Автор : Головчук Александр Данилович Название книги: Почему и нет? Часть вторая (СИ) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/golovchuk-aleksandr-danilovich/pochemu-i-net-chast-vtoraya-si ГОЛОВЧУК АЛЕКСАНДР ДАНИЛОВИЧ ПОЧЕМУ И НЕТ? ЧАСТЬ ВТОРАЯ Памяти автора   ' Здравствуй, Сергей Александрович!   Прости, не знаю, верно ли обращаюсь к тебе, поскольку в иных обстоятельствах знал тебя только как бойца да по прозвищу. Наверняка помнишь, что нас тогда не представляли друг другу и были мы там все на 'ты'. Но то - прежде, теперь жизнь приходится начинать с чистого листа и, возможно, оно к лучшему. А посему позволь представиться в дне сегодняшнем.   Пишет тебе Анатолий Георгиевич Беспамятный, казак, вписанный этой зимой в реестр Великого Войска Донского. Поскольку жизнь моя начинается сызнова, то взял я из прошлого только имя. Отчество мне записали от станичного батюшки - отца Георгия, в миру бывшего близким родичем моего боевого побратима Дмитрия Шеста, а фамилией уж казаки наградили.   Цыган Илья, твой знакомец, был ко мне приязнен и открыт, узнав, что разыскиваю того кто складывал новые песни, которые он вывез летом из Смоленской земли, не таился. Он направил меня в Витебскую губернию, указав имение, где можно тебя встретить. Но не повезло мне по приезду застать там хозяина. Твой староста рассказал, что ты теперь на службе и в отъезде, а квартируешь в Смоленске. Очень подробно описал мне своего барина. Я окончательно убедился, что не один угодил в переделку и что ты - это действительно - ты.   Немного о себе. Так уж вышло, что очутился я здесь посреди боя. Ничего не понимал. Только то, что это - не Балтика, да и только. Невдалеке от себя увидел, как духи собираются добить матерящегося раненого бородатого парня, который один стоял с саблей против нескольких врагов. Понятно - русские своих не бросают, ну и влез я в бой. Отбились. Но и нам досталось крепко. Был ранен я сам и неслабо. Пока лежал среди таких как я порубанных да пострелянных бойцов, разобрался, что к чему и куда меня судьбина закинула.   Детина, за которого я вступился, оказался донским казаком и принял меня к себе в семью братом. Вместе на поправку к нему на Дон нас отправили, где по обычаю меня станичный круг и принял в казаки, по старому закону. Даже документы выправили. Вот и жил я в станице, да по ходатайству побратима казакам передавал науку, которую знал из прошлых времен, и сам у них перенимал ухватки. А поучиться, поверь мне, есть чему. Пластуны на Дону - крепкие.   Поскольку ты, Сергей Александрович, ныне по служебным делам в отъезде, то и я отъеду к Москве. Хочу поклониться иконе Божьей Матери, как и обещался отцу Георгию и себе самому, когда от ран исцеления просил. А более того, хочу исповедаться и причаститься в Соборе Донской иконы Божией Матери в Донском монастыре. Много на мне грехов от прежней жизни. Да ты и сам, наверное, на себе это ощутил. В этом мире нельзя долго такой груз на душе носить. Потому и хочу встретить день Пасхи, сняв с души этот камень.   Я чувствую, что поступаю верно.   Но скоро, еще по весне, сразу как бездорожье позволит, жди в гости на свою смоленскую квартиру. Уж прости, я после имения в Горках в Смоленск прибыл к тебе в гости напроситься, думал наудачу - а вдруг застану. Твои домовладельцы, люди добрые и простые, приняли меня хорошо. Пожил я у них два дня, словно у родни побывал. Они и весточку пообещались передать, что я тебе в конверте оставляю.   Надеюсь на скорую встречу.   Анатолий Беспамятный. (Виверра)'   Вот такое послание ждало вашего покорного слугу в незапечатанном конверте, лежащем на столе в моей комнатушке. Я разминулся с Толиком буквально на неделю. Досадно, но, в общем-то, не страшно. Весть от современника хоть и ожидаемое, но все равно очень приятное событие. Связь мы установили, встреча оговорена - а это самое главное. Теперь не потеряется, просто встреча чуть отложена. ***   Как же хорошо опять оказаться дома.   Вот так-то. Здравствуй, мой добрый город Смоленск. Встречай меня и весну.   Апрельское тепло необычайно сильное в этом году буквально рухнуло на землю и за несколько дней растопило сугробы, превратив дорогу в полностью непролазное болото. Хорошо, что застала нас распутица уже на подъезде к городу, верст этак двадцать осталось. Впрочем, хорошо ли? Ох и намаялись мы, форсируя эти версты, будь они неладны. По-моему 'форсировали' - самое удачное слово для определения нашего передвижения в сторону Смоленска. Грязь и лужи между нами и таким близким городом становились порой непреодолимой преградой. Были бы чуть дальше, то скорее всего переждали. Два-три дня такого почти летнего тепла и дороги подсохнут, но ведь - рядом же. Дневной пеший переход для пехоты, а мы-то верхами. Вот и решили - прорвемся.   Но я во второй раз повторять такой подвиг не хочу.   Мы это - три офицера попутчика.   Я - Сергей Горский, поручик Иркутского драгунского полка, мой однополчанин, штабс-капитан Арнаутов, получивший в Санкт-Петербурге назначение в запасной шестой эскадрон, расквартированный в рекрутском депо, что в Ельне. Смоленск был промежуточной точкой его командировки. У него были еще и попутные поручения в губернском центре из столицы. От кого и к кому, спрашивать не принято. Служба - и все тут. Сам он как-то обронил, что к губернатору, а после и к городничему Ельни. Третьим в нашей маленькой компании был веселый и лихой корнет-отпускник из Сумского гусарского полка Беклемишев.   Все трое - неплохие наездники на добрых конях. Но когда мы одолели эти двадцать верст, то были похожи вместе с нашими лошадьми на три больших комка грязи. Брррр.   Вот это - настоящее Бездорожье с большой буквы. Кто не испытал, тот не поймет. Все, зарекся я. По таким дорогам больше не ездок. Зимой, конечно, не сахар, но эти двадцать верст весенней распутицы это - нечто. И мы, и наши красавцы кони измучились до последней крайности.   На въезде в город мы разделились, я - к себе на квартиру, а Арнаутов с Беклемишевым, которые здорово сдружились дорогой, отправились к родственникам корнета. Гусар зазвал штабса к ним в гости. У всех нас было одно желание - в баню и спать.   Именно оттого, что я был весьма грязен и вымотан, то и не приметил письмо сразу. Только после бани, которая по какому-то фантастическому, но приятному стечению обстоятельств была истоплена моими хозяевами буквально к моему приезду, я его и прочел. Да и великан Фрол уважительно прогудел басом о моем знакомце, который квартировал здесь пару дней в ожидании моего благородия. Я от всей души поблагодарил своего домовладельца за то, что приветили Анатолия и за письмо. А за то, что уступили мне баню, поблагодарил отдельно.   - А как иначе? Ты, Сергей Лексаныч, ровно из болота вылез. Весь мокрый да в грязи, словно... Прости меня Господи, чуть не помянул...   Кто ж в распутицу-то ездит? Так и пропасть недолго. День-другой переждать всяко надо было. Тут баня с дороги - то святое.   Меня как-то так по весне тоже застало, чуть лошадей да груз не загубил, да сам мало не сгинул. Хватило ума на второй версте вернуться в ям. А то бы пропал.   Фрол, увидев, что я в порядке, перестал хлопотать возле меня и переключился на Ворона. Конь с благодарностью принял заботу от умелого лошадника. Возчик не только с ломовиками может найти общий язык, но и со строевиком справится без труда. Профи. Ну, а его миниатюрная супруга занялась спасением моей верхней одежды. Каторжный труд, отчистить такую грязь. Но маленькая женщина смело, а главное умело взялась за это безнадежное дело. Добрые они люди, спасибо им.   Вот теперь я могу отдохнуть и еще раз перечитать послание от Анатолия. Мне этот парень нравился еще там, в будущем-прошлом. Хоть в любой день судьба могла бросить нас на Арену, где нам каждому приходилось бы защищать свою собственную жизнь, но вот с ним встретиться не хотелось больше всего. И вовсе не оттого, что он был по гладиаторской росписи димахер (двуручный мечник), виртуозно работающий двумя короткими сабельными клинками и свирепо-беспощадный боец. Мы все там не подарки были. Но убивать он не любил. Умел лучше многих, это - да, но ролью гладиатора тяготился уж слишком явно. Чем его Витюша спеленать смог мне не понятно, наверное, очень уж крутая причина у него для выхода на Арену. Знал о нем только то, что он какой-то военный спец в прошлом. По возрасту Толик был вроде чуток меня постарше, где-то подходило к сороковнику. Или его перенос тоже омолодил? Надо будет завтра расспросить Фрола о госте побольше, а сегодня - заслуженный отдых. Завтра предстоит хлопотный день. До Пасхи всего два дня, а мне еще с начальством пообщаться надо, пока у них еще рабочее настроение.   Впрочем, бумаги которые я привез с собой рабочее настроение обеспечат в любом случае, просто не хочется переносить проблемы службы на праздничные дни. Пасха в эти времена - один из самых почитаемых праздников. А может не спешить со всеми этими служебными заморочками? Завтра посмотрим.   Перед тем как заснуть еще раз пробежался по событиям последних десяти месяцев своей жизни.   Почти десять месяцев тому я проживал в городе Риге, да еще и в другом времени, а именно в конце двадцатого столетия, но случай и некие могущественные силы, не спрашивая моего мнения, зашвырнули меня сюда, в июньский зной Смоленской губернии Российской империи 1810 года. Попал короче. Без права возврата. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Ну и что делать было. Только одно - выживать и адаптироваться к новым для себя реалиям. В общем - жить. Наживать друзей и врагов, приобретать авторитет и положение. Я выбрал военную стезю, зная о близкой войне с Наполеоном. Ну и завертелось. Приключениями меня этот новый мир просто баловал, порой даже сверх меры, как на мой вкус.   Я принимал участие в ликвидации контрабандного канала доставки фальшивых ассигнаций в Россию, искал клад Сигизмунда, а также попал в группу людей, которые создают новую службу контрразведки Российской Империи. Вот так вышло - с суконной рожей да в калашный ряд. Кстати, мне от сильных мира сего лучше как-то подальше быть, некомфортно мне с ними, но судьба как назло все время с этим непредсказуемым контингентом сталкивает. Очень не скучная и насыщенная жизнь от июня 1810 до марта 1811 года. Всего несколько дней тому, я встретился с еще одним попаданцем, своим 'братом по шпаге' и лучшим другом Вадимом. А вот сегодня установил связь с еще одним - Толиком. Такая вот вкратце история.   Следующий день, который выпал на последний день страстной недели, прошел в хлопотах, как и предполагалось, вовсе не служебных. Поскольку завтра - Пасха, то все заботы только об этом. Все-таки православный люд Империи отодвигал все дела в сторону и праздновал Воскрешение Христово. Наверное, это и правильно. На Руси Пасха считалась 'царем дней' и 'праздником праздников', а разве я не русский? Только представился начальству по прибытию да передал пакеты. Служба начнется после праздников. Ну и ладно.   И я, как и многие жители города, направился к Успенскому собору. Почему к собору, а не в собор? Да потому, что туда попасть не было никакой возможности, настолько плотно он был заполнен теми, кто пришел заблаговременно. Но и в толпе прихожан, стоящей у порога Храма, была слышна хоть и слабо служба, которая велась в самом соборе. По крайней мере, когда диакон возвещал 'Христос воскрес' ясно было слышно и на площади. Акустика в соборе - великолепна. Народ дружно отвечал 'Воистину воскрес', но порой слышались и совсем неожиданные ответы. Так мой сосед справа, пожилой мужичок в праздничной одежке, явно был рыбаком, поскольку под нос шептал ' А у меня рыба есть!'. Сосед слева, щеголь в модной одежке и казенной треуголке, который отвечал 'Карты здеся!', во второй раз - 'Хлюст здеся!', а в третий - 'Тузы здеся!' был явно завзятым картежником. Хм, и грешник к тому же. Такое просить... А вот молодая девушка, что стояла чуть впереди, между возвещениями просила у Бога, что и положено просить девушкам ' Жениха хорошего, в сапогах да пригожего, да не на корове, а на лошади'. Тихонечко так, но я расслышал.   Каждый в этот день мог попросить исполнения своих самых потаенных желаний. Ну и я - как все.... Каких желаний? А не скажу, на то они и потаенные.   Я стоял, слившись с толпой в своей прежней, добротной солдатской шинели, которую вынужден был временно носить взамен офицерской, пока еще мокрой после чистки. Да оно и неплохо вышло, служилый в толпе простого люда был своим, никто не косился.   Уже завершилась 'полуношница', окончен Крестный ход и теперь шла праздничная заутренняя служба и Пасхальная литургия. Припозднился я, конечно, нет у меня еще опыта, ну некому было дать православное воспитание, потому и не знаю многого. Да не беда - была бы душа готова принять Бога, канонам обучиться недолго, было бы желание. Независимо от моей воли толпа внесла меня в Собор, замещая собой выходящих людей, не выдержавших духоты или по другим причинам покинувшим храм. Меня, даже без особой давки, буквально вынесло к отцу Андрею, тому который принимал мою первую исповедь. Ну, не чудо ли?   Несмотря на народное скопление, он узнал меня, хотя и видел-то всего несколько раз, а разговаривал вообще единожды. Разглядев под шинелью ворот офицерского мундира, он тепло улыбнулся. А перед причастием, до чтения причастной молитвы, спросил:   - Служишь, как и хотел?   - Да, батюшка.   - Был ли в бою, раб божий Сергей? Познал ли, принял ли труды и раны за Веру, Отечество и Государя как награду наивысшую?   - Был, батюшка. Познал и труд и раны.   - Не осрамился видать, коль так отмечен... Служи и далее. Благослови тебя Господь. Ступай уж. Христос воскрес!   - Воистину воскрес!   Я отошел в сторону, уступая место другому человеку, для которого у отца Андрея тоже нашлась пара добрых слов. Тот уступил другому... И еще....   Как он умудряется к каждому найти ключик? Откуда в этом, в общем-то, довольно строгом даже суровом человеке столько доброты и искренности?   На душе у меня было светло и странно, покой и волнение одновременно. А ничего странного-то и нет, просто - Христос воскрес!   Вечер на второй день Пасхи был посвящен встрече в офицерском собрании, где в череде прочих дел обмывался мой новый чин и награда. Круг приглашенных был расширен практически до полного списочного состава обер и штаб-офицеров смоленского гарнизона.   Так уж совпало, что гарнизонная система с марта месяца претерпела коренные изменения. Списочные батальоны и губернские роты уходили в прошлое. Все. Они отныне заменялись Внутренней Стражей. Так что эта встреча в офицерском собрании была своеобразным прощанием сослуживцев с привычным налаженным бытом. Очень скоро большей части офицеров придется перейти в линейные пехотные полки или артиллерийские бригады, а другой части - сменить армейские мундиры на мундиры нелинейных частей нового воинского формирования.   Как говорится, с днем рождения, Внутренние Войска. Вот и в этой реальности вы появились по указу Императора Российского, изданному в январе 1811 года.   Прекрасно осознавая неотвратимость войны с Наполеоном Бонапартом, Российское правительство в 1811 году наметило меры, способные укрепить действующую армию. Одной из них было утвержденное в том же январе этого года Указом для Воинской коллегии решение о принятии всех гарнизонных войск в военное ведомство. И как сказано в этом документе, приложить все силы и старания для сформирования из гарнизонных батальонов 13 пехотных и егерских полков.   В Смоленске, как и в остальных губернских городах Российской Империи, имелся гарнизонный батальон в составе 4 рот и Губернская гарнизонная рота. Всего пять рот. Для полноценного военного гарнизона - недостаточно, а для поддержания порядка - явно избыточное количество.   'Но так как из числа гарнизонов сиих должно полагать некоторою часть людей к полевой службе неспособных, то представилось нужным выбрать из каждого гарнизонного батальона в состав пехотных полков токмо по три роты...'.   В соответствие с этим расписанием три роты Смоленского гарнизонного батальона совместно с таким же количеством рот Ахтиарского, Акерманского и Киевского гарнизонных батальонов формируют Пензенский пехотный полк, местом формирования которого определен город Феодосия. Не ближний край.   А четвертая рота Смоленского гарнизонного батальона по-прежнему остается гарнизонной. Помимо этого находящиеся во всех губерниях губернские роты принимаются в военное ведомство и соединяются с гарнизонными ротами и батальонами в определенном порядке, приобретая вид дву-ротного полубатальона.   'Роты сии расположатся в Губернских городах и состоять им на внутреннем гарнизонном положении.... Сиим образом составленные внутренние дву-ротные полубатальоны, находясь в совершенном воинском ведении и порядке, будут отправлять все то служение, которое для охранения внутреннего спокойствия нужно'.   Надо сказать, что губернские гарнизонные войска финансировались до января 1811 года из средств Губернских правлений, а, следовательно, крайне плохо. Военный министр генерал от инфантерии Барклай-де-Толли, принимая в ведение военного ведомства гарнизонные части, информировал императора об их жалком состоянии. В результате Император Александр I подписывает именной указ, данный Военному министру об удовлетворении нижних чинов Губернских рот и штатных команд амунициею и прочими вещами от Гражданского ведомства. 'Дошло до сведения Моего, что нижние чины некоторых Губернских рот и штатных команд, переходящие в военное ведомство, по ветхости и недостатку амуничных вещей, терпят нужду в одеянии, и безобразят вид, приличный заслуженным воинам.   Я поручаю вам (Барклаю) вменить в непременную обязанность Командирам гарнизонных полубатальонов настояние, чтобы нижние чины Губернских рот и штатных команд при самом соединении их с полубатальонами удовлетворяемы были от Гражданского ведомства всем тем, что только следует им по 811 год, и имели бы амуницию в должной исправности.   В противном же случае предоставляю вам все недопущенное или неисправленное отпустить и исправить от Комиссариата на счет Гражданских Губернаторов'.   Были ли в восторге от этого нововведения губернаторы? А в частности барон Аш? Теперь он вместо одной губернской роты, которая прежде была сугубо в его распоряжении, имел головную боль в виде полубатальона, которым вроде как и не командовал. Аш являлся человеком очень честолюбивым и властным. Конечно, вначале он был не в восторге. Военные формирования выводились из-под власти гражданских властей, оставляя им лишь полицейские силы.   Майору Гончарову, бывшему командиру губернской роты, а ныне командиру формируемого полубатальона, надо было быть очень большим дипломатом. Впрочем, они и прежде ладили с губернатором, так что думаю, найдут общий язык. Армейское начальство - оно далеко, а вот прежний благодетель, губернатор Аш - вот он, рядышком, хоть снабжение вроде и не зависит от него больше, но лучше с вельможей быть попокладистей. Так что еще неизвестно, кто будет самым главным командиром...   Ладно. Устаканится как-нибудь. Все равно всех боеспособных солдат будут выводить в линейные части. Война ждать не будет.   Нас, в смысле сводную группу 'охотников' под командой графа Васильева, блестящего капитана, а правильнее ротмистра-кавалергарда, задействованную в недавних событиях по ликвидации каналов поставки фальшивых ассигнаций эти перетряски и переформирования пока не касались. Все мы оставались в списочных составах своих полков и находились в, как сказано в одном документе,   '... безвременной командировке из распоряжения войск генерала от инфантерии Михаила Богдановича Барклая де Толли, в команду ротмистра Кавалергардского полка, графа Васильева. Вплоть до распоряжения особого. Команде же быть для пользы и оказания помощи от Первой армии в делах секретных, кое может быть нужда для Особенной канцелярии, либо для Сената, либо для Государственного Совета. В иных делах людей сих не тревожить и оказывать им всяческую поддержку в их начинаниях, препон же не чинить...'.   Эта часть текста той грозной бумаженции за подписью Александра прикрывала лучше любой брони от чиновника даже уровня губернатора.   Печально, но это собрание было еще и своеобразным прощанием самих господ офицеров. Как и положено мы крепко выпили. Ведь вскоре большинству моих прежних сослуживцев предстояла дальняя дорога к новому месту службы в далекий Крым прямо под бок туркам. Ох, как не хотели многие из них менять тихую гарнизонную жизнь на походный быт, но чего уж там - служба не спрашивает. Хуже всего было многодетным семейным, да тем, кто выслуживал уже свой срок, поэтому конкурс на офицерские вакансии в четвертой роте, которая оставалась, был огромный. Как раз на собрании и решали, кто остается, а кто - в путь-дорожку. Чуть до драк не доходило, но как-то разрулили, причем в большей мере по справедливости. Оставались наиболее тяжелые на подъем.   В принципе это можно было решить и простым приказом, но сейчас так не принято. Офицеры имели некую довольно таки сильную демократическую организацию своего мира. Наверное, наследие потешной вольницы Петра, а может и еще более старые традиции княжих дружин. Непривычно как-то, я о таком прежде и не знал. Совсем не Советская армия, где все решает старший по должности, а от тебя ничего не зависит. Абсолютно другие традиции.   Барон Вадим Борисович Черкасов обладал одним незаменимым свойством, он был умный скептик. Самый правильный критик при обсуждении операций. Все лихие порывы гасил на корню, выворачивал наоборот и заставлял сделать все то же, что и задумывалось, но без излишнего риска и по возможности без пальбы и шума. Был у него талант сводить необдуманность к нулю и заставлять других осмысливать свои действия, а не рубить с плеча.   Когда веселье в собрании стало набирать обороты, он подошел ко мне и намекнул, что завтра с утра надо иметь свежую голову.   Ага! Значит, работа уже идет.   Мой план рейда, видимо, изучен от корки и до корки, а завтра с утра начнется обсуждение деталей. Скорей бы.   Так и вышло. По прибытии утром в наш импровизированный штаб я застал Вадима Борисовича на месте. Он уже работал в своей комнате. Васильев отсутствовал. Фельдфебель тоже. На его месте стену подпирал Алесь. Ну-ка, ну-ка, а что это у нас за изменения в форме у моего лешего? Унтерские нашивки на воротнике мундира - надо же. Всего на втором году службы? Ха! Радует...   - Поздравляю, Алесь! Когда повышение получил? - Спрашиваю драгуна, избавляясь при помощи дневального от шинели и фуражки у вешалки.   - Так нас всех отметили. - Ответил лесовик, вытягиваясь в струнку у двери.   - И деньгами наградили, и вообще... А фельдфебель наш вот похлопотал перед их светлостью, мол, замену ему надо, стареет-де, да раны беспокоить стали. Обещался из меня отменного отделенного за год сделать. Нашивки - это как аванец, навроде... А их благородие господин штабс-капитан вас уже дожидаются.   - Гоняет фельдфебель-то? - Поинтересовался я, уже направляясь в кабинет Черкасова. Алесь только тяжело вздохнул, открывая передо мной двери. Ничего это на пользу, а унтер из него действительно будет толковый, парень хоть молодой, но рассудительный.   - Здравия желаю, господин штабс-капитан, - поприветствовал я барона, который как раз потягивался, закинув руки на затылок, сидя за заваленным бумагами столом в расстегнутом мундире. - Уже в трудах? Я так понял, будете громить мой план?   - Обязательно! - Рассмеялся, приветливо пожимая мне руку, Вадим Борисович. - Разберу по камушкам ваш прекрасный план, но исключительно для того, чтобы из них сложить вместе с вами план безупречный. Присаживайтесь и начнем. Граф Васильев сегодня отсутствует, но мне дал все полномочия. Приступим?   Итак - цель. Тут с вами полностью согласен. Уничтожить и типографию и людей, причастных к изготовлению фальшивых российских ассигнаций, необходимо. Цель благая.   Далее - срок. Все должно быть закончено в промежуток кратчайший, но и без торопливости, могущей во вред делу быть. Это выходит где-то в конце мая. И тут я с вами согласен.   Далее - место. Хм... Тут я вам могу и помочь. Ничего вам вызнавать уже не надо. Князь Куракин озаботился, не позабыл. Его люди вызнали адрес, а также раздобыли план маетка, где тайная типография сейчас находится. Некий шляхтич, имеющий в поместье фольварк невдалеке от Варшавы, почти на самом берегу Вислы, был так любезен, что предоставил свое имущество в полное распоряжение французской администрации сроком на три года.   Кроме места люди князя провели и предварительный анализ охраны. Ну что сказать, Сергей Александрович, охрана очень достойная.   Во-первых, сам фольварк, а это - капитальное двухэтажное кирпичное строение буквой 'П' , где четвертую сторону перекрывает трехметровый кирпичный же забор. Почти крепость. Построен двести лет тому, тогда строили капитально. На манер наших Смоленских построек. Пушку не выдержит, а с ружьями такой орешек не разгрызть.   Внутри него находятся работники типографии на казарменном положении и люди Савари ( министр полиции Франции) в непосредственной охране. Их общее количество известно весьма приблизительно, можно определить только по количеству провианта, доставляемого в фольварк. Примерно двадцать, двадцать пять человек.   Там же проживает и гениальный гравер - господин Лаль, он изредка выбирается в Варшаву, естественно, с сильной охраной. Дважды за время наблюдения его проведывал барон Клод-Франсуа де Меневаль, личный секретарь Бонапарта.   В самом маетке, вот взгляните на план, расположена на постой рота егерей. Состав - сменный. Службу несут в полуротном составе в течение десяти дней. Патрули и посты - круглосуточно. На версту от фольварка - запретная зона. Никого постороннего не пускают, даже местных. И на закуску... Вот тут, в трех верстах квартирует уланский полк. Поляки. Связь с егерями держат постоянно, путем разъездов, каждые четыре часа конный патруль проезжает мимо французских постов, обмениваются паролем. Вот так.   Наблюдения ведутся уже месяц. Какими средствами люди князя это выяснили, то, наверное, только сам князь да Всевышний знают, но сведения достаточно точные на сегодняшний день. Считаю, что-либо в охране менять в ближайшее время не станут. Хотя... - Взъерошив волосы ладонью Черкасов задумчиво уставился в окно, обдумывая что-то. Потом продолжил:   - Хорошо. Это понятно. Лихостью не взять. Силой не прорваться. Переходим к следующему пункту? - Я кивнул.   - Далее - способ. Итак, что вы предлагаете в своем плане? Найти путь проникновения в типографию и по возможности тихо уничтожить людей, а оборудование сжечь. Это общие слова. Мы не знали многого, сведений которые добыты, конечно, недостаточно.   Что в такой ситуации можете предложить конкретно, Сергей Александрович? Лично я, честно говоря, в полной растерянности.   Я внимательно рассматривал план поместья. М-да. Задачка. А по зубам ли она мне? Я не Бэтмэн, в одиночку раскатать этот Форт-Нокс. Будем думать.   - А можно узнать, кто посещал фольварк, желательно в карете или повозке? - Задал я вопрос, не особо надеясь на исчерпывающий ответ, но ошибся. Штабс-капитан уже держал наготове списочек.   - Так. Провиант. Этим занимаются армейские снабженцы. Все время одни и те же. Раз в три дня, крытый фургон.   Ну, карета секретаря Бонапарта. Коляска мосье Лаля. Пару раз другие высокие чины наведывались. Это без всякой системы.   Раз в неделю привозят женщин. Ну, для..., понятно, в общем. Фургон тот же, что и провиант возит. Эпизодически что-то подвозят из маетка селяне. Всегда в сопровождении егерей. Раз в десять дней, когда меняется охранный егерский состав, приходит закрытая карета, под охраной гвардейцев. Видно, забирают то, что напечатали за этот срок. Все. Ага, еще была один раз бочка золотарей, чуть не позабыл.   Ну, что. Не густо. Но и не пусто. Тут уже можно что-то думать. Это если через ворота... А если через стены?   - Собаки есть? - Я с напряжением ждал ответа штабс-капитана.   -Нет. Наблюдатели - толковые, отметили бы наверняка... Скорее всего - нет, но надо проверить. Есть какие-то мысли, Сергей Александрович?   Есть мысли, есть. Егеря это - хорошо. Они конечно отчаянные храбрецы в бою, но караульную службу не любят. Не тот тип людей. Была бы линейная пехота, тогда - сложней. Однозначно. А версту и проползти можно. И к стенке подобраться. И через стенку, только бы с погодой да ночкой подгадать. ' Была бы только ночка, да ночка, потемней...'. Классика.   Наши, да и немцы тоже, через передовую в Отечественную лазить друг к другу за языками умудрялись? Умудрялись. А мы что - хуже? Фигушки. И мы смогем.   Еще варианты?   Это здание старинное, а значит и лисий ход должен быть, на всякий пожарный. Тогда фольварки как укрепления служили при наездах соседей. Должен-то, должен, но где его искать, да и уцелел ли? Впрочем, если строение кирпичное, значит и ход должен быть фундаментальным. В шестнадцатом столетии такие вещи строили на века.   Подобьем...? Давай.   Три варианта. По дороге - внаглую, закосив под тех же снабженцев, без дороги - втихаря, ползком по-пластунски, под землей - это при большой удаче, если отыщем подземный ход в нормальном состоянии. По воздуху? Хотелось бы, но не та эпоха. До аэропланов с парашютами еще больше сотни лет.   Ладно, допустим, нашли способ попасть внутрь. Попали.   Задача по силам очень небольшой группе, не более трех - четырех человек. Больше едва ли выйдет.   Внутри стен живут работники типографии и охрана. Будем считать по дюжине тех и других. Причем охрана - из полиции.   А вот тут полная..., плохо, в общем. Полицейские Савари были лучшими в Европе. Неоспоримый факт. Это - не егеря. Тут охрана уже на уровне инстинкта поставлена. Если нас обнаружат, то порвут. В стычке в помещениях один такой гаврик стоит двоих, а то и троих солдат. Савари вроде в полицию отбирал даже приговоренных к смерти воров и бандитов. Народ - тертый и отчаянный, за предоставленный шанс отрабатывали на все сто. Разумеется, не одни представители криминала там служили, а только самые выдающиеся. Профессионалов и без них хватало. Короче, этих опасаюсь до пупырышек на коже.   И вот тут меня накрыло....   Не это будет самым трудным. Совсем не это...   Даже если влезли внутрь фольварка, сумев обмануть всю охрану, как упокоить почти четверть сотни народа тремя, ну пусть четырьмя парами рук?   О Господи, я же не душегуб и не маньяк. А их придется уничтожить в максимально короткий срок и совсем не дистанционно. Даже не стрелять. Вульгарно резать во сне. Вот об этом-то я и не подумал... Заррраза.   Я-то рассчитывал на короткий неожиданный налет. Дюжину работников с охраной всей своей командой порубить -пострелять, бомбами и горючкой помещение закидать - и в бега. А тут...   Не в бою, а аки тать. Это на каждого приходится семь-восемь душ чьих-то отцов, братьев, мужей, любимых... В ножи, тихо, затыкая рот, чтобы те не разбудили других.   Я читал, как во Вьетнаме партизаны пилотов сбитых 'Фантомов' водили после бомбежек по разбомбленным деревням. Некоторые с ума сходили. Хотя перед этим сами неоднократно бомбили подобные деревни. Но там не люди - цели. Смерти не видишь... А тут надо встретить ее глаза в глаза. Слышать хрип убиваемого тобой человека, удерживать вздрагивающее тело, чувствовать запах крови и не только крови, такой уж у смерти запах. Жуткий. А после все это помнить. Сможешь ли...?   Надо, Серега, надо. Для России надо. Это - тоже война. А они в той войне - солдаты. Ты сам говорил - деньги стреляют. Делай, что должен... Что должен...   Все равно - не отмоюсь потом. Блин...   Кажется я выматерился вслух.   - Что с вами, Сергей Александрович? - Черкасов обеспокоенно смотрит на меня.   - А? Нет, нет, ничего страшного. Просто задумался о задаче.   Простите великодушно, Вадим Борисович, я должен обдумать этот пункт. Кое-какие наметки у меня есть, но еще просчитать варианты надо. Вы не против, если мы прервемся до обеда? Хочу пройтись, мне так думается легче... - Я старался говорить спокойно и, по-моему, мне это удалось. Ну, в целом...   - Хорошо. Но давайте лучше прервемся до завтрашнего утра. Вы неважно выглядите. Материал для размышления у вас есть, так что ступайте-ка домой. В самом деле, не так много времени прошло, как вы были ранены. Ступайте. - Кажется, Черкасов все же понял, о чем я подумал. Судя по его сочувствующим глазам, он уже и сам прочувствовал все это, еще до меня. Ну да, он-то ведь знает реалии нынешних времен получше. Наверняка что-то думал на эту тему. И тоже уже все для себя решил. Похоже, даже смирился...   Только на улице мне стало чуток полегче. Свежий весенний воздух заполнил легкие. Я вспомнил еще с прошлой жизни мною весьма уважаемую систему - дыхательную гимнастику доктора Бутейка, которая не раз помогала мне собраться во время соревнований. Вдох на счет десять, задержка дыхания на счет десять и выдох на те же неторопливые десять секунд и опять задержка. Два вдоха-выдоха за почти полторы минуты. Сердце стало работать ровнее. Пара минут и ты снова - в форме.   Вообще-то он эту методику скопировал у китайцев, упростил и пустил в оборот уже в Союзе. Классная штука. Мозги прочищает, нервы успокаивает. И вообще, чего это я расквасился?   Не согрешишь - не покаешься. Лес рубят..., ну и так далее. Не ты первый в такую вилку попадаешь. За варначье дело берешься, Серега. Подписался - так что не стони.   Я хотел посоветоваться с Гаврилой насчет моих сомнений. Все равно без его консультаций не обойтись, а рекомендации - дорогого стоят. Но тут вышел облом. Выслушав о моих проблемах, Гаврила почесал в затылке и предложил другую кандидатуру на роль советчика. Ну конечно - Савелий Иванович Бубнов, глава рода Бубновых и мудрый человек. А какой же еще может быть глава скоморошьего клана? Правда предупредил, что задаром его батя не подсобит, так что стимул будет нужен. А что, это идея... Действовать по правилам не выйдет, так пусть поможет русский криминал.   Дом Бубновых встретил нас запахом близкого обеда и добродушным ворчанием Савелия Ивановича, который пенял своему сыну, что давненько не посещал старика. Все разговоры были перенесены на окончание обеда, на который был приглашен и я. Трапезничали по патриархальному обычаю всей семьей за одним столом. Четверо сыновей включая Гаврилу, двое зятьев, да я в качестве гостя. Невестки хлопотали, подавая блюда к обеду. За столом - только мужчины. Насыщались не торопясь, степенно и впрок. В течение трапезы разговоров не было. После молитвы первым за ложку взялся Савелий Иванович, первым он ее и положил. После этого со стола не было взято и кусочка. Дисциплина, однако. Все сидели, ожидая пока не поднимется из-за стола батя - Савелий Иванович.   По-моему, в этой семье обычаи не изменялись со времен язычества. Крепкий род.   После мы втроем прошли в светелку. Сам хозяин, я и Гаврила замыкающим.   Если кто помнит старый фильм о доне Корлеоне, то отдаленное представление о нашей встрече он имеет, с поправкой на русский антураж естественно. Жизнь иной раз такие фортели выкидывает, что и барин к мужику на поклон идет. Очень редко, но так бывает.   Савелий Иванович слыл очень непростым человеком, и поэтому крутить с ним смысла не имело. Как там у него с криминалом, это - вопрос десятый, но вот патриот России он настоящий, не показушный. И человек истинно русский. Если попросить о помощи напрямую - не откажет. В светелке я ему и поведал о своей сумасшедшей задумке.   Савелий Иванович не ломался и не делал непонимающий вид, ценя свое, да и наше время, хотя взгляд, брошенный на Гаврилу, был неодобрительным.   - Так в чем ты видишь мою помощь, Сергей Александрович?   - Научи, Савелий Иванович, как через себя переступить. Боюсь, не сдюжу в нужный момент. - Видя его недоверчивый взгляд, добавил.   - И я скажу, почему к тебе обратился. Ты - человек мудрый, который в жизни много видел, который многих людей встречал. Всяких людей...   Так выпало, что мне их умение нужным стало. Тут совсем не солдатская наука надобна. К чему я веду? А вот...   Дело выходит для нас обидное. Мы ведь иноземцам свое серебро да золото за их бумагу даем. Вроде как ловкий обман и не более, за что же людей резать-то? Когда мир был бы, так и вопрос не стоял, о смертоубийстве. Тут вовсе не о наживе отдельных людей речь. За наше серебро они армию снаряжают и на тот год, скорей всего, воевать на нас пойдут. Приходится действовать как на войне ...   - Сам что ли хочешь идти? - Я даже не сразу понял вопрос.   - А как иначе? Моя задумка - мне и идти. Мне и людей, с которыми пойду подбирать, мне и грех с них на себя брать. Как старшОму. А как еще...? - Я примолк. Все сказано, остается только ждать.   - Ну а мой интерес тут где? - Савелий Иванович, прятал глаза за прищуренными веками.   - А есть интерес. И немалый. Дуван - все не русские фальшивки. Те - в огонь обязательно. Но там еще и английские фунты должны быть. Дележ - по старому обычаю. - Про фунты я был уверен на все сто. В 1810-1811 годах был самый массированный вброс фальшивок в Англию, а типография в это время была в Польше. Так что должны быть, причем качество фунтов выше, чем русских ассигнаций.   - А на что мне фунты в России? - Савелий Иванович стал крутить большие пальцы сцепленных ладоней. Анализирует.   - Ты, Савелий Иванович, такой человек, что найдешь, куда английские бумажки пристроить. Да и мир - он большой. А людей ты знаешь не мало. Вдруг кому захочется корни на новой земле пустить, в той же Америке. Там - воля, в Канадских землях, да еще если и при деньгах... Опять же в иных странах. По всему миру фунты в цене.   - Это мало. - Ясно, хочет поторговаться.   - Это все, что могу предложить. Кто полезет со мной, по три доли дополнительных. Свою долю я вам отдам, за помощь. Это все. По любому - там много будет... Если в хороший момент попадем. Больше дать все равно не в моей власти. Поможешь?   Пальцы все также крутятся один вокруг другого. Минута, другая. Наконец Савелий Иванович расцепил руки и поднял глаза на Гаврилу.   - А ты что скажешь?   Гаврила хмыкнул. - А чего говорить. Я с ним иду. - На мое протестующее движение рукой, только раздраженно дернул плечом.   - Ты сам глянь, батя... Ты, Сергей Александрович, не серчай, я по-простому...   Он же, батяня, как щенок еще, неразумный. Кровей хороших, да не натасканный. Пропадет сам, как есть, пропадет. Так что - я с ним. Уж давно решил. Куда он - туда и я. А Сергей Лексаныч - удачлив да дерзок, как никто. И я прошу... Помоги, батя. Думка моя - не прогадает род.   Савелий Иванович остро глянул на стоящего перед ним сына. Потом чуть кивнул головой.   - Хм... В ум входишь, Гаврюша. Что ж. Помогу. Но вот мое слово. В этом году жену возьмешь, хватит в бобылях ходить. И наследника мне заделаешь, чтобы я еще воспитать успел. Пора и тебе для рода постараться.   Гаврила попытался что-то сказать, но старший Бубнов хлопнул ладонью по столу.   - Цыц!   Я сказал... - Потом повернулся ко мне.   - А ты, Сергей Александрович, с самого начала... Говори...   Избави Бог иметь такого человека врагом. Силен патриарх, ох силен...   Мне не тяжело, если для дела. Повторил все, стараясь до малейших подробностей вспомнить план, показанный мне Черкасовым. Савелий Иванович слушал внимательно, временами переспрашивая. Потом застыл на лавке, невидяще уставившись на свои руки - думал. Привычка крутить большие пальцы сцепленных перед лицом ладоней может показаться забавной, если не смотреть в глаза этого немолодого человека. А глазки такие, знаете...   Всполохи из-под седых бровей и прищуренных век, как зарницы в августе. Грома не слышно, а где-то гроза бушует. Ветер, дождь стеной, а ты это только по далекому отблеску видишь. Вот так и здесь.   Старший Бубнов размышлял не слишком-то и долго - минут восемь-десять. В светелке стояла уважительная тишина. Мы с Гаврилой прикипели к лавам, на которых сидели и старались дышать через раз, чтобы не сбить старика с мысли.   Наконец Савелий Иванович вздохнул и обратил свой взор ко мне.   - А ежели, шумнуть надо будет в сторонке?   - Организую... Работа для солдат, а солдаты у меня будут, - ответил я.   - А подкупить кого? - Вопросы шли ровно, как у преподавателя на экзамене.   - Деньги выделят. А уж там, что-нибудь сообразим. - Старик кивнул.   - Бумаги, одежда, оружие?   - Все сделаю. Есть и люди и выходы и средства. Без проблем.   - Чего? - Ага, такой оборот речи уже из моих времен. Ох, проскакивает порой. Когда на взводе... Аккуратней надо быть.   - Это так... Смогу, в общем.   - Как уходить думаешь?   - Подменные кони. А там - Вислой. Это первый путь. Перекинуться шляхтой, и с обозом - это второй. След оставить, что к Балтике рвемся. А сами - на восток.   - Дуван?   - Если выйдет слишком много...   - Слишком много, это сколько? - Перебил Савелий Иванович.   - Больше пары пудов денег - это слишком много. Не унесем.   Савелий Иванович крякнул, Гаврила закашлялся. Ага! Вот теперь до них дошло...   - Это ж сколько...? - Протянул мой управляющий.   - Это - миллионы... Но кусок откусить мало. Его надо прожевать и проглотить, а главное - не обожраться и переварить. И тайну сохранить...   Ты прости, Савелий Иванович, но много брать с собой нельзя. А лучше, вовсе не брать. Спрятать, пока утихнет, а через год-два вынуть схрон и потихоньку пристроить, или, что еще лучше - в дело пустить. Пожадничать - все загубить можно. Так мыслю...   Гаврила и старик обменялись взглядами.   - Ох-ти, грехи наши ... - Савелий Иванович перекрестился.   - Ты говоришь - тайну? А ведь ты с казенными людьми идешь? Как скроешь?- Старик опять сцепил ладони.   - Пойду. Раз уж так выпало - пойду в любом случае. Да вот справлюсь ли с задачей? Солдаты могут незаметно дойти и даже захватить фольварк. При большом везении перебить всех там и попортить типографию. И все... Уйти не смогут. Смертники. А я так не хочу.   У моих бойцов своя работа будет - шум навести, отступление организовать, прикрыть... А все остальное - для людей другого сорта. Там нужны тайные воины. Тени. Я думаю, ты, Савелий Иванович, таких знаешь.   О них казенным людям прознавать незачем. И о разговоре нашем, тоже. Вот пожар в фольварке увидеть - это надо. И помочь уйти. А что за союзник у них будет - то в секрете сохранить.   Все. Он мой. Посторонних теперь в это дело не пустит - факт. Такой шанс скоморошьему клану выпадает раз в сто лет. Это как же подняться можно, если с умом к делу подойти. А уж дураком батя Савелий Иванович не был.   - Стало быть, друг другу помогаем? - Вопрос риторический, но ответа требовал.   - Помогаем, Савелий Иванович.   Мы пожали друг другу руки. Гаврила шумно и облегченно вздохнул.    - Тогда ко мне больше не ходи. Все остальное через Гаврилу порешаем.   Сколько ты говоришь там народа? От двадцати до двадцати пяти человек?   Кладем три десятка для верности. Тогда нам не меньше шести человек надобно. И не возражай, Сергей Александрович, я знаю что говорю. Ты и Гаврила, это - двое. Еще четверо выходит. Хм... - повернулся к сыну.   - А ведь нам такого не простят, Гаврюша. Мы не купцы, не дворяне. Те, кто правят, не любят когда деньги мимо них плывут. Коли узнают - не простят. А узнать могут. А раз могут, то и узнают, ежели сильно захотят.   Делиться надобно, чтобы не захотели. И не бумагой...,- теперь повернулся ко мне.   - Какие там приспособления для печати денег-то, Сергей Александрович, не слишком большие?   Опачки. Скоморох мудр, аки змий. Об этом аспекте я даже и не подумал, а он - гляди ты. А ведь прав на все сто процентов. Те, кто правит - они такие. В любые времена.   Я хотел уже и прощаться. В принципе можно было уходить домой, и так информации и дал и получил выше крыши. До вечера переварить бы. Но нет. У главы клана вдруг полыхнула под бровями очередная зарница и он притормозил наш уход.   - Ты уж прости, Сергей Александрович, но мне Гаврюша рассказал, что ты после контузии вроде как с завязанными глазами видеть стал? - Неожиданно спросил меня старик. Я несколько опешил.   Трепло ты, Гаврила. Все бате выкладываешь. Дам в глаз. Точно дам. Во, потупился и даже покраснел, дитятко. Ну, дождешься у меня... Жертва патриархального воспитания.   - Есть немного. Правда, сейчас поменьше эта способность, чем сразу после ранения, а так - да. Правда, после такого фокуса голова побаливать начинает.   - Ты на Гаврюшу не серчай, Сергей Александрович. Он об тебе беспокойство имел. От сердца. Как лучше хотел. Потому и спрашивал меня как тебе помочь от боли той избавиться. А так он про тебя - молчок. Как отошел к тебе на службу, так все. Не серчаешь? - Савелий Иванович пытливо и в то же время сочувственно глянул на меня. Да не сержусь, не сержусь... Но в глаз твоему сынку все равно дам. Мог и меня спросить, сперва. Беспокоится он...   - Вот и ладно. Я это к чему. Был у меня в знакомцах подобный человек. Друг мой, по детству еще. Тоже военный, только чином малым. Солдат. Вот и ему так в голову пуля угодила, он-то выжил, но видеть перестал. А с увечным солдатом как - сам знаешь. Пенсион - да иди по свету проси Христа ради на пропитание.   Старик повернулся к окну и тяжело вздохнул. Видно вспоминал о делах действительно близких ему.   - А дело на Подолье было, что в Украйне. Турка тогда воевали, вот его и вывезли вместе с другими увечными в городок такой - Литин прозывается. Там его духтора смотрели, там и списали вчистую.   А мужик был - как дуб крепок. Не умел гнуться. Но как без зрения остался, то чуток не сломался. Пить зачал крепко. Так и пропал бы.   Но прознала про его беду баба одна. Она вдовая была, тут под Смоленском жила, а с Федором этим, это друг-то мой так звался, любовь у них..., до рекрутчины евоной еще. И то, уж десяток годов, как в солдатах Федор-то, у него жизнь своя, а у нее своя, стало быть. Да не о том речь...   Вот до той Подолии и дошла баба своими ногами да отыскала слепого, и как посоветовали добрые люди, привела его к Ивану. То такой человек был. Эх-ма, жаль не довелось его в жизни встретить. Великого ума и великой силы человек. Не святой и не знахарь, а души людские лечить мог...   Ты, Сергей Александрович, мою стариковскую болтовню послушай, я не зря этот сказ веду, может и пригодится.- Я кивнул, Савелий Иванович не тот человек, что станет попусту трепать языком.   - Так про Ивана. Этот человек дар имел. Колодцы он копал. Скажешь - эка невидаль. Много кто этим промыслом занимается. Ан нет. Такой воды как в его криницах (колодцах) не найдешь в округе. А добрая вода - это и горилка добрая, и пиво, и для иных нужд. Та же скотина, из его колодцев поенная, большую силу имеет, растет лучше, девки для умывания воду брали, чтоб краше быть, а хворые бывало и здоровье возвертали. Подводами да бричками ездили к его колодцам и в бочки набирали живую воду. Ведь копал он не на заказ, а там где сам место находил. Как находил - его секрет. Бывало, и среди поля криница копана, коли хозяин позволял да платил. Большая удача для людей ежели возле села или у дороги волшебная вода находилась.   Как-то копал Иван колодец невдалеке от Литина в аккурат возле шляха по которому матушка Екатерина в Крым ехала. Да уж больно могучий был мужик, взматерел с годами. Когда поднимали его из колодца с последней бадьей, уж закончил работу, так и оборвалась веревка. Поломал спину Иван. Ноги отнялись напрочь. Вот в тот час отчаянье его и взяло.   Порешил он для себя, что милостыни не возьмет и крошки. Горд был, аки низвергнутый, прости Господи. Не хотел жить калекой.   Приготовился он помирать у того самого колодца, ибо нести его нельзя было с поломанной спиной, даже с места трогать.   А дорогой чумаки с обозом шли. День - жаркий, волы притомились. Услыхали от людей, что вода прямо у шляха есть, решили скотину напоить да сами попить. Хотели калеке чего поесть дать, да тот отвернулся. Ну, чумаки - народ жесткий, нет так и нет. Стали воду из новой криницы пить, волов поить. Все как водиться. А после всей ватагой пошли к Ивану, да до земли поклонились, потому как не встречали такой живой воды больше нигде по всей земле, где они только чумаковали.   Атаман чумаков прозвище дал Ивану - Водяной Дидуган и просил от товарищества взять плату за воду, что его трудом добыта.   Так и стал жить Иван-Водяной Дидуган, прямо у дороги возле своего колодца. Люд ему за ту воду сам давал, что у кого было. А сделанная им работа его до самой смерти и кормила, выполнил выходит зарок - милостыни он и крошки не взял. (Иванова криница стоит у Винницкого шоссе и сейчас, вода там действительно необычно вкусная и холодная, многие считают ее целебной.)   Кто ни едет Литинским шляхом - завернет к Ивановой кринице. Всякий люд по шляху идет, всякий и к колодцу подойдет. Любого напоит Иван всласть, если и дают ему что - принимает, а нет - так просто словом перемолвится, ему в радость и путнику не скучно. Хоть ноги не ходят, но руки крепки у Ивана. Колодец - глубоченный, а он цеберо (большое ведро) за цебером сам достает, сколько надобно. Поилки народ наладил для скотины. Лавки для путников поставили, чтоб с дороги передохнуть могли. Хижинку для Ивана сладили. Людно у колодца весь день...   Выслушает Иван каждого, а бывало, что и присоветует. И раскрыл он людям еще один свой дар - мудрость. А может Господь сподобил, дал вместо одного дара иной, кто ведает. Но умел он ободрить человека и путь ему дальше указать, ежели тот сам не видел и совета просил. Так к нему и Федор попал.   О чем они говорили - их тайна. Но после Ивановой криницы стал Федор иным. Как узнал Иван, что тот сполохи видит, так заставил Федора с лозой учиться ходить, воду искать. А сначала побил слепца, чтобы не смел испытание, что Господь на его плечи возложил, хулить. Так лечил... Бил да приговаривал. - 'Ежели одно отнято - другое дадено'. После такой учебы да вразумления имел Федор и хлеб и к хлебу. Жену себе взял, пошла за него та вдова, да детей Бог еще двоих дал. Вот такой сказ.   Только Федор не одну воду лозой чувствовал, много еще чего, но главное, ежели под землей есть пустота какая - так и ее тоже.   Может и у тебя есть это, как мыслишь, Сергей Александрович? А коли есть, то и ход отыскать не тяжко будет.   Хм... А ведь прав скоморох. Надо проверить. Прямо сейчас.   Я окинул взглядом светелку. Ну-ка что мне рамочкой послужит? По большому счету не важен метод индикации - лоза, рамка или колечко на нитке, прибором служит сам человек-лозоход, а все остальное - только метод. Как назло ничего не попадалось на глаза. Не двадцатый век, когда проволоку всегда можно отыскать.   Гаврила понял мои затруднения.   - Погодь, Сергей Лексаныч, сейчас я рогульку вербовую срежу. Как с лозой ходят я видел, да и во дворе удобней будет...   - Ты, ступай, Гаврюша, ступай, - подогнал сына Савелий Иванович.   - А видеть наши пляски иным нечего. Сюда неси. Только сухую ветку режь, без сока. В светелке и проверим. Самому любопытно глянуть. А уж Сергею Александровичу и подавно не терпится, небось.   Сейчас я объясню, что и как надо. Мне Федор рассказывал...   Пока Гаврила ходил за лозой, мне был прочитан курс молодого лозохода. Эх, не знаешь ты, Савелий Иванович, телевизора с Кашпировскими и прочими экстрасенсами. Технологию работы с рамкой, по-моему, не знал только ленивый, так задолбали в свое время эти знатоки чакры, кармы и прочих эзотерик. Но самое смешное, что люди, обладающие особым даром - есть, стопроцентно. Просто на глаза не лезут. Взять мою собственную бабку по отцовской линии. Она как войну переживала, так подрабатывала гаданием. Бабам надо было знать, ждать ли своих мужей, ну тех, которые без вести. Редко гадала, дорого брала, только когда нужда прижимала до упора, считала грехом, но двоих детей подняла в одиночку. И всегда - правду. Вон одной женщине нагадала, что муж через четыре года после войны вернется, хоть и похоронка на него пришла. Так и вышло. Память мужик потерял от взрыва, а как оклемался - домой рванул. Думал, уже и не чают его. А жена у околицы встречает... Вот так. И это - факт. И деда -ветерана, и жену его я еще в живых застал.   Так. А вот и Гаврила с рогулькой появился. Самое то. Вот сейчас и глянем, что мы можем. Все, успокоились. Взяли за концы веточек и потихоньку пошли.   В свое время я плотно занимался туризмом, отдавая дань костровой романтике, случилось и со спелеологами пару спусков пройти в крымских пещерах. Под землей мне было легко, а красота подземных гротов завораживала. Вот я и вспомнил подземные дворцы, сотворенные самой природой.   Работа с лозой - как настройка струны по камертону. В душе необходимо иметь нужный тон, на который отзовется лоза или рамка. Эталон, что ли. Вот тем тоном у меня был один из гротов, который особо запал в душу. Красиво в подземном чертоге было сказочно, но даже не в том дело. Мы ведь случайно это диво открыли, просто наугад между камнями копнули. А там грунт посыпался, и щель-шкуродер открылась. Едва человеку протиснуться. Пролезли в довольно большой овальный зал, весь сияющий гранями кристаллов. Первыми... До нас людей здесь не было никогда. Миллионы лет. Это все равно, что на Луну ступить. Или на вершину Эвереста. Чувство как... Да нет, ни с чем сравнить нельзя.   Я постарался опять почувствовать тот восторженный холодок под ложечкой, как и тогда. Даже на лице появилась такая же глуповатая мальчишеская улыбка. Глаза я не закрывал. От угла по диагонали... Два шага - ничего. Еще...   Лоза вздрогнула. Было ощущение дующего снизу прямо в то место где сходятся веточки, которые я держу в своих ладонях, ветра. Знаете как из пылесоса, или от кулера в блоке питания компа.   Шаг, еще один, еще один, еще... Все, ветер пропал. Шаг назад. Опять ветерок. Шаг вперед - пропал. Назад. Лоза приподнимается невидимым потоком. Ух ты! Как там кот Матроскин орал: 'Заработало'! Так понимаю, что подпол лозой обнаружил в доме Савелия Ивановича. Лихо.   Савелий Иванович, наконец, расцепил ладони и уперся руками в лавку. Доволен мужик, ну это понятно. А Гаврила лыбится на все тридцать два зуба. Подожди у меня, лично твоему папаше помогу тебя женить. Я на тебя все еще сержусь... Почти.   Но их хорошее настроение передается и мне. Могем! И это - здорово.   На следующее утро я был полностью готов продолжить обсуждение плана действий. Мы с Черкасовым весьма плодотворно поработали и вчерне его закончили к обеду. Валентин Борисович - прекрасный штабист, этого не отнять. Если соединить его аналитический ум и умение планировать с моим авантюризмом, то выходил очень интересный результат.   Итак. В мае в Герцогство Варшавское отправляется отряд охотников, состоящий из двух групп. Группа прикрытия и группа диверсантов. Первую и большую возглавляет Черкасов, вторую - я. Всего в отряде до десятка, ну может до дюжины народа.   Группа Черкасова изображает купцов. Они покупают или арендуют в городе Демблин, что выше Варшавы по течению Вислы, баржу и грузят разным товаром. В перечень груза обязательно входит вино. И потихонечку речкой - на торг в Варшаву. Чуть не доходя, или правильней не доплывая до фольварка, баржа терпит аварию. А что, на реках тоже бывают аварии. Возникает досадная задержка, вот как раз у одного из островов, чуть ниже места слияния Вислы и небольшой речки Свидер. Топляк борт пробил. В торговом деле бывают всякие казусы. Купец, конечно, ругается и, приткнувшись к правому берегу Вислы, начинает разгрузку баржи для того, чтобы вытащить эту лохань на берег для заделки пробоины. Работает бригада в составе ватаги поденщиков-литвинов - наша группа прикрытия. Займет эта бодяга дня три. Разгрузка, имитация ремонта, снова загрузка. А баржа и есть наша временная база, плюс дает возможность легального присутствия невдалеке от фольварка. Естественно нас будут пасти уланы из гарнизона городка Констанцин-Езерна, мы как раз в зоне их патрулирования будем находиться, но с этим контингентом договоримся. Солдаты любят вино. Параллельно человек Куракина производит закупку лошадей якобы для кавалеристов Мюрата. Он находится в селении Надбжег. Лошади закупаются и переправляются через Вислу на левый берег в загон, для дальнейшего следования, когда будет закуплен весь табун.   Практически - получался ромб со стороной в три версты. На двух углах одной стороны ромба, на берегу реки 'аварийная' баржа и выше по течению Надбжег, два остальных угла - городок Констанцин-Езерна с уланским полком и фольварк-крепость с егерями по периметру и полицейскими внутри. И самое вкусное ядрышко в этом орешке - тайная типография. Диверсанты находятся на барже тайно. До поры - полные нелегалы. Это дает свободу маневра, если и 'купца' и 'поденщиков' будут держать на контроле. Вот мы втихаря и пошуршим.   В первую ночь - разведка минимальным составом диверсантов. Во вторую - подготовка и оборудование укрытия для отсидки после диверсии. В третью - сама диверсия. Возможны варианты - по обстановке.   А дальше - уход. Сигналом к действию станет зарево над фольварком. Баржа отваливает и, создавая явный, но ложный след уходит вниз по течению в сторону Варшавы, только с одним человеком на борту. Естественно ее не пропустят и задержат буквально через пару километров, там поднимется тарарам тот еще, но вот какое дело... В бочках кроме вина будет порох. Вот баржа и взорвется, прихватив и тех, кто будет пытаться задержать. Предприятие - рисковое, шансы семьдесят на тридцать, тут нужен очень надежный, выдержанный и смелый человек.   Это даст пару часов выигрыша во времени.   Пока будут разбираться, что случилось, кто находился на той барже, искать виноватого, отряд Черкасова, тихо переправившись на левый берег, создаст еще один ложный след. Рванет на подготовленных лошадях на запад, отвлекая на себя погоню. Хороший проводник у них будет в лице человека Куракина.   Чуток засветится на этом направлении, но именно - чуток. Чтобы когда будут проверять более тщательно, свидетели указали, что видели всадников уносящихся в сторону города Залесе-Гурне, что западней Вислы верстах в пятнадцати. Там лесной массив за городком начинался. Вроде как именно туда рвались. И запетлит след, как заяц. Тут главное не зарываться, все-таки чужая для нас территория. Полдня на спектакль всего, максимум. Будут ловить - словят. Значит, надо обмануть, а после на цыпочках обратно к реке. Форсировать ночью, без лишних глаз. К месту преступления, так сказать. Кто ожидает? Да никто. Во! Наглость - второе счастье. И спокойненько, уже под видом купцов, пробираться либо сразу домой, либо на юг в Австрию. Выйдет чуток дольше, но и безопасней.   Ну а группа непосредственных исполнителей должна затихариться, минимум на неделю. Пока французы с поляками ловят Черкасова, мне надо пересидеть. А после уже выбираться с чистыми бумагами австрийского подданного домой. Аварийный уход - на юг. Австрия. Вена. Италия. А оттуда кораблем - Рига.   По нашим прикидкам французы основное внимание бросят на север и запад. Мало ли? Могли и в Варшаву уйти, ведь баржа в том направлении рвалась. А на запад? Там тоже должны рыть по созданным группой прикрытия ложным следам. Вот такая петрушка. На бумаге, хоть и заковыристо - но реально, а про овраги даже думать не хотелось, на месте увидим.   Естественно, я не говорил Черкасову о том, что раньше нас туда прибудут еще одни заинтересованные ребята. Вот они-то и оборудуют настоящую схоронку, и именно с ними я пойду на ночную авантюру возможно и в первую ночь, ну край - во вторую. А все остальное - четко по плану. Схема что мы сейчас с вами, уважаемый барон, рисуем - на крайний случай. Вдруг что не свяжется. Это - жизнь, всяко может выйти...   В свою группу я пока отобрал двоих. Фельдфебеля Ивана Михайловича Перебийниса, да своего управляющего.   - Странный выбор, Сергей Александрович. - Штабс-капитан недоверчиво покачал головой. - Нет, вы в своем праве, вам с ними идти. Просто не понимаю... Фельдфебель, конечно, вояка матерый, но не грузноват ли уже для ползания? А управляющий ваш, так и вовсе... Присяги-то не принимал. Как с этим быть?   - Насчет фельдфебеля, думаю, не прогадаю. Мне именно и нужен матерый воин, чтобы и со смертью поручкаться не боялся. Ведь придется... Да и сам буду спокойней. Мне опытный заместитель нужен, Валентин Борисович. Я под его началом служил, хоть и недолго. Мне далеко до того знания людей, что у фельдфебеля.   А Гаврила лично мне предан. Он сам выбрал себе патрона, тут я не причем. Не отстанет. Авантюрен в меру. В деле проверен. Надежен. Что еще нужно?   Еще двоих подберу с помощью фельдфебеля из драгун и к концу недели начнем тренироваться. Я бы из гренадер бывших взял. Тоже - надежные бойцы. Да боюсь они - не наездники. Вдруг нам верхами придется уходить? Не подойдут... А из кого еще? Гусары не годятся, лихость есть, да буйства много. Мне же железное подчинение требуется. Не шутки шутим...   Эх! - Помимо воли вздохнул. - Казачков бы пластунов, да где их взять на Западных землях. И уж больно у них..., - я прищелкнул пальцем пытаясь подобрать слово.   - Бороды? - Рассмеялся Черкасов.   - Да нет, просто личности заметные, суть казачью-то не спрячешь..., хотя и бороды... м-да... - смеялись мы уже вдвоем. Смешинку поймали, представив бородатых казаков в одежде польских купцов.   - И с польским языком у них..., не гутарят на нем донцы...   Васильев с большой неохотой уступил моей просьбе отпустить в группу фельдфебеля. Иван Михайлович глянулся графу своей надежностью, обстоятельностью и исполнительностью, поэтому он постоянно держал его при себе. Вениамин Андреевич согласился лишь после того, как сам Перебыйнис попросился в охотники. Обосновал он это просто - де, их благородие поручика Горского кому-то придерживать надобно, чтобы не лез уж больно на рожон. Васильев немного поворчал и согласился. Все-таки мировой он мужик, в смысле граф. Ну ладно, главное - результат.   Еще одним участником стал наш лошадиный доктор - Грач. Тоже, в общем-то, не мальчик, чуток помоложе Ивана Михайловича. Жилистый немногословный коновал, оказывается, имел в своей биографии и темные страницы. В солдатах он оказался, чтобы не угодить на виселицу. Ему даже не каторга светила, а именно крепкий пеньковый галстук.   Гайдамаки, повстанцы против шляхетского и католического гнета на польской Украине, были ликвидированы с присоединением правобережья к Империи еще в конце прошлого XVIII века. Правда, отдельные хлопцы, привыкнув жить с сабли, своего занятия не бросили. Разбойничали. Нападали в основном на евреев-арендаторов и мелких купцов. Вот к одной такой шайке и прибился мальчишка-пастушонок. Без малого три года Ваня сын Федоров провел в банде, исполняя роль разведчика и связного. На мальца кто обратит внимание?   За мрачность не свойственную его юному возрасту он получил прозвище - Грач. В шайке и за лошадьми научился ходить. И еще кое-чему... Ватага свидетелей не оставляла, при разбое резали под ноль и участие в этом принимали все без исключения и скидки на возраст. Оттого-то Ваня коней любил больше чем людей. Когда шайку накрыли солдаты, то Ваню спас только его юный возраст и то, что его выгородили остальные пленные - мол, парень у них только появился, еще не ходил на разбой. Гайдамаков повесили, а Ваня, пока решали казнить - не казнить, себе жизнь заслужил, вылечив захромавшую лошадь драгунского офицера. Так Грач прибился уже к военным, а после и сам стал солдатом.   Хоть сейчас Ивану Федоровичу под сороковник, но при нужде он мог быть быстрым и неутомимым как молодой человек. Не особо видных статей, но жилистый мужик. И кроме того они с Иваном Михайловичем друзья - не разлей вода. Я, конечно, был только 'за'.   Но, честно, узнав о темных страницах из жизни Грача из уст фельдфебеля, я стал задумываться, а не было ли в той ватаге еще одного участника, которого не повесили а в солдаты забрили. Хм... Просто трудно представить Перебыйниса пахарем, даже в юности. А вот молодым гайдамакой - вполне.   Ну а пятым членом нашей дружной команды все же оказался казак.   За спиною скрипнула дверь и, оглянувшись, я увидел незнакомый силуэт. Рука сама ринулась под крышку стола, где с изнанки столешницы у меня был закреплен тайничок в виде кобуры-контейнера с тотошкой.   Я оценил легкодоступное нахождение нужного инструмента в нужное время на зимней дороге. В тот момент, когда Гаврила топором, что хранился буквально под рукой у облучка, вмиг перерубил сбрую погибшей лошади из запряжки и тем спас нас обоим жизнь. Так и я оборудовал тайную схоронку с оружием в своей комнате. За время, что мы крамолу в Смоленской губернии искореняли, каждый из нас обзавелся целым букетом личных врагов, потому и считаю такую меру не лишней.   - Замри. - Команда прозвучала раньше, чем я коснулся рукояти пистолета.   Влип...   - Медленно поднял руки и положил на затылок.   Подчиняюсь. А что делать? Голос уж больно серьезный. А главное - незнакомый и говор какой-то... Но как он прошел?   Сижу, не оборачиваюсь. В голове растет раздражение на самого себя. Да адреналин в висках бухать начал.   Тепа я...   Так привык, что чувствую приближение постороннего на дистанции, что даже дверь не озаботился закрыть. А ведь заметил, что способность эта, приобретенная мной после контузии, потихоньку уменьшается - выздоравливаю, блин. Вот и выздоровел. Хотя нет...   Чувствительность опять проявилась, хоть и слабее чем еще неделю назад, но есть. Видно на экстриме она просыпается. От страха или от злости... А я - напуган. И зол. На себя в первую очередь.   Вот он. Стоит сзади за моим левым плечом, наверняка, не безоружен. Заррраза! Далековато. И башка опять болеть начинает... А вот еще кто-то...   Глухой удар, какая-то возня за спиной. А ну...   Резкий рывок вперед. Перелетаю перекатом через стол, попутно сметая с него чернильницу, бумаги и полупустую кружку с квасом. Когда-то так от меня уходил мой враг, и почти ушел, между прочим. А его прием я запомнил.   Нырок под столешницу, выхватываю тотошку и на пузе выскальзываю из-под стола уже в готовности - 'стрельба лежа'. Фух... Уже не надо.   Все, наука на всю жизнь, сегодня я в последний раз сидел спиной к двери.   Незнакомец лежит на полу бородатой мордой в пол. Гаврила сноровисто вяжет ему вывернутые назад руки.   Спасибо, дружище. Это ты вовремя ко мне наведался... Ну-ка давай посадим этого террориста. Глянем на залетного товарища гражданской наружности с черными усами и бородкой - кто таков, брунетик...? Ах ты мать чесна...!   Затуманенными от боли глазами на меня смотрел Толик Виверра. Знатно его Гаврила приложил.   Эгей, Толик, глазки-то не закатывай. Але! Не уплывай родной, скажи хоть словечко... Он и сказал. Целых три.   - Твою мать... Дошутился... - и вырубился.   Вот так и произошла эта историческая встреча.   Когда Толик отошел от ласково Гаврилиного привета ох и ругался же он. На себя...   Спец с чуть не четверть вековым стажем, а попался как зеленый новичок. Глядя на него я вначале пытался успокоить, а после вдруг начал ржать, хватаясь за свою многострадальную разболевшуюся голову. Нервное ...   Потом поднялся, намочил в ведре с водой стоящем на лавке в углу комнаты два куска грубого полотна. Их я использовал вместо полотенца. Один кусок приложил к своей голове, а второй - отдал пострадавшему. Вот сели мы друг против друга. Положили на свои бестолковки мокрое полотно. Я зажимаю виски, а Толик -затылок. Глянули друг на друга... М-да, картинка. Ржали уже вдвоем. Но недолго. Больно, однако.   Вскоре вернулся выходивший по моей просьбе за 'лекарством' Гаврила. На Толика он смотрел настороженно. Толик на Гаврилу тоже не особо ласково.   Оба разглядели друг в друге что-то только им ведомое.   Знаете на что это больше всего похоже? На случайную встречу двух матерых псов или волков, не знаю. Вроде и нет причины делить добычу или территорию, а разойтись надо не уронив своего хищного достоинства. Вот и эти двое глазами меряются, хорошо хоть не рычат.   Беру управление на себя.   - Вот Гаврила, познакомься. Этот шутник - мой старинный знакомец. Вместе с Анатолием в беду как-то угодили. О том рассказывать не стану, но хоть и не вышло нам сдружиться, случая не представилось, но в беде держались достойно оба. Господь сподобил спастись и ему и мне. Такие вот дела...- пристукнул ладонью по столу.   - А тебе, Анатолий, представляю своего управляющего и ангела хранителя. Зовут молодца Гаврилой и, человек сей - мне дорог... Вот так. - И еще раз припечатал рукой дерево столешницы. Потом добавил.   - Ну, помиритесь, что ли...   Гаврила и Толик пожали друг другу руки, но взгляды остались настороженными.   - Пойду я, - проговорил управляющий, - у меня еще к Фролу дело есть, после к тебе, Сергей Саныч, зайду... А жонка Фрола сейчас еще закуску принесет, а то мою водку без закуски пить нельзя. Крепка больно...   Деликатничает, но и намекает, что рядом будет. Моему гостю не доверяет ни на пол фунта.   Вот теперь мы остались втроем. Я, Толик и бутыль водки.   Не сговариваясь, помянули первой чаркой, всех кто остался на Арене. Закусили 'мануфактурой', занюхав жидкий огонь рукавом.   Сколько нас было-то? Сорок девять осталось на опилках, семеро уцелело. Всякие были - от идеалиста-мечтателя до законченного мерзавца, а вот смерть всех уравняла.   - А ты знаешь, Толик? Я тебя побаивался. - Мне вдруг отчаянно захотелось курить. Достал кисет и трубку. Хоть и не курю в доме, но тут...   - Я тебя тоже. Дай и мне курнуть, что ли.- Сиплым после водки голосом проговорил Виверра.   Принесли закуску. Хлеб, сало, по паре яиц вкрутую, лук. Я, взглянув на хозяйку, виновато пожал плечом.   - Мы подымим, сегодня? Не обидитесь...?   - Господь с вами, Сергей Александрович. Мы ж с понятием... Если надо чего - кликните, я сготовлю. Что ж так, ровно на поминках?   - На поминках и есть. Спасибо. Не надо ничего, пока...   -Ох-ти, - перекрестилась женщина. - Ну, тогда конечно... Что уж там..., - и вышла, почему-то жалостливо глядя на Толика и, кончиком платка утирая вдруг повлажневшие глаза.   Я удивился, как изменилось лицо моего современника. Перенос его тоже омолодил, и Виверра выглядел сейчас крепким двадцативосьмилетним парнем, но в этот момент его лицо постарело.   - Ты знаешь, Ворон, а ведь мы у них в долгу...   - У тех, кого убили там?   - Нет, у баб русских. Ты гляди, какая душа-то у хозяйки твоей. Только глянула - все поняла. А там ведь, в нашем мире, такие же бабы остались. Все поймут, все выдержат...   Я на Арену за свой грех пошел. Короче, по моей вине трое парней полегло, еще там в Легионе. Поленился. Не отработал как надо. Виноват я перед их женами и детьми. Вот и подписался.   Всегда ведь ходок был. Баба, так, для удовольствия и все. Обжегся как-то, ну и зарекся... А тут глянул на этих, вдов по моей вине, и поверишь - позавидовал. Мертвым позавидовал, Ворон. Любви их... А... - Виверра махнул рукой.   - Вроде и не пили еще, а уже такой базар.   - Ничего, Толик. Правильный базар. Нам с тобой либо разбегаться надо, либо не дичиться друг друга. Вот сейчас и решим, как быть. Наливай...   И был долгий ни на что не похожий ночной разговор, а скорее монолог, когда мужика вдруг прорывает и он открывает душу не в церкви, а просто другому мужику. Так бывает, поверьте. Женщины никогда не услышат таких горьких, тяжелых исповедальных слов.   Это может быть по-разному. Перед боем, когда ждешь сигнала к атаке, или во время встречи земляков в чужих землях. В купе поезда или у костра на рыбалке - по-всякому. Что своим и в жизни бы не поведал, как на духу выкладывалось чем-то глянувшемуся чужому человеку без жалости к себе.   А рассказывающий - словно в зеркало свою жизнь глядит-пересматривает. Говорит, говорит, говорит отрешенно так, собственною душою сканируя все свое прошлое. Правду. Злую, тяжелую, горькую, пробуя ее на вкус возможно и в первый раз без приправ самооправданий. Сам себя судит...   Мало кому доводится слышать эти исповеди. Редки они. Это надо, чтобы звезды так выпали, чтобы все совпало. И время, и место, и собеседник, и состояние души. Много чего. Тяжело их говорить, еще тяжелее слушать, понимая и принимая. Тут фальшь не проходит ни у говорившего ни у слушающего.   В общем, посидели... И в моей группе добавился еще один охотник. Человек уже однажды живший лишь для себя и спаливший свою жизнь в пепел без остатка, а теперь не желающий повторять это снова.   Я и секунды не колебался, прочувствовав надежность человека, сродни стальной надежности отточенного кинжала - последнего аргумента в бою. С ним я в разведку иду, и точка.   Утро встретил с тяжелой головой и мрачным взглядом Гаврилы, который держал кринку с капустным рассолом.   - Говорил, что крепка моя водка? А вы, почитай без закуски по полторы кружки уговорили (кружка 1/10 ведра, ведро=12л.). Это где ж так пьют безбожно? Поберег бы себя, только со смертью разминулся, все за голову хватаешься. Нельзя тебе так-то, Сергей Саныч. - Ворчливо завелся моя нянька. А после уважительно добавил.   - А аспид твой уже оклемался. Крепок казачина. Уже во дворе водой обливается - бесстыдник, да пляску пробует, на манер нашей скоморошей.   - Как он тебе, Гаврила?- Рассол начал действовать и я уже веселей глядел на мир.   - Вот что я тебе скажу, Сергей Саныч... - Гаврила был серьезен и даже несколько торжественен.   - Кричали вы тут уж больно ночью. Ты уж прости, но подслушал я... Боялся тебя с варнаком этим оставить, вот в сенцах и заночевал. Много чего услышал. Понял правда мало, но не о том речь... Вот перед образом говорю тебе, все что услыхал, во мне и помрет. Во имя Господа нашего... - После достал из-за ворота нательный крест и поцеловал его, скрепляя свое слово.   Хмель из меня выдуло в момент. Как же это мы...? А Гаврила между тем продолжил.   - В плохом месте довелось вам быть. Как Анатолий тот говорил, у меня волос на затылке дыбом встал. Нешто можно людей на потеху резать? Что за земли-то такие - антихристовы вам пройти довелось? Как не сломались? Как нечистому душ своих не отдали? Только Божьим соизволением это объяснить и можно. Нешто. Теперь-то родная земля вас отогреет-исцелит. Эх-ма...   Гаврила, Гаврила, что ты там себе в голове нарисовал? Вот так и жили. Как все живут. Ну, малость больше досталось, но не многим круче, чем иным. Хуже бывало. У вас тут тоже не райские кущи, между прочим. Все - относительно, дорогой ты мой управляющий. Лучше не суши себе мозги да позабудь, считай что приснилось. Вот примерно в таком ключе и растолковал. Тот покивал, но при своем мнении остался.   Конечно, прокололся я. Но... Вот не жалею, ни грамма. Как говорит отец Андрей, все по воле Божьей, а ему, как священнику, виднее.   - А насчет варнака этого, - продолжил Гаврила, - так что ж... Годится. Суров казачина, да бит жизнью крепко, но стержень в нем без ржавчины. Он конечно человек сам по себе, но к тебе приветный. А как иначе, коли такое пекло вместях пройдено? Коли с нами пойдет, так сильней станем. Бате бы моему он глянулся, это я тебе точно говорю.   - Так и порешим. - Я закончил эту тему. - А вот и гость наш.   Толик выглядел славно. Свеж и подвижен, чернющий волос еще мокрый от колодезной воды, глаза с эдаким деловым прищуром.   - Ну что, командир? Когда в поход? Успеем слегка притереться? В группе это необходимость. Предлагаю всем сесть рядком, да поговорить ладком. Всем кто полезет... Ты как мыслишь, Гаврила, собираем экипаж машины боевой? - Тот кивнул согласно, хоть и не понял причем тут командир, экипаж и машина.   А я че, согласный конечно. Профессионалу надо доверять. Вот только с речью придется Толику поработать, услышит кто посторонний - не поймут-с. Во всех смыслах.   Сказано - сделано. После плотного завтрака в моей комнате собралось все товарищество. Я сидел во главе стола на табурете. По правую руку на лавке важно восседал Толик, рядом с ним - Гаврила. Напротив них расположились два Ивана - Перебыйнис и Грач, которых кликнул сынишка Фрола по моей просьбе.   Сам я в мундире и при шпаге, мои драгуны в повседневной, но добротной форме. Гаврила в своем любимом коричневом прикиде со шнурами, а Толик в казачьем чекмене.   Я несколько волновался. Надо было что-то придумать...   Виверра у нас кто? Офицер спецуры, элита армии, позже наемник, еще позже - гладиатор. Высокопрофессиональный убийца если перевести на человеческий язык. В конце двадцатого века человек-исключение. Сколько таких на десять тысяч мужиков, а? То-то, что единицы.   Свое отличие и некоторое превосходство над всеми остальными он ощущал всю свою взрослую жизнь. Следовательно, в любой команде он, вероятно, попытается взять лидерство - это уже на инстинкте.   Только в этой команде лидер уже есть. Вот и глянем, не ошибся ли я, подписывая в команду современника.   Представил всех друг другу.   М-да. Вчера удачное сравнение нашел, насчет волков, когда Гаврила с Толиком глазами бодались. Но тогда цветочки были, а вот сегодня ягодки. Земляничная поляна с клюквенным моховым полем в придачу. Если кто помнит скалу совета из книги Киплинга 'Маугли', то он имеет представление о ситуации. Мне осталось только воззвать:   - Внимательно глядите, о волки. Решай, Свободное Племя... - но я сказал несколько по-другому.   - Братцы, поскольку мы порешили вместе к черту в пасть лезть, то хочу предложить в наш отряд еще одного человека. Хоть сам он долго на чужбине прожил, но воин - отменный. Только на родную землю ступил так сразу и в бой влез, с врага оружие добыл, товарища защитил да ранен был. Турка бил в прошлом годе. Казачки его заприметили да к себе как равного приняли. Гож он им. Я бы хотел, чтоб и нам он ко двору пришелся...   Трое пар испытывающих глаз уставились в лицо Толика.   Да парень, ты конечно крут, этого у тебя не отнять, но и эти три мужика тебе в крутости не уступят. У них свои солдатские или клановые академии были, и свои войны они прошли в количестве более чем достаточном. Тут тебе не отдельная операция с парашютной доставкой и вертолетной эвакуацией, а многомесячная тягомотина компании, когда марши сменяются боями, где в рост на ядра, а бои - маршами с грязью и пылью. Все это в походных условиях, да на подножном корму. И так год за годом.   - Ты позволишь, ваше благородие? - Подчеркнуто уважительное обращение фельдфебеля ко мне.   - Без чинов, Иван Михайлович. Тут все бойцы, а не дети. Давай без политесов. Ты и по возрасту и по опыту у нас старший, тебе и слово. А я пока пойду, покурю. Вы промеж собой переговорите без офицерского пригляда. Думаю, всем на пользу будет. - И вышел на крыльцо. Как вам фокус? Дальнейший разговор я узнал позже от Толика. Своей спонтанной выходкой я его, да и остальных, здорово озадачил. Между тем, события в комнате продолжались уже без меня.   - А коли так... - Иван Михайлович поднялся с лавки. - Что ж, мил человек. Кажись перед обчеством. Коли тебя казачки приветили, то дело тебе знакомое. Считай мы и есть малый круг. Тут все друг другу в душу смотрители, как в миру нашими предками завещано.   А чтоб тебе легче было, то и мы наперво перед тобой покажемся. Все ли согласны?   Тут Толик малость изумился, мягко говоря. С подобной солдатской демократией он в отличие от меня не сталкивался. Понимаю, у него не было такой насыщенной жизни в течение этих месяцев попаданства как у моего благородия. Сперва ранение, а потом жизнь в казачьей станице. А казак - он всегда казак, что в 1812, что в 1996 году. Его даже советская власть в корне изменить не смогла.   Ничего, Толик, у меня самого вначале глаза по семь копеек одной монетой были. Наши предки тебя еще удивят и не раз, уж поверь. А Иван Михайлович между тем продолжил.   - С себя зачну. Солдат я. Все, что солдату знать надобно - знаю, что солдату свойственно - все со мной. И грехи и добродетели. Сам служу и с других службу спрашиваю без пощады. Не так молод, как хотел бы, но, как известно, старый конь борозды не портит.   Друг мой не шибко разговорчив, так и за него скажу. Вместе мы много дорог прошли. Верен, да смел Иван Федорович, но и жесток порой боле меры. Особо крыс не любит. Коней при нем лучше не забижать. Не терпит он этого и очень больно не одобряет. Звезд не хватает, вперед не лезет, но коли мне спину прикрывает, я супротив любого врага пойду.   Гаврила Савельич сам за себя скажет, мыслю, а я только одно добавлю.   Сергей Александрович - у нас командир и по присяге, и по совести, и по чину. Коли с нами пойдешь, станет и твой тоже. По ухваткам видать, что ты из начальных людей, да в деле голова одна быть должна. Вот наше с Иваном Федоровичем солдатское слово.   Грач только кивнул.   - Я не солдат, - это уже поднялся Гаврила, - но за Сергей Санычем пойду. Обузой не стану. Хоть палить, хоть саблей, хоть ножом иль топором. Скрадываться могу. Лес знаю. Боем и кровью спытан. С тобой, Иван Михалыч, по хозяйственной части встречались, да только не всегда я в управляющих ходил. - Грач на последнюю фразу мрачно хмыкнул, Перебийнис остался невозмутим.   Настала очередь Виверры.   Да. Такого приема он не ожидал. Конечно, когда новый человек попадает в боевую группу, то его тем или иным способом проверяют да испытывают. Общепринятая практика. Это же 'представление обчеству' ему казалось странным. Вместе с тем почувствовал, что сейчас врать или недоговаривать нельзя. Люди с тобой идут на смерть, они вправе знать, на что рассчитывать и чего опасаться. Нет здесь толстых личных дел, по которым о тебе судят. Только твое слово.   - Что ж. - Виверра поднялся, как и прочие перед ним. - О себе скажу так. В иных землях я был специалистом по подобным делам, на которое мы сейчас пойдем. Водил людей. Что из начальных я, верно, ты подметил, Иван Михайлович. И опыта имеется много более чем у Горского. Скажу честно, мог и командиром идти. Но вы все лишь за ним пойдете, так ведь?   - Мы за Сергеем Александровичем, куда хош пойдем. - Фельдфебель был по-прежнему невозмутим.   - Он нами спытан, мы из одного солдатского котла хлебали. Порой как дитя малое, а порою как старец мудрый бывает, но к солдату с душой. И мы за него стеною станем. И еще удачлив он. Для командира свойство наипервейшее.   Ты, мил человек, в себе реши, с нами ли ты в артели, али сам по себе. Видать самому боле привычно. Одиночка ты.   Оно, конечно, и так можно. Ежели Сергей Лексаныч за тебя просит, знать имеет резоны. Опять же, дока ты в этих вылазках. То добре... Но скажу одно - миром оно всяко легче выходит. Мы тебя и таким и этаким примем. Только уж как надумаешь, то скажи. А ежели ты нас натаскать сможешь, чтоб лучше мы справились, так только спасибо скажем.   Потом вернулось мое благородие и фельдфебель, вытянувшись в струнку, попросил дать время до обеда по необходимости службы. Явно хотел слинять и оставить нас с Виверрой наедине. Что ж, я отпустил. Сел у окошка и выслушал пересказ беседы от современника.   Толик был озадачен. Общинный принцип, которым сейчас живет вся Россия, абсолютно чужд для человека-индивидуалиста конца двадцатого века. Миры разные. Даже проживая среди казаков, он не смог в полной мере этого ощутить. Станичники - достаточно вольные и самодостаточные люди. А тут? Все решает МiрЪ. Непривычно.   Но что самое странное и интересное, неожиданно даже для него самого, Толику подобное положение вещей понравилось. Оценил общинную поруку. Вот уж воистину - один за всех и все за одного.   После пересказа он примолк. А после рассмеялся.   - Все, Серега! Купили меня твои архаровцы с потрохами. Они как в моем детдоме друг за дружку держатся, а все вместе - за тебя. Дорогого стоит! Уж не подводи их. Ладно, записывай меня в свою команду без всяких скидок. А готовится с обеда начнем, времени уже в обрез. Тут час потерять - грех. Подготовка - это на мне. Согласен? - Протянул руку.   - Добро. Меня тоже гонять будешь? - Протягиваю в ответ свою раскрытую ладонь.   - А то! - Крепкое рукопожатие закрепляет наш договор.   Подготовка, ввиду недостатка времени, свелась к проверке способностей каждого участника отряда и слаженности народа именно как боевой группы. Организовал же этот процесс мой современник вполне профессионально.   Серьезно. У него вышло гораздо быстрей и качественней чем у меня определить кто на что способен, чего еще можно подтянуть и использовать, а чего категорически избегать.   Так, например, бегуны из нас вышли неважнецкие, зато ходоки отменные. Экс легионера приятно удивила способность к сорокаверстному пешему маршу в течение нескольких дней или к шестидесятиверстному за сутки, с выкладкой в сорок килограмм. А он думал - как? Тут суворовская школа еще не забыта.   Вот с пластунскими хитростями было похуже, хотя и не безнадежно.   Я в компании с двумя драгунами могли худо-бедно перемещаться ползком, маскироваться и затаиваться. На уровне 'Зарницы' или в лучшем случае, отличника курса молодого бойца погранвойск. Насчет себя мы не обольщались. Зато Гаврила и Толик оказались те еще 'ночные призраки'. В лесу просто растворялись, а бесшумно подобраться, казалось, могли к пасущемуся оленю. Тут, всяк всякого старался перещеголять, но у мужиков намечался явный паритет. Оба - асы.   Летающие железки в виде ножей и топоров лучше всего освоил Гаврила. Обошел Толика на полшага, на самую малость, но все-таки. Молодец скоморох.   Конниками неплохими оказались все, хотя Грач и Перебыйнис все же посильнее прочих. Толик конную науку осваивал у арабов, когда в середине семидесятых угодил на ближний восток в качестве советника. Владение саблями у него из арабской школы. Очень интересно, в какую глушь его закинул приказ руководства? Такое ведь только где-то у берберов в Сахаре можно освоить, на каком-нибудь затерянном оазисе.   В боевой свалке в замкнутом пространстве Виверра лидировал, безусловно. Два коротких клинка и скорость - убойное сочетание среди тесноты стен комнат и коридоров.   В рукопашке я оказался самым слабым. Увы. Мой бокс и самбо, которые старательно изучал в секциях, не катили против рукопашки спеца или скоморошьей пляски. А с драгунами - вообще конфуз.   Их Толик испытать взялся.   Ага. Испытал. Потом водой отливали. Они такого термина - рукопашный бой, не понимают в принципе. А вот в свалке кистенем, с которым не расстаются никогда, приголубить могут из любого положения. Особенно Грач. Виртуоз. Самородок народный. И надо было Толику его поддеть, вызывая на схватку.   Я-то думал, что гирька на шелковом шнуре, спрятанная в рукаве, давний пережиток. Так ведь нет. Кто ж от такой практичной вещи добровольно откажется. Таскали многие, но сильно втихаря. Начальство не одобряло и карало за подобные фокусы. Потихоньку и в меру сил изживали. Но пока это искусство еще не было забыто.   Где я оказался в числе сильнейших так это в преодолении стен и в работе с веревками. На случай если через стены придется лезть, мы продумали и такую экипировку, а мой навык горного и спелеологического опыта мог оказаться бесценным.   Три недели мы выкладывались на тренировках, а по вечерам запершись в кабинетике Черкасова прорабатывали варианты отходов. Фальшивые документы к началу мая нам были доставлены, одежка для смены образов и оружие нас должны были ждать в Герцогстве Варшавском. Честь и хвала людям князя Куракина. Подготовка с их стороны проведена блестяще.   Несколько переиграли легенду, и я стал богатым подданным саксонского короля Фридриха Августа I, а не австрийского императора Франца II. Так удобнее. В королевстве Саксония, в связи с вхождением в его состав новых земель, в том числе и Герцогства Варшавского, гораздо легче затеряться. Вот и путешествует небедный бездельник по своим делам в сопровождении целого штата слуг. Легенда вполне добротная.   Ничем особым процесс подготовки не запомнился, разве что еще одним разговором с Виверрой.   - Слышь, Серега, а ты как дворянином-то стал? - Мы сидели с Толиком вдвоем в моей комнате. Дверь, запертая на щеколду, давала нам возможность спокойно переговорить.   - Случай. Ну и люди хорошие помогли.   Парнишка, сын дворянский, пропал. Мой, считай, полный тезка, а бумаги остались. Я, правда, чуток старше за него выгляжу хоть и похожий внешне, вот и прокатило. Близкой родни не осталось, признать некому. Вот так, в общем.   А ты что, никак тоже хочешь себе дворянские бумаги выправить?   - Я? Нет. Просто понять хочу, каково в этой шкуре? А то твой штабс-капитан этот, Черкасов, смотрит на меня, знаешь ..., ну как на лошадь. Предмет нужный и полезный, даже живой и требующий заботы, но - не человек. Вроде и по-доброму смотрит, а хочется в морду дать. Это все тут такие?   - Так и время такое. Девятнадцатый век на дворе. Попервоначалу дико себя чувствовал, а потом притерся помаленьку. Хотя меня до сих пор считают несколько чудаковатым, не во всякое я их дворянское клише вписываюсь, но особо за границы не выскакиваю. А ты к чему этот разговор затеял?   - Как тебе сказать. Не буду я здесь жить. Тяжко. Вот отвоюем с Наполеоном и через пару лет я в Америку рвану. Тут рано или поздно сорвусь. Мне и в статусе казака не особо комфортно, хоть человека казачьего звания вроде и не особо могут обидеть, а уж каково в другой шкуре было бы? Не-ет, не с моим характером.   - А что ж через пару лет? И сейчас бы мог.   - Мог. Но две причины мешают.   Первая, Серега, это та, что я присягу давал. Не гоже ее в трудный для Родины час нарушать. А она - одна, что в этом времени, что в том. Вот отвоюем, Наполеона за Неман отбросим - буду себя считать свободным. И вторая. Давно я в такой славной команде не работал. С начала восьмидесятых, пожалуй. Хочу опять попробовать, каково это.   Была у меня группа... Предали нас, а вернее продали. Они все мертвы, а я выжил. Потом не доверял уже никому. Все пятнадцать лет. А мне вот, доверились... Мальчишки. Денег для семей заработать хотели, а больше ничего и не умели - только воевать. Я свой должок, перед ними и перед самим собой еще не отработал. Вот такая вторая причина. Понимаешь? - Я кивнул. Действительно понимаю. Сам в такой ситуации не был, но понимаю...   Сложная у Толика судьба, да и характер - не сахар. Порою я даже жалел, что связался с ним в этом деле, но внутреннее чутье мне говорит, что все делаю правильно. Ну, поживем - увидим.   Опасался единственного, что в любой момент мне могут запретить идти с группой. Но - нет. Обошлось. Видимо князюшко Кочубей решил меня по полной испытать. Или вельможа имел еще какие-то свои соображения. Не знаю, да честно говоря, особо не стремлюсь узнавать. Не запретил - спасибо и на этом.   И вот в десятых числах мая рейд начался.   Три человека из скоморошьего рода Бубновых ушли еще раньше. Два старших сына и зять Савелия Ивановича. У них свои - тропы и свои способы. Встретимся уже под Варшавой. Знали об этом только мы с Гаврилой. Клановая поддержка.   А нам, десятерым бойцам, была дана команда - старт. Все было буднично. Просто утром Черкасов отдал распоряжение:    - через час выступаем. И через указанный промежуток времени пятеро диверсантов и пятеро из группы поддержки поднялись в седло.   Провожал только ротмистр Васильев. Без слов. Когда мы отъезжали от дома, он стоял на крыльце, в белом мундире молча приложив два пальца к треуголке.   - Красиво поют. - Задумчиво протянул Гаврила вслушиваясь в слова песни, доносившиеся сквозь воздушные отдушины нашего укрытия на барже.   По дороге, проходящей в этом месте рядом с Вислой, рысил в этот момент кавалерийский полк армии Герцогства Варшавского. Видеть мы их не могли, но слитный хор шести сотен мужских глоток проникал и в тайную каюту, оборудованную на купеческой барже. В добровольном заточении оказались мы втроем. Я, Гаврила и Толик. Драгуны временно вошли в бригаду наемных 'поденщиков' из шести человек якобы подрядившихся доставить в Варшаву баржу с товаром. За время, пока добирались до Вислы, у них выросла хорошая щетина. Обряженные в холстинное рванье наши сотоварищи смотрелись соответственно образа. Роль купца исполнял Черкасов.   Лицедействовал барон талантливо. По-моему, он воспринимал все происходящее как-то не серьезно, как игру что ли. Даже удовольствие получал от процесса. Тем более, что почетным купеческим делом в просвещенной Европе не гнушались заниматься и дворяне. Естественно все дела вели приказчики. Роль такого и изображал человек Куракина, который и встретил нашу группу в городе Демблин.   По времени мы подгадали отлично. Баржа стояла груженная, только-только закончили погрузку, тайник для трех человек готов, в трюме среди бочек с вином стояли две бочки с порохом. Ночью тайно на борт пробрались нелегалы, то есть мы трое, а утром в открытую всем составом отправились вниз по течению. Приказчиком саксонского купца Курта Штюрмера, в которого превратился Черкасов, оказался колоритный гешефтмахер Изя Кац. Товарищ пронырливый и хваткий. Из книг я знал, что русская разведка активно использовала еврейские кадры, и Изя являлся ярким тому подтверждением. Второй человек из ведомства князя Куракина, лошадиный барышник, ждет нас уже на месте. Его мы еще не видели. Они в будущем должны послужить и проводниками в группе отвлечения Черкасова.   В общем, пока все по плану. Честное слово, я начинаю уважать русскую разведку. Наверное, так и должны проходить подобные операции. Почти скучно. А тщательная подготовка - это неизменный залог успеха, а в разведке особо. Князь Куракин показал себя прекрасным организатором, совсем не зря я свою башку подставлял вместо него зимой. Для России - человек нужный. М-да.   Баржа медленно двигалась в сторону Варшавы подгоняемая течением Вислы и легким попутным ветерком, который слегка шевелил растянутый на единственной куцей мачте нашего плавсредства парус. Неторопливое движение приближало неуклюжую посудину к запланированному месту 'аварии'. Надо подгадать так, чтобы достигнуть его под вечер, тогда мы выигрывали бы одну лишнюю ночь. Ведь разгрузку и ремонт можно начинать только на следующее утро. Не ночью же...   Груз нашего крейсера довольно своеобразен по составу. Черепица, кожа и вино в бочках и бутылках. Черепица и вино - груз основной купеческий, а кожа так сказать попутный, втихаря догруженный хватким приказчиком, рассчитывающим на левый приработок. Очень хорошо тайничок она прикрывает, и ворочать тюки неудобно, и запашок от нее...   По легенде дополнительный груз вызвал неуемное недовольство хозяина герра Штюрмера, который неожиданно для приказчика вдруг решил путешествовать со своим товаром рекой. Нет бы, как все нормальные хозяева в дилижансе до Варшавы проехаться. Теперь все беды на бедного еврея. Пахучий груз - это раз, помимо него прихваченный - это два, отработать назад нельзя, поскольку у нужного человека взято - это три. Вот за эти три причины саксонец-купец тиранил жида-приказчика на каждой остановке. Театр.   Вроде и не нужное действие, но пока случайные свидетели пялятся на изображающего скандал купца у 'поденщиков', а тем более у 'нелегалов' больше свободы действия. Репетируем сценку поведения для предстоящей 'аварии'.   А пока плывем. И слушаем, как поют уланы. Ведь действительно хорошо. Голоса молодые, лихие. Поют самозабвенно, с присвистом как могут только солдаты, отправляясь на отдых, в предвкушении постоя, вина и баб.   Земли бывшей Речи Посполитой в будущем году дадут в состав Великой армии около девяноста тысяч человек собственных войск Герцогства Варшавского. Какое-то количество поляков еще служило во французском и австрийском контингенте. Часть сил воевало в Испании.   Много. А вояки они хорошие. В этой компании были лучшими среди союзных сил Наполеона. Самые верные его союзники. Правда и мародеры наипервейшие. Но это им прощалось за храбрость. Как говорится - никто не совершенен.   - А ведь это наши. - Гаврила почесал зудящую от пота кожу на плече. Жарковато в нашей коморке.   - Какие такие 'наши'? - Толик, лежа на топчане, лениво ковырял щепочкой в зубах.   - Да уланы из городка Констанцин-Езерна. Мы уже рядом. Они, видать, на маневры выезжали. Скоро на их разъезды выйдем. Готовимся, Сергей Саныч. До аварии - уже минуты.   И авария произошла. Помог и усилившийся под вечер ветерок и ускорившееся в теснине между длинным островом и правым берегом Вислы течение реки. Баржа, под управлением твердой руки кормчего чуть сошла с фарватера и с громким скрежещущим звуком налетела на приготовленное заранее бревно топляка. Треск выламываемых досок, довольно сильный толчок и наш 'Титаник' терпит крушение. Все взаправду.   На палубе поднялась суматоха. Ругань купца, немецкий язык очень выразителен, причитания приказчика. Гомон поденщиков, обсуждающих событие. Баржа влетает в прибрежные камыши, приставая к берегу на вынужденную стоянку.   Буквально через пять минут раздался стук копыт. Разъезд, или вернее конный патруль улан вынесся на берег.   - Что произошло? - Голос старшего патруля звучал хрипловато, этаким матерым баском. Видно человек зрелый.   - Пан вахмистр (старший унтер-офицерский чин в уланах), беда у нас. Разорение! Гвалт! На топляк налетели. Бедаа!! Товар попортили, время теряем. Убытки несем. Бедная моя голова... - Взвыл Изя.   Ответом стал громовой хохот улан. По голосам вроде человек пять. Ничто не доставляет человеку столько радости, как беда ближнего своего. Смотрите фильмы Чаплина, убедитесь.   В этот момент на берег видимо сошел Черкасов, так как тон вояки несколько изменился. Последовал уже другой разговор с купцом, тем более что купец тот оказался дворянского звания. Вахмистр, по говору силезец, непринужденно перешел на немецкий и общался с саксонским купцом вполне вежливо. Как мы и предполагали, стоянка наша оказалась совсем рядом с запретной зоной.   По-хорошему жолнежи нас должны отсюда отправить, но за несколько бутылок вина и заверение, что мы с берега ни ногой щекотливый вопрос уладили.   Потом баржу проведали и егеря. Эти вели себя пожестче, еле-еле уговорили нас не сгонять с берега и дать провести ремонт. Баржу проверили, но в вонючих кожах рыться не захотели, тем более, что перспектива отведать винца куда приятней.   Невдалеке от баржи егеря поставили пост из трех человек, на всякий случай или по инструкции уж не знаю, но наша баржа оказалась под наблюдением.   А молодцы французы. И мы молодцы. Учли такую возможность. Троих нелегалов на барже припасли, их-то под контролем не удержишь, тем более - ночью.   Естественно пока шли все эти действия, мы сидели в своей коморке тише мышей под веником. Особенно когда егеря проверку баржи устроили. Обошлось...   А с наступлением сумерек мы с вами в прятки и поиграем. И ночка нам в подмогу. Темненькая да безлунная как на заказ и камыш у борта баржи в дугу. И вино, конечно. Солдаты нам ремонтироваться дадут сколько угодно долго с таким-то грузом. Вон наши охранники уже потягивают его прямо из бутылки, пуская ее по кругу. На здоровье, ребята, а мы потихонечку по своим делам через камыш и поползем.   По плану и описаниям агентов местность нам была знакома. Прибрежный кустарник потом аллея, дорога и сад. А там еще сто метров заброшенных огородов и будет задняя стенка фольварка. Вот только туда мы не пойдем. Вернее пойдем, но позже. А пока мы с Толиком замерли в прибрежных кустах, точнее на границе камыша и кустарника. Гаврила отправился вниз по течению на встречу с братьями. Место встречи было оговорено заранее. Толик только сегодня перед выходом, узнавший о группе поддержки, только выматерился на тему плана 'Б'. Но одобрил. Его я решил все-таки посвятить в нашу тайную задумку. Уровень подготовки Гаврилы он уже оценил, а на предложение войти в долю только кивнул. Кто ж от такого отказывается. Нема дурных.   Снизу мокро, сверху комары. Но мы старательно сохраняем неподвижность. Комбинезоны из грубого полотна грязно-серого цвета бахматые и удобные, головы повязаны то ли на арабский то ли на пиратский манер куском такой же материи невзрачного цвета, чтоб ветки волосы не цепляли. За неимением камуфляжа наша одежка чем-то напоминающая одежду знаменитых ниндзя отлично служила в ночное время. Можно было рядом пройти и не заметить. Тем более если еще и пучки травы с веточками навешать на себя да лицо и руки илом вымазать. Мои напарники маскировались мастерски, ну и я старался не отставать. Огнестрела с собой не взяли, только ножи.   Лежим. Мокнем. Ждем.   Короткий свист какой-то ночной птицы. Наш условный сигнал прозвучал совсем не с той стороны, куда уполз Гаврила. Нормально?! Он че, круг сделал?   Опачки, а вот и Гаврила. Точно, кружек прошел. Страхуется.   Силуэт не один, а, похоже, их уже двое. Кто там с ним? Ага, точно еще один человек, но в теньке держится. Гаврила сигналит - 'за мной'.   Ладно. Поползли. Недолго. Дальше двигались ложбинкой переходящей в овражек, что позволило идти, сперва пригибаясь, а после и во весь рост следом за нашими проводниками.   Двигались сторожко, но довольно быстро. Гаврила с кем-то из родичей вроде передового дозора, а мы с Толиком через метров пятнадцать в арьегарде. Шли где-то полчаса. Сперва оврагом, а после леском вышли к болотцу. Именно здесь в Вислу впадает речка Свидер и это место регулярно затапливается. Через чавкающий грунт выползли на глинистый обрывчик и вышли к развалинам старой мельницы, которая как раз на этой речке Свидер и стояла.   А неслабый пожар тут был когда-то. Стены мельницы кое-где еще сохранились - кирпичная кладка, а все остальное выгорело вчистую. Произошло это давненько, все руины заросли чертополохом и другим бурьяном вперемешку с какими-то кустами, даже деревца росли толщиной в руку. Выходит по времени не меньше пятнадцати лет тому назад горело. Уж, не при Костюшко ли? Фельдмаршал Суворов со своими чудо-богатырями в этих местах память о себе долгую оставил тогда. Бои шли нешуточные.   Место запущенное и мрачное. Для того чтобы спрятаться лучше не придумать.   Так и есть. Вот под стеной вроде как лаз в подвал, или вернее цоколь под руинами. Пришли.   Тихий обмен фразами проводника с теми, кто находится внутри этого подвала, причем на каком-то тарабарском языке. Я ничего не разобрал. А вот Толик похоже кое-чего понял. На мой вопросительный взгляд шепнул:   - Офеня.   Слыхал я о елманском или алеманском говоре, тайном языке коробейников, нищих и скоморохов. Блатная 'музыка' как раз из этого же древнего наречия и произошла. Тут, правда, я не мастак, а вот мой современник похоже в курсах. Откуда только? Впрочем, у всех свои секреты.   Мелькнул слабый лучик света, похоже внутри свеча или лучинка горит. Вползаем под развалины на коленках, а иначе никак. Лаз не длинный, и мы оказываемся в довольно обширном помещении. У лаза тускло горит лучинка. Ну, принимайте гостей, хозяева.   - Мир вам, добрые люди. - Голос звучит тихо и монотонно и не разобрать кто из двоих человеческих силуэтов, сидящих за столом, говорит. Мы - на свету, а они - в тени.   - Мир и вам, а мы к вам. - Это Гаврила. Похоже на пароль-отзыв, а может он и есть. А Гаврила продолжил.   - Мимо шли, да к вам зашли. Знакомцы есть старые, да и новые появились. Котюра ( брата, парня) Врана все ведают, да вот его товарищ не тибас (вор) и не отер( самое близкое фраер) , не блотняк (скупщик, купец)и не мерзяк (крестьянин), но ёлы ма (говорит/понимает елманский говор). Аж никак не лабутина( самое близкое, лох), а масыг (наш, свой). Кличут Вивер. С нами пойдет.   За нашей спиной третий из компании зажег от лучинки свечу. Стало светлее.   За столом сидели оба старших брата Гаврилы Иван и Степан Савельевичи, из-за спины вышел зять Мишка женатый на их сестре как там ее вот не помню, а не важно. В общем, Мишка.   - Ну, так, со знакомством. - Иван чуть кивнул. - Я - Хруст, он,- кивнул на брата,- Бир, а это - Шунга. Секаря вы знаете.   Я так понял, это он Мишку Шунгой обозвал, а Гаврилу Секарем. А я Вран стало быть. Боевые псевдо, распределены до конца работы. Все правильно.   - За тебя, Вивер, Секарь и Вран поручились. Твоя доля в дуване общая. На том разговор и кончим. А сейчас время для дела. - После повернулся ко мне.   - Нам крутко (отец, старший) наказал во всем тебя слушать Вран. Да к приходу твоему кой чего подготовить. Говорить?   Я кивнул.   - Стало быть, схрон пересидеть маленько мы сделали. Тут прежде хуторок был, от мельницы недалече. Его тоже спалили, как воевали при Костюшке, как и мельницу где мы сидим. В пусту стоит. Дома пожгли, а подпол остался. Интересный подпол. Видать хозяева легонько зверя да рыбу не по закону добывали, а может, и с кистенем промышляли. Мы чуток подправили да расширили, ладный схрон вышел. В нем и скарб весь наш сложили.   На мельнице думаем след по себе оставить вроде мы тут ховались, ведь наверняка искать будут если буча поднимется, пусть и считают это место нашим схроном, как найдут...   Далее.   К стенам фольварка подползти не сложно. Посты не больно строгие. Лениво служат егеря. Хм. Ну то нам на руку.   Есть два пути. Первый - там, где коровник прежде был. Скота в нем уж лет двадцать никто ни держит, фольварк все больше для военных да торговых нужд использовался, то как казарма, то как склад.   Строение старое, кирпич повыветрился, можно влезть на чердак. Оконце есть под стрехой.   Второй путь по задней стене хозяйского дома. Там кошку закинуть можно за кованый крюк в стене и сигануть в окно второго этажа. В доме наружу окон прежде не было, видать недавно прорублены. Решеток и ставней нет. Но куда попадешь и, кто за окошком ждать будет то - не ведомо. От постов не видно оба места.   По дороге прорваться не выйдет ни силой ни хитростью. И продукты и девок возят одни и те же. Не интенданты, а, похоже, из соглядатаев люди. Всегда на стороже, всегда оружны. Не. Не интенданты. Волки. Их лучше не трогать. - Хруст умолк.   - Про ход что вызнали? - Спросил я.   На мой вопрос ответил Шунга.   - Я вызнавал. Как проходящий коробейник в харчевне ихней полдня торговал. С людьми поговорил между делом. Ход был точно, местный пан им лет сто двадцать али более тому сбегал от наезда соседа. Всю семью вывел и сам на лодке что у мельника взял, спасся.   Где-то у реки лаз, стало быть, и выходит. Где именно никто не ведает. Старики помнили да уж померли все, а молодым ни к чему. Искать надо...   Ага. Ваш выход, Сергей Александрович. Лозоход-первопроходец, итить его. Народ страхует, я ищу. Пошли на свежий воздух. Будем круги нарезать как спаниель в поисках следа.   Раз, два, три, четыре, пять, а я ход иду искать. Ход запрятан, я не виноват...   Время умеет хранить тайны.   Ну-с, господа, с чего начнем?   А включим-ка мы голову и подумаем, а где...?   Скрытно - раз. У воды, поскольку на лодке ушел - два. Близко кони, люди, лодки, так выше возможность смыться - три.   У мельницы? Подходит. И по легенде пан вышел к речке где-то в этом районе. Дальше.   Мельница, а конкретнее - где...?   Прямо у водяного колеса? Бред. У болота? В лесу? В овраге? Могут найти. Те же дети вездесущие, подростки случайно наткнуться. В колодце?   Але, выбираться-то с семьей, значит должно быть удобно. Женщины и дети не могут вылезать, им надо именно выходить. В подвале?   Интуиция - ты как? Три к одному, говоришь? Подвал на мельнице не нужен, думаешь? А я что, мельник? Может и нужен. И как капитально сделан... Капитально! Слишком капитально для мельницы. Как каземат какой-то.   Стоп, народ. Вертаем назад в этот цоколь-полуподвал. Там сперва глянем.   Ай спасибо тебе, Мишка, в смысле Шунга. Хоть не вслепую тыкаться будем. Кстати, а что это слово-то значит? Клички просто так не даются. Хруст и Бут - это я знал, и то и другое - 'рубль', только один серебряный, а другой бумажный. Цена одна, а вес разный. Ну да, один постарше другой помладше будет. Видно всегда в паре работают хлопчики. А Секарь? Догадаться не трудно - топор. К Гавриле подходит. Но спрошу попозже, сейчас не до того.   Работаем.   Достаю рамку, которую сварганил у медника еще в Смоленске. Лоза - это хорошо, но что-то мне подсказывает, что медная рамка почувствительней будет.   Перекрестился и пошел вдоль стены от лаза по часовой стрелке.   Помещение довольно обширное. Десять на двенадцать метров примерно. Пустое, если не считать самодельного стола из двух обгорелых досок поставленных на козлы из жердей связанных лыком да опорного столба посередине. Лавками служили жерди, скрепленные между собой тем же лыком. Их укрепили на кирпичах, сложенных как опоры. Удобно вышло. Вдоль восточной стены брошены три охапки травы, служащие временными ложами.   У стен на востоке и на западе - чисто, обломков не было. А вот со стороны лаза, это южная сторона и у дальней стены обломков хватает. У северной вообще до потолка. Вроде как часть стены здания сверху вниз провалилась.   Все, мысли отбросили. Иду приставным шагом, держу настройку на пустоту. Рамка неподвижна. Я сжимаю ее довольно жестко, пусть реакция будет достаточно сильной, наверняка.   Ничего. Ничего. Ничего. Все. Восточная стенка пройдена. Под ногами валяется битый кирпич. К самой северной стене не подобраться. Двинулись вдоль обломков.   Шаг. Второй.   Рамочка поехала вправо. Ах, ты моя умница!   Еще два шага, теперь рамка пошла чуть влево, как стрелка компаса работает. Еще два шага. Еще. Рамка четко указывает на стену, где-то на две трети от восточной стены и на треть от западной. Есть пустота.   Есть, ребята! Сто процентов есть! Надеюсь это именно ход, а не еще один подвал, что тоже вероятно.   Перепроверимся. Нормально. Ход там. Весь обломками завален. Не прокопаться. И отлично. А мы и не будем. В ход ведь не только через двери можно попасть. А как еще? Спросите у бывшего спелеолога, то есть у меня. Да прокопаться, конечно. Через свод и пролезем. Сейчас проследим, куда он идет, да местечко найдем поглуше и прокопаем. Далеко ходить не стоит, во-первых уже голова болит, а во-вторых землю выносить тяжело будет. А тут в реку смоем, без следа.   Все - на свежий воздух.   Башка трещит. Прежде такой беды не было, ну да ладно - потерплю. Работаем дальше.   Народ страхует, со мной только Гаврила, Толик включился в периметр наблюдения. Гляди ты, а с Хрустом взаимодействует без малейшего напряжения, не то, что с драгунами. Даже скорей с удовольствием.   Иду среди деревьев, рамочка играет роль проводника. Гаврила меня поддерживает, под ноги ведь не гляжу совсем. А ход чувствую. Вот он, подо мной. Чуть отклонюсь, рамочка сразу реагирует.   Очень интересно. Метров пятьдесят на север прямо, а после резкий поворот, как раз в направлении фольварка. А до него далековато. Полторы версты верных будет. Неслабо копали поляки. А говорят, не любят работать. Впрочем, жить захочешь и не такие ходы пророешь. Осмотримся.   Класс. Чащоба. Кусты и деревья. На месте поворота и будем копать понОр - лаз с поверхности к предполагаемой пустоте. Аккуратно и с минимумом следов.   Благо мне не придется. Все. Выдохся.   Мою тушку бережно усаживают спиной к замшелому стволу. Я отдыхаю, а клановые и Толик пашут. Вроде лопат нет, а роют как кроты. Топорами вырубывают корни и суглинок, а дальше - руками. Без поправки на темноту. Причем, не абы как. За маскировкой смотрят в первую голову. После окончания работ ландшафт восстановят до листочка. Дерн с пеньком вместе вырубили перед тем как начинать копать, потом им понор прикроют. Землю ссыпают в расстеленное на палых листьях рядно. Потом бережно относят к реке и ссыпают в воду.   Партизаны.   А ночь-то уже на исходе. Пора Гавриле на баржу топать. Если можно выдернуть еще двоих диверсантов, надо их выдергивать. Если нельзя, что я подозреваю так и есть, поставить им задачу по взрыву баржи. Вдвоем-то сподручнее выйдет. Вот только в схрон как их отвести потом? Или пусть с Черкасовым уходят? Нет, с Черкасовым не выйдет, придется вытягивать мужиков самому.   Сговорились о сигналах. Если все пойдет путем, действуем завтра в ночь по моему плану. Надо Черкасова поставить в известность о возможной коррекции операции.   Ага, в смысле перед фактом, пусть готовится. Злиться будет... Ничего, переживем. Если выживем.   Да! Дель-Рея принести, чтоб не позабыл, я без своего талисмана как-то неуверенно себя чувствую. Даже сбрую, позволяющую носить шпагу на спине, для него за время плавания на барже сварганил. Конечно, так ее не выхватить, но пусть будет при мне. Сабли Виверры тоже пусть прихватит. А тотошка и так со мной. Кроме Гаврилы о нем никто не знает. Давай, Гаврила Савельич, действуй. Время тикает. А мы ход проверим.   Что он полностью уцелел шансов пятьдесят на пятьдесят. Хотя сейчас тяжелая техника по дорогам не шастает, сейсмики в этом районе нет. Больше шансов, что уцелел. Вот только существует ли на сегодняшний день вход, или как выход у мельницы не доступен? Тогда через стены пойдем. Чего загадывать раньше времени, там поглядим. Свечи есть, хоть и не много, для разведки хватит.   Ну что, мужики? Как там у вас? Копают сейчас только двое, Вивер и Шунга, братья стали в охрану. И то. Светает уже. Лучше подстраховаться, хоть и глухое место, но все же.   Дзень! -Топор по кирпичу скользнул. Докопались. Метра полтора, даже чуток поболее грунта прорыли. До свода пробились, а теперь потихоньку начнем кирпичики вынимать.   Ну, строители..., трах тибидох. Потихоньку не слишком-то выйдет. Умели кладку делать. Это что же за раствор тут применялся? Не вгрызешь. Приходится чуток пошуметь, выбивая и выцарапывая по одному кирпичику. Двести лет в земле пролежали, а крепкие заразы. Нам много не надо, абы протиснуться, но все равно работа больше двух часов времени забрала.   Шшшшшурх...   Это грунт из под ладоней вниз ссыпается. Стоп. Теперь я.   Почему, почему? Шунге по качану. Теперь и провалиться можете. Брысь из понора, службу нести. Разпочемучкались.   Осторожно расширяю отверстие будущего лаза. Нюхаю воздух подземелья. Пахнет чуть затхлостью и тленом и самую малость влагой. Огнем сквозняк пока не проверишь, это надо изнутри делать, но вроде тяга есть. Хотя из любого подвала холодом тянет, но надежда более чем реальна. Обломки скидываю вниз. По звуку падения ход невысокий.   Ну и хватит, пожалуй. Плечи пройдут и ладно.   - Вивер, ко мне. Поддержишь. - Толик появился в секунду. Пусть подстрахует на всякий случай. Ну, я полез.   Сперва глянем, проверим, че там. Засовываю голову и одну руку в отверстие. Моя зажигалочка скоро прикажет долго жить, газа совсем мало, но для такого дела не жалко. Пол ровный. Теперь башку вынимаем и ногами вперед.   - Толик, держи за руки. - Я повис над полом. - Отпускай.   Подошвы ударились об пол. Я внутри. Зажигаю свечу, хоть света и так достаточно. На улице утро в разгаре. Осматриваюсь. Отлично. Это поворотная площадка-тамбур. Круглая. Четыре шага в диаметре. На нее выходят два черных зева ходов. Один - к мельнице, один - к фольварку. Видимо, здесь что-то когда-то хранили, но теперь только хлам от этого чего-то остался.   - Толик! Тьфу ты, Вивер. Кликни хлопцев. Весь мусор вниз и пусть маскируют лаз. А мы с тобой и кто-то один из них - на разведку. Свечи все собери, какие есть. У нас с тобой только по одной, а без света под землей остаться - последнее дело. Делай. Да! Если есть у них веревка, тоже прихвати и флягу с водой не забудь.   - Есть.   Вот за что люблю военных. Лишних вопросов не задают.   Пока суд да дело, обследую ход к фольварку на пару шагов вглубь. Низковато. Идти придется чуть согнувшись. По ширине... Два человека разминутся здесь с трудом. На кирпичной кладке следы копоти. Ходили с факелами? Значит, вентиляция была когда-то сносная. Сухо. Свод полукруглый искусной кладки, пол тоже кирпичный, вдоль правой стены выложена канавка для стока воды, сейчас сухая и забита какой-то пылью. Кирпичи нестандартные, поменьше немного. Впрочем, кто его знает какой в древности стандарт был.   Н-да. Бункер какой-то. Это сколько труда? А сколько бабок в такой метрополитен вбухали, ведь все вручную...? Да такой ход еще и атомный взрыв переживет.   Возвращаюсь в тамбур. Так. Тут, скорее всего, хранили все нужное на случай экстренной эвакуации. Вон та куча хлама - бывший сундук. Деревянный каркас обшитый кожей, а внутри наверное лежала одежда. А этот железный лом когда-то был оружием. Аркебуза и пистоль. Остались только проржавевшие чуть не насквозь кованые стволы да позеленевшие бронзовые кольца крепежа, дерево струхло. Вот еще у сундука, вроде бренные останки арбалета и арбалетных болтов.   Ясно, одно время сюда попадала влага, но сейчас от нее и следа нет. Ну, относительно, конечно. Как для подземелья. Вот и пара кинжалов, совсем ржавых, а ножны расползлись.   В стене небольшая ниша с изваянием Божьей Матери. Оно мраморное, сантиметров тридцать в высоту. Хорошо сохранилось, только все в пыли, мусоре. Не дело это.   Бережно беру статуэтку и полегоньку очищаю ее головным платком. Неизвестный скульптор сотворил чудо. Мадонна с младенцем смотрелись как живые. Поставил статуэтку на место. Помимо воли вспомнилась икона Одигитрии Смоленской из Успенского собора, где меня наставлял отец Андрей.   - Царице моя преблагая, надеждо моя Богородице, приятелище сирых и странных предстательнице, скорбящих радосте, обидимых покровительнице!   Зриши мою беду, зриши мою скорбь, помози ми яко немощну, окорми мя яко странна. Обиду мою веси, разреши ту, яко волиши:   яко не имам иныя помощи разве Тебе, ни иныя предстательницы, ни благия утешительницы, токмо Тебе, о Богомати, яко да сохраниши мя и покрыеши во веки веков. Аминь.   Слова легко, словно сами собой слетают с губ. Нам сейчас любая помощь нужна. Да и положено так, если образ с места стронул, надо прочесть молитву. Так когда-то учила меня вторая бабця, добрая старушка-украинка. Правда, тогда эту науку мимо ушей пропускал. А вот сейчас вспомнилось. Даже молитва, хоть никогда и не знал ее на память. Надо же.   Зашуршала ссыпающаяся земля, вниз спрыгнул Хруст, а следом за ним Толик Виверра. Потом сверху стали передаваться обломки кирпича и дерюжные узелки с землей. Все следы наших ночных и утренних работ убирались вниз и аккуратно ссыпались к стене.   Хруст между тем готовился к штурму подземного хода. Как говорится - нет слов. Веревка, крепкий волосяной аркан оказывается, уже был при нем обмотанный вокруг тела под рубахой. Это раз. Складной слюдяной фонарик с медным рефлектором тоже при нем. К нему - толстенная короткая свеча. Это два. Кожаный мех с водой разбавленной вином, куда вместительней фляги. Да и поудобней будет. Это три. Чисто юный пионер. Всегда готов! Интересно, сколько еще снаряги у него под широкой навыпуск рубахой находится?   Хруст разложил фонарь, который в сложенном виде напоминал по размерам небольшую книжечку, поместил внутрь свечу и зажег ее. После приподняв фонарь за кольцо на крышке, ожидающе взглянул на меня. Я сказал:   - Сейчас двинем. Осмотрись тут, пока наверху все не закончат.   Скомороший сын врубился сразу, как только его глаза углядели развалившийся от времени сундук. Правильно мыслите, товарищ.   Для бегства при большой угрозе пану и сопровождающим могла понадобиться масса вещей. Например, оружие и одежда. Правильно? Правильно.   А что еще? Презренный металл? Вот пусть Хруст и пошурует. Подобное к подобному. Раз ты у нас по погонялу - рубль серебряный, то глянь своим оком. Может чего и углядишь.   Иван Силантьевич и углядел. Вот чутье у них! Я еще у Гаврилы приметил, когда мы с ним татар, наших неудавшихся убийц в Полоцке, типа грабили. Надо было создать видимость налета шпыней. Гаврила в их жилище без рентгена сквозь стены видел, все тайники сумел вычисть. И это у них явно - семейное.   Хруст нашел тайник играючи. Просто подошел и вытащил кирпич под нишей со статуэткой. Рукой в образовавшееся отверстие не полез, сперва попробовал ножом. Потом посветил фонарем, хмыкнул и, засунув руку внутрь, вытащил увесистый кожаный мешочек.   Глянул внутрь и опять хмыкнул.   - Правду брат говорил, удачлив ты, Вран. Дублоны еще со времен голландской войны с испанцами и камни зеленые с дюжину. На вид - изумруды. Доброе начало.   - Пока спрячь, сейчас времени нет. Как нашел-то?   Опять хмыкнул, убирая мешочек под рубаху в потайной карман.   - Так люди - везде люди. Хотят и от святых защиты, оттого рядом с образом и прячут. У нас за божницей каждый второй хоронит, а тут у Богоматери. Наука нехитрая... Сколько лет пролежало-то, пока ты ход не нашел... Много заначил кто-то, а досталось нам.   А я че, виноват? Где споткнусь, там и деньги. Подожди, то, что ты взял - это мелочь. Вот в фольварке там действительно капитал. Хоть и липовый сармак (фальшивые деньги) по вашему, но от настоящих не отличимы. Будем считать это разминкой и действительно добрым началом.   Шагнул в ход. Хруст с фонарем следом, Вивер замыкает. Почапали, ребята.   Аккуратненько, не торопимся, но и не филоним. Просто сбегаем и глянем, есть выход в фольварке или нет.   Идем уже метров пятьсот. Ход без ответвлений, относительно сухой. Воздух сносный, затхлость есть, но не слишком сильная. И сквознячок есть. Время от времени зажигаю для пробы свечу от фонаря и проверяю. Язычок пламени исправно изгибается, чуть заметно кланяясь легкому ветерку.   Не, но кто же этот метрострой отгрохал? Фольварк это просто ферма, хоть и укрепленная на манер крепости. Не слишком ли большая роскошь для нее? И что за кресты на стенах в виде барельефов, через каждые двадцать шагов? Специально считал.   Стоп. Ниша слева. Неглубокая выемка в стене, шириной в метр примерно. В ней - кости. Человеческие..   Склеп?   Похоже. Скелет вполне сохранившийся, видны остатки волос и какие-то лоскуты, видно от погребальной одежды. Очень похоже на захоронение. Над нишей - крест-барельеф чуть другой формы, чем на стенах и размерами побольше. Идем дальше. Через двадцать шагов - опять ниша, опять кости, только в правой стенке. Еще двадцать шагов. Ниша. Пустая.   Стоп. Кто что по этому поводу думает?   Вивер пожимает плечами.   Хруст более информирован.   - Очень похоже на катакомбы. Так во времена Цесарей в Царьграде хоронили. Если при монастырях люди помирали. Да и ход этот... Не панская работа. А вот монаси, те могли. Доминиканцы или еще кто. Но раньше. Может еще до унии с Литвой. Могли и магнаты, но тоже давно. Кладка как в Мальборке, так тевтоны еще клали.   На мой вопросительный взгляд, кивнул.   - Довелось как-то... Видел. Бубновы много где бывали.   - Ясно. Надеюсь, мы хоть тот ход отрыли. Монастыри тут были прежде?   - Место удобное. Две речки сходятся. Земля хорошая. - Вивер поскреб ногтями затылок. - Может и был монастырь, а может и сейчас стоит. На плане не значился, а так... Ни к чему было вызнавать.   Идем дальше. Ниши с человеческими останками встречаются часто. Есть также полости заложенные камнем и вообще пустующие. Заложены не проходы - просто ниши, я рамочкой проверял. Направление не меняется. Хоть компаса и нет, но внутреннее чувство говорит, что идем мы как по азимуту. Правда, с компасом было бы надежней. За спиной - полторы тысячи шагов. Подсчет нужен, хоть примерно можем контролировать пройденное расстояние. Чуть больше версты протопали, выходит. Еще одно дополнительное ощущение есть, что все время присутствует пологий спуск. Мы спускаемся. Метров десять-пятнадцать вниз намотали, наверняка. Может больше.   Впереди - новый архитектурный элемент. На этот раз ступеньки вверх. Восемь штук. А канавка для стока воды ныряет куда-то в стену, там есть отверстие размером с футбольный мяч. А вот ступеньки заканчиваются дверным проемом и железной решеткой, совсем ржавой. Неужто заперта?   Впрочем, испугались мы рано. Решетка просто прикрыта. Со скрежетом открываем себе путь дальше и входим в еще один тамбур, по размерам копию того, который мы раскопали. Единственное отличие - посередине колодец и хлама нет совсем. Чистенько, хоть и пыльно. Давно тут никто не хаживал.   Бордюр колодца невысокий, до колена. Диаметр внутренний - около метра. Ширина бордюра сантиметров сорок. Причем камень, не кирпич. Гранит. Вода близко. Метра два-три. Виден отблеск света с поверхности.   Но не это главное. Кроме нашего туннеля в этот тамбур выходят еще два. Один - как раз напротив нашего хода, словно его продолжение и еще один с правой стороны, замурованный смешанной кирпично-каменной кладкой. Ощущение, что закладывали тем, что было под рукой.   Так. Тут, похоже, место пересадки на другую линию. Замурованный ход это конечно интересно, но нам сейчас некогда заниматься исследованиями. Топаем дальше. Тоннель ведет в том же направлении что и прежде. Вроде бы... По крайней мере, надеюсь. Похоже, уклон вверх появился. Поднимаемся. Ниши для покойников больше не попадаются, что, в общем-то, только в плюс. Жутковато, знаете ли. Присутствие в таких склепах требует некоторой привычки, а так - явно не комфортно.   Еще триста шагов. Стоп. А вот тут явно стены и свод были обрушены или, по крайней мере, повреждены. Есть следы ремонта. Кладка другая, погрубее. Ход кто-то латал, где-то метров пять. Стены влажные, на полу - лужицы воды, впереди слышен звук капели. Целый перестук капель. Идем дальше. Стены, как и раньше сплошные, без ниш с крестами-барельефами, но влажность гораздо выше. На полу есть следы обводнения. Водичка здесь текла, стопудово, стены на ощупь мокрые и с потолка каплет конденсат, да и лужицы попадаются частенько. А это что?   В левой стене - пролом. Вульгарный пролом, грубый такой. Наш ход дальше, еще примерно через десять шагов, забит грунтом. Завал? Нетушки. Это сюда весь мусор и землю из этой самой боковой норы натащили.   Ход за проломом такой - одно название. Хлипенький туннель, крепеж деревянный. Копанка, напоминающая выработку рудокопов из фильмов-вестернов какая-то. Пошире нашего тоннеля, метра в полтора будет. Свод закреплен 'П' образным крепежом через пять-семь метров, стены крепятся жердями и плетневыми щитами. Тяп-ляп, да еще и давняя работа. Дерево подгнило основательно. Хорошо, что в подпорках в основном дубовые бревнышки использовались, те еще держат, а вот остальных процентов тридцать - труха явная. Все может рухнуть в любой миг.   А ведь от пролома до фольварка, при условии, что мы не сбились с направления, совсем малость должна оставаться.   Нору подсветил, но не полез.   Привал. Передохнем, посовещаемся, перекусим.   - Вроде уже близко. - Толик говорит вполголоса. Глядя на боковое ответвление хода громких звуков произносить не хотелось. Хлипко там все уж больно.   - Похоже. - Отозвался Хруст. - Видно пан знал о старом подземном ходе, скорей всего отыскал вход на мельнице. Его люди сюда и прорылись, а в им ненужную часть хода натаскали земли, когда свою нору расширяли да укрепляли. Сразу панскую работу видно. - Потом кивнул в пролом. - Лет сто пятьдесят тому все было еще крепко, лет семьдесят тому еще туда-сюда, а сейчас в панском ходе даже чихнуть страшно. А основной коридор строили много раньше, лет четыреста тому. Много и долго копали. Крепко сделали, на века. Монаси-и-и. Они умели. - Уважительно протянул, одобряя чужой труд неизвестных старинных мастеров, землекопов и каменщиков.   Подкрепились основательно. Маленько передохнули. Поговорили. Пора и работать. Остался последний рывок. Пойду сам, в одиночку. Всем ходить опасно, смысла нет. Кроме того в случае частичного обрушения свода есть шанс, что откопают. М-да. Страшновато. Пойду на цыпочках, а мужикам - быть на стреме и играть роль спасателей в случае чего. Виверу - организовать свет, я фонарь забираю, Хрусту - слушать. И не рыпаться мне.   Чапаем полегоньку. Вблизи все оказывается не так страшно. Вроде держит крепеж. Грунт - плотная глина. Это очень хорошо. Сыпух и подтечек нет, слава Богу. Конечно, краковяк здесь танцевать нельзя, но перемещаться, дыша через раз, вполне. Этот ход шел, слегка изгибаясь, и не был особо длинным. Триста с хвостиком шагов, выходит чуть больше двухсот метров. Что изгибается - понятно. Копали вначале неправильно, а после внесли поправку и вышли к фольварку. Скорее всего, из туннеля прокопали узкий лаз, а уже потом из фольварка его расширяли и укрепляли. Я бы так делал, по крайней мере. Версия не хуже других. А ход у подземного колодца эти копачи, скорее всего, после сами и заложили. Возможно, чего-то опасались, но все это было так давно, что сейчас не имеет никакого значения.   Вот и конец хода. Кирпичная кладка перекрывает путь дальше. Замуровали демоны!   Что тут у нас...? Остатки дверного проема. Когда-то был вход и дверка, но его заложили снаружи. Тупик. Полный облом... А победа была так близка! Только тьма вокруг и запах конского навоза. Чего...? Навоза? Это интересно откуда?   Накрываю фонарь головной повязкой. Темно. Некоторое время сижу в темноте с закрытыми глазами, пусть привыкнут к отсутствию света. Потом вглядываюсь перед собой. Есть! Тоненькая светлая щелочка вверху. Видно кладка просела. Вот оттуда и сквознячок с лошадиным духаном. Тихо. Ни звука. Но за кладкой явно светит солнышко, по крайней мере, светло. Для меня сейчас даже полумрак - светло. Глянуть бы хоть одним глазком - чего там? От фольфварка меня отделяет только ряд или два кирпичей. Вот только где именно этот выход находится?   Надо звать подмогу. Вертай взад, Серега, кликнем мужиков, устроим совет в Филях, может чего надумаем. Шагаю в обратном направлении.   На вопросительные взгляды Вивера и Хруста устало улыбаюсь.   - Пройти можно, но на цыпочках. Вход заложен. Вроде, кладка не толстая и старая. Похоже, в конюшню выходит, есть запах навоза, а вот глянуть никак не получается. А надо бы...   Толик в сердцах сплюнул.   - Где кони, там и люди. Без шума не войдем. Кладку не разобрать в тишине. Эх! Зря полдня угробили.   - Не спеши. - А вот Хруст явно доволен. - Нам не только войти, но еще и выйти надо. Смекаешь? Под землей уйдем, кто догадается? Если с умом все делать, да след не оставлять. А глянуть можно. Пошли...   Опять стою возле замурованного входа, теперь в теплой компании. Общаемся только знаками или шепотом. Мало ли...   Хруст достает какую-то железную загогулину. Это чего у него? Ух ты! Коловорот. Вернее коловоротик, по размеру совсем небольшой. Он, правда, для дерева предназначен, но одну дырочку в кирпиче, или вернее между кирпичами провертеть можно. Вертим.   Что, не получается? Ага. Длины не хватает. Хруст невозмутимо достает еще какую-то железяку. Насадка к коловороту. Простенько и со вкусом. Работает дальше. Медленно идет, но идет. Звука почти не слышно, а то, что слышно похоже на крысу. Серьезно. Если бы сам услыхал не зная что это, сто процентов на нее бы подумал.   Вроде закончили. Есть дырочка, сквозь которую пробивается световой лучик. По очереди в нее заглядываем. Что там? Видна часть обширного помещения, куда свет попадает через приоткрытые ворота, а мы как раз против ворот, ближе к правому углу стены. Это мы удачно провертели смотровую щель, чуток ниже и уперлись бы глазами в кучу хлама наваленного у стенки. Что тут было прежде не знаю, а сейчас это помещение используется как конюшня для двух пар лошадей и место где хранится коляска. Странно, обычно кони и экипажи содержатся в разных помещениях, а тут так. И люди есть. Двое. Вроде в картишки режутся перед воротами, сидя на топчане.   Ну и ладно, отступаю в сторону, Хруст метку ставить будет. Зачем? А чтобы после не метаться по всей конюшне и не искать место где находится заложенный ход. Там счет на секунды будет, а нам сейчас не сложно. Меточка элементарная. Просто лоскуток полотняный чуть из кирпича выступает. А дырочку забьем глиной и кусочком деревяшки. Вот так. Теперь можно и назад. Света мизер остался. Моя свеча, да пол свечи Вивера, свеча в фонаре, уже запасная, прогорела на три четверти. Это сколько мы под землей шастаем? Тут время несколько по-другому идет, кто работал под землей - знает. Так что - вперед, в смысле назад. В темпе. Маршрут знакомый.   Это мы хорошо прошлись. Солнце стоит солидно за полдень. Вышли на последнем огарочке свечи. Вроде и не далеко, а как-то долгонько вышло. Да и утомительно. Может перенести операцию на следующую ночь? Проверим подходы, подготовимся, отдохнем. А че, идея мне нравится. Дождусь Гаврилы и отправлю его еще в один маршрут на баржу с известием. У нас ведь и намечалось на третью ночь.   Маскируем лаз, Бир и Шунга - молодцы, постарались на славу. Яма в грунте укреплена жердями, а сверху прикрыта своеобразным люком. Снизу - связанные ветки, а сверху - глина прикрытая дерном и с пеньком посредине. Высший пилотаж по маскировке. На этом люке даже прыгать можно, не провалится.   Вот теперь - на мельницу и отдыхать. Спать охота.   Когда Бир меня растолкал, было уже темно.   - Проснись, Вран. Секарь пришел. Там незадача на барже...   Этого только не хватало. Торопливо встаю. Рядом с Биром Гаврила и Хруст, остальные видно охраняют.   - Что? Худо?   - Худо, да не совсем. - Гаврила, видя мое беспокойство, успокоительно повел рукой. - Ты, Вран, не вскидывайся так. Не раскрыли нас. Тут другое.   Гонят наших с берега. Сегодня с утра пришел офицер с десятком солдат. Хотели немедленно спихнуть нашу баржу в воду, но как-то Черкасов уговорил. Денег дал. Взял ирод, но велел к утру нам очистить берег. Сам ушел, но солдат в охране оставил, весь десяток. Цельный день наши товар разгружали, вытягивали баржу на песок, латали, спихивали назад. После грузить стали, уже в сумерках. Умахались. Под ружьями все делали, все на виду. Никак мужиков не свести было. Сторожат крепко. Тот десяток егерей цепочкой на берегу уселся и глаз с баржи не спускал. Потчует их Изя конечно, но винцо пьют и то с оглядкой. Видно командира крепко опасаются. Чуть рассветет, заставят отплыть. А летняя ночь короткая, хоть и темная.   Ну вот. А я думал перенести на сутки...   Так. Время тикает. Работаем.   - Хруст. Всех сюда, выход через пять минут. Секарь. Что драгуны. Готовы?   - Готовы, Вран. Уходить будут после взрыва вплавь. Там есть одно местечко под берегом, мне про него братья толковали, а я уж драгунам . В нем и спрячутся. Хоть и мокро, но в жисть не найдут, а в ночь можно будет их и в схрон свести. Там совсем недалече будет. Главное, чтобы до ночи не нашли. Абы добрались. Тут и взорвать - дело лихое, а уж уйти... Но мужики тертые, должны справиться. Все будет по Божьей воле.   А меня не видели. В темноте от воды влез, в темноте в воду и ушел. Да! С той стороны человек был, рядом с баржой проплыл на лодке. Его Изя видел. Знак дал, что все готово, кони уже ждут.   Все собрались возле меня, готовятся. Я влезаю в сбрую, закрепляю шпагу на спине. Нормально держится. Толик прилаживает короткие сабли за спину. Но ему их выхватить легко, не то, что мне Дель Рей. Клановые готовятся, что-то доставая из своих походных мешков. Все лишнее бросаем здесь.   - Слушай меня. - Мой голос тверд, но внутри начинает колотить. Не успели мы разведку провести. Эх... Значит, наудачу придется, нагло. Через стены пойдем. С какой стороны? А чего выбирать, с двух сторон и пойдем. Авантюра, конечно, но мы рискнем. Командуй, командир...   - Я, Вивер, Шунга - первая группа. Идем через коровник. Остальные - через хозяйский дом. Расходимся на углу фольварка. Кто забрался первым, сигналит птицей и ждет. Второй сигнал - начинаем. Старший второй группы - Хруст. Заходим тихо. Не шумните, душевно прошу. Как тени. Это главное. Тихо...   Как сможем - не знаю, но должны смочь. Кончаем всех. Там много людей - все враги. Идем сверху вниз, комнаты проверяем. Чтоб ни один не пискнул. Ни крика, ни бряка... Лучше потерять лишнюю минуту, но врага за спиной не оставить. Потом во двор. Кто выйдет первым - к воротам. Караул уничтожить. Кто второй - в конюшню. Стену разобрать. После берем добычу и уходим через лисий лаз. Все там к лешему палим, ход за собой обрушиваем.   Вопросы? Нет?   Шунга, веди. Остальные по одному за мной. Бир - впереди на три десятка шагов. Пошли.   Темно. Это для нас затруднение и помощь одновременно. Клановые ведут по разведанному маршруту, огибая егерские посты. Продвигаемся быстро, времени только-только... Успеть бы. Дорога до фольварка прошла в почти полной тишине, только листья чуть слышно шелестят, касаясь полотна наших комбинезонов, да сухая веточка под ногой порой хрустнет. В лесу можно пройти бесшумно, при известном умении и старании, но никак не пробежаться. Тем более, ночью. Но мы стараемся. Все понимают, нарвемся на егерей - и все. Уйдем, конечно, но весь рейд - псу под хвост. Так что сторожимся по максимуму.   Добрались. Северо западный угол фольварка от нас в двадцати метрах. Прямо перед нами высится внешняя стена барского дома, слева подальше чернеет коровник. Разделяемся.   Клановым еще проползти двадцать метров бывших огородов надо. Сложно будет, совсем открытая местность. Она как раз просматривается ближайшим постом егерей, а вот у самой стены - мертвая зона. Придется им ползти совсем потихоньку, движение глазом цепляется на раз.   Нашей группе чуток полегче. Заросли крапивы подходят к самому строению, облегчая задачу. Мы, пожалуй, еще раньше них доберемся.   Ощупываю стену. Кирпич выветрился довольно сильно. Зацепы есть, только бы под рукой на нагрузке не крошились. Ну...   Азбука скалолазания - три точки опоры зафиксировал, ищешь четвертую. Закрепился, нашариваешь следующий зацеп или упор. На кирпичной стене, без предварительной разведки. Мечта... Кирпич - не камень, все-таки слегка крошится, зараза.   Как хорошо, что темно и я не вижу степень своего безумства, просто тупо ползу по стене вверх. За это, кстати, и спелеологию любил. Всего два этажа, но тут этажи не в два метра как в хрущевках. Повыше, раза этак в полтора, а то и больше.   Блин... Нога скользнула, как раз на движении, повис на пальцах и судорожно ищу опору. Если соскользнут руки, амбец. Так, вроде левой ногой нащупал опору. Не надежно, но чуть выше есть зацеп, сейчас к нему. Вот. Теперь закрепились и дальше...   Голова неожиданно уперлась в твердое. Черепица. Я под самой крышей, а слева окошечко чернеет. Дотянусь? Вроде, да. Аккуратненько... Есть! Теперь влезаем, аки ящерка, головой вперед. Гардой шпаги бы не зацепиться. Надо было снять, перед тем как лезть, чай не ниндзя киношный, вот не подумал только.   А паутины-то здесь сколько, все лицо облепила. Фу ты. Неприятно.   Как хорошо, что окошко что-то вроде технического отверстия, даже железный блок в стене рядом есть вделанный, оно без ставней, вообще без дерева, просто квадратная небольшая дыра в стене. Ведет, скорее всего, в какое-то заброшенное помещение. Вот только как дальше...? А вот будет это самое 'дальше', там и разберемся.   Где веревку закрепить? Темно. Хлам какой-то под ногами. На блок в стене? Опасно, мог проржаветь капитально. Искать - только время терять. Да чего мудрю-то? Креплю на себе по манеру страховки при отсутствии специальной обвязки, дешевле обойдется самому тумбой поработать, невелик груз. Занимаю хороший упор и выбрасываю наружу веревку с узлами, которую тащил на себе при подъеме. Почти сразу чувствую нагрузку на нее. Кто-то полез. Узлы врезались в тело, ноги крепче уперлись в стену, руки держат подрагивающую натянутую веревку. Кто это тяжеленный такой? Толик? Вроде ниже меня, но жилистый и мосластый. Он?   Точно. Вон, его лицо в окне. Забрался. Ловко-то как у него вышло. Спецура.   После пару раз дернул веревку, подавая знак вниз. Опять нагрузка на тело, Шунга лезет. А он полегче Толика будет. Вот, теперь все в сборе.   Пока я выпутывал себя из веревки, Шунга затеплил огонек свечи. Не зная о моей зажигалке, он еще на мельнице запалил фитиль, который и нес с собой в специальном деревянном пенале, чтобы огонек наготове был. Толик тоже время не терял, скользнул к двери комнатки, в которой мы оказались. Проверил. Не заперто? Ага. Помечтай. Снаружи засов. И дверь капитально сделана. Ножом по легкому не открыть.   Шунга присел у двери. Думал секунды три, примерялся, после прицелил глазом, цыкнул зубом и вытащил тонкую стальную проволоку. Я похожую у Гаврилы видел, он ею запоры в Полоцке открывал, когда мы из гостиницы втихаря уходили. Вот и здесь подобный девайс пригодится. Не на раз-два правда открыли, Шунга провозился где-то минуты три, но мне они тянулись очень долго. Наконец дверь скрипнула открываясь.   Все это время я ждал, что вот сейчас бахнет выстрел охраны, или посыплется стекло, или еще чего случится. Напряжение нарастало, а сигнала от второй группы все еще не было. Толик просемафорил жестом - просится вперед. Я отрицательно покачал головой. Ждем.   Наконец-то. Крик птицы. Шунга, улыбнувшись, кивает головой - это наши. Ну, слава те...   Фольварк имел П-образную форму. Панский дом - перекладина буквы. Два этажа, один вход. На первом этаже расположились кухня, кладовые для продуктов, комнатка повара, общая зала-столовая. На втором - кабинеты гравера и директора, а также что-то вроде общежития для типографщиков и охраны.   Бывший коровник, который сейчас служит типографией, и хозяйственные пристройки составляли две другие стороны буквы.   Внутренний двор запирался забором высотой метра четыре. Солидный такой заборчик с бойницами по верху. Когда-то по всей его длине был деревянный помост для стрелков, позже все дерево сломали и теперь пост находился только у ворот. Караульное помещение было оборудовано в самой крайней из хозяйственных пристроек. Там должна отдыхать дежурная смена. Охраняют исключительно полицейские люди Савари. Сколько человек? А кто его знает. Исходим из аналогичных служб у нас. Тогда выходит где-то четыре-пять человек. Вторая смена караульщиков отдыхает в панском доме. Там же расположились на жилье рабочие типографии. Верхний этаж хозяйственных пристроек скорее всего нежилой. Туда просто стащили все оборудование, которое использовалось в фольварке для обработки молока в прежние времена. Поскольку скот в коровнике не держали уже двадцать лет, то, наверное, все эти чаны-прессы и чего там еще для использования при производстве масла и сыра пришли в негодность и просто захламляли весь второй этаж бывших маслобойки и сыроварни. До раздела и войны хозяйство было крепкое и прибыльное.   На первом этаже хозяйственной пристройки уже упомянутая караулка, помещение конюшни, куда и выходит найденный нами подземный ход. Еще есть крепкая кладовая под запором. Оттуда что-то вывозят и туда же сгружают какой-то груз гвардейцы из закрытых повозок. Скорее всего, там хранят материалы и готовую продукцию. Рядом с кладовой в крохотной комнатке живет офицер, старший охраны. Его звание и имя нам неизвестны.   А вот бывший коровник, который за период от Костюшко до сегодняшнего дня, чем только не побывал. Фуражным складом, казармой, пороховым складом, даже артиллерийской мастерской был, а вот теперь стал типографией. Пашет это производство неровно. Есть материалы - печатают в две смены, нет - стоят. Бывает по неделям стоят. А бывает наоборот, неделями трудятся и днем и ночью. Отчего так? Ни грамма не интересно. Главное, сегодня работают в ночь, и в этом помещении как минимум шестеро типографщиков.   Немало информации по крупинкам собрали люди Куракина, не в слепую лезем.   - Шунга. А тебя чего так прозвали-то? Все хотел спросить. - Мой вопрос вполголоса моих напарников несколько озадачил. Меня самого, между прочим, тоже. Оно мне сейчас надо?   - Так, песенник я хороший, Шунга и значит - песенник. Ты, Вран, че спросил?   - А интересно... Ну, пой, песенник. Давай сигнал.   Шунга просвистел птицей. Второй сигнал, он же приказ к действию.   - Танцы. - Толик потянул саблю из ножен на спине.   - И песни. - Я вынимаю метательные ножи, подмигнув Шунге, который повторяет мои действия с железками.   Начали...   Отчего-то пробило на фразочку из мультика засевшую в мозгу занозой:   - Я - ужас, летящий на крыльях ночи... А ведь какие тут могут быть шуточки? Все более чем серьезно.   Мы - тени, неслышимые и невидимые. Наше скольжение по коридорам и лестницам не заметить глазом, а и заметит кто, то спишет на какую чертовщину или что померещилось с излишка вина. Мы непростые тени, а тени-воины. Нас можно только ощутить по легкому колебанию воздуха и по присутствию холодной стали в зазевавшемся организме. Мы - быстрые, бесшумные и смертоносные. Нас не ждали? Нас никогда не ждут. А мы - вот они.   Мы - тени.   Вы - наши цели. Мишени. Добыча. Это - просто такая работа, нести погибель...   Мы - тени. Встречайте.   Дверка, выходящая к черной лестнице из обширного и неплохо освещенного зала, заставленного типографскими приспособлениями и причудливыми механизмами, чуть приоткрылась. Три темных человеческих силуэта скользнули внутрь.   Миг.   Два силуэта движутся в жуткой тишине на трех ближайших рабочих-типографщиков вытаращивших глаза на эти невесть откуда взявшиеся фигуры.   Миг.   Третий силуэт метнулся к выходу, преграждая путь к спасению. На его дороге - пожилой наборщик.   Шшшших.   Шелест клинка и серая тень продолжает свой путь к двери, даже не задержавшись, а наборщик начинает оседать на землю, зажав руками шею. Сквозь пальцы - алые струйки.   Миг.   Синхронный взмах рук двух стоящих силуэтов и следом еще один. Все трое рабочих со сдавленными вскриками падают, в их телах метательные ножи, погрузившиеся в плоть на всю длину тяжелых клинков.   - Что за..., - старший смены не успевает договорить. В его правый глаз влетает стальное жало. Нож Шунги.   - Мам... - Молоденький типографщик, кинувшийся к двери, тоже не успел произнести это слово до конца. Серым росчерком сабли и его заставила замолкнуть отточенная кромка дамаска. Вивер начеку.   Все замерло.   - Контроль - Шунга. Вивер - двор.   Кто это сказал? Я? Странно... Но все правильно скомандовал. Вроде бы.   Держу весь зал глазами, в правой руке - нож. Страхую Шунгу. Тот наклоняется над каждым телом и проводит контрольный удар стилетом. Потом выдергивает ножи и обтирает их об одежду убитых. Это наших мертвецов надо проверить, а после Толика нужды нет. Сабля - это серьезно...   Минус шесть.   Скрипнула дверь. Звук чуть слышный, а по нервам, словно рашпилем провели. Что?   Толик вернулся из разведки, он выскальзывал во двор осмотреться.   - Эй, славяне. А ну быстро создали рабочий фон, в типографии тихо быть не должно. - Прошептала серая тень от дверей. Шунга понятливо кивнул Виверу и стал чем-то греметь у длинного стола. А тот продолжил. - Еще один работяга есть. С караульным разговаривает. У ворот всего один человек на посту. В караульное помещение дверь открыта, слышен разговор, но разгильдяю-часовому никто замечаний не делает. Наших пока не слышно... - Толик постучал по деревянному косяку, чтобы не сглазить.   - Это не солдаты, а полицейские. Караульный для них что-то на манер дежурного только с дополнительными обязанностями часового. Он наш. Кто возьмет?   - Шунга и возьмет, он ножи мечет получше меня и тебя. Ты и я - караулку, а Шунга - часового. Одновременно. Я - внутрь, ты - на дверях. Нагнись только, помогу шпагу вытащить, там с клинками удобней будет. И без шума, едва ли выйдет... Только бы без стрельбы обойтись, егеря в десять минут будут здесь.   - Годится, а...   Я умолк от жеста Вивера. Палец к губам. Тихо... Типографский кадр возвращается.   Берем хлопца. Не шумнуть бы только...   Парень зашел в типографию, что-то мурлыча себе под нос, вроде как напевал. Толик рукоятью сабли резко бьет его по голове. Одно мгновение и парень готов.   - Убил? - Отрицательно качает головой. - Если нет, свяжи и заткни рот, пусть будет хоть один живой. - Вивер кивнул и сразу принялся веревочкой пеленать бессознательного кадра как младенчика. Потом все же помог мне со шпагой.   Ну вот, а теперь к воротам.   Часовой таки разгильдяй. Проморгал свою смерть. Засмотрелся на огонь факела, и не заметил. Бывает.   Клинок из темноты профырчал в полете и с чавкающим звуком вошел в горло. Одновременно с хрипом часового Толик влетел в открытую дверь караулки. Я на выходе страхую, сейчас внутри только буду мешать. Для Вивера все в помещении - чужие. Там не спали, горела лампа и пара свечей, но это помогло мало. Вивер влетел в комнату как ураган. Сабля в левой руке на обратный хват, в правой - опущена острием вниз. Он умеет работать в тесноте помещения. Тело как юла, в постоянном вращении, а противники, ошеломленные этим торнадо из стали, просто валятся словно кегли.   Удар. Удар. Добивание. Удар и добивание в связке . Удар. Добивание.   Э, а ты куда, такой шустрый? Взблеск Дель Рея остановил беглеца и секундой позже Толик кончил последнего из караульной смены. Мы взяли людей Савари. Смогли. А ведь им хоть секунду на то чтобы опомнились и был бы нам каюк.   Еще шесть в минус. Отчего тут один лишний? Ага, на мою шпагу, оказывается, нарвался офицер. А вот не надо распивать алкогольные напитки с подчиненными, да еще и на службе. Понимаю, что скучно...   А что у тебя за ключики у пояса? Конфискуем и займемся арифметикой.   Считаем. Двенадцать трупов, один пленный. В доме, стало быть, приблизительно около двадцати душ народа. Конюшня! Там тоже может быть кто-то. Проверить...   Ну, где же Гаврила с мужиками?   - Шунга - ворота. Схоронись и наблюдай. Мало ли. Толик - к дому, наших глянь, потом к их хранилищу. Разберись что тащить, что палить. Ключ держи. Я конюшню проверю. Делаем...   Отставить. Уже никто никуда не идет. Из дверей панского дома выходят Гаврила и Бир. Комбинезон Гаврилы и одежда Бира - черные. Кровь. Глаза у мужиков дикие, лица бледные до синевы, даже в полутьме видно. Толик моментально просек ситуацию и уже спешит к ним, вытаскивая из-за пазухи серебряную фляжку с Гаврилиным 'лекарством'. Мужикам сейчас надо...   - Где Хруст? - Неужели не уберегся?   - Сейчас выйдет. Там одного взял. Разговорил. Для дела надо... - Бир шумно выдохнул и сделал хороший глоток из фляжки. - Остальных мы всех... Но перепроверить надо бы. Там их много было...   Толик кивнул на его слова и шагнул за порог. Я тоже не стал стоять над душой, а все-таки пошел смотреть конюшню. Пора думать про ретираду.   В конюшне людей не оказалось, только две пары коней всхрапывали, пуча глаза на свет факела. Чуяли смерть и кровь.   А где тут наша меточка? Ага, вот она. Начинаем валить кладку. Вон и кирка есть среди прочего инструментария. Кстати. Кто-то здесь хозяйственный работал. Вываливаю киркою первый кирпич. Пошла работа.   Чья-то рука тронула меня за плечо. Бир.   - Ты во дворе нужен, Вран, мы тут с Секарем сами. Дай струмент, а сам с дуваном разберись, старшОй. Уж птицы засвистали. Сейчас светать станет.   Выхожу во двор. Толик и Хруст стоят у открытой двери хранилища. Хруст держит за шею тщедушного немолодого человека, время от времени встряхивая его. Толик задает вопросы, а этот несчастный что-то бормочет в ответ. Вдруг пленник рванулся и сделал попытку сбежать. На что рассчитывал? Топор Хруста развалил голову беглеца на третьем шаге.   - Кто это был? Вызнали чего? - спрашиваю.   - Старший дневной смены типографщиков это. - Вивер с Хрустом переглянулись. Толик продолжил.   - Склад полон денег. В зарядные ящики уложены для транспортировки и маскировки. Сегодня вывезти должны были. Гвардейцев с утра ждут с повозками. Надо шевелиться. И еще. В фольварке порох остался, то ли с тех времен как склад военный был, то ли от артиллерийской мастерской, но с полдюжины бочонков есть. Можно бабах организовать, да и следы за собой замести. А всякой горючей фигни здесь полно. Как, командир?   - Делай! В помощь Шунгу возьми, но и за воротами приглядывайте, а мы тут пошарим. Темп, Толик, темп. Наших с рассветом погонят с берега. Ведь каютку не скроешь, если начнут искать. Надо успеть подпалить этот гадюшник, дать сигнал огнем да дымом. Это тоже на тебе. Действуй, спецназ.   Толик кивнул:   - Сделаем.   Ну а нам с Хрустом пахать. Хорошо, что знаем, где что лежит. Вот это - ассигнации России. Палим. Здесь бумажки для Австрии. И родственничков Бонапартий кидает. Тоже в огонь. А у той стеночки - фунты и шиллинги. Еще есть какая-то байда, но нам всего не вынести. Хватаем первый ящик. Ох, моя поясница. Это я кокетничаю, но тяжеленько. Поперли, Хруст. На себя пашем.   Когда пришли с первой партией груза в конюшню, то в стене уже виднелась хорошая такая дырочка. За две минуты - готов проход.   - Бир. Хватайте ящик и в кирпичный тоннель тащите, только подальше. Будет еще этого добра... Не загромождайте ход.   Вторая ходка. Третья. Погнали. Темп, мужики, темп. Вот вам истинные галеры. Сколько там до рассвета?   А нисколько. Светает. Ну, еще ходочку давай, Хруст. Не стони, кому сейчас легко? Толик должен справиться, вон и дымом потянуло. Как там пиротехник?   Толик, словно услышал мои мысли, сменяет Хруста, схватив ящик с другой стороны, а тот куда-то резко ускакал с Шунгой. Куда пошли, трах-тибидох...?   - Три минуты, командир... - Толик задыхается в едком дыму, что затягивает двор.   - Линяем.   - Стоп. Хорош. Кидай ящик. Где Хруст?   - Счас будет. За какими-то граверными досками побежал, заодно запалит, что я не успел. Да вот они.   Сгибаясь под какими-то ящиками бегут Хруст и Шунга.   Все. Пламя рвется из окон второго этажа хозяйственных пристроек и панского дома. Из-под крыши коровника валит серый дым. Ну, сигнал для наших виден наверняка. Уходим.   В ворота фольварка снаружи лупят чем-то тяжелым, но они крепкие, так легко не сломать. Успели.   Когда уходили в ход, рванул первый фугас заготовленный Толиком где-то в типографии. Земля ощутимо дрогнула. Блин, не хватало еще, чтобы нас в этой норе завалило. Тикаем по шустрому. Толик, жги свой запальной шнур, и валим отсюда. Обрушится же и без нашего подрыва.   Вваливаемся в кирпичный тоннель, и я сразу же получаю травму, налетев ногой на ящик. Первую и единственную за всю эту бешеную ночь. Больно. Не хватало еще сломать ногу в горячке побега. Сажусь на этот злосчастный ящик, шипя от боли в голени. И в этот момент бумкнуло. Чего этот пиротехник недоделанный в ход заложил? Там чихнуть погромче - все рухнет.   Из пролома вылетел поток воздуха, дым, пыль, какие-то обломки. Все фонари задуло вмиг, а меня скинуло с ящика и приложило многострадальной башкой обо что-то твердое. Перед погружением во тьму, в глазах расцвели миллионы разноцветных искр. Фейерверк.   Невезуха. Кучу народа перебили, а от собственного фугаса пострадали больше всего. Обидно. Это была последняя угасающая мысль.   В себя я пришел, как мне показалось, через секунду. Темно.   Что же это парни не зажгли фонари? А может и им досталось? Нужно срочно проверить. Хм. А пыли в воздухе и нет. Странно...   Попытался подняться. Ох, бедная моя голова! Ой, так тебя через коромысло, еще и нога. И бок колет. А правая рука не слушается, словно отлежал. Затекла. Даже зажигалки не нашарю.   - Да дайте же свет! Инвалид себя осмотреть желает. - Мысленно взвыл я.   Мою возню услышали.   Ударил кремень о кресало. Затлел фитилек. Наконец загорелась свеча, вернее ее малюсенький огарочек, вырвав из темноты лицо Гаврилы. Рядом еще одно светлое пятно. Хруст. Лицо у него изможденное до крайности. А остальные?   - Гаврила, что...? Другие где? Целы? - Голос у меня хрипловат, горло царапает, ощущение как перед простудой.   - Целы, целы. Приложило неудачно только тебя одного, остальные синяками да шишками обошлись. Как рванул этот аспид свою пороховую бонбу, так нас ровно полову на веялке по туннелю раскидало. Кого куда. Из пролома такой силой шибануло, куды там... Дальше уйти надо было, да только как? Весь туннель ящиками забили, сами себя, стало быть, закупорили. Правда и завалило за нами все землею плотно, словно и не было никакого хода.   Ты без памяти уже много лежишь. Скока и не скажу. Долго. Свечи бережем, ждем...   - Чего ждем? Я гляжу тут только ты да Хруст. Где остальные? Чего творилось, пока я без сознания валялся?   - Сейчас расскажу. Мы, стало быть, у колодца в тамбуре подземном. И часть ящиков здесь. Шунга - на мельнице, снаружи высматривает. Он в этом самый умелый. Вивер и Бир сразу как смерклось, пошли глянуть, что с драгунами на барже. Вивер их в схорон выведет, коль уцелели, а Бир приглядит со стороны. На глаза им без нужды не покажется, но в случае ран или еще чего, тогда уж подмогнет. Да и нам с тобой туда выбираться надо будет вскорости. За ящики не беспокойся. Вон, Хруст занимается, схоронит, что и в жисть не найдут. Там ниша есть наполовину заложенная, вот в ней и упрячет. А после камнем заложим, пылью присыплем... - Гаврила устало улыбнулся, протянув мне флягу с водой. Действительно, пить охота просто жуть.   Тут заговорил Хруст, он же Иван Савельич Бубнов, старший из сынов Бубновых.   - Полдела сладили. Бир и Шунга подойдут, свечи к фонарям поднесут, за полдня и закончим. Дотаскаем, что осталась. Заложим камнем, благо его хватает в старых нишах. От глаза чужого хабар скроем. Мало ли, вдруг ход все-таки кто и обнаружит. В свой срок схованку достанем. Крутко наказал, пока даже не прикасаться к деньгам. А то, что прежде в ходе нашли, мы уж поделили.   Твои, Вран, три доли атаманские, да одна как старшОго, что без мертвых обошлось, да одна ватажная. Пять долей, стало быть... У Гаврилы с его долей и долей Вивера хранится. Наши доли я забрал. Все ли верно, старшОй? По делу ли?   - Спасибо, Иван Савельич. - Я сделал еще одну попытку подняться, но голова закружилась, и пришлось опуститься обратно на землю. Тряхнул башкой пару раз, ловя на себе обеспокоенные взгляды Гаврилы и его брата. Впрочем, они сделали вид, что не заметили моей слабости. Старший брат даже замечание мне сделал. По делу, между прочим.   - Хруст я, Вран, пока не разойдемся - только Хруст. Все имена позабудь, пока в деле. Так предки делали и нам завещали. Как могли, береглись и не открывшись крест целовали, ежели до дыбы доходило. Имен не помнили. Родства не имели.   - Пусть так, Хруст. Все равно спасибо. Сам знаешь за что.   - Сочтемся, Вран. Жизнь длинная. - Хруст примолк, что-то про себя решая, потом продолжил.   - Тут это... Уйдем мы сразу как тебя в схрон сведем. Своими тропами уйдем, Вран. Нам с казенными людьми не по пути.   - Понимаю. Вас ведь тут и не было?   - Ага. Но вот граверные доски, как эти ящики зарядные я тут схоронить не могу. Крутко наказал чтобы все до единой доставить да сберечь до срока. Так что путь с ними может долгим выйти. Поспешать не будем. С оглядочкой пойдем. А то и пересидим где. Дале мы вам не подмога. Сами уж...   - Что сказать? Все верно решили. Вы - люди вольные.   - Я свечу загашу? То наш последний свет. - Тихо сказал Гаврила. Я кивнул.   Мы опять погрузились в абсолютную темноту. Я вытянулся на земле. Будем ждать вестей снаружи.   Хорошо же меня приложило. Судя по головокружению и тошноте сотрясение есть. Нога болит, но не перелом. К счастью обошлось, просто болезненный ушиб. И так, по мелочи, пара мелких травм. Взрывной волной меня кувыркнуло знатно.   Долго ли ждали? А кто его знает. Под землей, да в полной темноте время идет несколько иначе. Я даже уснул. В моем положении - наилучшее лекарство.   Проснулся от скороговорки на языке офеней, которой сыпал Шунга. Горел фонарь, и свеча в нем была новая. Вокруг огонька сидели все клановые и держали совет. Толика не было. И еще я зверски хотел есть.   - Проснулся, Вран? - Бир, заметил мои открытые глаза первым. Шунга сразу замолк. - Да и пора. Почитай более суток отлеживаешься.   - Ты как? - Вопрос Хруста.   - Да нормально. Есть хочу. И голова вроде в норме уже. В ушах не звенит. Считаю - здоров.   - Тогда давай к огоньку. Сейчас последние новости узнаешь, заодно и пожуешь. Благо, плохих вестей нет, а вот мясо вяленое еще малость есть и воды в колодце сколько хошь.   Я поднялся, слегка потянулся. Норма. Тело побаливает, но воевать уже могу. Если доведется, конечно...   Через минуту я уже сидел в кружке людей у фонаря, приготовившись слушать.   - Стало быть, так. - Хруст усмехнулся в свои усы, которые сейчас носил на польский манер. - Живы твои драгуны. Молодцы мужики. Как они баржу увели, за ними погоня почитай вмиг наладилась. То, что там всех людей уже нет, французы в суматохе и не приметили. Догнали на свою голову. Драгуны ту калошу и взорвали, да так ловко, что всю погоню из егерей разом к водяному отправили, будут русалок развлекать. А сами вплавь ушли. До ночи пересидели под берегом. Всех пиявок с Вислы на себя собрали, но не шелохнулись дотемна. Вивер их в схрон свел. Оклемываются там полегоньку.   Остальные с баржи за Вислу ушли. Как у них там дале будет, то уж в Божьей воле, но были живы. А остальное тебе Шунга расскажет, он главный соглядатай был нынче.   Шунга разулыбался. Свой рассказ он, скорее всего, уже повторял, и делал это с удовольствием и даже с некоторым артистизмом.   - Там словно палку в муравейник сунули. Никогда еще такой чехарды не видел. Народу похватали - жуть!   - Ты по порядку давай. - Одернул его Бир.   - Добро. Стало быть, пока я там ползал вот что вызнал.   Неладное охранники у фольварка почуяли, когда мы уже жечь все там начали. Кинулись к воротам, а те на запоре. В суете да сутолоке не сообразили через стену забраться, стали ворота высаживать. За подмогой послали.   Два десятка улан да десяток егерей в фольварк и ворвались, да не в добрый час. Как раз порох и взорвался... Почитай половину их побило, а кто жив остался, то камнями зашибло. Постройки хозяйственные в щебень разметало. Коровник вполовину устоял, а панский дом просто сгорел весь из середины.   На барже чуть отсвет огня увидели, так от берега и отчалили. Егеря и не поняли сразу, а после и они дым углядели, по барже палить начали. С баржи - в ответ. Пока туда-сюда, пока лодки нашли, баржа уж версты на две вниз по течению ушла. Ну, от лодок ей само собой не уйти. Тем более, что там офицер въедливый распоряжался, командир егерский. Догнали, да на борт взобрались. А там все порохом и разорвало. Еще два десятка егерей пошли на дно. Ну, может полтора. Один так точно.   - Это ты откуда такое вызнал? - Мне стало любопытно.   - Э! Там жолнежы меж собой говорили у коновязи, а солдаты слухи вмиг разносят, хуже баб. Хорониться лучше всего там, где самое людное место. Вот я у лошадок и затаился в старой бочке. Да и послушать можно...   Уланы еще и радовались, что гнев гвардейцев их лишь чуток коснулся.   - Что за гвардейцы? Уж не те ли...?   - Они, они. Их в тот день ждали в фольварке, они и прибыли к полудню с тремя фургонами. А с ними колонель какой-то. Зверь. Всех егерей, что уцелели, под арест забрал. Благо их офицер на барже погиб, а то лично зарубил бы его. Злой был, чисто медведь-шатун с больным зубом. - Шунга шмыгнул носом.   - Гвардейцы лютуют... Хватают всех подозрительных. А ныне на подозрении каждый. Так-то вот.   - Еще чего слыхал? - Поторопил Гаврила.   - Да! Тот типографщик, которого мы в коровнике повязали, выжил. Как умудрился? Побитый да обожженный взрывом жутко. Еще и умом вроде тронулся. Все про германцев каких-то талдычет. С чего бы? Но нам-то его разговоры на руку.   Уланы окрестности проверяют, всех чужих - в кутузку. За Вислу их с пол-эскадрона перевезли, и там шерстят. Чистый Вавилон после гнева Господнего. Беготни много - толку мало. Было. Но колонель за два часа порядок навел. Кого-то уже и расстрелял под горячу руку. Теперь все чуть ли не землю роют. Даже на мельнице пост оставили. Лежку нашу нашли к вечеру, так что на мельнице не меньше взвода улан да пара гвардейцев.   - Что-то еще? - Спросил Гаврила. - А то нам уходить надо. Ночь не ждет.   - Вроде все. Про тех с баржи, что за Вислу ушли, вестей не было. Стало быть, сумели скрыться.   - Тогда идем. Кто дорогу кажет? - Гаврила повернулся к родичам.   Шунга молча поднялся и запалил свой фонарь от горящего огонька. - Я проведу. Тут работать надо, ящики таскать, а я - ленивый.   Все усмехнулись немудреной шутке. Гулять этой ночью рискованно, как никогда. Ну что ж, рискнем.   Утро мы встречали в безопасном схроне. Все живые. Относительно целые. Выполнив свою задачу. С этой минуты я становился Алексом фон Вольфом. Саксонец, сын барона, семья которого поймала пять лет тому назад удачу за хвост. С падением в 1806 году Священной Римской империи многие древние фамилии разорились, но иные напротив, сумели подняться. Так далеко небедный род Вольфов в Саксонии стал еще богаче, и один из младших отпрысков самой захудалой ветви этого рода получил возможность путешествовать из Дрездена в Варшаву, а далее в Вену, Константинополь и Каир. Зачем? А вот мечта у него такая - увидеть пирамиды и посмотреть мир перед женитьбой.   Это было пожеланием молодого повесы в ответ на требование родителя жениться и остепениться. И средства позволяют. И обстановка в Европе благоприятствует. Что ж, отец скрепя сердце дозволил сынку напоследок, перед женитьбой оторваться на воле. А чтобы сыночка не слишком загулял, приставил к нему слугу да проверенных гайдуков-наемников из литвинов для охраны.   Чем нелепее придумка, тем скорее в нее поверят, так уж человек устроен. А эта легенда даст нам зеленый свет до самого северного Средиземноморья. Черкасов долго возмущался, когда я предложил такой вариант, но потом, подумав документы по этой легенде выправил. В конце концов он согласился, что чувства не желающего жениться молодого оболтуса найдут отклик у многих, а особенно у военных.   И еще одна новость. Шунга ушел не один. Толик отпросился идти вместе с клановыми. Мало их для того груза, что будут сопровождать. Слишком мало. Еще один человек был нужен позарез, но меня не просили. Толику только сказали, и он этот вопрос взял на себя. Оттого и поджидал меня теперь снаружи схрона, неся дежурство и наблюдение.   Мы перемолвились с ним. Он обрисовал обстановку и сказал, что сам хотел бы с клановиками идти. Если бы драгуны погибли, то Толик даже не дергался, а так ... В общем, я отпустил.   Скажете зря? Не думаю. Толик очень сложный человек, озлобленный одиночка в прошлом. Его душа только начала оттаивать в этом времени и ... Да не знаток я человеческих душ, но среди клановых он - словно свой, а с моими людьми так своим и не стал до конца. Там ему лучше. Этому человеку нужно всего две вещи. Время и дорога. Пусть сам с собой обновленным познакомится. А эти ниндзи Бубновы ему помогут. Вот где-то так. Правильно? Я очень надеюсь, что да.   Перед уходом Толик рассказал, отчего тот несчастный типографщик про германцев заговорил. Он видно в себя пришел, когда Толик минировал типографию. А пока он этим занимался, то напевал считалочку. 'Айн, цвай - полицай, драй, фир - гринадир...' - сосредоточиться, понимаешь ли, ему эта песенка помогает. Вот так и появились 'германцы'. Ведь как бывает. И нарочно бы не придумали. Всего несколько слов, а как стрелки перевели на тевтонов-то.   Только когда Толик ушел, а я, спустившись в подпол и увидев измученные лица Ивана Михайловича, Грача и Гаврилы, до конца понял - мы справились.   Мы справились!   Это совсем не мелочь, ЧТО мы сотворили. Мы за одну ночь лишили Бонапарта еще одной армии. Мы все. Клановые, люди Черкасова, что сейчас уводят за собой погоню, ветераны-драгуны, разведчики Куракина, я с Толиком, Гаврила мой. Смогли! Урррра!   Уря-то уря, вот только вид у нас на данный момент несколько не товарный. Заявив Хрусту, что уже полностью в порядке, я несколько погорячился.   Не в порядке.   Честно говоря, к схрону добрался уже буквально 'на зубах'. Тело избито, а накатывающая временами слабость делали из меня весьма неважного путешественника. Мои драгуны тоже были далеко не в лучшей форме. Видно в момент взрыва они нырнули и находились под водой. Их и глушануло, как рыбу при браконьерском лове. Оба еле слышат, и вообще состояние очень не ах. Сидение в воде в течение длительного времени тоже здоровья им не прибавило. Чисто инвалидная команда. Самый крепкий среди нас Гаврила.   Поэтому мы последовали примеру всякой раненой твари, забились в логово и потихоньку восстанавливались. Еда в виде сухарей, вяленого мяса и саломахи была, воду Гаврила добывал по ночам в ближайшем ручейке. Быт наладили в соответствии с правилами конспирации. Потихоньку, за недельку и оклемались.   Период времени, когда мы изображали 'детей подземелья' прошел для нас довольно спокойно. Французы и уланы потревожили всего пару раз.   Буквально в тот же день, как я с Гаврилой прибыл на эту базу, хутор посетили уланы. По всей вероятности, их вел кто-то из местных, и они проверяли буквально все подозрительные места. Проверили и сожженный хутор. Искали тщательно, даже старые печи разворошили, но нашу схоронку не нашли.   В прежние времена хутор был богатый. Хозяева - люди зажиточные и не особо законопослушные. Видно с того, что у них имелся секретный подвал, сделанный и укрытый на совесть. В нем когда-то хранили браконьерскую добычу и разбойничий хабар, а так же прятали людей, судя по уцелевшим деревянным лежакам. Остатки всего этого воровского хлама, которые так и сгнили здесь, клановые убрали. А кое-что просто скинули в угол. Сетки, капканы, старая одежда. Утварь в виде кринок и плошек из расписной глины, что еще была годной, пригодилась и нам. Даже очаг присутствовал, но мы им благоразумно не пользовались, чтобы не выдал запах дыма. Имелось у подвала и два выхода. Один - в виде лаза в подпол под домом, ныне заваленный остатками сгоревших бревен и второй - в виде восьмиметрового лаза прямо под корни старого дуба, что рос рядом с остатками плетневой ограды хутора. Как его обнаружили клановые, ума не приложу. Но для нас - отличное место для того, чтобы отсидеться.   Второй раз на хутор наведались французы. Оказались наши коллеги-драгуны. Их медные каски в чехлах и косички трудно с чем-то спутать. Эти проверяли все подряд, и лес и хутор, ехали верхами, но растянувшись в цепь, на расстоянии пары метров друг от друга и с ружьями в руках. Лес - не особо густой. Оттого его видимо конницей и проверяли. Медноголовые молодчики доразвалили на хуторе все, что не разрушили уланы и пошли дальше.   Через неделю, когда мы подокрепли и стали уже тяготиться бездельем, я объявил о выходе из подполья. В прямом и переносном смысле.   И вот стоим мы у дороги скрытые придорожными кустами. По моде одетый барин со слугой, да двое гайдуков-охранников. Чистенькие, выбритые. Саквояж да дорожный баул при нас.   И пешие....   М-да. Нескладушка вышла. Здесь баре - панство гонорове, пешком не ходят. Прокол в плане. После того тарарама, что мы здесь организовали, покупка или кража лошадей, карет и колясок наверняка под контролем. И что теперь?   Деньги есть, но как только засветимся на покупке в этой местности, то сразу попадем под подозрение. Наблюдения, которые постоянно проводил Гаврила во время своих вылазок, нам дали не особо утешительную информацию.   Да, погоня была отвлечена в западном направлении. Основные силы брошены именно туда, за Вислу. Там даже стрельба случилась. Убили в стычке с патрулем двоих, вроде как из наших. Кого именно неизвестно, тела увезли французы, зато остальные преследуемые - как в воду канули. Пленных не удалось захватить, а мертвые много рассказать не могут.   Это за Вислой.   Но и здесь, в окрестностях места диверсии, контроль остался на весьма высоком уровне. Пока солдаты ловили людей Черкасова, здесь землю рыли полицейские из Варшавы, а после и прибывшие из Франции. Им помогали гвардейские гренадеры, это из тех, что сопровождали фургоны, их где-то до полуроты народа набиралось. Следствие по делу уничтоженной тайной типографии вели серьезно и въедливо. Возглавлял весь этот цирк тот самый прибывший с гвардейцами колонель, имя его уланы - наш основной источник информации, в разговорах промеж себя не говорили. Колонель и колонель.   У нас теперь было два пути. Либо скрытные ночные марш-броски до Варшавы, благо до столицы не очень далеко. Либо разбоем добывать какой-никакой транспорт, при этом вынужденно зачищать всех свидетелей. Чтобы не было следа в принципе. Мне второй путь не нравился категорически, поскольку незаметно бричку можно изъять у совсем уж безобидных обывателей, а резать абсолютно непричастных людей, как-то не очень.... И так грехов набрал на душу.   Мимо нас по дороге прокатило достаточное количество колясок и бричек, даже парочка карет четверней было, но отдать команду на захват я так и не решился. Наверное, ждем вечера и потихоньку пешим ходом чапаем к Варшаве. За пару ночей доберемся. Правда и риск...   Ну, да ладно. Лучше так. Хватит лишней крови, Серега. Довольно...   Пока я предавался размышлениям, мои драгуны что-то оживленно обсуждали вполголоса, внимательно за чем-то наблюдая сквозь листву. Я глянул, куда это они уставились с таким интересом и понимающе улыбнулся. На противоположной стороне дороги через луг несся истинный кентавр.   Мне нравятся хорошие всадники, но этот парень в белой сорочке на темно-гнедом жеребце с белыми чулочками был наездником просто отличным. Слившись с конем в одно целое, бросив поводья, он несся по зеленой поверхности недавно подкошенного лужка. Удовольствие от бешеной скачки, явно, получали и конь, и его всадник. Красивое зрелище.   Наверное, местный барчук выехал на конную прогулку и теперь гнал, раскинув руки в стороны и управляя своим великолепным скакуном только при помощи коленей и шпор. Его счастливый, жизнерадостный смех был слышен далеко над дорогой. Но только, что же он безбашенный-то такой?   Вот шалапут! Как несется! Так и гробануться можно, бедовая твоя голова. Лужок - не дорога. Там и ямы и кротовины могут быть.   Ну вот. Как наворожил...   С жалобным ржанием гнедой гривастый красавец грохнулся на землю, перелетев через голову и приложившись об землю седлом. Всадник, каким-то чудом не попал под рухнувшего коня. Выдернув ноги из стремян, совершив невообразимый кульбит, прокатился по траве. Убился, что ли?   Ага, как же. Вон шевелится. Сел. Головой трясет. Опираясь на землю руками, пытается подняться.   Мои драгуны ахнули, от резкой смены картинки. Только что радостная скачка, и через секунду... Мужик вон подняться не может, конь бьется на земле, тоже зашибся. Это в лучшем случае.   - Ваше благородие... - Грач умоляюще смотрит на меня. Видеть, как мучается лошадь, для него выше сил.   - Ладно, давай... И чтоб по-польски мне..., не забудь, паразит... - Только и успел прошипеть я.   Рискнем...   Во, рванул! Там же конь зашибленный, как же... На лежащего человека даже не посмотрел. Не, ну в годах уже мужик, умней быть должен. Ну, Грач... Трах-тибидох... Айболит, недоделанный.   Даю отмашку остальным. Всем вперед. Будем выкручиваться.   Подбегаю к пострадавшему человеку.   Вроде не покалечился. С виду цел. Вот только кровь из носа и с губы капает на белый шелк сорочки. Конечности как будто не поломаны. Мы с Гаврилой, осторожно поддерживая под руки, помогаем ему подняться на ноги. Тот только мычит, видно язык прикусил или просто сильно забился, но к своему коню все равно пытается подойти.   А там уже хлопочет Грач, ему помогает Перебийнис.   Подбежав к лежавшему коню, коновал резко за узду задрал голову жеребца, поднимая коня. Встанет?   Рывок, еще один, еще. Благородное животное все-таки поднимается, хоть и не с первой попытки.   Стоит, дрожит всей кожей. Глаза навыкате, ноздри раздуты, переднюю правую поджимает. Фельдфебель держит за узду, которую ему сунул в руки Грач. Виновато смотрит на меня. За друга неловко, понимаю. Сам тем временем оглаживает и успокаивает коня, хорошо хоть на польском языке шепчет, а коновал занялся бабкой и копытом. Ему все по барабану. Точно - Айболит. Ветеринар.... Грррр...   Пальцы лошадиного доктора умело бегают по белому чулочку и выше по гнедой шерсти, проверяя, цела ли кость. Конь стал подфыркивать и дергать головой. Вроде очухивается....   За всеми этими действиями напряженно следил наш пострадавший всадник.   Грач поднял голову и успокаивающе улыбнулся и кивнул головой хозяину скакуна.   - Wszystko dobrze... Кości jest nienaruszona... ( Все хорошо... Кость цела...)   Парень облегченно вздохнул и вырубился.   Очень интересно...   О пострадавшем мы узнали не много, ему было трудно говорить. Но как только слегка пришел в себя, то кое-что нам поведал. Мужчина оказался военным отпускником, прибывшим из Испании к своей невесте. Небольшой аккуратный дом ее родителя располагался буквально в трех верстах от места нашей встречи. Туда мы и доставили обоих болящих, и коня, и всадника. Конь дошел сам. Сначала ковылял на трех копытах, связки он таки повредил, хоть и не критично. Порой он робко пытался ступить и на поврежденную, уже туго забинтованную коновалом ногу, и это ему стало потихоньку удаваться. Так что к концу пути конь довольно бодро хромал на четырех. А вот парня пришлось поддерживать всю дорогу, об землю он приложился неслабо. Но ничего, тоже вроде оклемывается потихоньку. Из крепкой породы человек, похоже. И вообще, везунчики. Оба.   Вот так мы и познакомились с Марией Слуцкой, ее отцом Юзефом Слуцким и собственно с нашим пострадавшим, Анджеем Николевским.   Сам Николевский оказался лейтенантом, или вернее поручиком-шеволежером уланского польского полка гвардии Наполеона. С 1808 года он с перерывами воевал в Испании, а невеста ждала его в Польше. Молодые люди искренне любили друг друга, и вот сегодня пан Анджей сделал ей предложение руки и сердца. Услышав долгожданное 'да' он в бешеной радости вскочил на своего любимца Тюльпана и понесся галопом по лугам, остужая встречным ветром разгоряченный лоб. Столь эмоционально выраженная радость чуть не стоила этому горячему парню здоровья. К счастью, обошлось.   Если не считать слегка прикушенного языка, разбитой губы, расквашенного носа и невозможности скакать на своем скакуне минимум неделю, то и вспомнить было бы нечего.   Меня и мой почт (сопровождение) в этом доме приняли весьма радушно. Гайдуков и слугу расположили не в людской, а в отдельной пусть и маленькой комнатушке рядом с кухней. Мне выделили вторую гостевую комнату. Их в доме и было всего-то две. Вечером хозяева пригласили меня на ужин. По окончании трапезы мы остались в общей зале, ведя неспешную беседу по интересам.   Невысокая милая блондинка хлопотала возле своего жениха, что-то тихонько ему выговаривая, а тот млел от прикосновения ласковых пальчиков. Им было интересно только друг с другом. Старый Слуцкий потягивал из громадного стеклянного кубка венгерское вино и, довольно усмехаясь в пышные седые усы, наблюдал за молодняком, попутно развлекая гостя, то есть меня. Разговор, как уже водится, шел о политике, прежних временах и о войне.   - Ах, пан Алекс. Вам, германцам, никогда не понять нас, поляков. Вроде и воевали и роднились сколько столетий, а вы нас не понимаете. Впрочем, и мы вас, германцев, тоже. Это же надо было придумать - поделить мою Ойтчизну! Словно кусок сукна. Разодрали по живому.... Такое не забывается. Вы получили кровника на веки вечные.   - Я не пруссак, пан Юзеф, и не цезарец. Я - саксонец. Мы, Вольфы, верно служили в свое время Яну Казимиру, и чувства поляков можем понять. Но согласитесь, сама шляхта много усилий приложила к тому хаосу, что творился на ваших землях и практически способствовала этому разделу. Разве не так?   Я сидел расслабленно в удобнейшем кресле и по примеру нашего хозяина потихоньку смаковал вино, действительно великолепное.   - Пхе...- пан Слуцкий только усы вспушил, - я много пожил. Всю эту политику знаю насквозь. Хаос, конечно, был, но уж слишком управляемый, что для хаоса несколько странно. Не находите? А стоило Костюшко навести порядок, и что...?   Ага! Сразу в сабли, с трех сторон.   Сильная Польша нарушала интересы всех своих соседей. Пруссии, Цезаря и даже России. Московиты не могут простить того, что были подданными польской короны. Недолго, но все же.... За то и не любят нас.   Увы, увы. В прошлом величие Польши. Мы теперь сами платим по счетам.   Чванство наших магнатов, не желавших признать в свое время де-юре Русь, как равноправного партнера в лоне нашей матери, Речи Посполитой, стоило нам свободы.   Грюнвальд не научил...? А жаль.   Там все плечом к плечу стояли. Литва, Жмудь, Великая и Малая Польша, Русь. Как пальцы, сжатые в кулак. Во как! - Шляхтич потряс внушительным кулаком.   - Сейчас моя страна пожинает плоды недальновидности ее вождей. Ведь де-факто Воеводство Руське всегда стояло несколько отдельно, как бы в стороне.   Всего-то и требовалось, как признать их гетманство вместо воеводства, и не трогать Киевскую церковь. Три народа вместо двух! Пусть так. Некоторые права и преференции, не более. Нет! Гонор не позволил....   Нам хватило ума не затрагивать мусульман из литовских и польских татар, мы сумели быть благосклонными к литовским и прибалтийским лютеранам, но мы непотребно отнеслись к христианам, пусть и схизматикам-ортодоксам. Держали их хуже жидов-иудеев, что Христа распяли! Вот и дочванились! - От избытка чувств, пан Юзеф стукнул кулаком по дубовой столешнице. После, отхлебнув вина, продолжил уже спокойнее, даже с некоторой грустью.   - При гражданских войнах с Хмельницким мы не просто лишились лояльности трети населения, мы из этой трети не самых худших подданных короны сами воспитали врагов. Непримиримых. Так-то вот.   Это смешно, но сейчас Польша с точностью до шага повторяет судьбу Руси. И это меня ужасает. Если нам придется перенести все то, что перенесли жители тех земель в свое время от нас... - Пан Юзеф печально качнул седой головой.   - Это будет трудно, пан Алекс. Вся надежда только на гений французского Императора. Он позволил начаться возрождению моей любой Ойтчизны, но боюсь, что нетерпение молодых и горячих голов, как и обида стариков сослужит Польше плохую службу. Мы опять наступаем на те же грабли.   И не говорите мне о просвещенном веке! Времена всегда одинаковы, молодой человек. Всегда право должно быть подкреплено силой. И зверств вдосталь всегда... - Тут пан Юзеф бросил взгляд на что-то самозабвенно рассказывающей своему жениху, девушку.   - Поверьте, пан Анджей мне кое-что порассказал про Испанию и их гварильерос, - вполголоса, чтобы не услышала дочка, проговорил пан Слуцкий.   Умный дядька. Мне этот шляхтич нравился. Мы запросто столковались, что он доставит меня с компанией утром в Варшаву на своей коляске. Вернее выделит коляску с кучером для этого не слишком далекого вояжа.   Особо его потешила моя версия того, отчего я оказался без транспорта посреди дороги. Ей он поверил охотно, поскольку такое объяснение прекрасно ложилось на его собственный характер.   Все просто. Я проиграл свою карету в карты. Поступок для немца нетипичный, но поскольку по легенде моя мать происходит из литвинской шляхты, что отчасти и объясняет мое сопровождение из литвинов-гайдуков и литвина-слуги, навязанных матушкой, то вполне допустимый. Пан Юзеф смеялся этому казусу минут пять. Еще больше его потешил рассказ о моей женитьбе, которую я оттягиваю всеми силами. Хоть и покорился воле родителей, но все равно барахтаюсь, надеясь, что путешествие изменит судьбу.   Пан Юзеф потешался от души, поскольку в молодости сам побывал в таком же положении, но зато потом всю жизнь боготворил свою супругу. Стерпелось и слюбилось, как говорится. Кстати все это дало повод старику поучить меня, бестолкового, жизни, что для пожилых людей - бальзам на раны. Но после нравоучений, особенно если их внимательно слушают, они добреют. Так что мы теперь с транспортом.   Перед сном, я отправился покурить в уютную, увитую плющом беседку в садике при доме. Прям мечта влюбленных.   Поскольку уже стемнело, то захватил и свечу, пристроив ее на маленьком столике внутри. Вокруг огонька тотчас закружились ночные мошки и небольшие бабочки.   Компанию мне составил поручик. Я с любопытством глядел на молодого мужчину, прикидывая его уже во врагах и на ратном поле.   Достойный противник. Крепок, в ладно сидящем мундире, молод, а уже - ветеран, причем отмечен не чем-то, а офицерским знаком Ордена Почетного Легиона. Это выше, чем просто кавалер. Боец, без дураков.   Заметив мой взгляд на крест, пан Анджей хмыкнул.   - Это в самом начале. Первый месяц в Испании. Первый настоящий бой и первая награда.   - А какая она, Испания? - спросил я.   Пан Анджей, вкусно и с удовольствием закурил, после выдохнул целое облако дыма и задумался. Потом как-то грустно усмехнулся своим мыслям.   - Испания? Испания, она разная. Я расскажу вам несколько эпизодов о моей службе и жизни в Испании. Заодно и о награде расскажу. Вы не против?   - Разумеется. Если вас не затруднит. Я действительно хочу узнать. - Мне и правда было интересно понять, как думает мой будущий противник.   - Итак, впервые я попал в эту страну в начале ноября 1808 года в составе конвойного 3-го эскадрона шеволежеров Императора. Мы прибыли в город Витория в земле Басков, откуда и начали свой поход к Мадриду. К концу месяца мы были от Мадрида всего лишь в паре переходов. Но пройти их оказалось не просто. Сквозь горы вела единственная дорога к испанской столице. Истинная ловушка. Свернуть с нее было невозможно - ущелье, осыпи и скалы. Всего два с половиной километра до перевала, но каких!   Дорога довольно крута и извилиста. Четыре поворота. Испанцы перегородили ее пушками. Они собрали всю артиллерию и всех опытных канониров, каких только смогли. Создали мощнейшую оборону, даже тем небольшим количеством орудий, которые успели установить на позиции. Всего шестнадцать стволов, расположенных на четырех батареях, по числу поворотов дороги. Батареи по три, три, четыре и шесть орудий. И они возвели четыре непреодолимые стены из картечи. У нас же пушек почти не было.   Надо отдать должное испанским артиллеристам, это были истинные виртуозы своего дела, хоть и враги. До полудня мы не смогли взять даже первой батареи, а потери понесли огромные. Как только на узкой дороге появлялась колонна нашей пехоты, стреляла одна пушка, выкашивая картечью целые просеки, едва на место убитых становились живые, стреляло второе орудие, следом - третье. После - опять первое...   Работа мастеров. Били ровно, словно молот в кузне или цеп на гумне.   Генерал Пире, дивизия которого и штурмовала перевал и потеряла до трети своего состава, подскакал к Императору с докладом.   -'Мой Император! Взять позицию в лоб невозможно!' - вскричал он.   Император был не в духе с утра, а этот панический доклад привел его в бешенство. Он бывает вспыльчив словно порох, наш 'Маленький Капрал'.   - 'Невозможно? Я не знаю такого слова...' - Затем он повернулся к нам. 'В отличие от французов мои поляки тоже не знают'. Мы подтянулись под его взглядом. Видимо Император что-то для себя решил, потому, как он протянул руку в сторону перевала и буквально выкрикнул: 'Уланы! Захватите мне эту позицию! Галопом...'.   Нас было сто двадцать четыре шеволежера под командой капитана Яна Леона Козетольского. Почти никто еще и не был в настоящем деле. Четыре взвода польских улан. А приказ Императора - вызов нашей храбрости...   Молодой офицер бережно погладил крестик и опять раскурил затухшую трубку огоньком стоящей на столике свечи.   Пока он пыхал ароматным дымом я попытался представить эту картину.   Горы, ущелье, эти пушечные батареи на узкой дороге и блестящие колонны штурмующей перевал пехоты, бой барабанов и шелест знамен. Дым и грохот от выстрелов, крики гибнущих людей, сосредоточенные, черные от копоти и пота лица испанских артиллеристов и отчаянно-азартные лица атакующих и гибнущих французских пехотинцев. Запах пороха и крови, стоны раненых...   М-да. Вроде и мелочь - четыреста метров пройти. А попробуй! Наверное, так наши в финскую, на пулеметы Маннергейма шли, и ложились ротами и батальонами.   Жутко...   - Я, как самый молодой офицер в чине подпоручика, командовал замыкающим взводом. - Продолжил между тем пан Анджей.   - Мы построились по четыре в ряд. Иначе не позволяла ширина дороги и, обнажив сабли, пошли галопом сквозь туманную дымку, что опустилась в тот момент на дорогу. В горах погода изменяется буквально за минуты. Я атаковал на Тюльпане. Никогда до этого конь не нес меня так. Это и для него был первый большой бой.   Наш строй вынесся на дорогу перед пушками неожиданно для испанцев. Помог и туман, и наш бешеный галоп. Они выпалили залпом. Все передние ряды нашей колонны рухнули, выкошенные картечью, но нас уже было не сдержать. Словно всадники стали на время атаки безумцами, не признававшими за смертью право остановить их. Это не объяснить, и не рассказать. Я просто не в силах, пан Алекс, высказать тех чувств, что бушевали тогда во мне словами, это только почувствовать надо, чтобы понять.   Атаку вел тот из восьми офицеров эскадрона, который оказывался впереди до тех пор, пока не падал мертвым или не был подмят убитым конем. Но всегда впереди колонны сверкал стальной круг сабли командира, ведущего и держащего строй. Менялись лишь люди и клинки, а сигнал саблей - 'в атаку', не прерывался и на миг.   Наш капитан, который шел головным, был спешен картечью еще у первой батареи. Весь израненный он каким-то чудом выбрался из-под убитого коня и бежал пешком вслед за нами до второй батареи, сжимая в руке переломленную саблю и взывая, подобно древнему королю. 'Во имя Господа, дети мои, коня мне! Я в атаке, дети мои...!' Пока не рухнул на еще шевелящегося испанского канонира, вгоняя в него свой обломок клинка. Там его и нашли после, почти бездыханного.   Мы, не останавливая скачки, изрубили артиллеристов и рванули дальше. Кони и не думали сбавлять сумасшедший аллюр, просто перескакивая пушки, казалось, безумие атаки передалось и им. В дым залпа второй батареи мы влетели, топча копытами по телам своих выбитых из седел товарищей из первых рядов. А после вынеслись на самый длинный полукилометровый участок дороги перед третьей батареей. Прямо под жерла пушек. Они успели дать два залпа...   Сколько нас начало эту скачку и сколько оказалось у пушек третьей батареи? Я не знаю, пан Алекс. Это было не важно для живых, и уж тем более не важно, для мертвых.   После этой батареи я скакал уже во второй четверке, иззубренная сабля - по рукоять в крови врага, а Тюльпан - весь в пене, хрипел и скалил зубы на круп переднего коня словно волк, стараясь вырваться вперед под картечь. Кто скакал за мной, я не смотрел. Последние пятьдесят метров атаку вел уже я, последний офицер, находящийся в седле.   Четвертая батарея дала лишь один залп. Нас доскакало до пушек пятнадцать человек. Мы вырезали вражеских артиллеристов у всех шести орудий, до единого. Их просто не успели прикрыть, хотя двенадцатитысячный корпус испанских мятежников стоял невдалеке. Но мы помчались и на них.   После этого боя французы накрепко заучили первое польское слово 'szalony' - так нас прозвали. Мы и были такими. Шальными.   И тут пуля сшибла меня с седла. Подоспевшие испанцы не подняли меня на штыки, видимо посчитав мертвым, хоть и кололи мое тело на земле. Одинадцать ран..., если считать и пулевую.   Вся атака длилась меньше восьми минут... ***   Нас тогда наградили всех, кто был в атаке на перевал Самосьерры и выжил, но вышло так, что меня наградили первым. И сделал это лично Император.   Когда он поднялся на четвертую уже захваченную батарею, я как раз пришел в себя и открыл глаза. Надо мной синело ослепительно высокое и чистое небо, а у самого лица белел какой-то горный цветок, пробившийся сквозь камень. Он был прекрасен, как сама жизнь. Чуть колыхаясь под ветерком, он тянул свои лепестки к солнцу. Было очень тихо. Только приближающийся стук подков и шелест осыпающихся мелких камней.   Император остановил коня прямо у моей головы. После он сошел с седла и, отстегнув крест со своей груди, нагнулся и приколол его мне на изодранный мундир. Тогда он впервые сказал слова, которые повторил еще раз после, когда награждал выживших: 'Вы достойны моей Старой гвардии. Вы - лучшая кавалерия'.   Это была одна Испания. Славная.   Поручик задумчиво крутил в руке мундштук, воспоминания взволновали его, видимо он и сам не ожидал от себя такого эмоционального рассказа. Трубка опять едва не погасла, но пан Анджей раскурил ее, сделав маленькую паузу в своем повествовании.   - Раненые и умирающие мои товарищи, и я сам, были отправлены в подвижной госпиталь в Аранхуэс. О, это была уже совсем другая Испания, наполненная болью и лишениями. Не думайте, что я жалуюсь, но это тоже будни войны, к которым надо готовиться воину, а вы сами хотели узнать разные стороны моей службы.   Удивительно, но там мы получили минимальную помощь в лечении. Только хирург обрабатывал раны по прибытию в госпиталь, а дальше уже не лечили вовсе. Вернее мы сами лечили друг друга, как могли, перевязывали своих товарищей, особенно тяжело пришлось в самом начале. Капитан Козетольский вспоминал позднее, что едва не умер от голода в ожидании медицинской помощи. Меня не кормили три дня. Зато нас в госпитале посетили сам Наполеон и генерал Дюрок - видимо, французы считали, что внимание сильных мира сего заменяют страдающим и еду, и лекарства. Скорее всего, они ревниво ждали, пока мы выскажем жалобу.... Хоть одну-единственную... Слабость свою покажем.   Не дождались.   Правда после, когда я уже начал ходить, а наша атака стала знаменитой, многие офицеры намекали, что, дескать, и они участвовали в этой скачке на перевал. Что они готовы отблагодарить за мое подтверждение этого факта. Хотя, если честно, кроме майора конных егерей Филиппа де Сегюра, который примкнул к моему взводу, я больше французов в атаке не видел. Он - храбрец. Незадолго перед этим майор уже получил ранение. Но, тем не менее, бросился в атаку, вместе с нами не раздумывая. Были еще несколько адъютантов Императора, которые скакали с первым взводом, но это и все. Французы присоединились в большинстве к первому эскадрону нашего полка, который позже поддержал атаку. Уланы первого эскадрона меня и спасли, хоть им пришлось полегче. Без канониров пушки не стреляли...   Была и третья Испания. Страшная. Я узнал ее зимой. Когда, находясь в патруле, впервые увидел человека со снятой кожей. Это оказался мой приятель, с которым мы делили беды и радости похода и рядом шли в атаку на перевал Самосьерры. Он угодил в лапы гварильерос (партизан). Его, после пыток еще живого, буквально ободрали крестьяне из небольшой деревушки у дороги, а руководил этим варварством священник.   Вы понимаете это, пан Алекс? Я не могу понять до сих пор. Будь проклята гварилья и те, кто ее затеял!   Мы мстили, как наши предки. Мы сожгли эту деревню. Вместе с жителями и священником.   Огненной была четвертая Испания. Жаркой и дымной с удушающим запахом паленого человеческого мяса и криками заживо сгорающих людей. И горела не просто деревенька, а человеческая злоба и жестокость. Огнем пылала польская и испанская месть. Чья жарче? Какая разница, если в итоге - пепел.   Но была еще и пятая Испания, когда на улицах Сарагосы мы дрались с горожанами. Детьми и женщинами в том числе. Они шли с ножами на наши сабли. Из пятидесяти пяти тысяч жителей и гарнизона города к концу длительной осады осталось едва ли двенадцать тысяч, и они не желали сдаваться. Навахи были и у семилетних детей, и у старух. У них закончилась еда и порох. Истощенные, израненные и обессиленные, они лезли телами на штыки. Только ножи и ненависть.... Если не хватало сил резать, просто шли, чтобы плюнуть нам в глаза и умереть, выкрикивая в лицо врага проклятия или славу своей земле и Святому Якову.   'Santiago! Santiago! ¡Viva España!' - они шептали, если не было сил выкрикнуть.   Вот такая она, Испания...   Славная, проклятая, страшная, жестокая, гордая и прекрасная, но и смертельно опасная для нас. Цветущая земля с людьми, которые по отваге достойны называться друзьями, но стали нашими смертными врагами. Людьми, которых мы обучили жестокости, и они сами теперь преподают эту науку нам. Гордецами, чей гонор не меньший, чем у поляков и не менее нас любящих свою землю. Они - словно наше отражение. Порой увидеть себя без прикрас полезно. Но вместе с тем и страшновато видеть свои уродства. - Пан Анджей отложил окончательно выгоревшую трубку. И со смешком закончил свой монолог.   - Хм... Вы не находите, пан Алекс, что война делает из солдат философов. Надо либо окончательно огрубеть и оскотиниться, либо действительно по-философски относится ко всему, что происходит вокруг тебя. Чтобы не рухнул рассудок, чтобы просто оставаться человеком.   Порою плохо иметь живое воображение. В коротком рассказе ветерана Испанской войны было столько всего разного, что разум просто не успевал переварить за время выкуренной трубки. Здесь нет телевизоров и кинозалов, но зато здесь умеют рассказывать, да так, что действо словно проходит перед глазами и даже не в одном варианте происходящих событий. Меня даже начало колотить от эмоционального солдатского рассказа.   - Почему? - Этот вопрос вырвался у меня непроизвольно. - Почему за ним так идут...?   Сумбурный, спонтанный и непонятный до конца даже для меня самого вопрос, но поручик понял. Было странно, видеть мудрую улыбку старца на молодом лице улана. Пан Анджей свято верил в то, что говорил. Всем своим естеством, всей душою и сердцем.   - ОН идет в бессмертие и предлагает присоединиться. Разве за такое, жизнь - цена?   Имеешь ответ, Серега. Честный. И что хочешь с ним то и делай.   Вот тебе и маленький Бонапартий, над которым посмеивался в своем далеком будущем. Вот тебе и 'Корсиканский выскочка'. Это какую же глыбищу свалили русские штыки в союзе с морозами и русскими просторами? Масштаб-то хоть осознал, Серега?   А если бы не остановили?   Был бы Британии гаплык, даже к гадалке не ходи. Только вопрос времени. И гварилью испанскую задавил бы своей харизмой корсиканец. Нашел бы способ. Не силой так как-то по-иному. На то и гений. Это сейчас его гордыня давит, невместно с 'голодранцами' дело иметь Императору. Но он далеко не дурак, степень опасности понял бы, в конце концов. А там - дело техники. Год в Испании и все. Были бы самые верные союзники. Испанцы - народ, живущий эмоциями, а от ненависти до любви, сами знаете, всего-то шажок. Вот ведь...   Такой силой воздействия на людей в двадцатом веке, пожалуй, не мог похвастаться никто, даже при всей мощи пропагандистского аппарата. Разве что в древности воины так боготворили Александра и Цезаря, Аттилу и Тимура.   Выходит, мы оказались единственной силой, что смогла остановить мощь Наполеона, подминающую под себя мир.   Хм. 'Никто кроме нас'? Это, еще с каких же пор, а, Серега?   А всегда, Серый, всегда.... От Олега Вещего. Судьба у нас такая. И этого нам не прощают...   Вечно чьи-то умные планы ломаем.   Тьфу ты.   И вообще, пошли спать. А-то переколотил этот поляк душу, словно коктейль в шейкере. Теперь вот мучайся от мыслей, пока заснешь. А отдохнуть надо.   Завтра двигаем в Варшаву, а оттуда - домой.   Вариант возврата в Россию там и решим, по обстоятельствам. Заодно и весточку передадим, что живы да здоровы. В Варшаве есть один адресок-явка... Куракинский, конечно, а кого же еще. Вообще молодец князь Борис Алексеевич, с агентурой в его секторе был полный ажур. Сбор и передача информации - на высоте. Просто талант у человека заниматься таким делом, шпиенским. Далеко может пойти. По крайней мере, такого министра полиции иметь в любой стране не считали бы зазорным. А если чего-то типа абвера или внешней разведки Александр замутит, то кандидат на должность главы такового ведомства уже есть готовенький.   Эй, стоп. А кто сказал, что такового не имеется уже? Если об этом не знаю я, то совсем не обязательно, что такой службы нет в природе.   Качество работы агента Изи я смог оценить лично, если он и Черкасова сможет вытащить, то тогда вообще... Респект и уважуха. Надеюсь барон не в числе убитых. Дай-то Бог...   Кто-то же такие кадры ковал. Или тоже, самородки природные? Ага, как же... Тут школа чувствуется. Мне как человеку иного времени есть с чем сравнивать, оттого и заметно.   Размышляя таким образом, я и вкатил на любезно одолженной паном Юзефом коляске в город.   Ах, Варшава! Она была истинно прекрасной. Дома, люди, разноязыкая речь. Буйство красок нарядов, женских улыбок, мужских мундиров. Выезды, кони, кареты. Свое имя - Маленький Париж, Варшава носила по праву.   Мы легко сняли пару комнат в пансионе невдалеке от центра, гайдуки остались в комнатах, а барин со слугой отправился на прогулку.   Так, постукивая тросточкой по брусчатке, я прошел в крохотную ювелирную мастерскую, где и находилась явка агента Куракина. Гаврила для страховки остался на улице.   Ювелир, а по совместительству агент - человек пожилой, степенный и неспешный. Он очень внимательно рассмотрел старинную римскую монету, которая, кроме своей ценности золотого эквивалента, служила еще и паролем.   - Я бы просил оценить данную монету, пан ювелир.   - Это моя работа, ваша милость. Вы хотите ее продать?   - Еще не решил, она у меня случайно - карточный выигрыш. Так как?   - Желаете во франках?   - Да, желательно.   - Могу предложить вам двести франков. Монета действительно редкая.   - Могу продать за триста, пан ювелир, и то если вы не будете торговаться.   - Увы, но я за такие деньги ее не возьму, хотя в Вене вы продали бы ее и дороже. Варшава несколько легкомысленно относится к античным вещам. Не модно.   Если ваша милость располагает временем, то через два часа у меня будет клиент, который ценит подобные вещи больше меня.   - Хорошо. Я подойду. В...?   - К шести часам. Пана устроит?   - Вполне.   Вот так фокус. Это кто мне рандеву назначает? Отзыв на пароль был правильный 'Вена', но приглашение на вторую встречу - явно что-то вне плана. Знака провала, отсутствия звоночка над дверью, не было. Тренькало, когда входил, но все равно, надо подготовиться. Мало ли...   Но обошлось. Когда я, подстрахованный тремя вполне вооруженными и очень опасными личностями, вошел к ювелиру, то неожиданно получил массу положительных эмоций. Агент сообщил, что рандеву назначил мой командир по этой операции Валентин Борисович Черкасов собственной баронской персоной. Правда, персона была не совсем целая. Подранили нашего барона. Впрочем, ему еще повезло. Троим из шести человек группы Черкасова, включая агента Изю, посчастливилось меньше.   Ювелир проводил меня прямо к раненому в комнатку, благо в том же доме, что и мастерская.   Случайность, в общем-то. Патрулей не должны были встретить. Их попросту не было на левом берегу Вислы, куда переправилась группа. Хотели по-тихому засветиться, а получилось шумнуть очень громко. Уж слишком долго нам везло, и судьба решила скомпенсировать везение скоротечной дорожной стычкой, столкнув группу прикрытия с фельдъегерской императорской почтой, следующей в сторону Парижа.   Офицер-фельдъегерь и четверо сопровождающих конников открыли стрельбу сразу, согласно устава. Видимо, сочли бешено мчавшихся всадников, выскочивших из лесной дорожки на тракт, нападением. Наши, естественно, ответили. Увы, результат стычки - двое убиты, а двое, включая барона, ранены. Счастье еще, что не слишком тяжело. Изя, как проводник, поймал самую первую пулю в грудь. Сразу наповал. Фельдъегерей же со злости положили всех, почту забрали как трофей и, заложив петлю, незамеченными вернулись к Висле. Хоть этот заячий скок удался. Со своего следа погоню сбросили.   Ночная обратная переправа прошла неудачно. Раненого в бедро Черкасова поддерживал уцелевший боец, второй берег трофейные бумаги, а третий, раненый в руку, переправлялся сам. От помощи он отказался, просто плыл, уцепившись за гриву коня, но не рассчитал своих сил. Не доплыл. То ли не удержался, то ли потерял сознание, но не выгреб парень. Висла - река широкая и коварная, а в темноте и не увидел никто. Конь на берег вышел сам. Так-то вот. Практически на ровном месте потеряли троих из шести, да барон ранение получил.   Варшавская квартирка ювелира оказалась для Черкасова просто палочкой-выручалочкой. Раненого определили сразу в отдельную комнатушку на втором этаже здания, а бойцов поселили на чердаке. Здесь было можно отлежаться и подлечиться, что барон, в общем-то, и делал. С раной в воду лезть - чистое безумие, и ночная переправа икалась теперь барону сильнейшей лихорадкой. Но тут вышла дополнительно еще своя история.   В письмах, что вез фельдъегерь, оказался интереснейший документ. Нечто вроде отчета Варшавского Сейма Парижу по всем связанным с внешней политикой делам его восточного соседа. Очень подробненький доклад, касающийся не только России, но и сопредельных ей стран.   Прогнулись ли поляки, верноподданнически делясь такими сведениями, или преследовали какие-то свои цели, составляя трофейную подборочку, не знаю. Скорее второе. Проталкивала шляхта потихоньку свою политику возрождения Речи Посполитой от можа до можа.   Ведь именно в это время Наполеон планировал компанию 1812 года. Нужно было определиться с направлением главного удара. Преимущество предоставлялось двум планам. Первый из них, что и был впоследствии реализован, заключался в быстром походе на Москву, разгроме российской армии и заключении выгодного для Франции мирного договора.   Второй план предусматривал отобрать у России украинские и литовские губернии, расширить Польшу от Балтики до Черного моря, захватить Киев, укрепиться на линии Двина-Днепр и продолжать после этого наступление на Москву. При этом учитывалась и Турция, которая должна сковать армию на юге.   Планы нападения на киевском направлении Наполеон обсуждал именно в эти дни с военным руководством Варшавского герцогства - Юзефом Понятовским (польский князь и генерал, маршал Франции, племянник последнего короля Речи Посполитой Станислава Августа Понятовского) и Михалом Сокольницким (польский генерал, в 1811 году командовал Радомским военным округом, талантливый штабист и топограф).   Понятовский, подчеркивая важное стратегическое значение территории Украины, настаивал на немедленном походе на Волынь и Подолье. Сокольницкий предлагал разделить будущую войну на две кампании: во время первой - войти на территорию Правобережной Украины, овладеть Киевом, присоединить Левобережную Украину и восстановить Польшу в границах 1772 года, а во второй - бросить все силы на овладение Москвой.   Целая пачка документов в виде переводных списков (копий) с документов заверенных высшими русскими сановниками и самим Александром I. А также переводы некоторых шведских и турецких документов. Вся эта макулатура должна была весьма укрепить доводы польских генералов.   Ой, течет где-то на наивысших этажах власти моей державы. Этакую прорву нарыть - надо здорово постараться. Да и народу задействовать полякам пришлось немало. Работы для нашей контрразведки - море. Но самым важным в этих бумагах было иное.   В отчете, в числе прочего, Бонапарта уведомляли об изменении в ближайших планах Турции в военных действиях против России. Также заверялось, что русское командование пока не осведомлено о турецких планах, поскольку отдало приказ об отправке части войск из Валахии в Россию.   Как уж эти сведения поляки добыли - неизвестно, хотя у них всегда с Турцией торговля была неплохо поставлена, оттого и разведка наверняка на уровне.   Данные для России - чрезвычайно ценные и требующие немедленной доставки командующему Дунайской армией Кутузову. Он должен быть осведомлен об изменениях в планируемом походе видинского паши Измаил-бея на Малую Валахию, пока визирь с основной армией будет стоять против Дунайской армии русских, отвлекая ее на себя.   Путь янычарам паши Измаил-бея на Журжу - крепость отданную турками в 1810 году, и являющуюся ключевым пунктом компании этого года, преграждал лишь немногочисленный отряд генерала Засса и Дунай. Здесь турки могли совершить маневр с выходом в тыл Дунайской армии. А это почти наверняка поставит наших в очень трудное положение. Отбивать одновременные атаки с фронта и фланга ослабленной недавней отправкой части войск армии будет очень трудно. Тут уже не о победе надо думать, а как бы не потерпеть поражения. Следовательно, мира в этом году от Турции не добиться. России же в следующем году придется воевать на два фронта.   Плохо...   Зато, если знать, где и когда паша будет переправляться, то даже небольшими силами можно сорвать или значительно затруднить переправу. А в бумагах как раз было указано - и где, и когда, и каким количеством войск будет действовать видинский паша. Даже пункты, куда он будет выдвигаться после переправы, и как впоследствии согласовывать свои действия с Великим визирем.   Ценнейшие сведения. Молодцы поляки, спасибо им, постарались.   Но отправить-то данные как? Сам барон - пораненный и не ходячий. И что делать? Не бойцов же посылать. Черкасов все свои аристократические ногти изгрыз. Ну, некого послать с известиями немедленно, хоть плачь. Нет, найти надежного человека можно, но время, время.... Известно, что ложка дорога к обеду.   И вдруг - такая удача, Сережа Горский нарисовался. Вот тебе и готовый гонец. Надо было только решить, куда его направить, то ли как положено по команде - до Смоленска, или сразу в Дунайскую армию. Начальство к таким вещам относится весьма ревниво, а русский генералитет - тот еще змеюшник. Правильнее было бы сразу на Дунай, хоть и более рискованно, да и по шапке руководство могло настучать. Но время поджимает. Значит, и 'быть по сему', на Петровский манер решил Вадим Борисович.   А меня, честно говоря, взяло сомнение.   Нет, передать часть данных, касающихся турецкой компании в самом скором времени, просто необходимо, сей пункт даже не подвергается сомнению, но и себя любимых прикрыть надо. Уж больно хорошо мне запомнилась головомойка от князя Кочубея. Вельможи - народец злопамятный. Ежели подчиненный мог в клювике принести козырь для пользы лично ихней персоны, и пренебрег - не простят. Свое сомнение я и высказал, на что барон крепенько призадумался.   - А ведь вы правы, Сергей Александрович. А мне непростительно....   Давно не был при Дворе, уже успели позабыться эти вечные интриги. При армии все как-то проще, хотя и здесь случаев присвоения чужих заслуг и затирания иных себе на пользу хватает. Могу оправдать свою ошибку только лихорадкой и многодневным отчаянием от невозможности передать ценные сведения.   Браво, Горский! Кажется, ваше чутье нас спасло от многих неприятностей в будущем.   Вы действительно прежде не были представлены при Дворе? - Черкасов даже побледнел слегка, пытаясь за шуткой скрыть досаду на себя. Потом продолжил.   - Будь при Дунайской армии прежний командующий, все было бы проще, но с Михайлой Илларионовичем ухо востро держать надо. При государе и в Свите он человек заметный и прежде всего царедворец и дипломат, а уж во вторую - военный. А талантами его Бог не обидел. Как вывернуть может, только он один и ведает. Но себе на пользу - это обязательно.   Вообще с этими письмами странность за странностью идет. Столько всего! Если бы не полная уверенность случайности стычки, можно было бы предположить, что сведения подложные. Но нет! Случай явно не тот....   Ах, ну почему я не могу ехать сейчас? До чего же обидно, Горский. - Барон грустно вздохнул, прервавшись. Ему явно не терпелось поскорей попасть в Россию и получить причитавшиеся ему по праву лавры и за операцию с типографией, и за добытые сведения.   - Все равно.... Приоритет нашего руководства должен быть однозначным. Как же этого добиться? Ведь выпускать бумаги из рук нельзя. Основной пакет я отвезу как чуть окрепну. Рана за неделю-другую должна зажить. А как быть с турецкими бумагами? Ведь их одинаково срочно нужно переслать и в Россию и на Дунай. Хм...   Переслать? А ведь это мысль.   Дипломатическая почта? - Подхватил я. - И быстро, и надежно. Да еще опечатать конверт...   - Вы мечтатель, Горский. - Перебил меня Черкасов. - Во-первых, посланника в Варшаве нет. Ближайший находится в Вене.   В Вене посланником - полковник барон Фёдор Васильевич Тейль ван Сераскеркен из голландцев. Барон не в вечном подданстве России, но умный и честный человек. В службу принят еще при Павле Петровиче, тогда же зачислен в Свиту по квартирмейстерской части. Мой знакомец, к слову. В Шведскую компанию стояли на одном постое неделю. Под покровительством князя Волконского Петра Михайловича сей полковник находится, лично управляющего Свиты государя по квартирмейстерской части. А князь - человек непростой. С князем Кочубеем они приязненны, но и себя Петр Михайлович не позабудет. Потому, почту представленную к дипломатической пересылке полковник вскроет и прочтет, согласно должности. А уж каковы ему даны инструкции от квартирьерской службы, того не ведаю. Орлянка выходит....   Хотя, если грамотно составить сопроводительный документ, где отметить и немалый вклад квартирьерской службы. Поделиться, так сказать, славой. От нас не убудет. Поскольку основной пакет бумаг со мной остается. Да от себя пару слов лично отписать барону Тейлю. Ведь на войне мы из одного котла хлебали. Пожалуй, пожалуй.... - Барон задумался, прикидывая варианты решения задачки про козу, волка и капусту на свой лад.   Ну и ладушки. Мне свой загривок под вельможные тычки подставлять в лом. А Черкасов у нас из Общества, ему виднее. И вообще, он - командир.   Барон Вадим Борисович командовать и брать ответственность на себя умел, а для меня же и вовсе все просто - приказ командира есть приказ.   Сделай, господин поручик Горский, и точка.   Так что завтра ждет дальняя дорога в ставку Михайлы Илларионыча Кутузова в Румынии, сиречь - Валахии. Благо у нас документы достаточно надежные и легенда тоже. Отдохнули изрядно. Короче - в путь. До Вены - дилижансом, как обычные пассажиры. Там - передача пакета посланнику, а после уже верхами до Пешта, и дальше на Бухарест. В ставку, что располагалась в Рущуке при Дунайской армии к концу июня как раз и доберемся. Заодно и Европу погляжу.   А Черкасову всю ночь работать, составляя донесение Кутузову и снимать копии с турецких бумаг. Не, подчиненным иногда быть классно....    Путешествие к русской Дунайской армии запомнилось тремя событиями. В самом конце путешествия уже в Валахи нарвались на башибузуков. Что за народ - непонятно, то ли гайдуки валашские, то ли турецкий иррегулярный отряд, то ли дезертирский сброд. Не было времени определиться. Они все там по одной моде одетые ходят. Усы, овчинные безрукавки, да сабли с пистолями. А головы к седлам действительно привязывают. Дикий народ....   Это было третье событие.   Вторым событием стала встреча с русским военным посланником в Вене. Получил новый для себя опыт общения со шпиеном в его естественной среде в режиме онлайн. Колоритный дядечка оказался этот полковник, русский барон голландской национальности.   Но самым первым впечатлением стало путешествие в дилижансе от Варшавы до Вены. Знал бы, какая мало комфортная предстоит поездочка, наплевал бы на конспирацию и попробовал убедить Черкасова приобрести-таки коляску с крепкой парой лошадей. Средства позволяли. Но Черкасов настаивал на дилижансе. Вот и поехали.   Что такое дилижанс? Если по ощущениям человека двадцатого века, то это - переполненное купе, выдернутое из общего вагона. При этом купе лишено стекол, которые заменили кожаные шторки от дождя, и помещено в открытый кузов грузовика, движущегося по второстепенной, неремонтируемой уже долгое время дороге. Тряско, душно, тесно и пыльно. Правда, по тем временам, довольно быстро. Где-то читал, что скорость дилижанса была порядка десяти километров в час. Враки. Шли побыстрее. Засекал по верстовым, вернее километровым столбам. За час проскакивали когда четырнадцать, а то и шестнадцать столбиков, которые ставились по новой французской метричной системе через каждый километр. Сильные запряжные кони в основном шли рысью, очень редко меняя аллюр, переходя в галоп. Это, наверное, когда время нагоняли, а может возница-лихач попадался или уж больно подходящий участок дороги подворачивался. Бывало, переходили на шаг. На слишком крутых подъемах кучер берег лошадей. Но и крейсерская скорость на рысях была более чем приличной. Невольно задумался об относительности скоростей и комфорта в разное время. У нас стольник в час - нормально, а здесь на порядок меньше - за счастье. Да и лошадки - не мотор. Живые они, не железные. Вон тянут сейчас за собой карету да пофыркивают.   Аллюр два креста выходит дилижанс держит, если вспомнить условное деление скорости доставки пакетов посыльными, который обозначался количеством крестов на пакете. Один крест - до 12 км/час шагом - легкой рысью, два креста - 12 -15 км/ч рысью - медленным галопом, три креста - максимально быстро. А значит, полевым галопом с места и наметом, погоняя шпорами плетью. Выходит до 30 км/час, если возможно - еще быстрей, ведь лошадь может на коротких дистанциях держать скорость даже до 70 км/час. Получив такой приказ, лошадок не жалели. Да и себя тоже.   Примерно через полтора-два часа движения - станция. Смена упряжки. Причем упряжку, весь шестерик, меняли полностью, одну отцепили, другую прицепили. Вся смена минут за пять - десять. За это время можно слегка размяться, кучер проверял багаж и лошадей, а сопровождающий принимал или сдавал почту. Трижды в день останавливались перекусить в тавернах и один раз ночью. На кофе. Дилижанс двигался подобно поездам круглые сутки. Для освещения дороги ночью на крыше экипажа крепились громадные фонари, прообраз будущих автомобильных фар.   Если пассажир устал - свой сервис. Сходи на станции, отдохни в комнатке гостиницы специально для этого пристроенной к станционным тавернам. Потом садишься в другой экипаж и продолжаешь путь. Билет оплачивался только раз. Пересадка бесплатная, только от наличия свободных мест в дилижансе зависит. Правда, за гостиницу приходилось раскошеливаться. Не хочешь или спешишь - терпи дорогу до конца. Условия, конечно, спартанские. В экипаже находились четыре стационарных сидушки, где могли с каким-то комфортом сидеть лицом к лицу четверо пассажиров. Еще четверо располагались на откидных табуретах расположенных на дверках кареты. Теснотища. В фильмах как-то вроде посвободней казалось в этом транспорте.   Нам еще везло, почти весь путь проехали в чисто мужской компании. Всего раз в дилижанс подсели две дамы с сопровождающими кавалерами. Вот тогда действительно стало тесно. Вояж их был не особо долог, всего три станции. Но возненавидеть нынешнюю парфюмерию мне хватило. Крепкими духами пользовались дамы. М-да.... Советская 'Шахерезада' отдыхает. Но запах пота перешибали - это точно. Мужчины-попутчики боролись с неудобствами попроще, предпочитали алкоголь вовнутрь. В подпрыгивающем по неровностям дороги экипаже особо не побеседуешь. Хоть экипаж на рессорах, но трясло чувствительно. Поговорить с попутчиками удавалось лишь в местах, где дорога шла на подъем и лошади сбавляли ход, тогда подкидывало меньше, да еще на стоянках. На участках же крытых брусчаткой грохот металлических ободов заглушал все звуки. А таких было много. Дороги находились в ведении государства и содержались в порядке, для начала девятнадцатого века, конечно.   Семьсот километров пути до Вены мы одолели быстро. Примерно за двое с половиной суток. Хоть дремать сидя не особо комфортно, но нам ли привередничать. По сравнению с моей сумасшедшей скачкой наперегонки с начинающейся зимой в прошлом году - семечки. И вообще, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Но на будущее я все-таки предпочту передвигаться в экипаже собственном или наемном, либо верхом.   Вот верхом мне еще и предстоит в ближайшее время проехаться. До Бухареста дюжина сотен верст, да до Рущука еще где-то сотня. Напрыгаюсь в седле до одурения. В Вене сразу и озаботились приобретением транспорта, то есть лошадей и снаряжения. Гаврила с гайдуками прямо с дилижанса отправились приобретать все это добро, а я направил свои стопы к посланнику. За своего управляющего я не переживал, да и Грач с Перебыйнисом лошадники отменные, а что немецкого не знают, так это - мелочи. Язык денег - универсальный. Думаю, что и венские барышники полиглоты те еще. Наверняка шпрехают на всех языках соседних с Австрией стран, в том числе и на польском. Работа обязывает.   Направлялся я, разумеется, не к чрезвычайному посланнику Российской империи при Австрийском дворе графу Густаву Оттоновичу фон Штакельбергу. Тот был слишком заметной фигурой к которой так запросто, да еще и не привлекая к себе внимания, было не попасть. Я кое-что знал о нем.   Много хорошего для России сделает еще этот человек. Помню из истории. С ноября 1810 он - чрезвычайный посланник и полномочный министр в Вене. Наблюдал за действиями армии Наполеона в Европе. Обеспечил поддержку мирных контактов между российским и австрийским дворами и сохранение Австрией фактического нейтралитета во время войны 1812. Матерый дипломат и царедворец. Нет. Мы к нему ломится не станем, а пойдем другим путем. Все равно документы в его руки попадут, в конечном итоге, а мне светиться нет смысла.   Кроме чрезвычайного посланника в Вене находился, в качестве обычного посланника и военного агента, барон Фёдор Васильевич (Дидерик Якоб) Тейль ван Сераскеркен. Полковник квартирьерской службы. Тоже дипломат, но не так на виду. Труба пониже, дым пожиже, а для нас - самое то. Вот к нему мы и направимся да напросимся на прием.   Полковник жил рядом с посольством в съемном доме. Вернее в огромной квартире, которая занимала где-то половину солидного трехэтажного здания . Интересно, во сколько сие роскошное жилище обходится русской казне? Впрочем, положение обязывает. Заодно позволяет содержать целый штат слуг. Крепких ребят с цепкими глазами и мягкими движениями. Тоже, видать, на службе.   Через одного из таких ливрейников я передал записку с рекомендацией от Черкасова хозяину квартиры. Цидулка написана рукой штабс-капитана вроде как от сослуживца по Шведской кампании.   Принят был незамедлительно. Полковник Тейль встретил меня холодным полупоклононом и недоверчивым взглядом. Дабы убрать все непонятки беру инициативу на себя. Как бы только лишнего не брякнуть.   - Федор Васильевич. Я прибыл в Вену для передачи вашему ведомству сведений, представляющих интерес для России. Хочу заметить, что я лишь посланец. Все сведения добыты человеком, который и рекомендовал меня для встречи с вами. В пакете содержится более подробное письмо с комментариями к документам им написанное собственноручно. Себя я назвать не могу, так как вынужден исполнять инструкции от того же человека. Официально меня здесь нет.... Прошу принять пакет. У меня же, к сожалению, очень мало времени, и мне необходимо продолжить свой вояж незамедлительно.   Взгляд полковника теплей не стал. Пакет по его кивку принял слуга. Второй лакей грамотно располагался за моей спиной. Не дернуться.   - Я вынужден попросить вас задержаться. Еще совсем ненадолго. - Полковник смотрел за мою спину, где шуршала бумага вскрываемого пакета. - Вас рекомендовал...?   - Прошу прошения, барон, сей человек не хотел бы чтобы кто-либо кроме вас знал его имя. Он, как и я, сейчас инкогнито. Простите, еще раз... - прервал я.   Полковник озадаченно кивнул, потом произнес. - Попрошу вас чуть позже описать лицо, которое дало вам рекомендации. Вы должны понимать, что я обязан быть уверенным, что посланец именно от того человека, о каковом и говорится. - После осторожно, двумя пальцами взял протянутый слугой развернутый листок письма Черкасова.   А что? Разумно.   Подождем. Расскажем. Мне не тяжело. Действительно, человеку с улицы не много доверия. А полковник - человек ну очень недоверчивый.   Федор Васильевич читал внимательно, порой возвращаясь к прочитанному. Наверняка почерка Черкасова он не помнил, но некоторые описанные события и намеки должны были убедить, что письмо именно от его знакомца с войны. Плюс мое описание Черкасова. В итоге, вроде поверили. Когда же полковник просмотрел предоставленные документы, то у него сразу возник вопрос, как они попали в руки Черкасову. Не деза ли?   Интересный дядя. Глядит так спокойненько, головкой кивает на мои ответы. А в глазах вечный чекистский вопрос - 'А где были ваши родственники до октября 1917 года?'. Профессиональный знаете ли такой взгляд.   Пришлось в общих чертах поведать о стычке с фельдъегерями. Ехали. Встретили. Постреляли. Случайность стопроцентная. Больше сказать не могу, меня там не было. Потом напомнил о недостатке у меня времени и попросил разрешения откланяться. Мне позволили. И я смылся. Ну, их - шпиенов. Уж больно оценивающе на меня смотрели ливрейные служивые. Неуютно как-то. По-моему пословица 'Нет человека - нет проблемы' более старая, чем нам рассказывали. Эти ребята ее явно знают. Мало ли что им в мозги стукнет. Пойду я. Да и дел еще....   Спокойнее стало на душе, когда между мной и Веной было уже километров двести и мы приближались к Пешту. Венгрия к нам была благосклонна. Никаких приключений, что не могло не радовать. Но в Валахии обстановка была уже совсем не такой пасторальной. Здесь гуляла война. Ее присутствие чувствовалось всюду в стране, особенно на последних ста верстах. На пути от Бухареста, который после Вены, Пешта и Варшавы совсем не впечатлил, до Рущука количество вооруженных людей на километр дороги заметно возросло. К счастью нас не трогали. Видимо опасались четверых решительного вида мужчин. Сожженные дома, а то и целые деревни попадались частенько, а местные аборигены были худы и грязны до невозможности. По дорогам шастали шайки разбойного люда, о чем нас предупреждали на немногочисленных постоялых дворах. Зверствовали разбойники жутко.   Все-таки чувствовалось - здесь территория турецкой Порты, хоть и со своей внутренней автономией. Мусульмане, которых проживало в Валахии не очень много, в основном зажиточные люди. Под шумок войны с ними стали сводить свои личные счеты христиане, случалось и наоборот. Соседи пока стреляют пытались прихватизировать землю у своих добрых соседей. Беспредел и передел. Куда там нашим девяностым. Резня сплошная. Еще бедность, граничащая с нищетой. И это все происходит на таких благодатных землях...   Русским здесь рады не особо, потому мы по-прежнему представлялись саксонским барином с охраной. Местные понимали, что война рано или поздно закончится и вернутся хозяева, а турки очень не любили, если их кто-то кинул внаглую. Вот и стереглись аборигены. Кроме того наши солдаты на фуражировках позволяли себе некоторые вольности, вполне обычные на войне. Увы, о Красном Кресте здесь еще не слышали и правила войны были, как и сто лет тому при Петре Алексеевиче в Прутском походе, и двести лет тому при Михае Храбром, мечом объединившем земли которые позже назовут Румынией, просты и бесхитростны. Пришел солдат - пришла беда.   Крестьянину же по барабану, кто заберет последнюю козу и изнасилует жену и дочь, солдат или янычар. Драгуны или сипахи стопчут его убогий урожай лошадиными копытами. В общем, как говорилось в одном фильме - бяда. И те и те грабют.   Потому продвигались мы с великой осторожно и именно она нас и спасла. Грач, рысивший впереди нашего отрядика метров на сто, первым заметил движущихся нам навстречу всадников и подводы. Именно пыль от телег и скота, который гнали всадники нас и предупредила. Мы успели спрятаться и пропустить обоз. Шесть телег, да стадо коров в дюжину голов. Все это хозяйство сопровождала орда в полсотни смуглых усатых всадников верхом на сухих злых лошадях. Наездники все отличные, по небрежной посадке видно. Кони - поджарые, в беге наверняка сильные. Оружия у всадников хватало и холодного, и огнестрельного, что интересно имелись и луки. Вступать с ними в общение не хотелось ни грамма. Не солдаты, это точно. Либо бандюганы, либо одно из двух...   Я впервые увидел отрезанные головы, привязанные к лукам седел. Их было много. Больше десятка. Причем попадались среди них светловолосые, да и телеги вроде казенного образца. Похоже, башибузуки разбили фуражирский отряд и теперь линяют с добычей.   И мы от этой братии рванули в противоположную сторону, укрывшись за придорожным кустарником. Для нас четверых их многовато.   Тут фортуна чуть было не отвернулась от нас. Кто ж знал, что арьергард этой банды по теньку проехаться решиться. Жарко им на дороге... Вот и вышли мы с ними нос к носу.   Ну что же, этим троим - не повезло.   Мы давно уже путешествовали с оружием готовым к бою. Этим добром разжились еще в Пеште. Потом, в Валахии, еще довооружились. У каждого по паре австрийских пистолетов у передней луки. Две боевые тяжелые шпаги, у меня - ДельРей, у Гаврилы - Егорушка тоже при седле, а у драгун в дополнение к пистолетам сабли у пояса и пара длиннющих ружей с удобными восточными прикладами, украшенными серебром и отличными кремневыми замками английского производства, которые мы приобрели по случаю в Бухаресте. Бой у этих карамультуков был зверский, очень грамотный турецкий, судя по клейму, оружейник склепал наши стрелялки. Причем это длиннющее чудо драгуны умудрялись заряжать на ходу, в седле. Только без пыжа и шомпола, вернее, с этаким заменителем полноценного пыжа. К ружьям прилагались серебряные с чеканкой патроны-газыри, украшенные орнаментом как на прикладах. По дюжине на ружье. Хитрая штучка. Просто открываешь колпачок и засыпаешь из патрона в ствол отмеренную порцию пороха, следом за ним закатывается пуля. Из колпачка вдогонку за свинцовым шариком в ствол движением пальца отправлялся похожий на карандашный огрызок туго свернутый рулончик промасленной тонкой кожи - пыж. Пара ударов прикладом о луку седла, чтобы уплотнить пулей порох и дать развернуться кожаному рулончику. Он придержит пулю в стволе. Из натруски порцию пороха на полку замка. Готово. Теперь только удар кремня и выстрел. Но все-таки не желательно стрелять вниз - пуля выкатиться может. Эти эрзац-пыжи - штука не слишком надежная, не всегда сразу разворачиваются от удара. А так, с седла пальнуть вперед или в сторону - милое дело. Можно вообще без пыжа.   Но нам огнестрел, к счастью, не понадобился. Да и враг не успел шум поднять. При столкновении лоб в лоб в ход пошло самое быстрое оружие, то есть клинки. Мы были готовы - они нет. Решалось все в секунды. Схватка заняла ровно столько времени, сколько нужно лошадям, чтобы на галопе преодолеть двадцать метров нас разделяющих. Вернее, немного меньше, те ведь тоже не стояли.   Они не были трусами и рванули нам навстречу, но чуть запоздали. Всего на какой-то миг....   Мне вражина не достался вовсе. Гаврила свалил центрального, метнув нож еще на сближении, а после подмог Грачу одолеть последнего противника, что оставался в седле. Верткий, как кошка, гад оказался. Ушел под брюхо своего коня от сабли драгуна, цапнув пистолет из-за пояса. Видно хотел хоть выстрелом дать сигнал основному отряду. Но от укола Егорушки, блеснувшего в руке Гаврилы, увернуться не успел. Выстрелить тоже. Кирдык джигиту.   Наш заслуженный Иван Михайлович Перебыйнис еще раз доказал, что фельдфебельские нашивки носил не зря. Своего противника седоусого и крепкого дядьку он срубил одним ударом клинка. Свист стали, короткий вскрик и все. Как в Голливуде.   Основной состав банды нас к счастью не преследовал. Отряд не заметил потери бойцов. По крайней мере, не сразу. Ну и ладушки. Отсутствие лишнего шума дало нам возможность сбежать. Силы уж больно неравные, да и ни к чему нам эти дорожные заморочки. Нам бы к Кутузову побыстрее попасть, да документы передать.   Пока мы приближались к Кутузову, Кутузов сам приблизился к нам. Оказывается, пока добирались, произошла битва при Рущуке. Наши войска, располагая вчетверо меньшим количеством людей, чем 60-и тысячная армия противника, но имея преимущество в артиллерии, разбили турка, заставив армию бежать в панике. Русские потеряли в битве всего пятьсот человек против пяти тысяч турецких вояк. Десять к одному. Чем не победа? Но только после этой виктории Кутузов неожиданно отступил, очистив болгарскую сторону Дуная и взорвав укрепления Рущука. Теперь уже турки переправлялись на наш берег и строили укрепленный лагерь, накапливая силы для удара. Против их позиций стояла русские войска. Пока обе силы не делали решительных шагов. В этот момент я и вышел в расположение Дунайской армии.   Просто сдался в плен первому попавшемуся уланскому патрулю, попросив доставить меня как можно быстрее к его высокопревосходительству генералу от инфантерии Михаилу Илларионовичу Голенищеву-Кутузову, поскольку имею для командующего русскими войсками секретный пакет. Нас разоружили, но не обыскивали. Не принято, наверное. И мы в сопровождении улан отправились в ставку.   Так я встретился с легендой.   Генерал сидел на широкой лавке, положив локоть на край стола, стоявшего справа, словно опирая на него свое тело. Пожилой, полноватый, несколько даже обрюзгший человек.   Холеный. Руки, лицо и седые волосы ухожены, словно у олигарха после спа-салона. Мундир добротный и свободный, явно не уставной. Наград нет, за исключением одной, по-видимому, самой дорогой для него - портрета Екатерины в алмазах, который носил на алой нашейной ленте. В сапоги можно смотреться как в зеркало. На столе - знаменитая фуражка-бескозырка. Глядит на меня. Двумя глазами. Правда, правый подслеповато прищурен, почти прикрыт веком и слезится, но создается впечатление, что хоть плохонько, но видит. Вот так так! Первая неожиданность. Зато левый глаз смотрит жестко и высокомерно.   О Кутузове говорили и писали всяко. От восхваления до небес, к полному мешанию с грязью. Историки и военные двести лет ломают копья в своих трудах об этом человеке. Общего мнения не имели ни его современники, ни жители более поздних времен. Так вот о современниках....   Ростопчин ругал, Давыдов ругал, Александр не любил и тоже ругал. Бенкендорф ворчал хоть и уважительно. Ермолов плевался и хвалил одинаково.   В Свите при дворе его побаивались за мстительность. Не прощал Кутузов пренебрежения к себе. Не любили, но до открытого неуважения не доходило. Знали - чревато. Запомнит и отплатит.   Но всегда, когда становилось туго, к делу подключали Кутузова. И он частенько ситуацию поправлял. Причем по-всякому, порою маневром, хитростью и дипломатией он добивался большего, чем можно было достичь открытым боем. Были и ошибки, как без них. Но и неудачи он умел как-то переживать с минимальным для себя ущербом. Умен и осторожен, хитер и изворотлив, хоть при случае бывал смел до безрассудства. Игрок искусный, что на поле боя, что при дворе. Словно седой волк, побывавший в капкане. Не молод, калечен, а замаешься с ним один на один выходить.   Особо близких друзей не имел, хоть накоротке был со многими. Офицеры и молодые генералы не особо жаловали Кутузова, тот не давал им погеройствовать, избегая по возможности боя. А еще частенько присваивал себе чужие заслуги. Впрочем, тогда многие этим грешили. Царедворец, одним словом.   Но это все чужие мнения, вычитанные там или подслушанные уже здесь. А я хотел сам разобраться, что и кто он - Михайла Илларионович. Хоть и не гений, но ставший победителем гения. Что за личность?   В гляделки мы играли недолго. Генерал протянул руку.   - Пакет... - Голос негромкий, спокойный, чуть ли не ленивый.   - Позвольте, ваше высокопревосходительство, скинуть сюртук, пакет зашит под подкладку. - Я вопросительно посмотрел на Кутузова. Тот кивнул.   Адъютант помог мне распороть ткань, поскольку ничего режущего у меня не было под рукой, и из-под подкладки мы извлекли плотный конверт. Потом он ловко вскрыл его, разрезав стягивающие пергаментную бумагу пакета бечевки. Выложил бумаги на стол и отошел в сторону, а я тем временем опять оделся в свой дорожный сюртук. Сюртук хоть и с отпоротой подкладкой, но смотрится лучше пропотелой и грязноватой нижней сорочки. В дороге за собой следить некогда было.   Михайла Илларионович просмотрел бумаги быстро. Его левый глаз цепко выхватывал из исписанных листов информацию и, видимо, она чем-то радовала командующего. Хотя, что может быть хорошего в наступлении противника? Но нет. Генерал доволен полученным вестям - однозначно.   - Ну, мОлодец... - взгляд Кутузова опять уперся в меня. - Рассказывай. Кто таков? Кто послал с пакетом? Как добыли сведения? Какими путями в ставку попал? Все нам поведай.... Служишь?   - Так точно, ваше высокопревосходительство. Иркутского драгунского полка поручик Горский Сергей Александрович. Сейчас вне полковой службы. Был командирован за кордон по делам приватным совместно со штабс-капитаном лейб-гвардии Драгунского полка Черкасовым Вадимом Борисовичем. Инкогнито....   - Так. - Прервал меня Михайло Илларионович. - Погодь маленько, не части. Сейчас чайку с тобой попьем, мне что-то восхотелось горяченького. А? Не против? И ладно... Голубчик - это к адъютанту - озаботься. И людей его покормить и определить. Да, еще у дверей глянь, чтоб не шастали. Сам проследи. А чаек чтоб сей миг был. Давай, голубчик....   Вышколенный адъютант испарился как джин из 'Тысячи и одной ночи'. Вот стоял и вдруг не стало. Во талант... Мы с генералом остались вдвоем, хотя меня из открытой двери комнаты все равно контролировал звероватого вида денщик.   - Ну вот. А теперь говори. Что можешь.... Что не можешь - не говори, неволить не стану. Понимаю.... Чай не на прогулку командировали? Такие бумаги в руки сами не падают, что ты привез. Тяжко достались?   - Так точно, ваше высокопревосходительство.   - Ну, не тянись. Не на плацу, чай. Дозволяю без чинов, коли не при мундире, поручик. А, кстати, не ты ли тот дуэлист-поэт, что зимою в столице накуролесил, да суда избежал? А? Не часто сие случается, оттого и на слуху твоя фамилия.   - Должно быть, я и есть, Михаил Илларионович.   - Ты, стало быть. Вот и ладно. И из скандала может быть толк. Знать не подсыл, а просто молодой задира. Враз и опознаем....   Что краснеешь, словно девица? Слыхал о тебе, ёра-бедокур. Выходит, вместо суда тебе другую кару назначили? Ага, ага.... Бывает. - Кутузов ворчливо пенял мне, как любящий дедушка. Но имея опыт общения с людьми большого калибра, я на его воркование не велся. Просто на всякий случай. А генерал между тем продолжал.   - Офицера мои при штабе бренчат порою на гитарках твои романсы, Горский, а я по-стариковски бывает, что и слушаю. Знатные случаются вирши, хоть и простоваты, как на мой вкус. При матушке Екатерине возвышенней складывали, да поскладней. Сам баловался в младые годы. Эх-хэ-хэ... М-да...   А вот и чаек...   Чай Кутузов пил по-купечески из блюдца, с медком. Я последовал его примеру. Помолчали, попили китайской травки с кипяточком. Время от времени, пока чаевничали, ловил на себе внимательный и несколько насмешливый взгляд командующего. Меня откровенно оценивали и взвешивали.   После чаепития начался собственно допрос, впрочем, весьма мягкий, в форме беседы. Я поведал командующему то же, что рассказывал в Вене посланнику, ну может несколько больше. Все-таки, я уже находился в расположении русской армии и многие ограничения с меня снимались. Естественно, о налете на типографию не было сказано ни слова. Приватная задача и все тут. Кутузов не настаивал. Зато о дороге по Валахии расспросил очень подробно, особенно узнав, что я представлялся саксонцем. Огорченно крякнул разок, услышав про ограбленный русский обоз.   Одновременно с неспешным разговором командующий что-то чиркал пером по бумаге. Словно между делом. Исписанные листы моментально относились расторопным адъютантом куда-то по команде. Как генерал его вызывал в нужный момент, для меня осталось загадкой, но штабист появлялся именно в ту секунду, как генерал клал на стол перо закончив чиркать очередной лист. Распоряжения Кутузов отдавал тихим голосом, чуть не на ухо адъютанта. Я, по крайней мере, ничего услышать не мог. Но по тому шебуршанию, которое проходило на улице, было понятно, что военная машина пришла в движение и в войсках что-то происходит. Звучали команды, куда-то карьером неслись посыльные, барабаны отбивали 'сбор'. Через полуоткрытое окно эти звуки доносились очень даже явственно.   Спустя какое-то время командующий отпустил меня. Выходя из домика, я увидел целую толпу штаб-офицеров и генералов, ожидавших во дворе. Как только я вышел, все они были приглашены адъютантом к командующему. Меня и моих людей сопроводил тот самый громадный денщик, что пас меня всю встречу с командующим. Проводили к интендантам, дабы мы могли сменить гражданскую одежду на '...положенное по статуту платье'. Так и было сказано в распоряжении, которое денщик передал майору-интенданту. Так, что уже к вечеру я снова был в мундире,а мои гайдуки стали обратно драгунами. Гаврила в свою очередь оторвал на дурняк форменную одежку офицерского, а по качеству скорее даже генеральского слуги-денщика. Они, в смысле цивильные слуги, считались кем-то вроде гражданских служащих при армии и имели свою форму сходную с военной, только не со стоячим воротником, а с отложным. Дель Рей тоже приоделся, сменив гарду, и выглядел теперь так как и положено выглядеть Анненскому оружию. Орден занял законное место на чашке рукояти.   Командующий своею волей приказал мне быть при штабе до особого распоряжения и находиться при его особе.