будильника, Лёшка, нащупав босыми ногами тапочки, не открывая глаз, поплёлся в ванную. Отца дома не было. Видимо, опять не ночевал дома. Умывшись прохладной водой и наконец проснувшись, Лёшка, прежде чем уйти в школу, заглянул в спальню к маме Рае, сказать ей «доброе утро» и получить инструкции на день – что купить в магазине. В окно, затянутое по углам инеем и морозным узором, уже брезжил серый рассвет. Тусклый безрадостный свет падал на кровать, где лежала незнакомая высохшая женщина с запавшими глазницами и осунувшимися щёками. Её остекленевший неподвижный взгляд смотрел в неведомые, неподвластные живым дали. * Город украшенный переливающимися гирляндами бурлил в предпраздничной суете. А небольшая группа людей сиротливо стояла на заметённом снегом кладбище. Уткнув носы в поднятые воротники и засунув руки подмышки, они пытались укрыться от закручивающейся вокруг них метели и едкого запаха густого дыма, ядовито-чёрными столбами поднимающегося в пасмурное небо от горящих автомобильных шин, которые жгли на соседних участках, чтобы отогреть землю и вырыть новые могилы. Лёшка стоял, прижавшись к Вите. Впервые за последние три дня он почувствовал тепло и защиту. Вик приехал перед самыми похоронами. Благодаря полковнику Звонарёву, который не только подсуетился с разрешением на недельный отпуск, но и помог с билетом на самолёт, Виктор как раз успел к отъезжающему на кладбище автобусу. Заскочив в открывшуюся на ходу дверь и ухватившись за поручень, чтобы не упасть на повороте, он оглядел салон. В конце прохода, между прикрученных вдоль окон лавок, стоял гроб, обитый дешёвой красной материей с траурной чёрной оборкой по краям. Мазнув неверящим взглядом по открытому гробу с застывшим восковой куклой телом, Вик кивнул присутствующим и поискал взглядом свободное место, рассеяно скользя по головам, неузнаваемым чужим лицам, и зацепился за тоненькую фигурку мальчика. Лёшка сидел в ногах деревянного гроба, сцепив в замок руки и зажав их между колен. Какой-то потерянный и словно никому теперь ненужный. У Вика что–то ёкнуло в груди, точно так же, как когда его вызвали к командиру и передали телеграмму о смерти матери. Пробравшись осторожно по салону подпрыгивающего на кочках автобуса, он сел рядом с Лёшкой, который тут же качнулся к нему и вцепился со всей силы в рукав, да так и не отпускал все похороны. И только когда пришло время прощаться с покойной, Вик с трудом оторвал от себя судорожно сжатые на пятнистой ткани камуфляжной куртки тонкие пальцы и подошёл к гробу. Осторожно убрал снег, что нападал, да так и лежал, не тая, на сложенных на груди руках и белом восковом лице, и поцеловал холодный лоб, закрытый венчиком с молитвой. Последний раз взглянув на когда-то родное, а теперь почти неузнаваемое лицо, Вик вернулся к Лёшке, который так и не решился подойти. Когда все простились, Раю закрыли саваном и опустили крышку. Словно бой похоронного колокола траурно и тоскливо застучали по дереву молотки, заколачивая гвозди. Мужчины, взявшись за верёвки, осторожно стали опускать гроб в могилу. Лёшка смотрел, как он покачивается на толстых верёвках, словно сказочный хрустальный гроб на цепях. И вдруг подумал: что если открыть его и поцеловать маму Раю, может, тогда она как спящая царевна оживёт и откроет глаза. Но когда мёрзлые комья земли глухо стукнули о крышку, надежда на сказку рассеялась, как чёрный дым высоко в небе. И Лёшка ясно понял, что мамы Раи действительно больше нет и она, как и его родная мама, больше не придёт к нему. После похорон все вернулись в квартиру. Там посередине зала вместо пушистой ёлки, украшенной разноцветными шарами и праздничной гирляндой, стояли накрытые для поминок столы. Женщины в черных платках и мужчины в темных мятых костюмах, извлечённых по такому случаю из пыльных глубин шкафов, чинно расселись вокруг, тихо переговариваясь между собой. С преувеличенно скорбными лицами выпили за упокой и царствие небесное, закусывая блинами и поминальной кутьёй. Лёшка молча сидел в углу, между стеной и диваном, под занавешенным Раиной посадской шалью зеркалом, и напряжённо вслушивался в перешёптывания соседок, что черными тенями тихо скользили мимо. – Ей ведь и сорока не было? – Да. Сгорела, как свечка. – Что ж делать? Рак. К ночи все разошлись, лишь Владимир Иванович с соседом остались на кухне допивать водку и плакаться на тяжёлую судьбу и вдовую жизнь. Лёшку уже давно, ещё до того как убрали столы, отправили спать в его комнату. Вик решил ночевать в материной спальне. Ему не хотелось никого видеть. Он лежал на застеленной чистым бельём кровати, глядя сухими глазами в потолок. Курил сигарету за сигаретой, пытаясь представить мать живой. Но у него никак не получалось. Слишком долго они не виделись. И за прошедший год – наполненный новыми встречами, потерями, службой и войной – её лицо почти стёрлось из памяти. А женщина, лежащая сегодня в гробу, мало на неё походила. От тяжёлых мыслей Вика отвлёк тихий скрип двери. В образовавшийся узкий проем, освещённый тусклым светом, падающим в коридор из кухни, наполовину протиснулась худенькая фигурка в байковой пижаме на пару размеров больше. Вик вспомнил, что в этой пижаме он спал, когда ему было лет девять. Но он тогда был намного крупнее не выглядящего на свои одиннадцать Лёшки, на котором она висела словно на вешалке. Рукава были закатаны, а штанины собирались гармошкой на войлочных домашних тапочках. Мать редко выбрасывала вещи. Периодически наводя в шкафу порядок, она – перебирая ненужное по Витькиному мнению тряпьё – говорила: «Нечего хорошими вещами разбрасываться. Ты-то в этой пижаме всего ничего спал, сразу вымахал, как на дрожжах. А вот женишься, народите деток, и уже на пижамку не надо будет тратиться». «Вот и пригодилась», – Вик невесело усмехнулся и затушил бычок в переполненной пепельнице. Лёшка молча мялся на пороге, не решаясь войти. Наконец, переборов то ли робость перед сильно повзрослевшим, изменившимся братом, то ли страх потревожить его, решился спросить. Правда, его тихий неуверенный голос всё равно немного дрожал. – Вить. Витя. Ты спишь? – Чего тебе? – недовольно пробормотал Вик и потёр воспалённые глаза. – Иди спать. Но Лёшка, вместо того, чтобы послушаться и уйти, шагнул в комнату и осторожно прикрыл за собой дверь. Не обращая внимания на ворчание, забрался на кровать и, привалившись к твёрдому боку, накрыл ладонью колючую щёку, с отросшей за день щетиной, поворачивая к себе его лицо и заглядывая в глаза: – Вить, не плачь, пожалуйста. Господь этого не любит. – Что? – Вик судорожно сглотнул. – Ты чего несёшь, мелкий? – Мне баба Варя сказала, когда моя мама умерла, что если я буду плакать, Бог рассердится и не возьмёт её к себе, и ей будет очень плохо. И я не стал. Теперь мама в Раю. И мама Рая тоже. Когда она умерла, я не плакал. – Совсем не плакал? – Ну, почти, – Лёшка смутился и взволновано зашептал Вику на ухо. – Маме Рае ведь не будет плохо, если я чуть-чуть поплакал. Правда? – Правда, – Виктор посмотрел в горящие надеждой глаза и прижал Лёшкину голову к своей груди. – Мама Рая очень добрая, – Лёшкин голос прозвучал немного глухо. Потом он высвободился из-под Витиной руки и, посмотрев в глаза, сказал серьёзно, даже как-то торжественно. – Господь всех хороших людей к себе забирает. – Это тебе тоже баба Варя сказала? – Ага, – Лёшка кивнул. Склонившись, обхватил за шею, и опять зашептал в самое ухо прерывающимся громким шёпотом, опаляя горячим дыханием щёку. – Витя, я тебя всегда буду любить и никогда не брошу. Лёшка щекотно и влажно дышал в самое ухо, и Виктора то ли от этого, то ли от его слов вдруг пробила дрожь. Поднимаясь от заледеневших ног, она прошла холодной волной по всему телу, вставая комом в горле. В глазах защипало, и он как-то совсем по-детски шмыгнул носом. Обнял Лёшку, положив ладонь на узкую спину с выпирающими лопатками, отмечая, какой он мелкий и тощий. – Тебя что, совсем не кормят, цуцик? – прохрипел и откашлялся, чтобы скрыть дрожь в голосе. – Кормят. Мама Рая говорила «не в коня корм». Вик кивнул и, вытащив из-под Лёшки край одеяла, накрыл его: – Спи. Он прижимал к себе худое тело, которое согревало лучше любой печки, и чувствовал себя уже не так тоскливо и одиноко. И уже не было так беспросветно и больно. – Я приеду осенью. Вот отслужу и приеду, – тихо, едва слышно прошептал в лохматую макушку, чуть касаясь губами тёмных волос. ПРИМЕЧАНИЕ К ЧАСТИ К сожалению, продолжение не могу разместить на этом сайте. Еще раз спасибо всем, кто поддерживал меня все эти три года во время написания ЛС. P.S. Автор наконец-то разместил ЛС в полном объеме вот тут http://archiveofourown.org/works/6821815/chapters/15572605 Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org