Автор : Топильская Елена Валентиновна Название книги: Помни о смерти Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/topilskaya-elena-valentinovna/pomni-o-smerti Елена ТОПИЛЬСКАЯ ПОМНИ О СМЕРТИ (MOMENTO MORI) 1 Я так хорошо пригрелась в теплой машине за дальнюю дорогу, что даже задремала. Ужасно не хотелось открывать глаза и вылезать под мокрый снег, но ничего не поделаешь – водитель тронул меня за плечо и прямо в ухо сказал: «Приехали! Нам сюда». Машина остановилась у ворот кладбища. Эксперт-медик на заднем сиденье тоже выспался, пока мы ехали; похоже, не спал только водитель, он же оперативник из нашего районного отдела уголовного розыска. Потягиваясь и зевая, мы с доктором выбрались из уютного «жигуленочка» в безрадостный пейзаж: черные стволы деревьев, низкие тучи и тяжелые хлопья первого осеннего снега. Вообще-то эксгумации с ноября по май запрещены по санитарным соображениям, но сегодня еще только второе ноября, и нам сделали исключение, поскольку документы о проведении этого мероприятия были направлены в похоронную контору уже давно. Случай-то обидный: летом вскрыли квартиру по запаху, нашли разложившийся труп старушки, лежала она на кровати, рядом медицинские документы, при изучении которых установили, что бабушка наблюдалась по поводу раковой болезни в третьей стадии, ну и не стали проводить аутопсию, так и захоронили. А в октябре с Украины пришла явка с повинной от племянника старушки: он приехал ее проведать, пожил немножко, как-то бабушка не дала ему на бутылку, они и повздорили. Он ее повалил на кровать, придушил подушкой, потом собрал кое-какие ценности (хватило на двадцать бутылок) и отбыл восвояси. И все это время его мучила совесть; через три месяца он не выдержал, пошел в милицию и все рассказал. Низкий поклон ему, конечно, за раскрытое убийство и улучшение статистических показателей работы правоохранительных органов нашего района; только бабушку придется из захоронения извлекать, вскрывать и устанавливать причину смерти. Я подозревала, что процедура эксгумации удовольствия нам не доставит. Как-то я уже занималась извлечением из захоронения на этом кладбище; мыс доктором вспомнили эту историю одновременно, по пути к зданию дирекции кладбища. Погода была точь-в-точь как сегодня. – Есть такие люди, Машка, которым очень плохо, когда другому хорошо. Если нигде еще сегодня в городе трупов не нашли, значит, следователю Швецовой приспичит откопать покойника на кладбище, лишь бы бедный доктор не провел дежурство в тепле и покое, – стал ворчать судебный медик, пятясь по дорожке задом: спасаясь таким образом от бьющего в лицо мокрого снега. – Помнишь, во что ты меня втравила в прошлом году? Такая же мерзость с неба падала… – Да, я тоже об этом подумала, – призналась я, уворачиваясь от смачных хлопьев. – Надеюсь, сегодня все будет удачнее… – Да уж, хотелось бы! – А чего было-то, ребята? – поинтересовался оперативник. – А, ты же новенький, тебя тогда еще не было у нас в районе! Ну ладно, сейчас до конторы дойдем, расскажу, а то снег рот забивает, – пообещала я, рассудив, что все равно в конторе придется ждать: или кладбищенского начальника, или рабочих – «гробокопателей». Наконец мы добрались до вожделенного флигелька с вывеской «Дирекция». Войдя в вестибюль, долго отдувались, отряхивались, я грела покрасневший нос и причесывалась. Придя в себя, я поднялась на второй этаж к кабинету директора, предъявила свое удостоверение старшего следователя прокуратуры, отдала ему необходимые документы, директор попросил подождать полчасика, пока подойдут с дальнего участка рабочие, их же планировалось использовать в качестве понятых. Я с удовольствием согласилась подождать, уж больно не хотелось на кладбищенские просторы, и, предупредив директора, что буду внизу, в вестибюле, вернулась к своим спутникам. Устроившись в креслах, мы с доктором стали рассказывать оперативнику о прошлогодней эксгумации. Правда, собственно эксгумация была лишь кульминационным моментом длинной истории о том, как два доверчивых выпускника вспомогательной школы с прозвищами Тушканчик и Пудель по просьбе соседа любезно предоставили свою квартиру для распития спиртных напитков; сосед привел знакомого – громилу по кличке Паша-Слон, один кулак которого был размером с голову каждого из хозяев. А Паша-Слон, в свою очередь, пришел с девушкой, которую подцепил за полчаса до начала тусовки на улице. В общем, пили-пили, до тех пор, пока Паша не обнаружил пропажи восьмисот тысяч и не стал громогласно обвинять присутствующих в краже. Сначала он всех поколотил, потом обыскал, но без результата. А потом его разгоряченную бормотухой голову осенило: деньги спрятала баба, так сказать, в складках своего тела. И он предпринял поиски; а поскольку женщина к тому моменту уже была пьяна до бесчувствия, он беспрепятственно засунул руку по локоть ей в то место, где, как он подозревал, было спрятано краденое. Тушканчика и Пуделя стошнило при виде Пашиной окровавленной лапищи. Но они тут же забылись алкогольным сном, а утром обнаружили, что Пашина дама – уже холодная. Паша, когда ему сообщили эту новость, цинично скрылся с места происшествия, предложив хозяевам самим как-нибудь выйти из положения. И хозяева стали принимать меры: первым делом эти уроды вынесли труп в подвал и положили на трубу теплоцентрали. Потом с превеликим трудом вытащили на помойку тахту, на которой лежало тело, отскоблили от пола кровь и сожгли сумку покойной, – между прочим, с паспортом. А после этого пошли признаваться в милицию. Дом, в котором все произошло, стоял углом к отделению милиции. Но выпускники вспомогательной школы зачем-то потащились из города в Лугу, где бессвязно рассказали о происшедшем дежурному оперуполномоченному. Он не поверил в этот бред, но на всякий случай позвонил своим коллегам в наше районное отделение, сообщив, что у нас на территории в подвале труп. Местным сыщикам, видимо, неохота было отрываться от преферанса, и они через некоторое время сообщили в Лугу, что в подвале трупа нет, выдвинув смелое предположение, что потерпевшая, наверное, пьяная была, а не мертвая, проспалась и ушла. Два дебила едут в Питер, проверяют в подвале наличие трупа и снова прутся в Лугу, настаивая на том, что труп в подвале есть. А между тем проходит две недели, и вонища по лестничной клетке уже такая, что жильцы дома начинают звонить в санэпидстанцию, требуя убрать из подвала дохлых кошек. Лужские милиционеры звонят в Питер и огорчают наших оперов тем, что труп все-таки лежит. Наши выходят в подвал и обнаруживают тело, которое уже просто стекает по трубе. В таком виде труп был доставлен в морг и находился там несколько месяцев, потраченных мной на то, чтобы установить личность потерпевшей, но потом морг стал наседать на меня в том смысле, что больше держать труп не могут, пора захоранивать. Как я билась эти несколько месяцев, пытаясь выяснить, кем была погибшая, и в каких выражениях я при этом поминала двух придурков, лучше и не вспоминать. Наконец я дала разрешение, а буквально через неделю после захоронения нашлись родственники и встал вопрос об эксгумации. Мы приехали на кладбище примерно в такую же погоду и только копнули могилу, как ее сразу же стало заливать водой. Действовать лопатами не было никакой возможности, поэтому кладбищенское начальство пригнало экскаватор. Как только копнули ковшом, в яму хлынула вода, и из могилы стали всплывать куски гроба вперемешку с кусками трупа. Короче, рабочие под руководством судебного медика стали руками вылавливать части трупа из ямы с водой и складывать в положенный по инструкции ящике песком. – О господи! – содрогнулся молоденький оперативник Коля. – Предупреждаю сразу, я руками куски трупа выковыривать не буду! – Да ладно, – лениво успокоил его доктор. – Тогда гроб поломался, потому что хоронили, как безродную. Для них гробы дешевые, почти картонные, а тут все должно быть честь по чести, гроб из магазина, надежный; бабушка была гнилая, значит, закрывали гроб на совесть, еще в морге, так что обойдемся без неожиданностей. – Здесь болото под кладбищем, воды полно, особенно весной и осенью. А вот я в Ивановскую область ездила эксгумировать, так там одно удовольствие, – мечтательно вздохнула я. Оперативник посмотрел на меня с сочувствием, как на больную. – Там мы в декабре гроб извлекали, запретов никаких, документов оформлять не надо. Пришли в местную милицию, спрашиваем, где санэпидстанция, где похоронная контора, разрешение на эксгумацию получить, а те говорят – а вам зачем? У нас все знают, где кладбище, и никаких разрешений: хотите – хороните, хотите – выкапывайте. Так мы пришли на кладбище, нам гробик аккуратненько выкопали, веничком песочек смахнули, открыли, а там нужный нам череп отдельно в полиэтиленовом пакете, поскольку труп был скелетированный. Мы его забрали, протокол составили, гроб закопали, могилку заровняли, и как будто так и было… Я расхохоталась, вспомнив, как мы с опером, сопровождавшим меня в командировке, принесли пакет с черепом в гостиницу и решили пойти на переговорный пункт доложить в Питер, что задание выполнено. А я смертельно боялась, что кто-нибудь в наше отсутствие украдет вещи из номеров, а главное – что пропадет пакет с черепом, поэтому решила взять его с собой. Мой сопровождающий категорически отказался таскаться по городу с черепом, а когда я стала настаивать, ссылаясь на возможную кражу, сказал: «А ты только представь лицо вора, когда он увидит, что в украденном мешке!» – Вас послушать со стороны, так волосы дыбом встанут, – укоризненно сказал Коля. – Над этим грешно смеяться. – Ну, положим, даже Чехов упражнялся в остроумии на кладбищенскую тему. А вообще, Коля, согласна, это профессиональная деформация. Подожди, годика через два и для тебя ничего святого не останется. Коля, по-видимому, готов был с этим поспорить. Но развернуть дискуссию мы не успели, так как с дальнего объекта пришли недовольные рабочие и возглавили наше шествие по пустынному кладбищу. Сверяясь с документами, мы довольно быстро нашли нужный участок, ряд и место, дали команду копать, и рабочие приступили к неблагодарному труду, похоже, догадываясь, что вознагражден он не будет. К счастью, неподалеку стоял заброшенный строительный вагончик, и мы с медиком и оперативником спрятались за ним от ветра и снега. Через полчаса к нам подошел бригадир с вопросом, открывать ли гроб. Я кивнула и попросила позвать нас, как только они извлекут и откроют гроб, – надо все описать и сфотографировать. Мы все притопывали и приплясывали, стараясь хоть немного согреться; Коля с доктором стали играть в ладушки, изо всех сил хлопая друг друга по ладоням; я подпрыгивала в такт их хлопкам. Наши упражнения прервал подошедший бригадир. – Готово? – спросила я. – Слушай, хозяйка, а тебе какой жмурик нужен? – мрачно задал бригадир встречный вопрос. – Ряд шестой, место третье, а вы какой выкопали? – Да нет, – отмахнулся бригадир. – Мы с третьего места и подняли. В гробу тебе какой нужен? – В гробу должна лежать Петренко Раиса Брониславовна. Табличка-то ведь была на могиле. – Ну пойдем, короче, – отчаялся он объяснить, чего хочет. Я дошла за ним до раскопанной могилы, на краю которой стоял гроб, убедилась, что раскопано все правильно, – раковина с табличкой об этом свидетельствовала, – после чего заглянула в гроб. Там лежали два тела. 2 Стыдно признаться, но я растерялась. Такого в моей солидной следственной практике (все-таки двенадцать лет в прокуратуре, и в районе, и важняком в городской оттрубила) еще не было. Срывающимся голосом я позвала судебно-медицинского эксперта и сначала даже обиделась на его реакцию, когда он заглянул в открытый гроб и захохотал. Рабочие мрачно и безмолвно взирали на нашу неадекватную компанию. Да, в общем и целом картина попахивала сюрреализмом, я даже в глубине души пожалела, что я не режиссер: пустынное кладбище, продуваемое воющим ветром, три неподвижные фигуры в рабочей одежде, опирающиеся на лопаты, разрытая могила, растерянная женщина и хохочущий мужчина, склонившиеся над фобом на краю могилы… Отсмеявшись, доктор извинился: – Это нервное. Все, Машка, больше я с тобой никуда не выезжаю. Нет, это же надо: вторая эксгумация с тобой, и обе с приключениями! – Да? А ты уверен, что это из-за меня приключения? Может, это ты такой невезучий и приносишь нам несчастья? – вяло огрызнулась я. – Ладно, все это хорошо, лучше скажи, что делать будем? – посерьезнел медик. – Здесь будем осматривать или в морг повезем? Учти, это не твой район. Он был прав – с одной стороны, раз я обнаружила труп на территории чужого района, я должна была поставить в известность местную милицию и прокуратуру. А с другой стороны, это простая формальность: в уголовно-процессуальном кодексе написано, что, обнаружив преступление, следователь обязан произвести первоначальные следственные действия, закрепив следы, и только потом решать вопрос о подследственности дела. Решено: везем гроб с обоими трупами в морг. Там надо их осмотреть в нормальной обстановке и понять, что за непредвиденный гость появился в последнем пристанище Петренко Раисы Брониславовны. Предназначенный для транспортировки гроба в морг грузовичок уже дожидался своего потустороннего груза, и процессия тронулась. На мгновение меня посетила мысль о неестественности этой дороги вспять – из могилы обратно в морг, но только на мгновение, я все-таки юрист, а не философ… По дороге мы возбужденно обсуждали результат эксгумации. Все мы, конечно, читали детективы, в которых изощренные преступники использовали этот способ для сокрытия убийства. Да чего там далеко ходить: у столпа жанра – Артура Конан-Дойля – среди рассказов о Шерлоке Холмсе есть история про гроб нестандартных размеров, предназначавшийся для сухонькой старушки, куда злодеи намеревались впихнуть и героиню, усыпленную хлороформом. Так что просто напрашивалась версия о сокрытой таким образом жертве насильственной смерти. Что-то вроде того, что цветок легче всего спрятать в поле, документ среди бумаг, а покойника, стало быть, среди мертвецов. Да только все мы не одни детективы читали, но и уголовные дела. И все знали, что в жизни довольно часто явный, на первый взгляд, криминал оборачивается ненаказуемой случайностью, а то, что сначала выглядело безобидно, может таить в себе преступление. С тем же доктором нам довелось как-то выехать на зашитый в мешок труп, найденный на помойке. Мы буквально носом землю рыли, тщательно замеряя и фиксируя след колес тачки, на которой, по всей видимости, мешок с трупом привезли на свалку. А когда разрезали мешковину и вынули обнаженный труп, медик присвистнул: истощенное старческое тело, выпадение прямой кишки типичная смерть от рака, а на помойку явно выкинули, чтобы не тратиться на похороны… Так что, прежде чем строить версии, хорошо бы выяснить хотя бы причину смерти «подкидыша». В машине я подпрыгивала от нетерпения; дорога до городского морга казалась мне бесконечной, несмотря на то, что Коля – талантливый водитель – выжимал из «жигуленочка» все, на что этот милицейский задохлик был способен. Ах, как быстро промелькнула лента шоссе по дороге на кладбище – не успели веки смежиться, и откуда только взялись эти долгие километры сейчас, когда в сон уже не клонило! По прибытии в морг (ах, пардон: как работники «Крестов» не любят, когда их учреждение называют тюрьмой, поэтому мы пользуемся эвфемизмом «следственный изолятор», – так и танатологи морщатся, если мы их заведение по простоте своей обзываем моргом, а соблюдая приличия, следует говорить: «судебно-медицинская экспертная служба») наш кортеж разделился. Грузовичок поехал вокруг здания, к служебному входу, а мы остановились у парадного подъезда, неторопливый наш доктор Груздев степенно понес себя в танатологическое отделение, Коля получил увольнительную и тут же газанул, а я, не в силах уже сдерживаться, вприпрыжку поскакала к секционным. Пробегая по коридору, я заметила, что дверь в кабинет заведующего открыта; сидевший за столом Юрий Юрьевич махнул мне рукой, и я забежала к нему. С Юрочкой мы познакомились сто пятьдесят лет тому назад, когда я была рядовым следователем, а он – начинающим экспертом; он приехал на место извлечения из воды трупа, где я, сидя на газетке, заботливо постеленной участковым на кучу песка, битый час ожидала прибытия судебной медицины, совершенно не заботясь, какое впечатление я произвожу на незнакомых: сарафанчик, босоножки и «конский хвостик» на затылке. Что характерно, долгожданный доктор и вовсе был похож на восьмиклассника своим детским личиком и субтильной фигурой. Тем не менее он демонстративно остановился в метре от кучи песка и, глядя на меня в упор, издевательски спросил: «А где же следователь?», – хотя я слышала, как встречавший его участковый объяснил ему, кто есть кто. Ну, я, конечно, не удержалась, поскольку хронически страдала от своей несерьезной внешности, и язвительно сказала: «Проходи, мальчик, не мешай, не видишь, медика ждем!» Он сначала задохнулся от негодования, выпятив экспертную сумку, по которой не опознать в нем дежурного медика было невозможно, а потом рассмеялся, и верительные грамоты были сочтены принятыми. С тех пор Юрочка мало изменился и, несмотря на руководящий пост, по-прежнему смахивал на подростка, если бы не страдальческие глаза. Проблемы, и не только производственные. Все знали, что у его жены уже было три выкидыша, и врачи честно предупредили, что с ее сложным заболеванием почек доносить ребенка она не сможет, умрет. А она готова была умереть, и сейчас в очередной раз лежала на сохранении без всякой надежды; а больше всего мне было жалко Юру – кого-то он потеряет, или жену, или ребенка… Зайти к Юре все равно надо было – мы ведь привезли новый объект в его епархию. В кабинетах судебных медиков обстановка, как правило, не указывает на их специализацию, наоборот – если отвлечься от рабочего стола, на котором могут лежать срезанные с трупов кожные лоскуты или фрагменты черепов и фотоснимки страшных ран, – стены кабинетов увешаны мастерски выполненными пейзажами или изображениями прелестных женских лиц, а книжные полки уставлены забавными стеклянными фигурками и засушенными цветами. Над столом Юрочкиного заместителя висит плакат с гориллой, изрекающей: «Босс всегда прав!», и поражает неуловимым сходством с интеллигентнейшим хозяином кабинета… Но больше всего мне нравится украшение Юрочкиной резиденции: прямо на оконное стекло наклеен виртуозный фотомонтаж, запечатлевший развеселое чаепитие за секционным столом: две лаборантки в белых халатиках и два мужественных санитара, сквозь тела которых просвечивают кости скелета и черепа. Так делают фотосовмещение прижизненных фотографий и снимков черепов, чтобы установить, принадлежал ли конкретному человеку найденный череп. Картинки получаются жутковатыми и нормальных людей пугают. Когда один наш известный судебный медик издал научно-популярный труд об идентификации останков царской семьи, аристократическая представительница императорского дома, категорически не желавшая признать связь екатеринбургской находки с семьей Романовых, прилюдно выразилась в том смысле, что книга об идентификации научно не убедительна и вообще скорее напоминает триллер, который нормальному человеку взять в руки омерзительно; а всего-то там было несколько фотосовмещений найденных черепов и прижизненных фотографий членов царской семьи. А на кружке, из которой Юрочка поит меня кофе или чаем, а иногда шампанским, – игривая надпись «Memento Mori», помни о смерти – как будто тут можно о ней забыть хоть на минуту. – Посиди, сейчас кофейку налью. Как эксгумировали? – поинтересовался Юрочка, ставя на стол коробку конфет. – Юра, а чаю нет? Ты же знаешь, я не любительница кофе. – Найдем! Очень замерзла? Тебе одну или две кружки? Наша обычная шутка, намек на старую историю про замерзшего следователя: бедный мужик битых три часа под диктовку Юры писал протокол осмотра трупа в чистом поле в тридцатиградусный мороз, и когда наконец вернулся в отделение милиции, на территории которого труп был обнаружен, и увидел на столе две большие кружки с какао, заботливо приготовленные начальником отделения для участников осмотра, быстро подошел к столу и опустил обе руки в горячее какао – так у него замерзли пальцы. Я сбросила куртку, присела на диванчик и только сейчас осознала, что ноги у меня не просто замерзли, но и промокли. Значит, завтра заболит зуб. У меня киста на корне одного из нижних зубов, и стоит мне посидеть под форточкой, как челюсть начинает невыносимо ныть, а на десне вздувается нарыв. Я терплю, сколько могу, потом еду в дежурную поликлинику, где мне кладут на зуб лекарство и настоятельно советуют прооперировать кисту. Я киваю, но как только боль отпускает, напрочь забываю о необходимости лечиться – до следующего раза. Ну не могу я заставить себя прийти к зубному врачу, хоть ты тресни, испытываю перед стоматологическим кабинетом животный страх. Правда, не без оснований; был период в моей жизни, когда я стремилась к идеалу и решила вылечить зубы, не дожидаясь острой боли. Пришла к доктору, который сказал, что мне надо удалять нерв, а мышьяк не полезен для здоровья, но я очень удачно выбрала время, когда у него больных немного, поэтому он мне сейчас сделает укольчик и удалит нерв под анестезией. И в течение сорока минут он пытался попасть мне иглой в канал. Когда я, озверев, укусила его за палец, он плюнул и сказал, что лучше поставит мне мышьяк. Через неделю мне пришла повестка из инфекционного кабинета районной поликлиники. Когда я позвонила туда, узнать, что им от меня надо, мне объяснили, что стоматолог, у которого я была на приеме, заболел гепатитом, они по карточкам выявляют больных, с которыми он контактировал, и мне нужно прийти сдать кровь на анализ. Я пришла, у меня взяли кровь из вены и при этом занесли инфекцию, я заболела лимфоденитом и долго мучилась. После этих приключений я предоставила своим зубам возможность спокойно разваливаться; уж потом пойду сразу за вставной челюстью. Так и есть, зуб заныл от горячего чаю. – Юр, у тебя есть какие-нибудь анальгетики? Зуб болит. – Конечно, на любой вкус. Выбирай. А вообще-то анальгетики – не панацея, зубы лечить надо. – Я боюсь, – прохныкала я, запивая таблетку. – Ну-ну, смотри: те, кто боятся стоматологов, потом дружат с протезистами. Как эксгумировали-то? – Да, Юрочка, мы труп привезли, но не один. – А сколько? – В гробу два трупа оказалось… – Ты шутишь?! – Юра резко обернулся от шкафа, куда прятал аптечку. – Пошли, посмотрим! Он вытащил меня из кабинета, и мы почти побежали по длинному коридору; на бегу Юра, не оборачиваясь, отрывисто уточнял у меня: – Старушку от нас хоронили? В закрытом гробу? Кто забирал – родственники? Какая смена дежурила? Я, запыхавшись, отвечала: – Ну, ты многого от меня хочешь! Меня тоже интересует, какая смена дежурила, это к тебе вопрос… Наконец мы добежали до объекта, Юра подозвал санитара, велел открыть гроб, и мы, склонившись, уставились на два тела. – Точно, два! – наконец промолвил завморгом. – Давайте быстренько бабушку в первую секционную, Груздеву, а этого я сам осмотрю и вскрою, – распорядился он. – С кого начнем? – обернулся он ко мне. Хороший вопрос. Мне бы надо поприсутствовать и там и сям, но со старушкой Петренко все более или менее ясно, поэтому любопытство пересилило. – Пусть Груздев спокойно вскрывает, а я пойду с тобой второго осматривать. Он у нас голенький, осмотрим быстро… «Подкидыш», как я уже мысленно окрестила найденного покойника, действительно был без одежды; тление уже коснулось тела, но было видно, что труп мужской, и мужчина этот был не стар. – Лет тридцать-тридцать пять, – определил Юра, – европеец, правильного телосложения, умеренного питания, на бедрах кожные покровы повреждены… – Съедены? – уточнила я. – Да нет, – медленно ответил Юра, внимательно разглядывая тело, распростертое на секционном столе, водя по нему пальцами в резиновых перчатках, что-то подцепляя скальпелем. – Похоже, кожу снимали острым инструментом… – Пытали, что ли? – Черт его знает, – так же медленно говорил Юра, не отрываясь от своего занятия. – Может, татуировки срезали… – А что, у нас на бедрах татуируют? – Не помню, посмотри справочник… Хотя не обольщайся, сейчас с этими салонами «татту» полно и несудимых идиотов, разрисованных без всякого : смысла. Я вздохнула: да уж, раньше татуировка на теле покойного могла сказать, и за что клиент судился, и в каком возрасте, и сколько ходок, и даже где срок отбывал, а эта западная мода нам все карты спутала… – А пальцы? – с надеждой спросила я, заглядывая в глаза эксперту. – Есть шансы откатать, а, Юр? Юра отвлекся от ног трупа и обратил внимание на руки; осмотрев пальцы, он удовлетворенно кивнул: – Да, пальчики нормальные, немножко кисти в растворе полежат, и сделаем отпечатки. Но больше нам наружный осмотр ничего не дал. Ни шрамов, ни родимых пятен на теле не было; уродствами покойный при жизни тоже не страдал, пальцев на ногах и руках было по пять, не больше, хвоста не росло, голова была одна. – А зубы, Юра? – Зубы, Машка, отличные, тебе бы такие! Вот смотри, во-первых, все в наличии, а тебе, поди, уже больше удалили, чем оставили! А кроме того, ни одной пломбочки! Соответственно и кариеса ни одного. Ему надо было в рекламе пасты «Маклинз» сниматься, в роли бабушки. И от чего же, интересно, этот здоровячок откинулся во цвете лет? – приговаривал Юра, приступая к вскрытию. Ну, а я на период этих неприятных манипуляций отпросилась к Груздеву, посмотреть, что там со старушкой Петренко; сколько я при вскрытиях ни присутствовала, до сих пор не могу привыкнуть к звуку распиливаемого черепа и разрезаемых полостей тела, в котором когда-то обитала человеческая душа. – Напрасно, – сказал Юра, – пропускаешь самое интересное. Не хочешь заняться сравнительной патанатомией? Вот американцы, например, шею при вскрытии не трогают, надрез делают полукругом на груди, и органы шеи открывают, подняв кожу. И знаешь, для чего? Для того, видите ли, чтобы когда труп оденут и положат в гроб, не было заметно, что его вскрывали. Дикие люди… А мы без фокусов – разрез продольный, от подбородка, а потом зашиваем через край, нам нечего скрывать от родного : коллектива. Трудно, что ли, потом на покойнике воротничок застегнуть на верхнюю пуговицу? – он произвел этот самый продольный разрез, и я отвернулась. – Иди-иди, слабонервная, – кивнул мне Юра, – я себя в твоем присутствии чувствую Джеком-Потрошителем. – Скромнее надо быть, – сказала я уже из коридора. Со старушкой Петренко все обстояло надлежащим образом; неторопливый Груздев показал мне и кровоизлияния в склеры глаз, и признаки полнокровия внутренних органов, и прочие моменты, которые укладывались в историю, рассказанную незадачливым племянником. Сидеть ему, болезному, лет десять, несмотря на явку с повинной. Наши суды ах как любят чистосердечные признания. Как сказал мне один из моих подследственных в ответ на призыв рассказать все честно: да, чистосердечное признание облегчает совесть, но утяжеляет участь. Вот ежели ты отпираешься даже от очевидных фактов, семьдесят процентов судей задумаются – а может, и правда, ты жертва козней? И, чтобы не брать грех на душу, – либо дело на дослед, либо клиента на В свободу. Когда я вернулась к Юре, черная работа была им уже сделана. Мой вопросительный взгляд он встретил своим растерянным. – Ничего, Маша, абсолютно ничего! Так, на первый взгляд, не могу сказать, с какой стати он отдал богу душу. Все внутренние органы целы. Кроме отсутствия кое-где кожных лоскутов – но это поверхностные повреждения – все в порядке, никаких травм. – Может, сильнодействующие или наркотики? – Не вижу следов употребления, но химики, конечно, поработают. Нет, не понимаю: если смерть естественная, зачем было его в чужой гроб подбрасывать? – Значит, неестественная! В дискуссию о возможных причинах смерти ненавязчиво включился почти весь личный состав танатологического отделения; морг уже гудел, обсуждая неожиданные результаты моей деятельности. Эксперты под благовидными предлогами – со мной поздороваться, у заведующего что-нибудь срочное выяснить – постепенно стеклись в секционную, против воли ревниво поглядывая на своего начальника в кожаном переднике и со скальпелем в руках: так ли тщательно он все проделывает, как требует того от них. Но, в общем, без злорадства, Юрочку все любят. Пришел и мой любимый санитар, работающий в морге с незапамятных времен, – Вася Кульбин, невысокий, полненький, с круглым улыбчивым лицом, он меня помнил еще в мои стажерские времени, поэтому относился ко мне нежно-покровительственно, впрочем – без фамильярности. Мне ни Базу не довелось увидеть, как он выходит из себя, всегда и со всеми он бывал ровно доброжелателен, очень расторопен, несмотря на кажущуюся медлительность. Кульбин тихо подошел ко мне сзади и приобнял за талию. – Привет, самая красивая женщина прокуратуры, – проговорил он мне в самое ухо. – Рада тебя видеть, – откликнулась я, обернувшись и клюнув Васю в пухлую щеку. Пришлось нагнуться, Вася ниже меня на целую голову. – Только ходят слухи, что у тебя новая пассия и я уже не самая красивая женщина прокуратуры! – Ты уже знаешь?! Ну, прости, – покаянно склонил голову Вася. – Да мне уже рассказали, что ты мимо Кирочки спокойно пройти не можешь. – А правда, она прелесть? Д; Речь шла о молоденькой следовательнице одного из районов, пришедшей в прокуратуру только в этом году; она действительно была настолько хороша, что когда ее впервые увидели на ежемесячных следовательских занятиях, программа была прервана – все сворачивали на нее шеи и перешептывались – Ах так?! Уйди, изменщик коварный, и не лапай меня больше никогда! Я шутливо спихнула со своей талии крепкую Веснушчатую руку, но при этом отчетливо испытала чувство сродни раздражению своей любимой героини – моэмовской Джулии Ламберт, когда ее любовник отправился танцевать с молоденькими крашеными блондинками, которые совершенно не умеют играть на сцене! С точки зрения следственных заслуг – кто я и кто эта соплячка, которая еще толком не знает, как дела подшиваются?! – Ну ладно, не ревнуй. Что-то ты редко стала бывать у нас, – посетовал Вася. – Побойся бога, Кульбин, – тут же обернулся к нам один из любопытствующих экспертов, рыжебородый Гена Струмин. – Да если она будет чаще бывать, мы от работы захлебнемся. А я и так к октябрю вскрыл норму прошлого года. Машка, та чего на пятьсот не приехала? – На что я не приехала? – удивилась я. – Я первого октября вскрыл пятисотый труп. Знаешь, как раньше сталевары Новый год по выполнении годовой нормы отмечали? У меня пятьсот было за весь прошлый год. А тут я за девяти месяцев эту цифру перекрыл, мы два дня праздновали! – Ну ладно, не вмешивайся в чужие разговоры, – отшил санитар Вася эксперта Струмина. Гена и не пикнул. Иерархия четкая, подумала я: не по должностям, а по личностям. Вася – патриарх, старейшина, а Гена Струмин работает всего год-два, юнга, одним словом. – Ну так чего ты там наэксгумировала? – поинтересовался коварный изменщик, заглядывая через мое плечо на секционный стол. – Ты представляешь, вытащили гроб с бабушкой, а там еще один труп лежит. – А бабушку-то от нас хоронили? – Отсюда. – В закрытом гробу, что ли? – Да, в закрытом – она летом недели три дома пролежала, смотреть уже было не на что. – Как безродную, что ли, хоронили? – Да нет, родственники были, гроб-то, видел, какой добротный? – Когда ж этого подселенца-то подбросили? – задумался Вася, – Хотя сейчас все возможно. Видела, у нас теперь охрана: круглосуточно дежурят омоновцы с автоматами? Так вот, недавно привезли пять трупов с бандитской разборки, пять «огнестрелов», а ночью братва пришла. Так бедные омоновцы их не только впустили, но и лично проводили прямиком к телам: их всего двое, а братков человек десять, с помпушками, как они ласково выражаются. Ну, с помповыми ружьями. А дежурный эксперт просто-напросто закрылся в кабинете и носа не высовывал, пока те не отвалили. – А чего они хотели-то? – Да всего лишь попрощаться с друганами, чтобы на похоронах не светиться, а то бы еще десять трупов было. Постреляли-то обе стороны, потерпевшие были и от казаков, и от разбойников. – То есть ты клонишь к тому, что под покровом ночи можно слона в гроб подбросить? – Можно. Был бы слон. Поработай в этом направлении, самая красивая женщина прокуратуры. – Ага, признаешь свои ошибки? – Ну, Леля, ты ж у меня баба умная, – закосил он под Шарапова. – Васенька, а ты мне книжки не найдешь за то число, когда бабушку хоронили? – Шеф команду даст, найду, – кивнул он на Юрия Юрьевича. Экспертный консилиум потихоньку стал расходиться; никто так и не сказал ничего сверх того, что я уже услышала от Юры. Ну ладно, подождем до установления причины смерти. В конце концов, стала я уговаривать себя, что мне – больше всех надо? Ответит морг, что причина смерти не установлена, и спишу этот протокол осмотра трупа к чертовой матери. У нас ведь сокрытие трупа ненаказуемо, и все тут. Нет такой буквы, в смысле – статьи УК, на нашем Поле чудес в Стране Дураков. Как-то доблестные оперативники нашего района размотали некоего гражданина на то, что он укокошил собственную матушку, вывез ее труп загород и сбросил в речку. Уж как они его уболтали, я не знаю, но только он согласился показать место, где утопил труп, и там на берегу даже были обнаружены остатки обуви покойной. Правда, трупа не нашли, течение там сильное. И все было хорошо, пока клиент не спохватился и не заявил, что да, дескать, тело он утопил, а мамашу не убивал, сама она, нетвердо держась на ногах, упала и головушкой ударилась. А он, опасаясь, что его обвинят в смерти матери, принял меры к сокрытию трупа, о чем весьма сожалеет. И все, привет. Трупа нет, и опровергнуть его версию об обстоятельствах смерти матери нечем. Клиент, посмеиваясь, вышел на волю, помахал ручкой оперативникам. А через три месяца грохнул сожительницу и на ту же речку, по знакомой дорожке, повез тело – избавляться, но в этот раз ему не повезло, прихватили вместе с трупом. Но коллектив морга я в известность о своих пораженческих мыслях, естественно, не поставила. Мы с Юрочкой договорились, что он выжмет все, что возможно, из биологов, гистологов и прочих специалистов и дня через три даст мне хотя бы предварительное заключение. Я с сожалением распрощалась с душками-экспертами, и, еле волоча ноги от навалившейся усталости, поплелась к автобусной остановке. До дому ехать надо было почти час; в прокуратуру я все равно уже не успевала. Вот теперь зуб заныл ощутимо, в сапогах хлюпала вода. Я вспомнила, как на майские праздники дежурила по городу вместе с пресловутой Кирочкой, которая оказалась девушкой без комплексов. Мы так же вдрызг промочили ноги на выезде, а когда вернулись в дежурное отделение и поняли, что можем часа два поспать, Кирочка сначала сняла сапоги, но, подумав, надела их снова и объяснила, что сейчас она в мокрых сапогах уже пригрелась, а утром всовывать в них ноги будет невыносимо. И ничтоже сумняшсся улеглась спать в сапогах. Мои путевые раздумья прервал деликатный звук автомобильного сигнала. Около меня почти бесшумно остановилась сверкающая иномарка, дверца ее призывно распахнулась, и из теплого ароматного салона выглянул Вася Кульбин. – Садись, Машенька, подвезу, куда надо. – Вася! – простонала я. – Ты как мираж в пустыне! Ты не исчезнешь?! – Пока тебя не довезу, не исчезну. Говори адрес. Я, не веря своему счастью, опустилась на велюровое сиденье, и мы помчались по вечернему городу под негромкое пение всенародного кумира – Вальчука. У всех наших оперов и следователей было как минимум по кассете его душевных песенок; оперативники его любили за героический романтизм, который, вопреки моде, не имел блатного флера. Вот и Вася исключением не был, крутил и крутил в машине суперхит Вальчука «Не жалей меня, когда я плачу». – Я слышал, ты развелась, подруга? – глядя на дорогу, поинтересовался Кульбин. – Развелась. – А кто счастливец? К кому ушла от мужа? – Да ни к кому, Вася, сама к себе. – Не заливай, подруга: такие женщины в никуда не уходят. Если уж разводятся, значит, в кустах случайно оказался рояль, в смысле – новый муж. – Да правда, Вася, я ушла не к кому, а от кого. – Ну ладно, не хочешь – не говори, – не поверил Вася. – Какая у тебя тачка шикарная, – сменила я тему. – Да, – с гордостью сказал Вася, – я сам еще не привык. Новье, впервые в жизни езжу на абсолютно новой машине! – Наверное, бешеных денег стоит? – Жуть! Дороже, чем моя жена и трое детей, вместе взятые! – А у тебя что – трое?! – Представь, подруга, три спиногрыза и жена молодая! – Где ж ты деньги берешь, Вася? Научи, а то я никогда до зарплаты не доживаю. – Из тумбочки, – усмехнулся Вася, и стало ясно, что он меня не научит доживать до зарплаты. Я понимающе кивнула, подумав – ну да, морг, родственники усопших; за то, за се благодарности: быстрее документы оформить, покойника привести в более-менее приличный вид, учитывая, что половина из тех, кого хоронят, – жертвы преступлений с разбитыми головами и развороченными внутренностями… Много лет назад, когда в Уголовный кодекс включили статью о поборах с граждан в сфере бытовых услуг, завморгом с каждого санитара получил письменное обязательство: «Я, такой-то, обязуюсь не вымогать у граждан деньги…» А один из санитаров, как только объявили о введении уголовной ответственности за вымогательство незаконного вознаграждения за бытовые услуги, никаких расписок писать не стал, тут же пустился в бега, хотя никто его и не искал… Да чего там далеко ходить, я и сама Васю благодарила за оказанную мне личную услугу. Позвонила моя дальняя родственница, вся в слезах – умер ее начальник, тире – любовник; на похороны она не идет по понятным причинам: жена, родные, неприлично. Но не попрощаться с любимым – об этом не может быть и речи; а поскольку я из ее окружения – наиболее близкий к моргу и смертям человек, она стала падать передо мной на колени: «Помоги!» Я не стала беспокоить по этому поводу руководство морга, пошла на поклон к Васе, Вася заверил, что все будет в наилучшем виде. Потом родственница рассыпалась в благодарностях – ей вывезли в отдельный зал каталку с телом, оставили там одну, она прощалась целый час. «Чем я должна отблагодарить?» – спрашивала она. Я, естественно, ей сказала, что ничего она не должна, неудобно было – и так у нее горе, но сама посчитала себя обязанной Васе. Отвезла ему бутылку коньяку, Кульбин поломался немного, а коньяк взял… Вася любезно подвез меня к самому дому, выяснил, где мои окна, спросил, кто меня ждет, раз в окнах горит свет; мы тепло распрощались, и я побрела вверх по лестнице, думая о том, как изменилась моя жизнь всего за полгода. Летом я ушла от мужа и сразу стала испытывать жгучий недостаток времени и денег. Теперь я не могла рассчитывать на маму, когда надо было задержаться на работе, – мама не простила мне развода и осталась жить вместе с бывшим зятем. Какая ирония в этой маминой принципиальности, думала я, зная, что мой отец был у мамы вторым мужем; еще маленькой девочкой я играла со старыми фотографиями, среди которых была масса открыток с видами разных стран, со всего света, они были адресованы моей бабушке и подписаны «Ваш любящий сын Иван». Но никакого сына Ивана у бабушки не было, я это хорошо знала. Став немного постарше, я из обрывков разговоров маминых подруг и выуженных от бабушки сведений сложила историю о том, что мама вышла замуж, будучи студенткой, за болгарина по имени Иван, работавшего у нас по договору, но в одну из его отлучек за границу (а он ездил очень часто) бросила его ради моего папочки. Жан Марэ, что тут скажешь, – у отца была такая кличка в молодые годы. А венцом всему оказался найденный мной черновик письма Ивану, в котором моя матушка на все лады, зачеркивая одни фразы и вписывая другие, пыталась объяснить Ивану свой уход; и среди зачеркнутых была такая фраза: «Прости, но я нашла лучше…» " Но нам всем, наверное, свойственно не помнить про себя плохое и стыдное. Мне мама сказала, что я должна была терпеть все, что угодно, ради ребенка, и долг матери – забыть про себя и свои интересы, поскольку главное, чтобы ребенок был счастлив. Я поначалу пыталась объяснить ей, что, на мой взгляд, ребёнок не может быть счастлив в семье, где папа поколачивает маму и называет ее прилюдно нехорошими словами, но убедить свою мать не смогла. Несколько месяцев прошло, прежде чем мы с ней стали спокойно, без слез и криков, разговаривать на от влеченные темы. А кое-какие темы так и остались запретными. Как же я жалела свою бедную маму! Я же видела, что она не перестала меня любить, сердце ее просто разрывалось, но принципы и добродетель были важнее, – вот за это-то мне и было ее жалко больше всего. Муж после нашего развода ушел из квартиры, стал жить у отчима, и я думала, что спокойно останусь с мамой и сыном, но не тут-то было. Что называется, свято место пусто не бывает. Мама устраивала мне скандалы по поводу пятиминутных опозданий еще почище, чем когда-то муж. И наконец дошло до того, что я за полчаса собрала свои вещи и вещи сына и, взяв его за руку, ушла навсегда. Мне тогда настолько не хотелось никого видеть, что некоторое время мы с Гошей пожили у меня в кабинете; он спал на раскладушке, я – на сдвинутых стульях, но это, конечно, был не выход, ребенок нуждался в нормальных условиях, тем более что осенью он пошел в школу. Позже мы с ним перебрались в квартиру моей лучшей подруги, которую летом чуть не зарезали, перепутав со мной. Спасло Машу чудо в лице ее обожателя – известного скульптора Бориса Акатова. Из нашей больницы, где ей, с ее ранением, отмерили жизни не больше недели, Акатов до того, как истекла эта неделя, вывез ее в Америку, где Маша живет уже полгода. Правда, все еще в клинике и не двигаясь, но живет. И с ней даже можно поговорить по телефону. Да и письмо написать тоже можно, только я, скотина, ленюсь писать. Наверное, из-за того, что за свою жизнь я исписала километры протоколов и обвинительных заключений, мне смертельно трудно после работы заставить себя взять перо в руки. А так я думаю о ней каждый божий день. По ее просьбе мы с сынулей живем в ее квартире; деликатная Машка, даже находясь на больничной койке, обставила все так, что вроде бы я ей делаю одолжение, присматривая за квартирой и оплачивая коммунальные услуги. Но меня все равно грызет мысль о том, что я дожила до таких лет и не имею ничего своего – ни жилья, ни мебели, ни прочего. Дай бог, конечно, Машке скорее выздороветь и приехать, и, безусловно, она не выкинет меня на улицу, но в моем возрасте уже пора иметь что-то свое. За всю мою долгую трудовую жизнь мне не удалось скопить ни копеечки. А на те деньги, что я, зарабатываю в учреждении, осуществляющем высший надзор за законностью в стране («Наша служба и опасна и трудна, никому она и на фиг не нужна»), квартиру не купишь. Прошли те времена, когда в бесконечных обсуждениях с коллегами насущного вопроса о том, повысят ли нам зарплату, я могла высокомерно отделаться фразой: «Я замужняя женщина, пускай муж меня обеспечивает, а я работаю ради морального удовлетворения…» Нет, конечно, и тогда я в деньгах не купалась, и тогда по большому счету средств не хватало. Но так тяжело и бедно мне никогда не было; может быть, дело в том, что я не привыкла планировать бюджет самостоятельно. Всю жизнь сначала мама, потом и муж мне доказывали, что я ничего особенного из себя не представляю, решений принимать не могу и без них пропаду. Права голоса я не имела, вот и пришлось на четвертом десятке учиться жить самостоятельно. Полученную зарплату я тут же раскладывала на кучки: «квартплата», «ребенкин английский», «школа», «бассейн» и т, п., это были необходимые траты, которых не избежать; и купюры, оставшиеся неразложенными, составляли такую мизерную кучку, что мне становилось безумно жалко себя. Однажды меня застал за этим занятием знакомый адвокат, со стажем юридической практики втрое меньшим, чем мой рабочий стаж. Он удивленно спросил, чем это я занимаюсь, и, узнав, что это моя месячная зарплата, покровительственно сказал: «Моя жена с такой суммой один раз в магазин ходит». Ну, за всеми не угонишься; я утешала себя тем, что многие живут гораздо хуже; в конце концов, мне никто не мешал жить более обеспеченно, с мужем, я сама себе выбрала такую жизнь. «Ты этого хотел, Жорж Данден!..» 3 Сыночка мы с мужем поделили: четыре дня в неделю он был у меня, три – у отца с бабушкой. Сегодня мой день, и Гошка терпеливо дожидался меня дома: первые в жизни каникулы. Какое счастье, что он не боится оставаться один! Я была поражена, когда, уходя на работу, заметила, что он садится завтракать и вставляет в видик кассету с «Кошмаром на улице Вязов». – Ты что, не боишься смотреть фильм ужасов в одиночестве? – Нет, – ответил он. – А чего бояться? Это же кино. Да и вообще, этот фильм для меня недостаточно ужасный. Вот оно – новое поколение, трезвое и рациональное; вряд ли Уэс Крэйвен рассчитывал, что под его триллер первоклашки будут спокойно пережевывать завтрак. – Ма, это ты? – крикнул мой сыночек из кухни. – Нет, это Фредди Крюгер, закрывай окна, запирай двери, он все равно придет за тобой. Он хихикнул, но на всякий случай высунул носи проверил, Крюгер это или мама. – Ты ел, цыпленок? – Конечно! – а глаза честные-честные… – А я нет. Сняв мокрые сапоги и куртку, я прошла на кухню, где ребенок устроил себе гнездо. «Здесь теплее!» – объяснил он. Судя по разбросанным ошметкам чипсов и попкорна, суп и котлеты остались нетронутыми. Всем хорош мой сыночек, умный и послушный, только вот с порядком не дружит. Когда он был совсем маленьким и только учился есть самостоятельно, после кормежки надо было мыть: его целиком, себя по пояс, а также стол, пол вокруг и стены. Когда он приходит из школы и переодевается в домашнюю одежду, он просто переступает через снятые штаны, и мне остается безнадежно взирать на разложенные по комнате «клумбочки» из брюк, свитера и колготок. В последнее время он взял моду, раздеваясь на ночь, подшвыривать вверх трусы и носки и наблюдать, куда они приземлятся. – Чем занимаешься, Хрюндик? Я присела рядом с ним у телевизора и обняла его. Мне так успешно внушили, что я плохая мать, что меня постоянно терзал комплекс вины перед ребенком за то, что мало уделяю ему времени и внимания. – Ой какая ты холодная! Смотрю кино. На экране мальчика – ровесника моего Хрюши – злодеи засунули в сундук, закрыли его и выбросили сундук в море. Мальчик пошел ко дну. Я ахнула. Гоша серьезно сказал: – Не волнуйся, ма, его спасут. – Откуда ты знаешь? Ты утром смотрел эту серию? – Нет, я в первый раз смотрю. – А откуда ты знаешь, что его спасут? – Ну это же кино, а он главный герой. Серия только пятнадцать минут идет, до конца еще долго, не могут же главного героя убить в начале серии! Я поразилась такому трезвомыслию. Через некоторое время стало ясно, что героя действительно спасут. – Ну вот видишь! Да и вообще, что ты так переживаешь, воспитывал меня мой ребенок. – Это же не взаправду, это кино. – А я привыкла переживать, даже если это кино, – тихо ответила я. – А почему ты такая холодная? Где ты была? – поинтересовался Гошка. – На эксгумации. – А что это такое? Я мысленно обругала себя за длинный язык; ну зачем моему ребенку знать, что такое извлечение трупа из захоронения! И еще подумала – что за работа чертова, если я не могу вечером рассказать о ней дома! – Ладно, малыш, я залезу в душ и немного согреюсь, а потом мы с тобой поболтаем, – сказала я и быстро ушла в ванную – от разговора о том, что такое эксгумация. – А ты мне почитаешь на ночь? – донеслось мне вслед. Я фыркнула, вспомнив заявление ребенка, когда ему было четыре года от роду. Он тогда хотел работать в милиции, как папа, но нам-то хотелось гораздо большего. Как раз по телевизору показа-, ли кандидата в президенты Италии, с комментарием, что это человек из кардинальской семьи, энциклопедически образованный, в четыре года умел читать, писать и говорил на трех языках. Муж укоризненно сказал Гошке, сидевшему тут же, рядом с нами: «А вот ты, балда, в свои четыре года ни читать, ни писать не умеешь, не быть тебе президентом!», на что наш ребенок с достоинством ответил: «Да не нужны мне ваши читанья-писанья! И президентом я быть не хочу. Я милиционером буду!», и обиделся, когда мы с мужем разразились хохотом… Сейчас он полюбил читать, читает по утрам и вечерам, таскает книжки в кровать и в туалет, но все-таки самые для него сладкие минуты – перед сном, когда он устраивает из одеяла и подушки нору и, высунув наружу только ухо, слушает, как я ему читаю. Только под этим предлогом моего Хрюндика можно загнать в постель раньше полуночи. Когда он был помладше, я пыталась улестить его россказнями про Оле Лукойе, который над хорошими детьми раскрывает цветной зонтик и показывает им интересные цветные сны, а над плохими детьми – черный зонтик, и им ничего не снится. Мой рассудительный сыночек уточнил: «Хорошие дети – это какие?» – «Ну, те, которые слушаются взрослых, не совершают плохих поступков…» – "Не хулиганят, не бесятся, – продолжил Гошка и ехидно заключил: – Ну пускай им хоть сны интересные снятся, а то жизнь-то у них скучная какая!" Когда приличным детям пришло время отправляться в постель, была выбрана книжка про черепашек-шшдзя. – Читай вот отсюда, – показал мне Гошка. Я послушно начала читать: – Карлик быстро вспорол своей клешней одежду девушки и рассмеялся злобной хихикающей улыбкой (sic!), разглядывая ее тело… Господи, что это? – Ма, не останавливайся, читай дальше! – потребовал фанат черепашек-ниндзя, высунувшись из норы. Я перевернула несколько страниц: – За большим камнем, посреди обрывков бумаги и дохлых мышей, она увидела маленькие черепа и кости и в ту же минуту услышала приглушенный плач истязаемого ребенка… Отвратительная черная пена вытекла у него из пасти прямо ей на грудь, и она чуть не задохнулась от запаха гнили и испражнений… Она не успела захлопнуть крышку гроба, как вдруг рассмотрела там сморщенное тельце уродливого мертвого ребенка, на ее глазах обраставшее кожицей… Где ты взял эту гадость?! – Папа подарил, – сообщил мне Гоша. – У меня уже четыре такие книжки, про приключения черепашек-ниндзя. Очень интересно! – Нет, Гошенька, не обижайся, но я это читать не буду. Это вообще надо выбросить, папа не знал, что это за книжки. Давай я лучше расскажу тебе про эксгумацию… Наконец мое любознательное чадо ровно засопело. Я поправила ему одеяло и засмотрелась на ровную челочку на лбу, нежную кожу щек, вздернутый носик; мне было так хорошо рядом с ним, в его поле, что в этот момент ничего больше в жизни я не хотела, кроме возможности всегда укрывать его спящего, любоваться на него, защищать от всех проблем… Первое время после развода мне снились ужасные сны – про то, что Гошку у меня забрали на воспитание, что я могу видеться с ним, только не подавая виду, что он мой ребенок; и сейчас мое сердце билось ровно только тогда, когда мой малыш был рядом со мной. Я вспомнила, как после его рождения меня приехала навестить приятельница, с которой мы вместе учились в школе, – Регина Шнайдер. Посмотрев на то, как я воркую над своим мальчиком, она со вздохом сказала: «Понятно, еще одна готовая свекровь! Знаешь анекдот: женщина родила мальчика, ей акушер говорит: Поздравляем, у вас мальчик!», – а она: Как я ее ненавижу!" – Акушер ей: Да что вы, у вас же мальчик", – а она опять: Как я ее ненавижу!" – Да посмотрите же, какой у вас сыночек, кого же вы ненавидите?!" – Да я невестку свою будущую ненавижу!"" Стоило мне вспомнить про Регину, как тут же требовательно зазвонил телефон. Англичане говорят: помяни черта, и он тут как тут. Сняв трубку на кухне, я услышала голос Регины: «Я к тебе сейчас приеду!» Регина не имеет обыкновения интересоваться, могу ли я ее принять, не занята ли я. Приеду – и все. На часах – за полночь, но если Регине приспичит, ее такие мелочи не волнуют. Правда, надо отдать ей должное, она не станет беспокоить меня ночью только для того, чтобы почирикать о погоде. Она вообще могла забыть о моем существовании на долгие месяцы, если ей ничего от меня не нужно. Но уж если я могу быть чем-то ей полезна, с нее станется разбудить меня среди ночи или приехать ко мне на работу и отнять несколько часов драгоценного времени… Хотя если у кого-то из ее окружения есть проблемы, и она может помочь – она все бросит и действительно поможет… Через десять минут послышался шум подъехавшей машины: это лягушонка в коробчонке, то есть Регина на своем «фольксвагене». Я вышла на лестницу и подождала, пока Регина поднимется к квартире, чтобы ее звонок в дверь не разбудил моего Хрюндика. Ей пришлось приложить усилия, чтобы не орать во весь голос, как она привыкла, – все-таки ночь на дворе, и ребенок спит. Своих деточек Регина без зазрения совести с малолетства оставляет одних в любое время суток. «А что с ними сделается?» – говорит она. И действительно – ничего страшного с ними не случается. Ее старший сын и мой Гошка – ровесники. Весной, когда родился Гошка, мы с мужем два месяца подходили к ребенку в марлевых повязках, муж своих родителей не впускал в дом, не говоря уже о посторонних переносчиках инфекций. Осенью я зашла к Регине, за ней из комнаты выполз ее первенец и с сумасшедшей скоростью пополз по коридору, что-то по пути обнаруживая на полу и засовывая в рот. Я пришла в ужас от такой антисанитарии и в полуобморочном состоянии высказала это Регине. «А что с ним случится?» – удивилась она. «Регина! У него же стоматит может быть!» – воззвала я к ее материнским чувствам. «А может и не быть», – хладнокровно ответила она. Так ведь и не было! Но вообще я не знаю другого человека, обладающего такой способностью притягивать к себе неприятности, как Регина. После окончания школы мы с ней долго не общались. Она позвонила мне домой после пятилетнего перерыва как ни в чем не бывало и без всяких переходов, не задавая даже дежурных вопросов о личной жизни, заявила, что ей нужна моя помощь. Она знает, что я работаю в прокуратуре, и хочет, чтобы я нашла ей адвоката: она разводится с мужем, делит имущество (а делить там было что, как я поняла; муж был ну о-очень обеспеченный. Когда мы с ней встретились, меня ослепил блеск бриллиантов, которые были разве что в нос не вдеты. Но больше всего поразили мое убогое воображение человека, живущего на зарплату, сапоги из нежной замши сиреневого цвета, составлявшие ансамбль с бледно-сиреневым замшевым пальто). Правда, облик богатой женщины несколько портили пластыри и повязки. Регина охотно рассказала, что собиралась в бассейн с приятелем и подругой; тут домой пришел муж, который почему-то без всяких оснований приревновал ее к приятелю и спустил последнего с лестницы, а Регине сломал нос и челюсть, она два месяца пролежала в больнице. Сам муж после этого засунул голову в духовку и открыл газ, пытаясь покончить с собой. Я выразила Регине сожаление, что он перед этим не проконсультировался со знающими людьми, которые могли бы ему рассказать, что в бытовом газе содержатся специальные добавки, чтобы им нельзя было отравиться. Угореть можно, а отравиться не получится (я только умолчала о том, что мои знания на сей счет были получены в результате точно таких же действий, когда мои отношения с мужем зашли в полный тупик; мне потом эксперты объяснили, что на кухне газом не отравишься). Короче, после этого Регинин муж был отправлен в психушку, где подлечивают неудавшихся самоубийц. Оттуда его, недолеченного, как утверждали психиатры, забрали родители и одновременно начали кампанию по лишению Регины всех и всяческих благ. Тут, безусловно, нужен был серьезный адвокат; общими усилиями таковой нашелся и настолько напугал оппонентов, что муж с Региной помирился. Они прожили несколько лет, родили двоих детей, после чего у мужа, видимо, наступило обострение недолеченного заболевания. В очередной раз Регина позвонила мне на работу в мае и сообщила, что она завтра должна лететь в командировку, ни больше, ни меньше как в Италию, а муж ее пропал. Я успокоила ее, как могла, на всякий случай проверив морги и справочную несчастных случаев, а также спецприемник ГУВД, изолятор временного содержания и места отбывания административного ареста. Регина, поддавшись на мои уговоры, улетела в Италию; труп ее мужа нашли аккурат в день се возвращения. Он на даче привязал к ногам арматурину, подобранную там же, и бросился в карьер; через несколько дней, когда труп раздуло, он всплыл. Я в эту версию поверила, несмотря на то, что Регинины свекор со свекровью кричали на всех углах, что невесткой был нанят киллер, а она специально уехала на это время, чтобы создать себе алиби. Я тогда почему-то подумала, что киллеры-то знают – чтобы труп не всплыл, надо разрезать живот… И вообще, Регина, конечно, поразительно легкомысленная особа, но на убийство она не способна. Правда, через приличествующий срок родственники угомонились, оставили Регину в покое, и она стала жить-поживать и добра наживать с тем самым несправедливо заподозренным приятелем; теперь им никто не мешал посещать бассейн… Войдя в квартиру, Регина сбросила мне на руки свою шикарную шубу; я уже наслышалась историй про то, как она в театрах и ресторанах доводит гардеробщиков, они стонут, что иностранцы и то спокойнее к своим шубам относятся… Я повесила шубу не на плечики, а на крючок, но Регина даже не обратила на это внимания. Она отвлеклась на мою куртку. – Машка, в чем ты ходишь?! Купи ты себе нормальную шубу или дубленку! Хочешь, я тебе свою короткую отдам? Всего за полторы тыщи баксов! И сапоги у тебя с прошлого сезона, давай завтра съездим в магазин к моему Сержу, возьмешь приличные… Слава Богу, она не задержалась на моей обуви, чувствовалось, что вовсе не мой внешний вид занимает ее мысли. Я даже не стала объяснять, что до конца года мне о новых сапогах мечтать не стоит. А там уже и до лета рукой подать, буду носить босоножки. – Пошли на кухню, – сказала я, и Регина послушно прошла за мной. Когда я плотно закрыла кухонную дверь, Регина без переходов начала излагать свою проблему: – Мы с Сержем подали заявление. – Поздравляю! – от души ответила я. Рано. Эти осколки прошлого пронюхали, ну, Я имею в виду Лебедевых (я уже поняла, что речь идет о родителях покойного мужа Регины, Арсения). Это Вадька с Гериком им стуканули, я же им разрешаю с бабушкой и дедушкой видеться, а зря. – Ты думаешь, они гадить начнут? – Ты о них плохо думаешь. Начнут! Они уже пустили тяжелую артиллерию. Регина замолчала, уставившись в одну точку. Я помахала рукой у нее перед носом, и она очнулась: – Да, так вот. Они орут, что докажут, что Вадик с Гериком не Сенины дети. – Господи, Регина, мало, что ли, они орали? Не обращай внимания. – Легко сказать. Они собрались проводить генетическую экспертизу. – Ну пусть проведут, если у них деньги лишние, еще и лучше: будет у тебя заключение об отцовстве, они и не пикнут больше. Регина опять замолчала, уставив невидящие глаза в стенку. – Ты что, не уверена в результате? – догадалась я. – Ну… Нет, – встряхнула она головой. – Эти проблемы я решу, заключение будет нормальное. Я аж крякнула про себя, но если Регина говорит, что все будет в порядке, значит, так и будет. – Они собираются Сенькин труп выкапывать, для экспертизы, – продолжила она. – Как ты думаешь, я могу им это запретить? – Наверное, да, но точно я не знаю, они же все-таки родители… Давай я уточню. – Уточни. Ничего себе у меня медовый месяц получится? Проведу его на кладбище. – А зачем обязательно Арсения выкапывать? Разве нельзя взять материал для экспертизы у них – у родителей Арсения? – Я зевнула. – Извини, с ног падаю. – Да? Нет уж, на фиг! Тут уж я костьми лягу и буду кричать, что я не уверена, что Арсений – их сын! Может, там мамочка от проезжего молодца родила, а мне потом отдуваться, почему экспертиза отрицательная?! Нет, если проводить экспертизу, то по полной программе! – Слушай, – осенило меня, – не знаю, как насчет эксгумации, но ты ведь можешь запретить брать у детей кровь на анализ! – Не выйдет, – покачала головой Регина. – Они же с детьми видятся, так они меня и не спросят, если уже не взяли у детей кровь. Я просто боюсь, что они еще и труп могут подменить, лишь бы мне нагадить, – чтобы экспертиза была отрицательной. – Ты что, думаешь – они сами будут гроб выкапывать, какой захотят? Там же эксперты будут, они все проконтролируют. – Блин, говорила я, надо Сеню кремировать. Нет, похоронила на свою голову! – Регина, ну это уж ты хватила! – урезонила я ее. – Попробуй и их понять, все-таки они лишились сына. Люди сдвинулись немного, это бывает. – Слушай, почему это ты такая добрая? – прищурилась Регина. – Сколько ты в прокуратуре работаешь? Лет десять? – Двенадцать. – По логике вещей ты давно должна была ожесточиться, а ты всем ищешь оправдание. – А ты знаешь, я сама удивляюсь. Я действительно стала гораздо терпимее к людям и их слабостям. И всех мне жалко. – Ну, если тебе всех жалко, то пожалей в первую очередь тех, кто поближе. Кто тебе дороже, я или эти ископаемые? – Ты, ты, успокойся. – Тогда придумай, как их бортануть. Как им запретить труп выкапывать? – Ну, во-первых, эксгумации осенью и зимой запрещены, так что живи спокойно до весны. А там либо ишак умрет, либо эмир умрет. – Ты что, они же из меня всю кровь выпьют за это время! А потом, это для вас они запрещены, а для них эти запреты не проблема, больше заплатят, и все им разрешат, вот увидишь. Ну подумай, что можно сделать. – Ладно, я подумаю, Регина. – Я опять зевнула. – А вообще, знаешь: пожалуй, я им разрешу провести экспертизу. Пусть заткнутся. Я лучше свадьбу отложу ради такого дела. Зато потом, если они после установления отцовства что-нибудь квакнут… – Может, ты и права, – согласилась я, держась за щеку. Регина посидела еще немного, придумывая страшные казни бывшим родственникам в случае своей победы, и распрощалась со мной, стребовав предварительно с меня обещание присутствовать при эксгумации вместе с ней. После посещения Регины в квартире до утра пахло продукцией фирмы «Элизабет Арден». Я вдыхала аромат «5 Авеню» всю ночь, не в состоянии уснуть из-за зубной боли. Утром я обнаружила, что распухла не только десна, но и щека. Я проверила запасы анальгина, солпадеина, эфферал-ана («Девушка, какое средство самое лучшее от головной боли?» – «Бабушка, возьмите эффералган упса…» – «Господи, я у мужа-то никогда не брала, а уж у пса…»), набила ими сумочку, позвонила маме, чтобы она приехала за Гошей, поцеловала его, сонного, в теплый лобик и отбыла на работу. 4 Мокрый снег продолжал досаждать тем, кто шел лицом к ветру. Зуб ныл, но терпимо. Сапоги за ночь так и не просохли, заставив меня решать мучительную проблему, брать или не брать деньги в долг, чтобы купить новые сапоги, в связи с любезным предложением Регины, в магазине у ее хахаля. Ах, пардон, жениха… На фоне мрачных мыслей о грядущих долгах, еще и по причине необходимости визита к стоматологу, пустяком показалось возможное недовольство руководителей, когда я доложу о результатах эксгумации. Нет, родной шеф, конечно, слова худого не скажет, но расстроится. Вот городская прокуратура развопится, как будто я сама лишнего покойника в гроб подсунула или нарочно назначила эксгумацию, в надежде на приключения. Почему-то в городской прокуратуре районных следователей, за которыми надзирают, воспринимают как досадное обстоятельство, мешающее победным рапортам и получению премий. И зачем вообще мы сдались! Без нас было бы значительно лучше и спокойнее; вот только на кой они нужны без тех, за кем надзирают, на это они и сами не ответили бы. Не успела я повернуть ключ в двери кабинета, как из канцелярии высунулась наша главная делопроизводительница Зоя с сообщением о том, что меня срочно просили позвонить в морг Юрию Юрьевичу. – Зоя, а шеф на месте? – вяло спросила я. Зуб ныл хоть и не сильно, но настойчиво, и нудная пульсирующая боль выталкивала из моего бедного мозга всякие побуждения к работе. – Он же на коллегии сегодня, будет около двенадцати. Маша, позвони в морг, тебя очень просили, буквально умоляли. Я обещала, что обязательно передам. – Позвоню, позвоню. Войдя в кабинет, я сразу подошла к телефону. Снимать пальто и сапоги не было сил; набрав номер, я опустилась на стул. Долго ждать не пришлось, Юра снял трубку моментально. – Маша, – сказал он, – у меня к тебе очень серьезное дело. Очень. Ты одна в кабинете? – Одна. – Закройся, пожалуйста, изнутри, чтобы нам никто не помешал. Пожалуйста. – Юра, не морочь мне голову. У меня очень болит зуб, я с трудом воспринимаю окружающую обстановку. Говори, что тебе надо. – Хочешь, я сейчас же пришлю машину, тебя отвезут к стоматологу? Очень хороший стоматолог… – Короче, Склифосовский, – оборвала я рекламную паузу. – Маша… – он помолчал. – Скажи, пожалуйста, ты руководству доложила о результатах эксгумации? – Нет, еще не успела, шеф на коллегии в городской. А что? – А протокол осмотра трупа зарегистрировала? – Я только что вошла, еще даже не разделась. – Маша… – он опять помолчал. – Ты же знаешь, что можешь обратиться ко мне с любой просьбой, я все сделаю… – Юра, если можно, короче, сил нет. – В общем, – было похоже, что он наконец собрался с духом, – ты могла бы кое-что сделать для меня? Ты могла бы не сообщать руководству про второй труп? Я не поверила своим ушам. – А можно узнать, с какой стати? – Маша… Дело в том, что труп пропал. – Юрий Юрьевич! У тебя все в порядке с головой?! Объясни мне, что значит «пропал»! – От возмущения я даже забыла про больной зуб. – Ночью труп исчез, я пришел утром, послал санитара кисти отчленить, отдать физико-техникам на пальчики, а санитар мне доложил, что трупа нет. Мы все перевернули, весь морг перетрясли, – Юра в расстройстве даже не замечал, как он выражается. – Когда же вы успели? Рабочий день только начался. – Я же прихожу к половине восьмого, мы уже два часа ищем… – Ладно, Юра, я сейчас приеду. Пока это все, что я могу для тебя сделать. Мое дальнейшее поведение оправдывалось только моим болезненным состоянием. Безусловно, мои умственные способности оказались притупленными в результате болевого шока и длительного приема анальгетиков. Поэтому я поднялась со стула, насыпала в рот и проглотила очередную порцию обезболивающего и поехала в морг. Одна. Вместо того чтобы взять с собой дюжину работников милиции в форме и с табельным оружием и парочку своих коллег по прокуратуре, которые однозначно не отказались бы мне помочь. Вместо того чтобы перекрыть милиционерами все ходы и выходы в этом муравейнике, обыскать все помещения, вплоть до кабинетов экспертов, а параллельно согнать в отдельную комнату дежурную смену, а тех, кто уже сменился с ночи, достать из дома, и всех допросить с пристрастием по поводу бардака, в котором мало того что трупы лишние находятся, так они еще и теряются. Подумаешь, покойничком больше – покойничком меньше, усушка-утруска, пересортица, с кем не бывает… Хотя, как говорит Горчаков: «Мой дед до революции ходил в бардак, так вот там был порядок». Юра сидел в своем кабинете бледный до зелени. Там же находились два особо доверенных эксперта – толстый, но милый Панов и Марина Коротаева, и, конечно, Вася Кульбин: неформальный лидер. Панов, посмотрев на мое лицо, тихо свистнул: – Мария Сергеевна, как тебя угораздило! Тебя лечить надо срочно! Я заглянула в зеркало, висящее в углу кабинета над умывальником, и сама охнула: воспаленные глаза, перекошенное красное лицо – видно, поднялась температура, а самое главное, рот у меня уже практически не закрывался, нижняя губа не налезала на распухшую десну. Картина называется «Самая красивая женщина прокуратуры»… Горчаков любит рассказывать анекдот про то, как Василиса Прекрасная и Баба-Яга поступили в университет, встретились и делятся впечатлениями. «Я, – говорит Василиса, – конечно, не самая красивая на филфаке, но зато я самая умная». А Баба-Яга ей: «Ну, я, конечно, не самая умная на юрфаке, но зато я там самая красивая!» Панов подошел ко мне, помог снять куртку и спросил, была ли я у врача. Я помотала головой: – Я боюсь. – И от боли, усугубленной жалостью к себе, слезы полились у меня из глаз. Тут уже надо мной закудахтали все. Панов налил чего-то в мензурку и поднес мне ко рту, а после того как я глотнула, объяснил: – Это очень сильный транквилизатор, на час его действия должно хватить. Мы тебя сейчас отправим к стоматологу, он все сделает. Рыдания мои сделались еще горше. – Я боюсь! – объясняла я и, опасаясь, что меня отвезут к стоматологу силком, ухватилась руками за стол. Но судебные медики тем и хороши, что способны быстро принимать решения. Они обменялись взглядами, после чего Юра достал из сейфа бутыль со спиртом, Марина налила граммов двадцать на дно мензурки и заставила меня выпить это залпом, после чего завморгом, успевший вымыть руки, скомандовал Панову: «Держи ее!», и Панов, схватив меня сзади за плечи, резко усадил на стул и, словно тисками, зажал мне своими лапищами голову так, что я не могла пошевельнуться. – Открой рот! – приказал Юра, а Панов, стоя сзади меня, большими пальцами помог мне это сделать. Вася Кульбин светил мне в рот настольной лампой. Юра, отвернув нижнюю губу, осмотрел опухоль и кивнул коллегам. – Ты смотри, какой абсцесс, на три зуба, – прокомментировал Боря Панов, наклонившись и тоже заглянув мне в рот. Кульбин подал заведующему какой-то инструмент, и Юра, еще раз напомнив Панову о необходимости крепко держать меня, сильно полоснул им по нарывающей десне. Я взвыла, а Юра, не обращая на это внимания, стал выдавливать, из разреза гной. Я на мгновение потеряла сознание, но тут же пришла в себя, нюхнув ватку с нашатырем, которую, как оказалось, держала наготове Марина. – Ну, вот и все, – удовлетворенно сказал Юра и разрешил Панову отпустить меня, но тот не торопился, поняв, что, если отнимет руки, я свалюсь со стула. – Мария Сергеевна, теперь поезжай домой и приляг, тебе надо полежать и рот полоскать через каждые полчаса фурацилином, содой и марганцовкой, – услышала я голос Панова. Марина тем временем поднесла мне очередной стакан – с раствором марганцовки – и с помощью Панова повела меня к умывальнику. Сплюнув кровь, я снова замотала головой. За моей спиной Юрий Юрьевич озабоченно сказал: – По-моему, у нее шок. Через некоторое время, обретя способность говорить, я прохрипела, что не могу ехать домой, потому что мне надо на работу. Они все переглянулись, Вася повертел пальцем у виска, давая понять, что у меня все-таки шок, а когда я в меру своих возможностей – на тот момент – стала настаивать, Юрий Юрьевич достал из ящика стола прокурорский телефонный справочник, набрал номер и, когда ему ответили, заговорил: – Добрый день! Прокуратура? Мне нужен прокурор района. Это Владимир Иванович? Вас беспокоит заведующий судебно-медицинским моргом, у нас тут ваш следователь, Швецова, мы ей только что вскрыли… Что?! На, скажи ему сама, – и протянул мне трубку, из которой доносился визг моего шефа. Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org