Автор : Беляев Сергей Михайлович Название книги: Десятая планета(изд.1945) Читать на сайте: https://mir-knigi.org/author/belyaev-sergei-mihailovich/desyataya-planetaizd1945 Десятая планета [Десятая планета(изд.1945) - _2.jpg] Научно-фантастическая повесть I Двадцатого октября 1956 года к вечеру погода окончательно испортилась. Над зданиями Главного астрономического института нависли серые низкие облака. Холодная изморось легким полупрозрачным туманом стояла за окнами директорского кабинета. Михаил Сергеевич позвонил домой, чтобы его не ждали к ужину, мягко положил трубку и подошел к окну. Он слышал сердитые завывания осеннего ветра, несшиеся со взморья. Туман сгущался. Несколько дождевых капель ударили в стекло и лениво поползли влажными струйками. Михаил Сергеевич аккуратно задернул тяжелые бархатные портьеры на обоих окнах кабинета. Сегодня он решил поработать здесь. Было заведено, что ровно в 23.45 дежурный ассистент, войдя в кабинет, докладывает, что подано авто. Этого порядка Михаил Сергеевич держался уже семь лет и гордился этим, считая, что педантичность в житейских мелочах особенно нужна ему, чьи астрономические вычисления всегда вызывали изумление и восторг изящной четкостью формул. Потолок с массивной бронзовой люстрой скрывался в полумраке, и лишь приятный свет настольной лампы освещал письменный прибор и серебряный бювар с надписью: _Дорогому другу и учителю директору ГАИ, академику М.С. Солнцеву от любящих учеников и сотоварищей по работе. 1 мая 1952 г._ Академик любил работать вечерами за этим столом, когда хлопотливые директорские обязанности за день выполнены, когда за окнами шуршит дождь, а в кабинете все знакомо, привычно, уютно и любимая работа с особой силой зовет к себе. Академик опустился в кресло и нажал кнопку. Открылась дверь, и тонкая фигура девушки показалась на пороге. – Звали, Михаил Сергеевич? – Да, – ответил академик, стараясь разглядеть лицо девушки. Мягко ступая по пушистому ковру, она приблизилась к столу. – А, – приветливо сказал академик, – сегодня дежурный ассистент вы, Татьяна Юрьевна? Мой телефон переведите к себе. Я буду работать, как всегда, до без четверти двенадцать. Кто дежурный в вестибюле? – Вахтер Яковлев… – Скажите ему, чтоб ко мне никого не пропускать. Если что-нибудь важное, то пусть он сначала позвонит вам, а вы уж сами разберитесь. Если позвонит из Физического института Ларион Петрович, то соедините со мной немедленно. – Слушаю, Михаил Сергеевич. – Кажется, все… Ах, да… Если у вас на плитке вскипел чайник, то, пожалуйста, принесите, благодетельница, чашку чая… – С удовольствием, – улыбнулась ассистентка. Если Солнцев назвал «благодетельницей», то, значит, он в хорошем настроении и дежурство обещает быть спокойным. А то бывает, что Солнцев вдруг среди ночи даст срочное задание, перебудит всех дежурных, усадит за сложные вычисления, и потом наутро в ГАИ начнутся шутливые разговоры, что «начальство изволило капризничать». Через минуту чашка чая, от которой шел ароматный пар, была поставлена на стол. Академик поблагодарил ассистентку и добавил: – Я могу заработаться и забыть. Поэтому, как всегда, войдите сюда ровно в двадцать три сорок пять и на помните. – Будьте покойны, Михаил Сергеевич. Точно в двадцать три сорок пять. Академик кивком головы отпустил ассистентку. Она бесшумно вышла, плотно затворив за собою тяжелую дубовую дверь. Академик Солнцев любил астрономию и гордился тем, что она старше всех остальных естественных наук. В школьные годы рассказ учителя о строении вселенной произвел на Михаила Сергеевича потрясающее впечатление, а в университетскую обсерваторию, где находился телескоп, он впервые вошел с чувством благоговения. Теперь, когда его работы о строении, движении и развитии звездных систем получили всеобщее признание, он считал своей обязанностью делиться знаниями с молодежью. Он неустанно повторял в популярных книгах, что знакомство с астрономией обязательно для каждого, кто хочет расширить свой умственный кругозор и уяснить себе положение человека во вселенной. Сегодня академику надо было написать для популярного журнала очерк «Что мы знаем о солнечной системе?» Ему хотелось начать заочную беседу с молодежью возможно теплее и оригинальнее. Он знал чарующую силу поэтических строф, и книги любимых стихов всегда были у него под рукой. Развернув книгу чешского поэта Болеслава Люченека, он прочитал строчки, которые ему нравились: Я – мечтатель. Отлично помню, как однажды Увидал я город, которого достигнуть Желал я долго, страстно… В долине он лежал, таинственный и скрытый. Но башен острия внезапно Блеснули предо мной вдали Сквозь облака, разорванные солнцем. Туман сгустился сноса скоро, И город, тьмой объятый, вдруг Исчез навеки. Прощай! Я рад, что хоть на миг Увидел я тебя. Академик вздохнул, начал писать и скоро всецело погрузился в работу. Он писал, что науке известно девять больших планет и около двух тысяч малых, называемых астероидами. Все эти небесные тела вращаются в ту же сторону, в какую вращается Солнце. «Размеры планет, – писал ученый, – ничтожно малы в сравнении с Солнцем и расстояниями, которые их разделяют. Представим себе наше Солнце уменьшенным до размеров вишни. Тогда наши планеты оказались бы мельчайшими пылинками. Пылинку Землю пришлось бы поместить от вишни Солнца на расстоянии метра, а пылинку – девятую планету Плутон на 40 метров. Если мы захотим в том же масштабе показать расстояние от Солнца до ближайшей звезды, то вторую вишню нам придется поместить на расстоянии 270 километров от первой…» Погрузившись в свои мысли, академик не сразу сообразил, что за окном слышатся какие-то странные звуки: как будто джаз, настраивая инструменты, приближается к самым стеклам. – Что такое? – пробормотал академик. Сунув карандаш в карман, он шагнул к окну и раздвинул портьеры. Густая тьма казалась черной, будто стекла нарочно замазали чернилами. Академик приблизил лицо к холодному стеклу. В то же мгновение ослепительный свет, как молниеносный бриллиантовый поток метеоров, на секунду озарил то, что было скрыто непроглядной тьмой. Как в солнечный полдень, совершенно ясно увидал академик знакомый институтский двор и величественное здание обсерватории с широким куполом, вершины оголенных деревьев и внизу за ними неповторимые очертания родного города. Тут же, под самым окном, увидал он влажный асфальт площадки, часть подъезда и зеленоватый силуэт маленькой сигарообразной автомашины. И снова все погрузилось во тьму. Ошеломленный неожиданностью, академик отшатнулся и закрыл портьеры. Он сделал усилие, чтобы овладеть собой, и медленно расправил странно застывшие пальцы. Хронометр показывал одиннадцать часов сорок четыре минуты. За спиной академика растворилась дверь, и кто-то вошел в кабинет. – Это вы, Татьяна Юрьевна? – спросил академик, не оборачиваясь. Он был еще во власти пережитого волнения. – Нет. Это я, – ответил незнакомый голос. Академик быстро обернулся. – Кто? Кто вы? В полумраке кабинета, слабым контуром вырисовываясь на фоне двери, стоял стройный, высокий человек. II – Простите, – произнес вошедший вежливо. – Здесь ужасно темно. Немудрено, что вы меня не узнали, Михаил Сергеевич. Это я, Юра. Вероятно, человек повернул выключатель, потому что свет люстры озарил кабинет и красивые отсветы заиграли на шкафах красного дерева и на гравюрах. – Я Юра, ваш ученик… Добрый вечер, – поклонился человек и улыбнулся молодой конфузливой улыбкой. Академик раскрыл руки в широком приветственном жесте. – Юрочка? – воскликнул он. – Вы? Юрий Кичигин? Лучший из моего аспирантского созвездия 1941 года? Они обменялись крепким рукопожатием. Академик, взволнованный неожиданным визитом, суетился, не зная, куда лучше усадить дорогого гостя. – Каким образом? Сразу, как космический вихрь! А, признаться, я вас и любил за ваши порывы. Мне всегда казалось, что ваш жизненный путь описывает очень интересную параболу в пространстве и времени. Ну, милый Юриссимус, садитесь в кресло и повествуйте. Как вы молодо выглядите, удивительно… Да, Юра совсем не изменился. На его таком милом и знакомом лице не было ни одной морщинки. У Юры был такой же, как и раньше, безукоризненный пробор, крахмальный воротничок был повязан тем же синеватым галстуком в полоску, а серый изящный костюм был давно знаком академику. Юра самым вежливым образом подождал, пока академик первый опустился в глубокое кожаное кресло около шкафа, и потом тоже сел. Академик видел, что темные глаза Юры смотрят него с каким-то особым выраженном надежды и просьбы, и произнес: – Повествуйте… Юра поправил галстук. – Меня привело сюда чрезвычайное обстоятельство. Я к вам с большой просьбой… Академик нетерпеливо повернулся в кресле. – Любую вашу просьбу выполню, но сначала расскажите, где вы пропадали. Только подумать!.. Я с Кичигиным вожусь как с будущим преемником по кафедре. За сочинение по теории звездных потоков Кичигин получает золотую медаль. Вдруг мысли Кичигина начинают описывать какую-то сложнейшую параболу, и он придумывает новую гипотезу [1] происхождения планетной системы. А потом, разбив вдребезги теории Джинса, Ресселя и Эдингтона [2], Кичигин вдруг внезапно исчезает, даже толком не объяснив никому куда… То ли на Памир, то ли в Тибет… – Я все время был на Алтае, – скромно ответил Юра. – Хорош, нечего сказать! – усмехнулся академик. – В отшельники записался? В мечтатели? А я без вас тут, как без правой руки. Надо было восстанавливать обсерваторию. Проклятая немчура подсобные помещения взорвала, инструментарий разграбила… И такие негодяи – библиотечными документами печки топили!.. В здании, где ваша лаборатория была, помните, рядом с меридианным кругом, гитлеровские обезьяны, чорт их побери, устроили не то свинарник, не то конюшню… – Знаю, – отозвался Юра. – Но мы за эти годы времени не теряли. Завтра покажу вам, чего мы тут настроили. Ахнете… – Я ведь тоже строил, только в другом месте. О моей поездке на Алтай я не имел тогда права особенно распространяться. Алтайская высокогорная обсерватория построена мною. Вы, конечно, читали мои статьи… Профессор Кричигин… – Что? – изумился академик. – Кричигин? Переменили фамилию? – Да. Вернее, уточнил правописание, исправил ошибку паспортиста. Мой отец носил фамилию Кричигин. Только после войны и узнал о его геройской смерти на фронте, и я… вы понимаете… Полузакрыв глаза, академик вспоминал: – Да, да… Я статьи ваши читал, но не одобрил. Вы не только мечтатель – вы фантазер. Вижу, вы сейчас мне скажете, как и тогда, на экзамене, что в каждой гипотезе имеется элемент фантазии. Элемент, благодетель, а не основа. Нюанс, а не корень!.. Ну, да ладно, теперь слушаю вас, профессор. Академик превратился во внимательного слушателя. Юра заговорил несколько взволнованно: – Время страшно дорого, я очень спешил к вам и поэтому буду краток. Я не видался с вами ровно пятнадцать лет. Вы тоже, дорогой учитель, ничуть не изменились. – Э, – отозвался академик, – мне накануне следующего новолуния стукнет шестьдесят первый. А вам, простите, сколько? – Тридцать пятый… Вы правы, Михаил Сергеевич, за последние годы жизнь моя описала не столько, пожалуй, параболу, сколько довольно сложную замкнутую кривую второго порядка, если выражаться математически. Я увлекся происхождением планетной системы и нашел возможным объяснить все исключительно внутренними процессами, происходившими в солнечном ядре, когда этот желтый карлик был пульсирующим гигантом, подобным любой из Цефеид [3]. Но моя замкнутая, естественно, пошла к противоположной точке… – К поляре? – счел необходимым вставить академик. Разговор начинал ему нравиться. Он любил математическую образность в речах астрономов. – Совершенно верно. Когда грозные статьи профессоров из обсерватории Маунт-Вилсон разнесли меня в пух и прах, я не успокоился, даже не обиделся. Я стал искать новых доказательств своей правоты. Пришлось на Алтае засесть за проверку законов небесной механики. – О! – развел руками академик. – Вы что же, на самого Ньютона восстали? Против закона всемирного тяготения? Ну, знаете… Впрочем, продолжайте… Я сейчас с вами разделаюсь… Юра слегка пожал плечами: – Пожалуйста… Тщательное углубление в законы, которые нам кажутся вечными, убедило меня, что гений Ньютона прав на отрезок времени, исчисляемый лишь сотней миллионов лет. Впрочем, главное не в этом. Скажу только, что некоторые плодотворные мысли у меня явились, когда законы небесной механики я начал прилагать к физике атома. Это позволило мне теперь притти и к некоторым практическим выводам… – Гм! Конкретно? – буркнул академик. – Интересная поляра, – добавил он насмешливо. – Вы знаете, что в астрономии есть несколько случаев, когда движения светил, вычисленные совершенно точно по правилам классической небесной механики, не совпадают с данными точнейших же наблюдений. Не совпадают… Возьмем известную комету Энке. Изменения в ее движении загадочны. Почему? – А вы не знаете? – засмеялся академик, чувствуя легкое раздражение. – Потрудитесь взять вот из этого шкафа, третья полка слева, астрономический календарь и посмотрите. Там черным по белому напечатаны поправки к вычислениям… – Я помню все поправки наизусть, – усмехнулся и Юра. – Но мне думается, что цифры поправок являются лишь отражением неизвестного пока физического факта, который мы обязаны узнать. – Ага, – с деланным мрачным спокойствием произнес академик, вынимая носовой платок и вытирая внезапно вспотевший лоб. – Вы, Юрочка, еретик! Сейчас вы мне напомните планету Меркурий… – Да, – кивнул головой Юра. – Почему эллипс, по которому движется Меркурий, ближайшая к Солнцу планета, поворачивается на большой оси слишком быстро? Почему каждый год надо делать бесконечные поправки? Ну да, все полагают или полагали, что это ускорение вызывается притяжением неизвестной планеты, еще более близкой к Солнцу, чем Меркурий. Но даже тридцать тысяч фотоснимков обсерваторий всего мира не обнаружили ни малейшего намека на такую планету. Сотни астрономов обшарили телескопами всю небесную сферу и нигде не нашли. Они и не могли найти ее… – Потому что ее не существует, – окончательно раздражаясь, пробурчал академик. – Совсем не потому, – деликатно возразил Юра. – Десятая большая планета в нашей солнечной системе существует. III Этого академик не мог выдержать. Он вскочил с кресла. – Да вы что, смеетесь надо мною? Каждый школьник знает, что вокруг Солнца обращается девять больших планет. Девять, уважаемый профессор! И он стал считать по пальцам: – Меркурий – раз… Венера – два… Вот эта-с планета, на которой мы сейчас стоим… – в раздражении академик даже потопал правей ногой по пушистому текинскому ковру, – Земля – три… Марс… Юпитер… Сатурн… Уран… Нептун и, наконец, – и академик загнул девятый палец, – Плутон – девятый! То есть девятая… – Он чуть ли не к самому носу Юры протянул руки с загнутыми пальцами. Лишь большой палец левой руки остался незагнутым и теперь довольно вызывающе торчал кверху. вернуться 1 Гипотеза – научное предположение. вернуться 2 Джине и Эдингтон – известные английские физики и астрономы. Рессель – американский астроном. вернуться 3 Цефеиды – переменные звезды, периодически меняющие свою яркость. Юра даже не улыбнулся. Он тоже протянул академику оттопыренный палец правой руки и постукал по нему кончиком указательного левой: – Вот она самая и есть… десятая… – Так-с, – стараясь успокоиться и что-то соображая, сказал академик. Он пошарил по карманам, вынул очешник и надел очки, которые надевал только в торжественные минуты ожесточенных научных диспутов. Он поглядел на Юру. Теперь через стекла лицо Юры показалось ему несколько располневшим. Он заложил руки за спину и задал деловой вопрос тоном человека, решившегося ничему больше не удивляться: – Десятая? Орбита ее внутри орбиты Меркурия? – Нет. – Десятая… за Плутоном? – Нет. – Тогда скажите основные данные вашей десятой. Академик сказал это холодным тоном экзаминатора и пошевелил пальцами, ощупывая в кармане карандаш и ожидая момента, когда со спокойной совестью можно будет поставить Юре если не нуль, то жирную единицу. Юра встал перед учителем и уверенным тоном десятиклассника, вынувшего счастливый билет, заговорил: – Среднее расстояние Десятой от Солнца сто сорок девять миллионов пятьсот тысяч километров. Скорость движения по орбите двадцать девять и семьдесят пять сотых километра в секунду. Масса Десятой примерно в триста тридцать тысяч раз меньше массы Солнца… Лицо академика то бледнело, то краснело. Он еле сдерживал себя. – Довольно! – прервал он. – Вы, вероятно, ослышались. Я спрашиваю о данных вашей десятой планеты, а вы мне лепечете всем известные данные о Земле. Ну, скажите еще, что Десятая движется по эллипсу, в одном из фокусов которого находится Солнце, что она обращается вокруг него в течение трехсот шестидесяти пяти дней пяти часов сорока восьми минут и сорока шести секунд… Скажите, я поставлю вам единицу и выгоню вон отсюда. Юра видел, что нижняя челюсть академика затряслась от бешенства, и скромно потупил глаза. – Я не могу пока утверждать продолжительности тропического года Десятой, так как не знаю скорости ее вращения вокруг оси. Но можно предполагать, что данные этого вращения примерно те же, что изволили сказать вы. Самое важное то, что Десятая обращается вокруг Солнца по той же самой орбите, что и наша Земля… – И, как бы для большей убедительности, Юра без всякой насмешки постучал каблуком по ковру, сохраняя на лице бесстрастие ученого, которого даже под дулом револьвера никому не удастся разубедить, что единица, умноженная на единицу, равняется единице. Очки академика сами собой всползли ему на лоб. Он крикнул: – Вторая Земля? – Да, – ответил Юра. – Десятая есть точный дублет нашей Третьей. IV Академик молча подошел к столу и взял чашку с чаем. Ему захотелось вылить содержимое чашки себе на голову. Но он жадно выпил чай, оказавшийся холодным, как вода из-под крана. Это освежило академика. Он осторожно поставил чашку на блюдце и обернулся. _Юра встал перед учителем и уверенным тоном десятиклассника, вынувшего счастливый билет, заговорил. _ Юра сидел на ручке кресла, положив ногу на ногу, и говорил: – Я вовсе не шучу… Извините, если я сказал вам что-нибудь неприятное… Но уверяю, мои вычисления совершенно точны… Правда, Десятую нельзя наблюдать с Земли. Я объясню почему. Представьте себе, Михаил Сергеевич, что по одной и той же орбите вокруг Солнца обращаются две в основном примерно одинаковые планеты: Земля и ее дублет – Десятая. В каждый момент передвижения они находятся на противоположных точках орбиты. Так как поперечник каждой из этих планет в сто девять раз меньше поперечника Солнца, то самый простой геометрический чертеж скажет вам, что они друг для друга невидимы… Академик попятился от Юры и машинально сел на край стола. Юра продолжал невозмутимо: – Вообразите: два крохотных шарика вращаются на штанге вокруг огромного шара, а мы с вами, чуточные, величиной в тысячи раз меньше самого маленького микроба, находимся на одном из шариков… Сможем ли мы увидеть когда-либо противоположный шарик, скрытый за огромным шаром? Академик утвердительно закивал головой: – Два маковых зерна, обращающиеся вокруг крупной мичуринской вишни? – Вот именно, – обрадованно засмеялся Юра. – Или еще лучше – два электрона вокруг ядра гелия. Совершенно реально… Брови академика нахмурились. – Утверждаемую вами «реальность» – беру ее в кавычки – мы сейчас проверим единственно правильным способом: математически. Пишите задачу: «Вычислить истинное положение Меркурия…» Юра достал блокнот, стряхнул карманное перо и приготовился писать. Академик диктовал: – «…Мер-ку-рия на двадцатое октября 1956 года по звездному времени двенадцать часов…» Напоминаю: дуга попятного движения двенадцать градусов. Вычисляйте с учетом существования вашей Десятой… Юра начал вычисление и вскоре подал своему учителю исписанную страничку блокнота. – Гм! Проверим, – недоверчиво произнес академик, вынув из кармана пиджака логарифмическую линейку. Привычным взглядом он просмотрел записи Юры, прикинул по линейке, потом подбежал к шкафу и выдернул из стопки томов книгу. Торопливо перелистал и почти в изнеможении прошептал: – Верно. Книга выпала из его внезапно ослабевших пальцев. Юра поднял книгу и поставил ее на прежнее место в шкафу. – Благодарю вас, Михаил Сергеевич… – сказал Юра. – Я давно хотел обратиться к вам, но несколько побаивался. Вы очень строги. Решение мое прибыть к вам созрело сегодня вечером… Я был уверен, что вы отлично разберетесь в моем открытии. Но я бы просил вас убедиться окончательно. – Чего вы от меня хотите? – спросил академик, совершенно ошеломленный. – Я бы просил вас сейчас же посмотреть… удостовериться… Может быть, вы согласитесь проехать со мной? Юра сказал еще что-то, но академик недослышал. Он был слишком погружен в мысли, которые нахлынули на него. «Это, во всяком случае, что-то интересное. Разве можно отказать ему? Вероятно, приглашает к себе посмотреть его материалы… Неужели он сделал такое удивительное открытие? Поеду. Кстати, авто у подъезда…» – Согласен, – сказал академик, забыв все на свете. – Отправляемся. Предупредительно раскрыв дверь, Юра пропустил ученого вперед. Академик прошел мимо вахтера, тихо посапывавшего в полуосвещенном вестибюле. Сильная рука Юры поддержала ученого, когда он перешагнул через порог парадной двери, бесшумно распахнувшейся перед ними. V Ночь была прохладна и странно тиха. Академик увидал глубокое чистое осеннее небо, усеянное звездами. Ковш Большой Медведицы висел на севере – вправо и вниз от Полярной звезды. Выше блистала пятизвездная Кассиопея, а созвездия Лебедь и Орел выделялись почти в зените. Дождь перестал, и со взморья тянуло приятной свежестью. В неверном отсвете знакомых звезд академик быстро спустился по влажным ступенькам подъезда. Он слышал, как Юра открыл дверцу авто. – Располагайтесь поудобнее, – услышал он голос Юры. Нащупав рукой мягкое сиденье, академик уселся и откинулся головою на подушку. Юра занял место шофера. Зажглась крохотная лампочка, как голубая звездочка, и этот миниатюрный светлячок позволил академику разглядеть небольшую кабинку, распределительный щиток и широкую спину Юры… Академик перебирал в памяти малейшие детали разговора о Десятой. Он прикидывал в уме, какие дальнейшие выводы придется сделать, если и остальные вычисления Юры окажутся точными. В этот момент он вспомнил, что не предупредил о своем уходе Татьяну Юрьевну, не позвонил домой и забыл надеть шляпу и пальто… Двигаемся, – услыхал он задорный голос Юры. – Хорошо-с, – пробормотал академик, – но шляпа! Однако ужасный свист и грохот ударили такими потрясающими аккордами, что, конечно, Юра не услышал жалобы о забытой шляпе. Академику показалось, что из-под него выдернули сиденье. Он плотно закрыл глаза не столько от ужаса, сколько от неожиданности… VI Потрясающий джаз смолк так же мгновенно, как начался. Академик открыл глаза. За окнами кабины играл ясный, прозрачный день. Изумительная темносиняя, почти фиолетовая, усеянная странно прекрасными звездами, расстилалась бесконечная даль. Поморгав, академик мог только выговорить: – Где мы? И сейчас же увидел улыбающееся лицо обернувшегося Юры: – С вашего разрешения – на межпланетном такси. – Куда? – На Десятую. – На планету? – спросил потрясенный академик, чувствуя странную легкость в своем теле. Но это был последний приступ изумления. Он уже не мог спорить против очевидных фактов. Если все календари мира отчаянно врут, то астрономические ежегодники были вне всяких подозрений. Они всегда честно указывали пределы возможных математических ошибок с точностью до одной десятитысячной. Невозможно было отрицать, что Юра, учтя только силу притяжения своей Десятой, смог блестяще вычислить точное положение этого проклятого Меркурия. Цифры ежегодника подтвердили выводы Юры. А сейчас Юра мчится в пространстве со скоростью, которой не может определить академик. Вокруг пустота, и, кроме неподвижных звезд, не видно ни одного предмета, по которому можно было бы ориентироваться. – На Десятую планету, – с довольным видом кивнул Юра. – Реальность ее я хочу доказать гораздо более убедительным способом, чем математически. Ведь существуют алгебраические действия, благодаря которым можно доказать, что дважды два не четыре, а пять, что сумма углов треугольника вовсе не равна двум прямым… – Терпеть не могу арифметических софизмов [4], – поморщился академик. – Занимательность необязательна в нашей ситуации… – Совершенно согласен, Михаил Сергеевич. Полагаю, что нам именно и надо применить способ личного знакомства с планетой. Мы нанесем визит Десятой, и реальность ее будет доказана неопровержимо. – Вам надо было запастись фотоаппаратом или, лучше, портативным аппаратом для киносъемок с достаточным запасом пленки, – заметил академик. – Свидетеля беспристрастнее фото не найти… – Сказать по правде, – живо заговорил Юра, отвлекшись на минуту от передвижения каких-то рычажков на распределительном щитке, – я думал об этом. Но, признаюсь, не очень-то доверяю фото. Можно снять маленькую лужицу на дороге между двух грязных колей с очень близкого расстояния, а потом увеличить снимок и выдавать его за горный пейзаж с глубоководным озером. На Алтае у меня остался ассистент, который таким способом ухитрялся снимать на болоте поросли мхов и хвощей и потом уверял наивных девушек, что это точная картина тропического леса каменноугольной эпохи… Это понравилось академику, и он засмеялся. – Я бы на месте вашего ассистента добавлял, что лес гигантских хвоще-дендров фотографировал не кто иной, как сам Проадам Неандертальский. Фамилия поэтическая, вызывающая мечтательность. Она должна нравиться девушкам. – А про кино нечего и говорить, – подхватил Юра. – Комбинированной съемкой можно сотворить любые необычайности. Я сам видел на экране обезьяну величиной с дуб мамврийский. Обезьяна влезала на стоэтажный небоскреб, ухитряясь держать одной лапой прелестную блондинку с распущенными волосами, которая голосила так пронзительно, что на выручку прилетела эскадрилья не то «кобр», не то «питонов»… Он взглянул на показания счетчиков и опять обернулся к академику: – Пока все в порядке. Летим… вокруг Солнца… – Вы хотите нагнать Десятую по земной орбите? – О нет. Есть другой путь, – улыбнулся Юра. Академик вопросительно поднял брови. – Неужели вы надумали лететь с Земли на Десятую напрямик? Да мы изжаримся! Вернее, превратимся в пар. В атомы [5], чорт возьми!.. Действительно, рискованное путешествие… и очень продолжительное. – Что вы, Михаил Сергеевич! – засмеялся Юра. – Ведь мы не пешком идем. – Еще бы пешком! – насупившись, отозвался академик. – Пешком мы только до Солнца дошагали бы через три с половиной тысячи лет… – На курьерской «стреле» мы бы доехали в сто восемьдесят. Но мы летим. – Вижу, – сурово пробурчал академик. – Если ваш аэро… не знаю даже, как назвать… планетоплан, что ли… Если, одним словом, эта штука быстрее «кобр» и «питонов», то мы будем ввинчиваться в пространство лет сорок… Покорнейше благодарю, но мой визит на вашу Десятую никак не состоится по той естественной причине, что до ста лет мне не дожить. Впрочем, вам не придется заботиться о моих похоронах. Как только мы врежемся в Солнце, крематорий с жаром в шесть тысяч градусов по Цельсию будет к моим услугам бесплатно… – Мы долетим скорее, – загадочно произнес Юра. – Ага, догадываюсь. – ответил академик: – вы приспособили чудовищную ракету, и теперь мы пожираем расстояние со скоростью снаряда, выпущенного из зенитки последнего образца… Могу я рассчитывать, что половину пути до Десятой, до пересадки на станции «Солнце», мы проедем по вашему графику этак к осени 1964 года? Да мы с голоду ноги протянем… Юра всплеснул руками: – Я и не подумал, что вы успели проголодаться! Прогулка по эфиру всегда возбуждает аппетит… Пожалуйста, возьмите в саквояже налево от вас бутерброды и кушайте. Кофе там же, в термосе. На третье – яблоки. Я снял их с дерева у себя в саду на Алтае часа два назад. Прошу вас… От легкого завтрака академик не отказался. Пространство и время как-то перестали существовать. Остались кабина планетоплана, бутерброды и яблоки. Академик достал бутерброд с ветчиной. – Благодарю, – сказал он, – но на двоих до 1964 года, кажется, маловато. – Вы забыли о других скоростях, – заметил Юра. – Не забыл, а не дошел до них, – отозвался академик, нащупывая в саквояже второй бутерброд. – От Солнца до Земли луч света достигает в течение восьми минут восемнадцати секунд… Лицо Юры приняло торжественное выражение. – Наконец-то, дорогой мой, – воскликнул он, – наконец-то я вижу, мы добрались до настоящего пожирателя расстояний! VII – Надеюсь, вы без намеков насчет пожирателей, – усмехнулся академик, разглядывая второй аппетитный бутерброд, с черной икрой. – Я намекаю на свет… Вернее, на частицы света, на известные вам фотоны, – сказал Юра. – Мой планетоплан глотает расстояние со скоростью двести девяносто восемь тысяч километров в секунду… Академик на мгновение перестал жевать и пробормотал: – Любопытно, хотя и невероятно. – Невероятно, но факт. Правда, эта скорость несколько меньше общепринятой. Однако вспомните, что общепринятая скорость света выведена лишь как средняя из немногочисленных наблюдений и опытов. Я убежден, что скорость света действительно может быть различной. Правда, разница не превышает одной-двух тысяч километров в секунду, но она существует и зависит не только от среды, через которую проходит свет, но и от источника света. Хотите, я вам докажу, что свет от Сириуса распространяется с иной скоростью, чем свет от зажженной спички? Академик поперхнулся и в замешательстве сунул недоеденный бутерброд в жилетный карман. Юра взглянул на циферблаты счетчиков и озабоченно проговорил: – У нас остались считанные минуты, поэтому буду краток. Вот уже больше полустолетия наука толковала о колоссальных запасах внутриатомной энергии. Я долго искал подходящие электроны и наконец нашел. Вспомните таблицу Менделеева. В ней остаются незаполненными три места под номерами шестьдесят один, восемьдесят пять и восемьдесят семь. – Вы открыли новый элемент? – спросил академик. – Да, я назвал его «радий-два». Он занимает восемьдесят пятый номер в таблице элементов Менделеева и более радиоактивен, чем радий. Его электроны в камере из особой пластмассы превращаются в фотоны, и их энергии вполне достаточно, как видите… – Юра внимательно вгляделся в показания приборов. – Осталось три минуты… Для своего планетоплана я выбрал путь вокруг Солнца по орбите, прямо перпендикулярной плоскости земной орбиты. Описав полуокружность, мы должны будем очутиться на Десятой. Расчет орбиты планетоплана прост. Берем как радиус расстояние от центра Солнца до Земли и высчитываем по формуле два пи-эр, деленные на два. Делим на скорость нашего полета, получаем расстояние в тысячу шестьсот восемьдесят световых секунд. Это составляет точно двадцать восемь минут полета. Мы проговорили ровно двадцать пять минут. вернуться 4 Софизм – ложный вывод, которому остроумно приданы внешняя правдивость и убедительность. вернуться 5 Атом – мельчайшая частица любого вещества, дальнейшее раздробление которой влечет за собой изменение свойств вещества. Его прервал академик. С внезапным порывом злости он подскочил на сиденье, крикнув: – А если никакой Десятой нет? – Тогда мы, – веско ответил Юра, – облетим вокруг Солнца по оставшейся половине орбиты и вернемся к себе. Фотоны на обратный путь у меня есть. Через плечо Юра показал академику две черные блестящие коробочки, похожие на плоские пудреницы из папье-маше. – А если вы… воздушный шофер… – академик почти задыхался от волнения, – если вы промахнетесь при посадке на Землю? Юра даже не обернулся. Он был занят у приборов и рычагов. Он только пожал плечами: – Тогда ничего не поделаешь… Да вы не волнуйтесь. Михаил Сергеевич, – тепло сказал Юра. – Ну, будем кружить вокруг нашей Земли, пока свои не выручат. Наши высотники куда угодно доберутся… Хлебните из термоса… Только не из саквояжа, а слева, в кармашке у окна. Чистый лабораторный спирт с водой. Подкрепляет… Хладнокровие Юры перестало бесить академика. Он покорился неизбежности, уготованной судьбой. Глоток из лабораторного термоса оказался кстати. «Хорошо!» подумал академик и закрыл глаза в приятной дремоте. Волнения утомили его. Где-то, словно за фанерной перегородкой, слышался отрывистый голос Юры: – Внимание! Перед нами Десятая… Постараюсь спланировать… Приготовьтесь! Академик почувствовал толчок в момент посадки планетоплана. Странное спокойствие и лень овладели академиком. Он не испытывал никакого желания посмотреть на Десятую. Он только перевернулся на другой бок и даже слегка всхрапнул. Но чьи-то руки начали сильно трясти его. – Да вы живы или нет? Проснитесь! Прилетели! – гремел торжествующий голос Юры над самым ухом академика. VIII Академик раскрыл глаза, но ничего не увидал, кроме лампочки распределительного щитка. – Где мы? – сердито спросил он, не видя, а скорее ощущая, что Юра сидит рядом с ним. И тут вспомнил все приключения ближайшего часа. Он услышал шорох и догадался, что Юра разыскал саквояж и шарит в поисках бутербродов. – Да на Десятой, Михаил Сергеевич… На планете… Юра, видимо, начал жевать ветчину, потому что стал говорить отрывисто и не совсем внятно. – Только я при посадке маху дал. Боялся, что не дотяну и проскочу мимо… Ну, сгоряча и выпустил в мотор триллиардов пятнадцать лишних фотонов. Переборщил… и перелет дал. Градусов на сто восемьдесят. Не на том меридиане сел. Сами видите, на неосвещенном полушарии… Вокруг ночь… Но, кажется, небо звездное и ветра нет… – И что из этого следует? – странным для самого себя голосом спросил академик, потому что в голову ему пришла мысль, настолько простая и ясная, что нехватало силы даже рассердиться как следует. – Как что? – изумился Юра. – Вашим громадным авторитетом вы сегодня поддержали меня. Я не в претензии, что вы сначала строжайше проэкзаменовали меня, проверили. Ваше согласие быть со мной здесь – большая честь для меня… и поэтому уважьте, глубокоуважаемый Михаил Сергеевич, мою просьбу… – Какую? – сухо спросил академик. – Сейчас мы должны выйти из кабины, – пояснил Юра. – Пусть ваша нога первой ступит на поверхность Десятой. И я уступаю вам право дать ей название по вашему желанию. Собственно говоря, соблазн был огромен. Имена греческих и римских богов замелькали в голове академика. Он уже сделал движение, чтобы нащупать ручку дверцы. Но сию же минуту, расталкивая Нептунов, Плутонов и Меркуриев, холодная и отчетливая мысль снова пробралась в мозг, и обычная ирония окрасила слова академика: – Вы очень остроумный человек, Юра. Я не имею ни малейшего желания пользоваться вашим правом приоритета. Я даже подозреваю, что вы хотите назвать свою Десятую, скажем, «Юриссимус»… Он не дал Юре прервать себя и продолжал: – Кстати, не можете ли вы осветить ваше авто? – К сожалению, при посадке, вероятно, испортились провода, – виновато отозвался Юра. Академик вяло пожевал губами: – Так-с… Ловко придумано… – и сказал громче: – А нет ли у вас какого-либо другого осветительного приспособления? Я бы, знаете, удовольствовался даже зажигалкой. – Некурящий. – И тут нашел отговорку, – пробормотал академик. Но Юра радостно воскликнул: – Хорошо, что напомнили! Со мной карманный фонарик. Вот пригодится… Кажется, поломалось одно из шасси… Он, видимо, шарил по карманам. Потом сунул фонарик в руку академика. – Извольте… Академик нажал кнопку и направил луч света прямо в лицо Юры. – Ну, бросьте ваши шутки. Перестаньте разыгрывать меня, молодой человек. Лицо Юры выразило крайнюю степень удивления и тревоги: – Помилуйте, Михаил Сергеевич, что с вами? – Со мной? Ничего… – резко заговорил академик. – Но довольно шуток. Я понял все. Вы живете где-то на даче… Не возражайте, я еще никогда не ошибался. Или просто вы завезли меня за город, в глухое место… за стеклами авто я не вижу ни малейшего признака городских зданий. – Да что вы, Михаил Сергеевич! – взмолился Юра. – Не возражайте… Вы отвлекли мое внимание разными занимательными выдумками во время поездки… Но _я _человек серьезный. Ну пошутили, ну посмеялись… – Уверяю вас, Михаил Сергеевич, – Юра умоляюще сложил руки на груди, – чем хотите поклянусь… и в мыслях не имел. Да разве я посмел бы? Разве я могу себе позволить такие шутки?.. В голосе молодого ученого послышалось такое волнение, что академик смягчился. Он потушил фонарь. – Если даже это шутка с вашей стороны, милый Юриссимус, – добродушно произнес он, ласково дотрагиваясь в темноте до плеча Юры, – то продолжайте. Я люблю безобидные шутки. Они приносят людям больше пользы, чем полагают иные серьезные сухари. Юра ответил: – Вы правы, но это не шутка. – А если так, – тем же добродушным тоном продолжал академик, – то знаете что? Давайте вступим на почву Десятой вместе. Сразу. Вдвоем. А? – Великолепно! – засмеялся Юра приподнимаясь. – Позвольте я помогу вам… Он распахнул дверцу, и приятный теплый воздух овеял взволнованное лицо академика. – Действительно, кажется, вы примчали меня куда-то очень далеко, – произнес академик. – Шагаем? – Одна приступочка, Михаил Сергеевич, – предупредил Юра. Но академик медлил переступить через порожек. – Посветите-ка, Юрочка. Возьмите фонарик. Вдруг мы в болото угодим… Луч фонаря осветил почву перед распахнутой дверцей. – Ничего подобного, – уверял Юра. – Песок. И сухонький. Не то дорожка, не то площадка. Шагаем. Раз, два… – Три! – подхватил академик, ступая на приятную мягкость песка одновременно с Юрой. По привычке академик тут же поднял голову и взглянул на небо. Картина раскинувшегося над ним ночного небесного свода поразила его. Не опуская головы, он ощупью схватил за руку Юру и мог только прошептать: – Смотрите… небо… IX Звезды были необычайно крупны, ярки и близки. Казалось, что, приподнявшись на цыпочки, можно схватить любую из этих лучистых игрушек. Академик с первого же взгляда узнал очертания знакомых созвездий. Но если полчаса тому назад, когда он выходил из директорского корпуса ГАИ, над ним стояли осенние созвездия, соответствовавшие примерно полуночи октября, то теперь наверху развертывалась другая картина. На синем небе величественно сияли апрельские весенние созвездия. – Вижу, – услыхал академик голос Юры. – Так оно и должно быть. На это место орбиты через шесть месяцев примчится Земля, и тогда люди смогут любоваться этой же самой картиной… – Что вы говорите! – пожал плечами академик, чувствуя снова прилив раздражения. – Дело обстоит несколько не так. Полярная чуть ли не в зените. Разве мы на Северном полюсе? Теплынь какая… А там? Созвездия Южного полушария? Но в этот момент Юра взмахнул рукой, и академику пришлось сделать невольный поворот на девяносто градусов влево вокруг собственной вертикальной оси. Он взглянул прямо и почувствовал, что сейчас надо быть хладнокровным, как никогда… Из-за волнистой линии горизонта, там, где сияли созвездия Рака и Малого Пса, деловито восходили две крупные луны. Они довольно равнодушно, как глаза мирно настроенного чудовища, выглянули из-за далеких холмов, и приятный опаловый свет озарил обоих людей. Сначала академик почувствовал даже некоторую робость от неожиданности. Но тотчас же огромное чувство ни с чем несравнимой радости охватило его. – Юрисскмус! – вскричал академик. – Трубу! – Какую? – отозвался Юра. – Любую… какую хотите! – закричал академик, чувствуя непреодолимое желание затопать ногами. – Только не водосточную и не печную. Tpyбу, чорт возьми!.. Не могу же я спутников Десятой наблюдать невооруженным глазом. – Понимаю, Михаил Сергеевич, – пробормотал Юра, и академик увидел, как его ученик растерянно почесал затылок, – но… – Никаких «но»! – даже затрясся академик. – Вы что же, не взяли с собой ни одного инструмента? Вы обязаны были взять с собой лучший менисковый телескоп. А луны уже выползли из-за холмов и поднялись, явно держа курс на юго-восток. При их свете академик теперь ясно видел Юру рядом с собой. – Я совершенно не рассчитывал… – виновато начал Юра. Академик не мог сдержать себя. – Бинокль! Немедленно! Хотя бы театральный… – прошипел он. – Да поворачивайтесь! – Ах да, – встрепенулся Юра, – бинокль есть… – Давайте, – сказал академик, несколько успокаиваясь. – Меня интересует левый спутник. – Сию минуту, – отозвался Юра и быстро забрался в планетоплан. Академик не мог оторвать глаз от лун. При некоторой доле воображения их можно было принять за двух милых спутниц, которые, чинно взявшись за руки, совершают восхождение по давно проторенной и знакомой тропинке. Рисунок лунного пейзажа их ничуть не был похож на пейзаж земной луны, хотя на них можно было рассмотреть пятна и очертания вероятных кратеров и горных цепей. Бинокль помог бы разобраться в некоторых деталях. Дрожа от нетерпения, академик крикнул: – Юриссимус! Скорее! Что вы так долго возитесь? Неожиданно налетевший легкий ветер заставил академика слегка зажмурить глаза, чтобы песочная пыль не попала в них. Он обернулся, хотел поторопить Юру, но это оказалось лишним. Планетоплан исчез. X Первая мысль академика была, что Юра умчался нарочно. Вероятно, за подзорной трубой на Землю. Тогда примерно через час он вернется, если… И тогда несколько «если» во всей своей суровой очевидности предстали перед академиком. Если Юра умышленно не захотел оставить его здесь, на Десятой, навсегда… Если у Юры есть в запасе достаточно фотонов для вторичного путешествия на Землю и обратно… Если при возвращении с Земли он опять сумеет припланетиться именно в этом пункте… Вот это и было самым трудным, почти невероятным. _Академик не мог оторвать глаз от лун. _ Но если… Академик задумался. Ведь не было обычного ослепительного взрыва фотоновой ракеты и ужасного свиста и грохота… Может быть, Юра и не умчался? Академик крикнул: – Юра… Юрочка! Ау! Где вы? Ау… Где-то отозвалось далекое, чуть слышное эхо: «ау». Холодное и освежающее спокойствие снизошло иа академика. Он был абсолютно одинок здесь и почувствовал себя исследователем. Его оружием были запас знаний и твердая воля. Он внимательно огляделся. Свет лун заливал песчаную площадку, на которой он стоял. При осмотре места, где только что находился планетоплан, академик увидал глубокие колеи и взрытый песок. Не было никаких признаков, что планетоплан покатил дальше. Единственно вероятным представлялось, что он поднялся вверх. – Любопытная ситуация, – сказал вслух академик. – Придется дожидаться утра… От песчаной площадки, на которой он стоял, в разные стороны расходились дорожки. Какие-то строения виднелись вдали между группами деревьев. А у ближнего края площадки густые заросли кустов напомнили ему институтский парк. Он подошел к ним. Крупные белые цветы были похожи на розы. Он нагнулся. От цветов струился тонкий ванилевый запах. Вспорхнули невидимые птицы. Силуэты их пересекли лунный свет. – Надо подождать восхода, – еще раз твердо сказал академик. Луны передвигались по небу с заметной быстротой. Академик сделал некоторые предположения относительно их расстояния от Десятой, размеров и скорости обращения. Облака, двигавшиеся к востоку, закрыли обоих спутников Десятой. – Который час? – поинтересовался академик и взглянул на левую руку, стараясь рассмотреть светящиеся стрелки хронометра. Но хронометра на руке не было. – Что такое? – изумился академик. – Неужели я оставил его в кабинете? Может быть, потерял? Поиски в темноте были бесполезны. Надо было определить время по звездам. На Земле небесный циферблат находился всегда к его услугам. Если представить, что Полярная звезда является центром циферблата, то две крайние звезды Большой Медведицы, Альфа и Бэта, соединенные воображаемой прямой линией, отлично заменяют часовую стрелку. Надо только знать, что стрелка небесных часов, видимая с Земли, двигается справа налево, а не слева направо, как на обычных часах. Надо еще знать, что эта стрелка показывает 111/2 часов в полночь 20 марта. В полночь 20 апреля она будет стоять на 101/2 часах, 20 мая – на 91/2 часах, и так далее. Каждый промежуток в один час на небесном циферблате равняется двум часам земного времени. А каждый день эта небесная стрелка прибавляет по четыре минуты. Академик отлично помнил, что когда он спускался по ступенькам подъезда на Земле, то небесная стрелка показывала около 4 часов на небесном циферблате. Сегодня 20 октября. Значит, они с Юрой сели в планетоплан примерно в полночь. Перелет продолжался 28 минут. Следовательно, они прибыли на Десятую в половине первого ночи по земному времени ГАИ. Сколько же времени показывают сейчас небесные часы? Но на небе звезды сейчас показывали совсем не то, чего ожидал академик. Небесные часы испортились. Сама Полярная звезда, кажущаяся с Земли неподвижным центром, вокруг которого обращается видимый небесный свод, успела передвинуться вправо. – Очень приятно, – потер руки академик в волнении. – Полярная звезда, оказывается, уже перестала быть точкой, в которую упирается ось вращения Земли? Она уже сама вращается вместе с остальными звездами вокруг новой Полярной? Сейчас сообразим… Раньше она находилась примерно здесь… Так-с. Покорно благодарю. Все ясно. Роль Полярной на Десятой планете исполняет звезда Вега, альфа созвездия Лиры… Оно так будет и у нас на Земле через тринадцать тысяч лет. Но старушка Полярная вместе со всей небесной сферой обращается вокруг здешней Полярной по ходу часовой стрелки. Значит, Десятая вращается вокруг своей оси против хода стрелки, справа налево… Академик стоял лицом к полярной Веге, то есть на север. Направо был восток, налево – запад. Если Десятая, в противоположность Земле, вращается вокруг своей оси с востока на запад, то Солнце здесь должно восходить… – На западе, – произнес академик важно и повернулся налево. Высокие горы громоздились там, острые, как гигантская, хорошо отточенная пила. Звезды медленно таяли над ее зубцами. Нежный розовый отсвет выплывал за горами, как будто там развертывалась необычайно тонкая лучистая ткань. Между двумя зубцами показался золотой краешек Солнца. – Здравствуй! – приветствовал взошедшее с запада Солнце академик. Он сказал это радостно. Он был доволен тем, что не только убедился, что находится на новой планете, но и успел сделать интересные наблюдения. Кое-что он уже знал о Десятой, а Юра этого не мог предвидеть в своих вычислениях. Академику показалось, что кто-то стоит за его спиной. Он обернулся. XI Никого не было. Академик был один на залитой солнцем площадке. Обширная котловина, окруженная далекими горами, расстилалась перед ним. Дорожки, усыпанные песком, уходили в рощи, приветливо манившие скрыться от жары. Большие заросли кустарника и высоких трав скрывали пространство за дорожками. Надо было найти Юру. Следов на песке было немного. Вот здесь припланетился аппарат. Вот здесь Юра и академик стояли… Академик почувствовал усталость. Он прошел к кустарнику и увидел скамейку. Рядом с ней возвышался столб с табличкой. Странные знаки начертаны были на ней. «Надпись на языке обитателей Десятой, – решил академик. – Постараемся разобрать…» Сплошные волнистые линии, без всяких признаков отдельных букв, прерывались треугольниками, квадратиками, кружочками в самых причудливых сочетаниях. Академик ничего не понял в этих обозначениях, но ему понравилась нижняя крупная строка. Круг и треугольник соединялись жирной голубой линией. Что это могло значить? Сев на скамейку, академик погрузился в размышления. Ужасно хотелось вздремнуть после бессонной ночи. Но надо обязательно найти Юрy. Что, если с ним случилось несчастье? На этой неизвестной Десятой каждую секунду можно встретить неожиданность… Надо ознакомиться и с самой планетой. Есть ли на ней живые существа, кроме тех птиц, которых вспугнул ночью академик? Растения… Он протянул руку к ближайшему кустарнику. Листья казались лакированными. Белые цветы раскрыли тугие лепестки. На них дрожали крупные капли росы. Академик сорвал цветок и жадно приложил его к губам. Холодные капли освежили его пересохшие губы. Хорошо бы найти воду… Но надо быть настороже. А вдруг Десятая населена хищными зверями? Это было бы совсем плохо. Если они растерзают академика, то навсегда пропадет замечательное открытие Юры и на Земле никогда не узнают о межпланетном путешествии двух людей… Академик составлял план действий. Он никогда не полагался на память. И сейчас, вынув карандаш и бумагу из кармана, он быстро написал: «Десятая… Два спутника. Наклон оси к плоскости эклиптики примерно 23 градуса… Направление оси – Вега… Вращение с востока на запад… Скорость…» Он не мог определить ее: хронометр потерян. Это было досадно. Хорош и Юра! Не взять с собой в такое путешествие ни одного инструмента! Непростительно. Солнце пекло. Нужно было искать тени И воды. Площадка представляла собой большой круг. Прямо перед скамейкой открывалась ровная аллея низеньких деревьев с большими голубыми листьями. Внезапная счастливая мысль обрадовала академика: «Круг… Голубая линия… Это же дорога, ведущая к треугольнику. Ого! Я начинаю разбирать ваши письмена, уважаемые граждане Десятой…» Он шел по аллее совершенно спокойно. Под тенью голубых широких листьев было гораздо прохладнее. Аллея вела на юг. Солнце с запада склонялось к югу. По наметившемуся пути Солнца академик привычным взглядом определил: «Местоположение нашего пункта – умеренный пояс Десятой». Это его успокоило. По-видимому, здесь ему не грозили ни арктические морозы, ни тропическая жара. Утро дышало очарованием. Цветы, приятным бордюром окаймлявшие дорожку, радовали академика. Он не очень много понимал в ботанике, но ему было ясно, что прихотливые очертания цветов и листьев совсем не похожи на земные. Несколько странных деревьев с толстыми мясистыми стволами показались ему похожими на араукарии. Под ногами среди шуршащего песка его внимание привлекли раковины четырехугольной формы. Они блестели, как золотые. Академик поднял их и с любопытством рассматривал. Они напомнили ему страницы геологического атласа, и он положил в карман несколько крупных раковин, достойных занять почетное место в коллекциях музея ГАИ. Он не заметил, как очутился на треугольной площадке. Каждая из ее сторон была отделена от остального пространства невысокой изгородью. Таблички со знакомыми письменами сообщали то, чего не мог прочитать академик. Он смотрел на табличку. Волнистые линии окружали квадрат, перечеркнутый черным… Ему захотелось посмотреть, что находится за изгородью. Он заглянул и отшатнулся, пораженный ужасом. XII Большое поле являло собой страшную картину разрушения. Развалины зданий, опаленные огнем, стояли вдали. Почва, изрытая рвами, была покрыта обломками машин. Какие-то металлические коробки громоздились одна на другую, зияя пробоинами, исковерканные и странные. В небо смотрели жерла черных труб, изогнутых, свернутых, как будто ими забавлялись гиганты. Камни, черные от дыма и серые, от пепла, громоздились один на другой. Совсем близко можно было различить острия копий, валявшихся у самой изгороди, и множество обломков предметов, назначение которых академику не было знакомо. Среди этого хаоса белели куски, взгляд на которые заставил старого ученого содрогнуться. Это были кости людей. В этом не было сомнения. Кости и черепа обильно покрывали это поле смерти. Потрясенный, академик отступал медленным шагом. Ему опять показалось, что кто-то стоит за ним. Он даже почувствовал на своем затылке чье-то спокойное дыхание. Он обернулся. Но опять, как и раньше, он был одинок на треугольной площадке. Табличка с двумя перечеркнутыми четырехугольниками словно звала его ко второй изгороди. В изнеможении он облокотился на эту изгородь. Он видел перед собой изрытое продольными рвами поле. Ни одной травинки не росло на этом высохшем, каменистом унылом пространстве. Насколько видел глаз, этот странный пейзаж уходил в глубокую даль, казавшуюся бесконечной. На перекладине изгороди академик заметил какой-то выступ. Около него была прикреплена табличка. Чтобы лучше рассмотреть ее, академик оперся рукой о выступ. Он не заметил, как начало изменяться поле, но теперь оно ожило. Из рвов выскакивали странные человекообразные существа и с воем бежали вперед. Академик видел, как бежал один из них, низколобый, с глазами маньяка. Он бежал, держа в руках какую-то странную палку. Он бежал навстречу людям. Кровавая схватка развертывалась перед глазами академика. «О, здесь есть люди!» успел подумать ученый. Поле заволакивалось дымом, среди которого вспыхивали яркие багровые языки пламени. Грохот сражения оглушил академика. И он содрогнулся, когда услышал далекий крик. Ему показалось, что это кричит Юра. Он держал в поросших шерстью передних лапах странный длинный предмет . XIII Академик бросился по направлению, откуда слышался крик, и очутился у третьей изгороди. Ему некогда было заниматься рассматриванием табличек. Он заглянул за изгородь, откуда, как ему казалось, послышался голос Юры. Ряд приземистых, низких, как бы вросших в почву строений расстилался перед ним. Окна в переплетах тяжелых решеток зияли, словно глаза мертвецов. У ближайшего строения стоял низколобый человекообразный маньяк. Он был тяжел и неподвижен, как изваяние. Он держал в поросших шерстью передних лапах странный длинный предмет с острием на конце. Казалось, он не дышал. Но он поводил глазами, пустыми глазами одержимого. Он взглянул на академика прямо, в упор. Академику стало противно смотреть на маньяка. Он не ощущал теперь страха. Его мучило желание раскрыть странную тайну треугольника. Он вплотную подошел к изгороди и грудью оперся на выпуклости перекладины. Вероятно, это не понравилось человекообразному. Он поднял острие, и гулкие звуки гонга прозвучали в знойном воздухе… И тогда из зданий начали выходить люди. Да, это были люди, изможденные, страдающие. Женщины, старики, подростки… Все одетые в рубище, в грязные лохмотья. Некоторые несли на руках детей… Человекообразные взмахивали острыми палками и били их. Одна женщина что-то говорила умоляющим голосом. Она протягивала руку, словно умоляя о сострадании. Человекообразный ударил ее. – Ах ты скотина! – крикнул академик, не помня себя. Он озирался в поисках предмета, которым можно было бы разбить череп маньяку. Невозможно было оставить без наказания эту бесхвостую обезьяну. Академик попробовал оторвать планку от изгороди. Не без труда ему это удалось. Вооружившись довольно тяжелой планкой, ощущая в себе прилив юношеских сил, дрожа от бешенства, он перепрыгнул через изгородь. Он проделал это очень ловко и взмахнул рукой, чтобы нанести удар, но тотчас же застыл в недоумении. За изгородью он не увидал ни малейшего намека на присутствие людей и человекообразного маньяка. За низкими строениями с тюремными окнами расстилалась ровная, покрытая коротко стриженным газоном площадка. Это было неожиданно и весьма загадочно. Впрочем, академик тотчас же пришел в себя, и мысли его приняли направление, единственно правильное в данном случае. Надо было исследовать, в чем дело. Природа каждую секунду предлагает людям очень сложные загадки. И ему ли, академику Солнцеву, который разгадал в свое время тайну спектра звезды Гамма Цефея, отступать перед такой неожиданностью? Он не спеша перелез через изгородь обратно на площадку и, опершись грудью на выпуклую перекладину, провел по ней рукой, нажимая на попадавшиеся неровности. И он не удивился, когда перед ним возникли новые реальности. Однообразный удручающий рельеф коричневых кирпичных домов с одинаковыми зелеными крышами тянулся скучной улицей. Узкие тротуары. Потрескавшаяся асфальтовая мостовая. Из-за угла на улицу вышла колонна существ, которых сначала академик принял за людей. Но это были не люди, а те же странные и отвратительные существа. Обезьяноподобные юнцы качались, как заведенные фигуры паноптикума, где в отделении ужасов показывают средневековых тиранов и людоедов, когда-то обитавших в дебрях Новой Гвинеи. Они маршировали, отбивая шаг, все одинаковые, словно с отштампованными физиономиями, лохматые бестии со злыми глазами. Академику они показались очень похожими на жаб, вставших на задние лапы. Изображение шестиногого паука на правой щеке каждого было похоже на клеймо преступника, привыкшего к своей отвратительной татуировке. Они держали на плечах странные короткие палки. Двери и окна домов спешно закрывались при приближении обезьяноподобных. Какая-то собака выскочила из подворотни и не успела залаять. Один из марширующих направил на нее палку. Из палки выплеснулся огонь. Собака упала замертво. Вожак, маршировавший впереди банды, нес на плече огромную секиру. Вот он скомандовал. Банда остановилась. Бандиты вытолкнули на мостовую какое-то жалкое существо в лохмотьях. Академик не сразу разглядел, что это молодой человек, почти мальчик. По роже вожака проползла гримаса, исказившая толстые губы в улыбку. Мохнатая лапа протянула пленнику большой сочный банан. Тот жадно схватил его. И тут академик увидал глубокие страдающие глаза юноши. Он не осмеливался есть банан, а только смотрел на него, не веря, что ему позволяют есть. Обезьяноподобный погладил юношу по спине. Потом поставил его на колени спиной к себе. Что-то сказал ему на ухо. Юноша поднес банан ко рту. Вожак лапой наклонил голову юноши несколько в сторону. Юноша стал есть банан, забыв все на свете. Обезьяноподобный взмахнул секирой… Академик отошел от изгороди, с трудом переводя дыхание. Он пересилил себя и заглянул за изгородь снова. И вдруг отчетливая, как молния, мысль возникла у академика, привыкшего к естественному объяснению явлений: «Несомненно, я грежу… Я во власти воспоминаний… Да, это было у нас на Земле… Да, пятнадцать лет назад. Но это никогда больше не повторится… Никогда и нигде…» Эта мысль по-новому осветила его переживания. Он сосредоточил всю свою волю на наблюдении. Он чувствовал, что надо пока сдержать негодование, до момента, когда ему удастся вступить в бой с этими гнусными существами. Он видел высокий стакер среди поля. Бесконечная конвейерная лента шла вверх по торчавшей наклонной конструкции. Внизу обезьяны гнали один за другим живые маленькие существа на двигавшийся вверх конвейер. Они поднимались конвейером и падали оттуда. А другие обезьяны срезали их в воздухе огнем из палок, как охотники в стрельбе по тарелочкам… А вдали полыхало огромное зловещее зарево пожаров… Академик подошел еще раз к изгороди. Глаза его были сухи. Он запретил слезам мешать ему видеть. Он хотел запомнить, чтобы не простить виденного никогда. Обезьяна-маньяк теперь неистовствовала. Она командовала полудюжиной подобных ей узколобых тварей, которые усердствовали в своих издевательствах. Отвратительные картины насилия потрясли академика. Он дрожал от негодования. Ему стало трудно дышать. Но тайна требовала раскрытия. Он медленно перелез через изгородь, обдумывая и запоминая каждое свое движение. Когда он стал обеими ногами по ту сторону изгороди, он опять увидел только газон, голубоватую даль неба и больше ничего… – Превосходно, – пробормотал академик с удовлетворением и стал перебираться обратно на площадку. Что-то мешало ему в жилетном кармане. Он нащупал в нем кусок недоеденного бутерброда. – Очень кстати, – усмехнулся он, прожевывая бутерброд и не обращая внимания на вновь появившуюся обезьяну. Он глубоко задумался. XIV Внезапно академик снова услышал крик. Не было сомнения – Юра звал его. Академик радостно кинулся навстречу молодому человеку. Юра тоже бежал к старому ученому по песчаной дорожке, но странное дело – не приближался к нему ни на шаг. – Помогите… Михаил Сергеевич!.. – кричал Юра задыхаясь. Академик поспешил на помощь. Он приблизился к началу дорожки, по которой бежал Юра, и остановился. Блестящие золотые раковинки убегали из-под его ног по направлению к Юре. И тогда, заложив руки за спину, академик крикнул тем повышенным тоном, каким он давал распоряжения непонятливым аспирантам: – Прыгайте с дорожки, молодой человек! – Куда? – взмолился Юра, видимо изнемогая от усталости. – В любую сторону. На клумбы… На цветы… Что мне вас, за ручку водить? – начал сердиться академик. Юра понял. Он соскочил с дорожки на цветочный бордюр. – Теперь пожалуйте сюда, – пригласил его академик. – Шагайте смело. Только не по дорожке… Итти ко мне по дорожке бессмысленно: дорожка двигается от меня. Смешно пытаться подняться из метро по эскалатору, ступени которого движутся сверху вниз. Надо перейти на другой эскалатор, где ступеньки движутся вверх или, по крайней мере, неподвижны. Почва рядом с дорожкой была неподвижна, как и предположил академик. Через две минуты Юра одолел расстояние, отделявшее его от академика, и остановился, с трудом переводя дыхание. Он был явно чем-то потрясен. Волосы его торчали во все стороны. От изящной прически осталось одно воспоминание. Галстук съехал на сторону. Пропотевший воротничок душил его, и Юра расстегнул переднюю запонку. – Докладывайте, – коротко приказал академик. Юра изумленно воззрился на своего учителя. – Неужели вы ничего не заметили? – прошептал он охрипшим голосом. – Мы в ловушке, в ужасной ловушке. – Не делайте преждевременных выводов, профессор, – прервал академик и повторил: – Докладывайте. Юра торопливо заговорил, косясь по сторонам и будто боясь, что его могут услышать: – Вы помните, я влез в планетоплан. Бинокль я нашел очень скоро. Вот он. – Юра подал академику хороший театральный бинокль. Тот положил его к себе в карман и пробормотал: – Дальше… – В кабине было темно. Мне показалось, что один из моторов не полностью выключен. И будто кто подтолкнул меня. Я тронул ощупью фотоновое реле – и чувствую, что аппарат сделал скачок. Он рванулся с такой силой, что меня выбросило через переднюю дверцу. Я поднялся. Свет лун был достаточен, чтобы оглядеться. Но я не увидел ничего похожего на песчаную площадку, где мы только что были. Вас не было, планетоплана тоже… Пришлось ориентироваться по звездам. И я пошел искать вас… – Интересно, как вы ориентировались. – По Веге, Михаил Сергеевич, – ответил Юра. – Через полчаса мне стало ясно, что Полярной звездой на Десятой является Вега… Луг, по которому я шел, оказался ровным, гладеньким, хоть в футбол играй. А когда стало всходить солнце… – С запада, заметьте, – вставил академик. – Не помню, – качнул головой Юра. – Честное слово, не обратил внимания. Я думал о вас, Михаил Сергеевич… ужасно беспокоился. Солнце застало меня на широком шоссе. Но я должен был строго держаться направления на юг. Планетоплан прыгнул к северу. Мгновенный прыжок его на обычном моторе вряд ли превышал десяток километров. На это только я и надеялся… А если б включились фотоны, они унесли бы меня неизвестно куда. Итак, я свернул с шоссе на юг. Туда вела очень живописная тропинка. Она привела меня в рощицу. Только деревья были очень какие-то непонятные, будто их перевернули наоборот, корнями вверх… Чирикали какие-то птицы, но мне было не до них. Между прочим, может быть, я и ошибаюсь, но я не заметил ни малейшего присутствия насекомых… Ни муравьев, ни бабочек, ни жуков… Пройдя рощу, я очутился на дорожке, вот вроде этой. И здесь начались мои злоключения… Мне почудилось, что кто-то дышит позади меня. Оглядываюсь – никого. Я ускорил шаги. Слышу, он тоже спешит за мной… – Кто он? – сухо спросил академик. – Не знаю. Вероятно, одна из обезьян, которые населяют Десятую. – Любопытно, – отозвался академик. – Но обезьяны пустяки. Меня интересует другое… – Он увидел вопросительный взгляд Юры и добавил: – Интересует вода. Есть тут вода? Юра наморщил лоб: – Позвольте… совсем забыл… – Он запустил руки в карманы и вытащил несколько желтовато-красных плодов, – Прошу. Отлично утоляют жажду. Я интересуюсь фруктами. У меня иа Алтае свой сад… Ой! – вскрикнул он, увидев, что академик поднес плод ко рту. – Не кусайте, а только надкусите чуть… и высасывайте сок… Вероятно, гибрид граната с апельсином. Ну как, вкусно? – Уу… – проворчал академик наслаждаясь. – Похоже на сладкий чай с лимоном. Однако продолжайте. Что вы сделали с обезьяной? – Не знаю. Я просто поднял увесистый блестящий камень, вернее слиток… – Слиток? – Академик приподнял брови. – Может быть, золотой? – Нет, по-видимому сплав бериллия с медью. Такие сплавы не отличить от золота, но они несколько легче… Я метнул слиток в обезьяну, вернее в то место, где слышались ее шаги. Я уверен, что за мной двигалось живое существо. Я слышал его, но не видел. Это было самое странное. Невидимая обезьяна… – Она могла броситься на вас… Вы не боялись. Юра? – Страх пришел ко мне позже – когда я попал в лабиринт дорожек. Он окружен заборами, изгородями… Я бродил по ним и снова приходил на го же самое место. Мне это надоело, и я придумал перебраться через одну из загородок и итти напрямик. Но… тут и началось самое страшное… – Вы увидели живую обезьяну? – осведомился академик, принимаясь за второй экземпляр апельсинового гибрида. – Сотню, тысячу… Громадную банду, – содрогнувшись, ответил Юра. – Там у них табор, что ли… Логово… К счастью, они не обратили на меня никакого внимания. А то бы растерзали. Но они были слишком поглощены своим занятием… – Каким именно? – прищурился академик. Юра пожал плечами. – Странно сказать… Они ели. Вернее, простите за выражение, лопали с таким идиотским усердием, будто весь смысл их существования заключается в наполнении желудков. Они поднимали в мохнатых лапах огромные плоды, кричали, рычали, дрались из-за кокосовых орехов. Но это не зоопарк… Им прислуживали, по-видимому, рабы. Я не мог разобрать, кто эти рабы. Они приближались к обезьянам, согнутые, дрожащие, с опущенными головами, они не смели глядеть на пиршество. Это так отвратительно, что… – Юра махнул рукой и вздохнул. – Я ушел от этого безобразия, но за другой изгородью увидал еще более омерзительное и страшное. Обезьяны занимались разрушением. Сначала мне показалось, что я присутствую при играх дикарей. Обезьяны бегали по цветущим садам, ломали деревья, топтали насаждения… От волнения Юра не мог продолжать. Академик молча ждал. – И вдруг несколько этих гнусных безумцев, размахивая факелами, подожгли все, и запылали чудовищные костры. – Юра понюхал воздух – Кажется, пахнет гарью. Нет? Одна безумная обезьяна бросилась с факелом прямо на меня… – И вы побежали? – спросил академик, комкая кожуру гибридов и поглядывая, нет ли поблизости урны. – А что мне оставалось делать? Я закричал и кинулся опрометью куда глаза глядят. Академик не нашел урны и бросил кожуру в кусты. – Припомните: что вы сделали, когда попали на дорожку, ведущую сюда, к треугольнику? – спросил академик очень серьезно. – Ничего. – Вспоминайте. Это очень важно. До чего вы дотронулись? Рукой, ногой, головой – безразлично. Юра потер потный лоб. – Да, вы правы, дотронулся. Вернее, наподдал ногой по какому-то выступу на краю дорожки… Я так обрадовался: в эту минуту я увидал вас вдали. Вы сидели на скамье, вот на этой… – Достаточно, – довольным голосом произнес академик. – Ясно многое, но далеко не все. Пойдемте, сядем. Я тоже кое-что вам расскажу. XV Юра наблюдал за академиком. Тот сидел, закрыв глаза. Юра знал, что это бывало с его учителем, когда он обдумывал какую-нибудь сложнейшую задачу. – Юриссимус, – произнес наконец академик, не открывая глаз, – приведите ваш туалет в полный порядок. Перевяжите галстук. Пригладьте волосы. Обмахните пыль с ваших лаковых ботинок… Я не хочу, чтобы мой ученик… Впрочем, об этом после. Готово? – Сию минуту, – заторопился Юра, завязывая галстук самым модным узлом. – В порядке. Академик повернулся к Юре и раскрыл глаза. Он улыбнулся и кивнул на дощечку с волнистыми линиями: – Здесь на языке обитателей Десятой начертано: «Подойди к изгороди, обопрись на нее и смотри». Юра изумленно вытаращил глаза на академика. – Вы знаете их язык? – Да, – усмехнулся академик. – Теперь пришел ваш черед удивляться. Я тоже удивлялся, когда вы ошарашили меня своим открытием. Извольте подойти вон туда и смотреть. Юра приблизился к изгороди. – Не удивляйтесь, – громко сказал ему вслед академик, – и не бойтесь. Вы вздрогнули? – крикнул он. – Что вы видите? Ну?.. Юра обернулся. Лицо его было искажено негодованием. – Обезьяна бьет человека… женщину… Академик приподнялся со скамьи и приказал: – Прыгайте через изгородь. Вырвите из лап обезьяны палку и бейте обезьяну досмерти. Юра решительно перепрыгнул. И тотчас академик услыхал его изумленный возглас: – Михаил Сергеевич! Они исчезли… Здесь никого нет!.. Академик медленно, с торжествующим видом приблизился и протянул Юре руку через изгородь. – Вы вели себя храбро… Не задумались отплатить выродку за оскорбление женщины. Прошу вас обратно. – Что это значит? – спросил Юра взволнованно и недоумевающе, перебираясь к академику. Улыбка пробежала по лицу ученого. – Это значит, что перед нами прекрасное объемное безэкранное кино. Почему оно именно здесь? Что изображают эти фильмы? Это мы с вами узнаем. Пока установлено основное. Перед нами кино. Особенное, любопытное… Приводится в действие автоматически. Вот так… Академик налег грудью на перекладину изгороди. Тотчас перед ним и Юрой развернулся безэкранный странный и страшный фильм. Обезьяны гнали живых людей на двигавшийся вверх конвейер стакера. Юра стиснул зубы. – Ах, из пулемета бы по обезьянам!.. Академик отступил от перекладины и долго водил по ней пальцем. – Вот! – наконец воскликнул он торжествующе. – Вот этот выступ и есть рычаг, который приводит в действие механизм проекции… Но нам некогда разбираться в деталях. Я не удивлюсь, если вокруг нас тут почти все автоматизировано. Мы кое-что знаем, – лукаво подмигнул он Юре. – Но на всякий случай мы должны соблюдать осторожность. – Да, конечно, Михаил Сергеевич, – согласился Юра. – Полагаю, что здесь могут быть запрещенные или опасные зоны. – Да, – кивнул утвердительно академик. – По-видимому, обитатели Десятой широко пользуются телемеханикой [6]. Я начинаю думать, что они отлично… Ну, в дальнейшем мы проверим… А пока, – он сделал рукою любезно приглашающий жест, – поищем пристанища. вернуться 6 Телемеханика – механическое воздействие на расстоянии. – Хотя я ужасно устал, – тихо вздохнув, сказал Юра, – но что делать, пойдемте… – Зачем итти? – усмехнулся академик. – Мы поедем. XVI Юра решил ничему не удивляться. Он покорно шел за академиком, который поглядывал на таблички, и, что-то бормоча, подошел к началу довольно широкой дорожки. – Я не знаю, милый Юриссимус, ни обитателей вашей Десятой, ни их языка, – сказал академик мягко, – но мы явились сюда не с пустыми руками: у нас есть знания и сообразительность… Поэтому прошу… Дорожка эта подвижна, она сама нас довезет… – Куда? – воскликнул Юра. – Не знаю, – сознался академик. – Увидим. Академик оказался прав. Дорожка двигалась вперед. – Вероятно, я, бродя по этому треугольнику, случайно включил световое реле, и теперь все дорожки заработали, – произнес академик, тихо переступая по блестящему песку и осматриваясь. – Насаждения, обратите внимание, Юриссимус, очень оригинальны… Они не похожи на реставрацию ископаемых геологических эпох, а? – Конечно, нет, – отозвался Юра тоном, который свидетельствовал, что прежнее спокойствие и уверенность вернулись к нему. – Это скорее, я полагаю, искусственно выведенные формы. – Пожалуй, – согласился академик и вдруг встрепенулся: – Прекрасно… Оно так и должно быть… – Что именно? – спросил Юра осторожно. Он знал, что вопрос невпопад бывал нередко поводом для взрыва раздражительности академика. Но, к радости его, академик объяснил: – Мы просмотрели все фильмы на треугольнике. По-видимому, ваша тропинка и вот эта двигаются от треугольника. Почему? Зачем? Ясно: публику после сеанса развозят. – Какую публику? – недоумевал Юра. – В данном случае нас с вами. Но на треугольной площадке может поместиться триста-четыреста зрителей. Подвижные дорожки к их услугам. Дорожек всех три. Куда они ведут? По теории вероятности, тут три возможности: или на отдых, скажем в ресторан, или на выход, или дальше… – На выход откуда? – пожал плечами Юра. – Или куда дальше? Глаза академика смотрели с ласковой снисходительностью. – Простите, но при запасе знаний вам нехватает сообразительности. На выход из… – академик не договорил и хотел схватить Юру за руку, но не успел. – Пересадка! – крикнул он. – Перепрыгивайте, Юриссимус… Дорожка кончалась. От нее углом в разных направлениях бежали две новые. Академик вступил на левую, Юра попал на правую. Оба они разъехались в разные стороны. Юра успел только закричать: – Куда это я? – и скрылся из глаз академика за пышными широколистными кустами. Академик помахал рукой: – До скорого свидания! Он был спокоен и даже улыбался. XVII Если бы академику Солнцеву впоследствии пришлось делать подробнейший доклад о своем путешествии на Десятую планету, он не смог бы сообщить ничего существенного об этих минутах, когда он был вторично разлучен с Юрой. Он лишь отметил, что горизонтальный эскалатор двигался не по строго геометрической прямой… Напротив, дорожка делала причудливые зигзаги, хотя и довольно плавно. Отдельные группы насаждений выглядели очень нарядно, и становилось жаль, что они мелькали довольно быстро. Дорожка пронесла академика через мост. Он с удовольствием видел, как синеватые воды красиво дробились о поросшие мхом камни. – Вода… Настоящая вода, – пробормотал академик. Но это открытие не произвело на него особого впечатления. Он не чувствовал жажды и отнес это к действию освежающего апельсинового гибрида. Ему хотелось как можно скорее осмыслить все, что он видел. Дорожка спустилась с горки, обогнула небольшой фонтан, обсаженный мелкими цветами, потом взобралась выше и вдруг раскрыла очаровательную перспективу причудливого, блещущего на солнце здания. Академик невольно залюбовался этим произведением архитектурного искусства. Самым необычным было то, что такое же здание находилось под первым, перевернутое вниз своими узорчатыми башенками, золотыми шпилями и тонкой, стройной колоннадой… Заглядевшись на эту картину, академик чуть было не упал, но ему показалось, что кто-то поддержал его и тем самым спас от падения. Было ясно, что дорожка кончилась и по инерции выбросила его на твердый грунт. Академик сделал несколько шагов и остановился, чувствуя необычайный восторг. Ему не хотелось ни о чем думать – ни о страшных безумных обезьянах, ни об опасностях, которые могли подстерегать его на каждом шагу. Он отдался блаженному мгновению созерцания. Он испытывал подобное чувство, когда, оставшись один со своими мыслями в обсерватории, наблюдал небесные светила и думал о бесконечной, разнообразной живой вселенной. И сейчас ему было все равно, что зеркальная гладь, в которой отражалось величественное здание, была лишь безмятежной поверхностью большого пруда, заключенного в овал мрамора с низенькой серебряной решеткой, и деревья вокруг напоминали с детства любимые задумчивые земные липы к каштаны… Громкое восклицание заставило его повернуться направо. Юра стоял поодаль и усердно обмахивал носовым платком колени. – Стукнулись? – участливо спросил его академик, приближаясь. – Зазевался, – смущенно ответил тот. – Очень уж неожиданно. Где мы? – Это я вас должен спросить, – рассердился академик. Он был явно недоволен, что Юра нарушил очарование. – Вы меня завезли на Десятую… Извольте объяснить-с… Юра смущенно потупил глаза. – Тогда продолжим разговор, прерванный на разъезде, – продолжал академик более миролюбиво. – Подойдемте поближе к этому… дворцу. Полагаю, что мы припланетились в пункте, где находится чтот-о вроде парка забавных аттракционов. Перед нами, надо думать, одно из главных зданий. Могут встретиться неожиданности. Будем готовы к ним… Они подошли почти к краю пруда и двинулись по берегу к зданию. Стаи проворных рыбок носились в прозрачном хрустале воды, и длинные травы лениво шевелились на дне. – Сколько времени по вашим часам, Юра? Я забыл свой хронометр… – Семь пятьдесят четыре, – ответил молодой человек. – Если парк открывается в восемь, то мы сейчас встретимся с обитателями Десятой, – медленно выговорил академик, что-то обдумывая. – Кто они? У нас в распоряжении есть время сообразить… Что вы предполагаете? Юра посмотрел на дворец. – Вряд ли обезьяны смогли построить такое здание, – нерешительно произнес он. – Вы делаете успехи в сообразительности, – одобрил академик. – Вряд ли также обезьяны стали бы любоваться кинофильмами, которые их обличают. Вспомним, что в любом эксперименте при равных условиях мы вправе ожидать одинаковых результатов. Я бы сказал, примерно одинаковых… Трудно добиться абсолютного тождества… Если Десятая в основном дублет Третьей, то… вы понимаете мою мысль? – Вполне, – весело подхватил Юра. – На Десятой – люди. – Именно, Юриссимус. В основном те, кого мы видели в стадии рабства. Фильмы там, на треугольнике, – исторические документы, друг мой… Может быть, я ошибаюсь… А вот мы и у самого дворца. – Войдем? – спросил Юра, увидав, что академик остановился. Перед ними открылась широкая лестница. Ряд колонн скрывал белоснежные стены. – Не станем спешить, – отозвался академик. Он внимательно посмотрел на табличку, прикрепленную к серебряному столбу. Среди волнистых линий на ней были изображены разноцветные концентрические круги. – Сначала обойдем вокруг дворца, – сказал академик тоном, не допускающим возражения. Он протянул руку, указывая в просвет между деревьями. – Пойдем вот так. И вдруг увидал, как лицо Юры исказилось от ужаса. – Где ваша рука? – шопотом вымолвил Юра. Академик взглянул на то место, где должна была находиться его рука, и побледнел – руки не было. Они подошли к краю пруда и двинулись по берегу к зданию. XVIII Это длилось секунды. Академик чувствовал свою руку. Она существовала. Но он ее не видел. Рука исчезла, как будто он сунул ее в тьму. Но никакой тьмы не было и в помине. Академик отдернул руку, крепко прижав ее к груди. Рука опять была на своем месте, настоящая, его собственная рука. Он сунул опять руку в пространство. Рука пропала, сделалась невидимой. – Уу… – пробурчал академик. – Превосхо… – С размаху, словно кидаясь в холодную воду, он протянул вперед и другую руку, она также исчезла. – …дно. Восхитительно, – забормотал академик. – Юриссимус, очнитесь… Похож я на Венеру Милосскую? Он выдернул руки из пространства и, смеясь, обнял Юру: – Небольшой фокус исчезновения. Прощайте. Физические обоснования загадочного феномена обдумайте на досуге… И, оттолкнув опешившего Юру, он быстро шагнул вперед. – Ау… Где я? В трех шагах от себя он видел Юру, беспомощно озиравшегося вокруг. – Я не вижу вас, Михаил Сергеевич… – Шагайте через синюю черту на грунте, Юриссимус, – засмеялся академик, – и увидите… Юра сделал шаг и очутился по другую сторону черты. – Я вижу вас! – вскричал он, смотря на академика. – А теперь отойдите обратно, – сказал тот. – Не вижу! – крикнул Юра, опять перешагнув через черту. Некоторое время они забавлялись этим маленьким приключением. – Все понятно, – наконец сказал академик. – Вот ребятишкам тут раздолье! А какая простая выдумка. Я объясню потом. Идемте дальше… Обогнув дворец, они увидали раскрытую дверь. Ступени, ведшие к ней, были истерты. Видимо, здесь постоянно бывали многие посетители. – Шагнем, Юриссимус? – бодро произнес академик, – На всякий случай, держитесь за мою руку. Если и провалимся в преисподнюю, то все-таки вместе… Торжественная тишина окутала их в большом сумрачном зале. Взявшись за руки, они медленно двигались вперед. Еле слышно скрипнула плита пола под тяжестью их шагов. И тогда тихая, нежная музыка раздалась откуда-то сверху. Они подняли глаза и застыли. Испещренная причудливыми узорами мельчайших звезд, покоилась над ними тонкая голубая чаша неба. Узоры передвигались, сплетались в узлы, снова расплетались, плыли бесконечным потоком. Из мириадов точек выделилась одна. Она светила из голубой бездны тусклым желтоватым светом. Она висела в пространстве, увеличиваясь и будто наливаясь лучистым прозрачным соком, подобно янтарной ягоде. И можно было заметить, как светились и кружились вокруг нее десять пылинок, то исчезая, то снова появляясь… – Вот это модель! – восхищенно прошептал академик. – Вот это планетарий… Он слышал, как Юра что-то ответил, и еще крепче сжал его руку. – Млечный путь… смотрите… Наше Солнце – одна из звездочек, составляющих это скопление – Галактику… А вокруг Солнца… – Десять планет, Михаил Сергеевич! – воскликнул Юра. – Обратите внимание, они показывают нам движение галактического потока по двум противоположным спиралям. А центральное сгущение Галактики они тоже расслоили… – Вижу. Это изумительно! Солнце успело затеряться в толпе таких же светящихся крошек. Музыка смолкла. На противоположной стороне сама собою раскрылась широкая дверь… Через нее виднелась знакомая гладь пруда. – Сеанс окончен, Юриссимус. Давайте удирать, мы не брали билетов на представление… Лучи жаркого утреннего солнца отражались от воды. Солнцев и Юра вышли на террасу. Академик узнал вдали золотые дорожки и мост через речку. Деревья чуть покачивали верхушками. Тьма наступала так быстро, что академик не сразу понял, в чем дело. Серые тени набегали неукротимо, будто их гнал злой волшебник. Порыв ветра прогудел, как сирена. Звезды неожиданно вспыхнули. Особенно блистала Вега. Полярная с Медведицей нависли над далекой рощей. – Затмение, Михаил Сергеевич, – проговорил Юра. – Нуля с тремя хвостами мало вам за поведение! – зловещим шопотом произнес академик. – Хоть бы «лейку» взяли с собой. Хоть бы закопченное стекло… Затмение, наблюдаемое с Десятой… Подумать только! А он берет с собой бутерброды и яблоки. Отойдите от меня! Я за себя не ручаюсь… Юра покорно отошел на почтительное расстояние. Академик яростно шарил в карманах. Ему казалось, что там должно было заваляться что-либо подходящее для наблюдения затмения, вроде куска густофиолетового стекла. Но ничего похожего там не оказалось… Звезды погасли. Солнце снова сияло. Академик подбежал к Юре, сжав кулаки: – Марш на Третью! Везите сюда немедленно телескоп. – Какой? – Какой влезет в вашу вагонетку. Меридианный крут. Спектроскоп. Две фотокамеры… Погодите, я напишу распоряжение Татьяне Юрьевне… И пусть позвонят ко мне на дом, чтоб не ждали. Я здесь задержусь… Он выхватил кусок бумаги и карандаш. Но в эту минуту солнце снова стало меркнуть. – Второе затмение? – пробормотал он. – Оно так и должно быть, Михаил Сергеевич: ведь у Десятой две луны. Академик в бешенстве затопал ногами: – Не луны, а спутники! И не два спутника, а четыре. Скорость обращения тех двух не такова, чтобы обежать вокруг Десятой к этому моменту… Юра закивал головой. – Простите, ровно четыре спутника. – Выражайтесь точнее. Не менее четырех спутников. Можете вы поручиться, что сейчас не произойдет третьего затмения? Что? В темноте при отсвете пышной солнечной короны академик распекал Юру в самых язвительных выражениях. А когда снова посветлело, он еще больше разошелся: – У вас туман в голове… Вы перепутаете и привезете мне сюда не астрономический прибор, а… Он хотел добавить: «а гастрономический набор», но Юра прервал его деликатно: – Простите, мы не одни. Нас слушают. Он слегка повел глазами. Академик живо обернулся. Невдалеке на площадке около колонны стояли люди и смотрели на него. XIX Ближайший человек показался академику похожим на знакомого профессора физики Лариона Петровича. Нехватало только громадных очков в черной оправе. Академик не смог рассмотреть в подробностях одежду этих людей. Во всяком случае, они не успели надеть фраки и белые жилеты. – Вы куда? – прошептал он Юре, испугавшись, что тот бросится разыскивать свое межпланетное такси. – Приказание пока отменяется. Попробую поговорить с этими лицами. Он с достоинством приблизился к людям. Для него не было сомнений, что это настоящие живые люди. – Позвольте, – произнес он учтиво, отвешивая легкий поклон, – представиться: Солнцев. А это профессор Кричигин. Юра поклонился. Люди смотрели, видимо ни слова не понимая. Академик решил пояснить: – Моя фамилия Солнцев. – Он показал на Солнце – Это Солнце. Человек, похожий на знакомого физика, кивнул головой, улыбнулся и ответил словом, которого академик не понял. – Мы прибыли с Земли… То есть с Третьей планеты… Физик пожал плечами. Академик повторил объяснение на семи известных ему языках, включая древнегреческий. Люди ответили, оживленно жестикулируя. Академик пошевелил пальцами в задумчивости. – Уу… фонетический метод не годится. Перейдем от рассказа к показу. – Он приблизился к человеку, похожему на Лариона Петровича. – Извольте сообразить, уважаемый гражданин. Смотрите на эту бумагу… Бумага… А это карандаш… Я пишу… Рисую… Академик нарисовал кружок и взлохматил его линиями во все стороны. – Это Солнце. Юра заглянул через плечо академика и нашел, что рисунок напоминает скорее уродливого ежа, чем главное небесное светило. Академик трудился над рисованием схемы солнечнопланетной системы: – Извольте видеть… Меркурий… Вторая – Венера… Возможно тщательнее он вычертил орбиту Земли. Поставил точку на орбите и пояснил: – Земля. Один из людей прикоснулся пальцем к бумаге. В руках у него не было ни карандаша, ни пера, но на линии орбиты, вычерченной академиком, теперь появилась вторая точка. Она обозначала место Десятой планеты в солнечной системе. Казалось, что человек мог писать на бумаге каким-то током, невидимо излучавшимся из его пальца. Другой человек, похожий на Лариона Петровича, раздельно и четко произнес: – Зяльмэ… Зяльмэ… Академик радостно изумился: – Отлично… Договорились… Юриссимус, оказывается название Десятой уже существует… Зяльмэ. Так? Люди вокруг утвердительно закивали головами и, показывая на почву, растения, на далекие холмы, произнесли ясно: – Зяльмэ… Один из них, молодой, тщательно причесанный и выбритый, показав на чужепланетцев, сказал серьезно: – Земля. Схема академика имела успех. Он нарисовал путь планетоплана, Марс и Сатурн с его кольцами… Люди передавали друг другу бумагу, переговаривались, кивали головами. Академик рассказывал о своих ночных приключениях и в пылу объяснений даже взял за пуговицу одного из подвернувшихся зяльмэан. Тот изобразил на лице своем любезность и тоже взял академика за пуговицу. Юра счел необходимым вмешаться: – Они не понимают… Позвольте, я объяснюсь. Меня на Алтае один пограничник пробовал учить говорить по-китайски таким способом. – Юра показал на кончик своего носа: – Нос, – сказал он. – Нос. Показал на собственный глаз: – Глаз… мой глаз. Дотронулся до носа и глаза академика: – Его нос, его глаз. Люди сначала умолкли в легком недоумении, потом встрепенулись. Похожий на Лариона Петровича протянул руку. Юра быстро сообразил: – Рука… ваша рука… Это – ваша рука. А это – моя рука. Он чуть не подпрыгнул от радости. Человек отозвался просто, как будто жил на Земле: – Моя рука. Это – моя рука. Академику показалось, что он ослышался. Но Ларион Петрович, как в уме называл его академик, продолжал, отлично выговаривая слова: – Позвольте, я объяснюсь… Вы прибыли с Земли… То есть с Третьей планеты… Академик был так изумлен, что еле мог вымолвить: – Юриссимус… _Е_ду к вашему пограничнику… Вот это методист! Юра, улыбаясь слушавший то, что говорил ему гражданин Десятой, прервал академика: – Мы приглашены к завтраку. Смотрите, авто подано… Академик увидал, что к площадке, где они стояли, прямо по воздуху подплыл открытый экипаж. Он двигался на высоте нескольких метров от поверхности Зяльмэ. Человек, управлявший воздушным авто, почтительно поклонился зяльмэанам, и академик заключил из этого, что они довольно важные особы. Ларион Петрович любезно сказал академику: – Вот моя рука. Прошу… Юра уже расположился в экипаже. Академик с удовольствием занял предложенное ему место вместе с хозяевами. Ларион Петрович сделал знак рукой, и экипаж, слегка покачиваясь, как бы поплыл по воздушным волнам. Это было очень приятно. Академик почувствовал себя, как за пять минут до банкета, – у него разыгрался огромный аппетит. XX – А знаете, Юриссимус, я не чувствую ни малейшей усталости, – сказал академик. После короткого завтрака ему с Юрой была предоставлена комната для отдыха. Академик чувствовал, что он вполне освоился с Десятой. Ему даже казалось, что эта комната поразительно похожа на ту, которую он занимал минувшим летом в Кисловодском санатории. – И мне совсем не хочется сидеть здесь, – добавил он. – Вероятно, хозяева угостили нас крепчайшим кофе, – отозвался Юра, прихорашиваясь перед зеркалом. – Они сейчас зайдут сюда, чтобы везти нас знакомиться с Десятой. Нам надо поспешить привести в порядок свой туалет. Мне самому не сидится в этом отеле. Но я думаю, что мое знакомство с Десятой придется отложить… – Почему? – изумился академик, любовавшийся через окно ажурными остриями башен и величественными куполами зданий, выглядывавшими из-за вершин густых деревьев. – Меня беспокоит судьба планетоплана. Боюсь, что он нуждается в моей помощи. Я вовсе не собираюсь оставаться тут навсегда. Юра подошел к академику и продолжал с нескрываемой тревогой: – Мне не хочется доставлять неприятные минуты близким. Ведь о нас, вероятно, уже сильно беспокоятся. Академик вспомнил, что у него тоже имеется семья и близкие друзья. Но в то же время ему очень хотелось совершить путешествие по Десятой. – Вы правы, – сказал он, – но как же быть? – Очень просто, Михаил Сергеевич. Вы отправитесь в экскурсию, а я попрошу, чтобы меня доставили к планетоплану… – А если попросить, чтобы планетоплан доставили к вам? – возразил академик. – Нет уж, лучше я сам. Еще переломают что-нибудь. Тогда и не выберемся… Ведь это мой первый дальний экспериментальный полет. Нет, я сам. Впрочем, от такого разделения экскурсий по Десятой только выиграем: каждый из нас сделает свои наблюдения, потом мы обменяемся впечатлениями… – Понятно, – согласился академик. В комнату вошли двое уже знакомых им обитателей Десятой. Академик никак не мог отделаться от впечатления, что старший удивительно похож на профессора Лариона Петровича, находившегося в это время на Третьей планете. Впрочем, это впечатление очень помогло академику: он преисполнился теми же чувствами старой дружбы, которая в течение многих лет связывала его с земным профессором, директором Физического института. Юра объяснил вошедшим свое желание. Академик при этом узнал имя старшего. Оно доставило ему новое удовольствие. Он несколько раз произнес вслух: – Лари… Лари… И вот Юра ушел вместе с младшим. Они отправились разыскивать планетоплан. Академик остался с Лари. – Мне поручено, – приветливо сказал Лари, – ознакомить вас с Зяльмэ. К сожалению, у нас в распоряжении мало времени. Дело в том, что как раз на сегодня у нас здесь назначено одно интересное мероприятие. Поэтому поспешим. Ваш спутник позже присоединится к нам. Вероятно, он не задержится… Академик отлично помнил, как они вышли из комнаты, причем Лари продолжал свои объяснения. Они двигались по широкой, залитой солнцем дорожке, и академику почему-то показались знакомыми эти деревья, цветы и приятно журчавшие фонтаны. Странно только, что ни одного обитателя Десятой, кроме Лари, не было видно. И, как бы отвечая на мысли академика, Лари сказал: – Мы идем как раз к тому месту, где вы впервые вступили на Зяльмэ. Это место сохранило обстановку и предметы давно прошедших времен, когда… – Когда здесь зверствовали обезьяны? – спросил академик. – Я не знаю, что такое обезьяны, – пожал плечами Лари. – Те существа, которые вы видели в световых записях фактов, раньше тоже были людьми. – Тогда они выродки! – воскликнул академик и объяснил в нескольких словах то, что знал о происхождении видов на Земле. – Мы называем их подчеловеками, – сказал Лари. – Теперь их не существует. Они населяли местность, которую наши историки называли «Страной безумных людоедов». С тех пор Зяльмэ тысячу раз совершила свой путь вокруг этой крошечной звезды… Лари показал на солнце. – Зяльмэ тогда была густо населена. Все жили довольно мирно, и каждое племя занималось своим делом. Но безумцы захотели овладеть всей поверхностью нашей планеты. Вы спросите: «Почему?» Достоверно, что среди них один за другим появлялись вожаки, которые внушали, будто бы на Зяльмэ должны властвовать лишь они, обезьяны, а все остальные обязаны стать их вечными рабами. – Какая мерзкая глупость! – возмутился академик. Он нервно передернул плечами. – Каждый человек скажет то же самое, что и вы, – отозвался Лари. – Но внушение это вытекало из диких пережитков далекого прошлого и падало на благодарную почву недалеких разумом существ. В сущности, они были ленивы и тупоумны. Развитие их остановилось на стадии, когда смысл существования сводился к одной цели – пользоваться плодами чужих трудов. Больше того: в их развитии наступил определенный регресс [7]. Они сохранили некоторые черты прежнего облика, но всей их внутренней сущностью начали владеть далекие примитивные инстинкты первобытных хищников. Инстинкт разрушения и жестокость овладели этими извергами. Они перестали быть безобидными – они сделались подчеловеками. Они вторгались в окрестные страны. Они пользовались разнообразными средствами истребления, придумывая все новые и новые жестокости. Сначала они завоевали часть планеты. Их страна была в течение столетий источником войн. В годы после полученных поражений они прикидывались мирными, они обманывали миролюбивые племена, ссорили их между собою, к основной их план – истребить остальных по одиночке – не сразу стал очевидным для всех. Ровно триста лет назад безумные людоеды начали всепланетную войну. В течение долгого времени происходили кровопролитнейшие сражения. Наконец все разумные существа объединились против подчеловеков. Наши предки очень любили свободу. Они работали для победы, не зная отдыха… вернуться 7 Регресс – противоположность прогрессу, движение вспять, отсталость, упадок. – И они победили? Каким образом? – спросил академик, слушавший Лари с величайшим вниманием. – Вы это сейчас увидите, – ответил Лари. – Мы как раз пришли к тому месту, где я вам сумею это показать. Они стояли на площадке, окруженной знакомой академику низкой изгородью. Лари подвел академика к перилам. – Перед вами световая запись исторических фактов в их движении. Мы можем воссоздавать их в том виде, как они происходили в действительности давным-давно. – Я уже видел ваше изумительное кино, – заметил академик. Лари вопросительно посмотрел на него: – Не понимаю. Что такое кино? Академик объяснил принципы и устройство киноаппаратуры. Лари покачал головою: – Ну, это несколько иная вещь. Когда=то и у нас пользовались световыми лучами для подобных целей. Но теперь… Совершенно новый подход к явлениям света был разработан нашими учеными во время всепланетной войны. Один из них изобрел способ делать днем целые зоны невидимыми для врагов. Это оказалось возможным благодаря тому, что источники световых волн, световые частицы, представляют очень благодарный материал для совершенно новых применений, которых люди до того не знали. Да посмотрите сами… Перед академиком раскрылась картина, которую он называл кинофильмом, а Лари – световой записью исторического факта. Подчеловеки двигались по дороге. Они содрогались от ужаса. – Вы видите, – сказал Лари, – отряд врагов, отправившийся для уничтожения людей. Но эти людоеды – в ловушке. Каждый кусок пространства грозит им смертью. И действительно, академик увидал, как людоеды по одному, по-двое падали, поражаемые невидимым оружием. – За каждым камнем, за каждым деревом их ждала карающая рука возмездия… Посмотрите… Я сделаю для вас видимыми зоны, невидимые в то время для врагов человечества… Отряд людоедов, оказывается, был окружен людьми, которые со всех сторон посылали огненные потоки в обезьяноподобных. – Их уничтожали, как отвратительных гадов, – пояснил Лари. – Видите, как они бегут? Они были загнаны в глубокую долину среди высоких гор и там оцеплены, как когда-то оцепляли очаг заразы. И они, пораженные одичанием, как болезнью, были там уничтожены. Видите, люди очищают воздух после этих выродков. – Но как было достигнуто это? – воскликнул академик, показывая на мощные потоки огня, обрушивающегося на обезьяноподобных подчеловеков. – Творческим трудом, – ответил Лари. – Труд возвысил нас над животными. И каждый, кто пренебрегает трудом, кто хочет существовать за счет награбленного, неизбежно начнет превращаться в животное. Видите, в каких грязных зверей превратились эти погромщики? – кивнул Лари на подчеловеков. – А теперь взгляните, как самоотверженный труд на общую пользу облагораживает нас… И академик увидал сначала поросшие диким кустарником пространства. Сюда приходили люди. Они очищали пространства, и стройные здания начинали выситься здесь. Академик видел просторные залы, наполненные гудящими машинами. Около них трудились люди, сосредоточенные и серьезные. Они ковали металл. Бесконечные ряды готовых изделий в штабелях тянулись всюду, куда бы ни взглянул академик. И тут же рядом, близко, видел он человеческие лица – мужчин, женщин, стариков, подростков, суровые лица занятых своим делом людей. Он понял, что люди здесь куют оружие победы. Чем дальше шел академик, тем быстрее двигалась и работа людей. На их лицах появлялись спокойствие и уверенность. Академику захотелось самому стать рядом с этим крепким молодым парнем, который вытаскивал из раскаленного горна пышущий жаром кусок металла, тоже взять в руки молот и так же ударить, чтоб огненные искры фейерверком взвились вверх. Но Лари вел его вперед без остановки. Теперь на лицах людей академик видел радость. Он прочитал в их глазах выражение доблести и геройства. – Победа? – спросил академик. – Да. Подчеловеков теперь нет на поверхности нашей планеты. После победоносного окончания всепланетной войны люди труда, наши предки – отцы и деды-победители – вынесли всеобщее решение жить в вечном мире. Постановили также устроить особый музей. Средний возраст человека у нас сто лет. Музей должен был существовать столько времени, чтобы три поколения видели все ужасы войны, затеянной безумными людоедами, и чтобы прониклись отвращением к ним. Надо было показать людям, что ожидало их, если бы здесь восторжествовали взбесившиеся подчеловеки… – Я видел ваши записи фактов, – задумчиво и медленно произнес академик, вспомнив то, чему когда-то был свидетелем на Земле. – Они очень поучительны. – Сегодня как раз последний день существования этого музея. Люди триста лет назад сделали вывод, как надо по-настоящему жить, и три поколения воспитаны надлежащим образом, – сказал Лари. – Сегодня последнее напоминание о подчеловеках – этот музей ужаса будет уничтожен. Мы с вами единственные, кто сегодня допущен сюда. Но пора. Мне хочется познакомить вас с нашими друзьями. Мы здесь все друзья. Вы увидите их на торжестве. Ведь на месте уничтоженного ужаса мы начнем строить город Счастья. – Я хочу поскорее увидать строителей этого города! – с большим волнением воскликнул академик. XXI Воздушная ладья медленно плыла над поверхностью Десятой. Академик смотрел вниз и прикладывал к глазам бинокль. Он не видал громадных дымных скопищ строений. Ему казалось, что под ним гигантский ковер, затканный извилистыми лентами рек, а разноцветные пышные сады и рощи – праздничные букеты. И среди них поднимались расписные, блещущие на солнце купола зданий и стрельчатые остроконечные башни. В бинокль он видел, как по дорогам шли люди. В том же направлении двигались и переполненные людьми воздушные экипажи. – Вот здесь мы увидим все, – сказал Лари, помогая академику выйти из снизившегося экипажа, который академик назвал ладьей. Он не мог придумать иного названия этому виду воздушного транспорта. С высокого холма увидел академик изрытое, заваленное камнями обширное пространство. Вокруг него среди насаждений вились дорожки, связывавшие между собою площадки. Академик узнал в одной площадке тот треугольник, где вместе с Юрой познакомился со страшными картинами прошлого Десятой. Ласковое солнце плыло над вершинами снежных гор. Девушки и дети стояли на холме почти рядом с академиком и напряженно смотрели вдаль. На противоположной стороне на одном из утесов появились люди. Казалось, ими был подан какой-то знак. И вдруг настала такая тишина, что академик услышал биение своего взволнованного сердца. Со стороны скалы слышался громкий неторопливый голос. Академик мог разобрать только слова: – …исчезнет последний след, последнее воспоминание о Звере. Да будет! Академик всплеснул руками. Он увидал, как в окружающих горах открылись большие шлюзы. Хлынули буйные воды. Они огромными каскадами свергались с бирюзовых скал, блестя перламутровыми искрами. Они разрушали изгороди и площадки, смывали черные напластования пепла с полей бывших сражений, уносили вдаль остатки орудий смерти и пыток. Звучала далекая музыка, и ей подпевали все, кто стоял рядом с академиком. И вот бурный поток очистил все пространство в долине. Академик видел, как вниз сбегали люди. Появились невиданные машины, и почва в долине начала покрываться нежной зеленью травы, пестрыми полевыми цветами. И причудливые силуэты острых башенок, купола невыразимой красоты зданий поднялись из этого моря зелени. – Спустимся к новому городу, – предложил Лари. – Он уже строится. – Идем. Лари начал быстро спускаться по широкой лестнице, которую только теперь заметил академик. С холмов по мраморным ступеням шли к новому городу Счастья люди. Одна девушка с пышными золотисто-льняными волосами дотронулась до руки академика: – Что же вы стоите, друг? Ну, скорее… Она быстро сбежала по нескольким ступенькам, остановилась, обернулась и сделала приветливый жест, приглашая академика итти в город. Он шагнул к лестнице, но кто-то остановил его за плечо. Это был Юра. – Я еле разыскал вас, Михаил Сергеевич, – проговорил он. – Что случилось? – пробормотал академик. – То, чего я опасался, – быстро заговорил Юра. – Когда мы прилетели с вами сюда, сторожа музея заметили нас. Они все время следили за нами. Они ведь тут умеют делаться невидимками. Я это предчувствовал. Помните, мне показалось, что обезьяна преследует меня? Это была не обезьяна, а невидимка. Когда я пошел искать вас, они открыли фотонгольдер, и часть энергии улетучилась. Теперь у меня еле хватит дотянуть до Третьей. Опасаюсь, что мотор поврежден и возможна утечка. Надо спешить. – Но, может быть, Лари поможет нам? – растерянно произнес академик., – Никто из здешних не поможет, – нервно махнул рукой Юра. – Странные они люди. Рты разинули, когда я им заикнулся о движущей силе фотонов. Они еще не додумались до этого. А в некоторых других областях они необычайно сильны. Ведь наш язык они постигли мгновенно, уяснив себе его основные законы. Когда мы прилетим сюда вторично, придется как следует разобраться в их достижениях. Сутки они делят на тридцать шесть часов, а круг не на триста шестьдесят градусов, как у нас на Третьей, а на двести сорок. Спрашиваю: почему? Смеются, отвечают, что так удобнее. Поэтому нам и нельзя здесь оставаться ни минуты лишней. Я не сумею вычислить орбиты обратного пути. По их системе это займет слишком много времени… А мы, повторяю, должны спешить. – Они выстроили здесь город Счастья, Юра, посмотрите, – тихо отозвался академик. Но Юра снова отмахнулся: – Я после посмотрю, в другой раз. Да вы не огорчайтесь, Михаил Сергеевич. Честное слово, мы у себя на Третьей еще лучше городов настроим. – Он оглянулся: – Вы пока потихоньку двигайтесь отсюда вон туда. А я побегу и подрулю планетоплан поближе. Только бы во-время отстартовать… Юра побежал к планетоплану. Академик остался один и тихо пошел, куда указал Юра. Он взглянул вниз, и ему показалось, что у него под ногами обыкновенная добротная земля, родной северный суглинок. И вдруг академик почувствовал невыразимую тоску по далекой Третьей планете, по милой, родной Земле. Он затосковал по прохладному осеннему вечеру, когда бредешь бездумно и счастливо по влажной тропинке мимо лесной опушки. Остро пахнет терпким перегноем и грибами. А впереди поле с потемневшими скирдами ржи. Пролетели зобастые грачи… Бредешь домой с ружьишком за плечами, и хорошо делается на душе, когда увидишь, как в сумерках где-то затеплился далекий огонек. Вот со стороны потянуло жильем, смолистым дымком. Взглянешь вверх, а там над верхушками сосенок задорно вспыхивает и смеется первая звездочка… Затосковал академик по музыке Чайковского, по величественным залам картинных галлерей, по институту, по родному дому на широком проспекте, по родным людям. Захотелось увидеть семью, дочь, земного Лариона Петровича. Он будет слушать рассказ о путешествии, поправлять очки на носу и откашливаться басом: «Кха, кха… Исчезновение среди бела дня? Мистификация-с!» Страстно захотел академик увидеть свой город, неповторимый и бессмертный. Тот город, которым он так часто любовался, глядя с горы, где Астрономический институт. И академик ускорил шаги… XXII Теперь свист и грохот фотонового джаза не ошеломили академика. Планетоплан описывал свою полуорбиту вокруг Солнца с обычной быстротой, которая уже стала привычной для академика. Он молчал. Только задумчивая улыбка показалась на его лице. – Юриссимус… Вероятно, мы задержимся на Третьей. – Почему? – Вам придется кое-что переделать в ваших вычислениях. Дело в том, что люди на Десятой умеют изящнее и экономнее расходовать электроны. Они прекрасно овладели техникой использования световых волн. Как ловко они пользуются явлением интерференции [8]! Подумайте… – Я буду думать после, – пробормотал Юра. – Не мешайте. Эх!.. Академика встряхнуло на сиденье. – Что такое? – крикнул он. – Не говорите под руку… Чуть было мимо не промахнули, – отрывисто бросил Юра. – Стоп! Тугие шины планетоплана мягко прошелестели по асфальту. Юра любезно помог выбраться академику. Тот узнал очертания своего института. Свежая осенняя ночь заставила ученого вздрогнуть. Он торопливо взбежал по ступенькам, на ходу заметив, что в ассистентской горят лампы. Они прошли мимо дремлющего вахтера. В кабинете уютно светила настольная лампа. – Благодарю вас, – сказал Юра у двери. – До свиданья, Юриссимус. Вы спешите? – Я хочу явиться домой возможно скорее. Жена так беспокоится, когда я делаю экспериментальные полеты. Академик пожал руку Юры: – Передайте мой искренний привет. Юра взялся за ручку двери. – Пожалуйста, пока никому не говорите о нашем путешествии. В следующий раз мы возьмем с собой весь научный инвентарь. Он скрылся за дверью. Академик подошел к окну и слегка раздвинул драпри, чтобы взглянуть на отлет планетоплана. Ему показалось, что силуэт человека сбежал по ступенькам к силуэту авто. Академик закрыл глаза, боясь, что взрыв фотонов ослепит его… Но ни малейшего отблеска не последовало. Лишь скупо подмигивали равнодушные звезды. Кажется, накрапывал дождь. Скрипнула дверь. Кто-то вошел в кабинет. Вероятно, Юра забыл что-то сказать академику и вернулся. – Это вы, Юра? – спросил академик. – Это я, – ответил знакомый голос. Академик быстро обернулся. У дверей в полумраке стояла Татьяна Юрьевна. – Вы просили напом… – начала было она и тут же слегка попятилась к двери, смущенная несколько странным поведением академика. Даже дослужившись к 1981 году до звания заслуженного деятеля науки, Татьяна Юрьевна не могла забыть, как в тот памятный момент академик дико взглянул на нее, затем, будто ужаленный пчелой, вдруг стремительно бросился к столу и схватил чашку с чаем дрожащими руками. Это совсем не было похоже на обычные манеры Солнцева. Но Татьяна Юрьевна так никогда и не узнала, что взволновало Михаила Сергеевича. Академик изумленно смотрел на чашку. Она была до краев налита теплым, не успевшим остыть чаем. Взгляд его упал на хронометр. Он, целешенек, находился на своем месте, на кисти левой руки. Академик не слыхал Татьяны Юрьевны, которая что-то рассказывала о новых мощных прожекторах, которые сейчас пробуют наши моряки на взморье. Академик не верил своим глазам. Хронометр показывал точно одиннадцать часов сорок пять минут. Путешествие академика на Десятую планету длилось ровно одну минуту. От автора Посмотрите в темную безоблачную и безлунную ночь на небо. Вы увидите громадное количество звезд. Невооруженным глазом их можно насчитать не более пяти тысяч. В бинокль вы увидите гораздо больше звезд. Знаменитый ученый Галилей (1564-1642) посредством самодельной трубы с увеличением в тридцать два раза сделал много замечательных наблюдений над Луной и звездами. Наука о законах движения небесных светил, об их составе, происхождении, развитии и судьбе называется астрономией. Это слово составлено из греческих слов «астрон» – звезда и «номос» – закон. Ученые изучают звезды посредством различных астрономических приборов, среди которых имеются очень большие трубы – телескопы или рефракторы. В 1919 году в США в обсерватории на горе Маунт-Вилсон построен телескоп-гигант. Увеличительное стекло его имеет в поперечнике сто дюймов. Этот телескоп собирает в сто шестьдесят тысяч раз больше света, чем человеческий глаз. Труба телескопа имеет в длину 13 метров. Советский ученый-оптик Д.Д. Максутов недавно сконструировал менисковый телескоп. Этот астрономический инструмент совершенно нового типа представляет собою замечательное изобретение. Вместо обычных двояковыпуклых увеличительных стекол Максутов применил так называемые мениски, то есть увеличительные стекла, у которых одна сторона выпуклая, а другая вогнутая. Оказалось, что такой телескоп дает изумительно четкие изображения светил, гораздо лучше и отчетливее, чем любой из современных телескопов. Самое же существенное то, что менисковый телескоп меньше, компактнее и гораздо дешевле. вернуться 8 Интерференция – усиление или ослабление колебаний, получающихся при встрече двух или нескольких волн. Явлении этого рода наблюдаются для волн на поверхности жидкости, для звуковых и электромагнитных волн, в том числе и световых. Астрономия – очень интересная и увлекательная наука. Из нее можно узнать много необычайных, но совершенно точных фактов. Например, температура в глубине Солнца равна 20 миллионам градусов. Если бы удалось нагреть булавочную головку до такой температуры, то жар мгновенно испепелил бы все на 1500 километров вокруг. Еще пример. Каждый луч света обладает массой, правда очень маленькой. Как всякая масса, она должна иметь определенный вес. Астрономы подсчитали, что электрическая лампочка в 40 свечей излучит 1 грамм массы вещества, если будет непрерывно гореть в течение 70 тысяч лет. А сколько же вещества излучает наше Солнце, такое громадное и сверкающее? Каждую секунду Солнце излучает и теряет примерно 4 миллиона тонн своего вещества. Следовательно, сию секунду, в которую вы читаете это слово, Солнце весит на 360 миллиардов тонн меньше, чем вчера в то же самое время. Но это не страшно. Солнце такое огромное, что оно потеряет в весе столько, сколько весит Земля, лишь через 46 миллионов лет. Когда говорят о планетах, обращающихся вокруг Солнца и других звезд-солнц, то невольно возникает мысль: есть ли на других планетах жизнь и разумные существа, как на Земле? Неужели только Земля – единственное место во вселенной, пригодное для жизни? Твердое убеждение, что Земля не является единственным обитаемым небесным телом во вселенной, возникло очень давно. Еще две тысячи лет назад греческий мудрец Митродор сказал: «Считать Землю единственным обитаемым миром было бы столь же вопиющей нелепостью, как и утверждать, что на громадном засеянном поле может вырасти только один единственный пшеничный колос». Джордано Бруно (1548-1600), один из величайших мыслителей-астрономов, написал замечательную книгу «О бесконечности вселенной и о мирах». Впервые она была издана в Лондоне в 1584 году. У нас в 1936 году вышел перевод ее. Джордано Бруно излагает изумительно смелое учение о бесконечности вселенной и множественности обитаемых миров. Мы читаем в его книге: «Существуют бесконечные земли, бесконечные солнца и бесконечный эфир… Все эти различные виды объединяются и составляют целую и бесконечную вселенную. Части бесконечного также бесконечны… На этих мирах обитают живые существа, которые возделывают их… Мы видим солнца, которые более велики или даже бывают величайшими, но не видим земель, которые, будучи гораздо меньшими телами, невидимы для нас…» Современные астрономы выражают эту мысль так: «Мы видим звезды, но не видим их темных спутников, то есть планет, обращающихся вокруг солнц этих бесчисленных звезд бесконечной вселенной». Работы шведского астронома Хольмберга в 1939 году показали полную вероятность мысли Бруно. Уже доказано, что у ближайших к нам звезд существуют темные спутники, подобные планетам нашей солнечной системы. Некоторые исследователи планеты Марс – Ловелл, Стовичек и другие – приходят к выводу, что на ней имеются условия для жизни. Поэтому мечта академика Солнцева самому побывать на другой планете, где живут, работают, борются за свободу и счастье живые существа, имеет основания. Движение науки вперед немыслимо без мечты, без творческой фантазии. Но серьезная научная мечта строится на предвидении возможностей. Когда наступают благоприятные исторические условия, кажущаяся невозможной мечта становится реальной действительностью. Солнцев не придумывал для своей планеты особых условий. Поэтому его Десятая обладает в основном условиями, сходными с условиями Третьей. Нечего говорить, что в действительности такой планеты, как Десятая, нет. Как попасть с Земли на другую планету? Солнцев астроном, а не инженер. Поэтому его мечта не останавливалась на технических подробностях межпланетного путешествия. Его мечта о планетоплане подобна мечте людей об авиации до изобретения мотора и самолета. Прежняя красивая мечта о путешествии по воздуху превратилась теперь в повседневную действительность. Точно так же и мечты о межпланетных сообщениях непременно осуществятся в будущем. Для того чтобы оторваться от Земли и преодолеть силу земного притяжения, межпланетному летательному аппарату надо иметь начальную скорость не менее 12 километров в секунду. Нет сомнения, что наука и техника добьются этого. Открытия новых источников энергии, а может быть, использование фотонов также помогут осуществлению мечты, которая направляла творческие мысли и работы нашего замечательного ученого К.Э. Циолковского, изобретателя и конструктора ракетных двигателей. Никакой Десятой планеты нет. Путешествие академика Солнцева – лишь его астрономическая мечта. Эту мечту он переживает в состоянии кратковременного, так называемого неполного или частичного сна, каковым, согласно научным данным, и является именно сон со сновидениями. Установлено, что материалом для возникновения образов сновидений могут служить бодрственные интересы и впечатления. Академик И.П. Павлов в своих классических лекциях «О работе больших полушарий головного мозга» устанавливает: «Сновидение есть следовое и притом большею частью давнее раздражение» (23-я лекция). Рядом ученых установлено также, что в сновидениях наряду с бессвязностью, отрывочностью, противоречивостью и случайностью сочетаний сохраняется способность к высшей психической деятельности – к остроумию, творчеству, к ценным умозаключениям и т. д. Известно, что знаменитый французский баснописец Лафонтен написал интересную басню в состоянии одной из форм частичного сна. Переживания Солнцева – это естественные переживания советского ученого-патриота, глубоко прочувствовавшего и помнящего эпоху Великой Отечественной войны. Через пятнадцать лет, в 1956 году, эти давние впечатления и чувства владеют им. Несомненно, что такие мысли, настроения и чувства советских людей надолго останутся сильными и глубокими. В изучении различных форм неполного сна и сновидений физиологами и психологами сделаны пока еще первые шаги. Вот, мне думается, область, где художественное творчество писателя может помочь науке. _С. Беляев_ Приключения Сэмюэля Пингля Фантастический роман (Достоверные записки в двенадцати тетрадях) Моей жене ПЕРВАЯ ТЕТРАДЬ Уступая настоятельным просьбам моей дорогой жены и нашего сына Джима, молодого доктора биологии, я собираюсь изложить в этих тетрадях возможно полнее те удивительные события, которые развернулись в Эшуорфе лет тридцать пять назад, а также приключения, которые посылала мне судьба. Они происходили во времена, когда человечество оправилось от ужасов войны и думало наслаждаться длительным миром, не подозревая, что скоро будет снова ввергнуто в пучину величайших военных бедствий. Часть происшествий и приключений может показаться кому-либо совершенно невероятной. Однако, полагая, что прогресс науки и техники бесконечен, надеюсь в недалеком будущем увидеть вместе с моими современниками изобретения и вещи гораздо более изумительные, нежели описываемые мною или сообщенные недавно сыном моим в его монографии "Разгадка природы фильтрующихся вирусов" (1966 год). Воспоминания о днях моей юности сейчас невыразимо волнуют меня, но постараюсь изложить их спокойным тоном классиков, которых с детства приучил читать меня отец и которые своими произведениями внушают нам горячую любовь к нашей прекрасной родине. Я буду искренне рад, если друзья почерпнут из моих записок полезные и поучительные сведения, ибо свет знания освещает путь человечеству, а внимательное наблюдение за поступками окружающих людей обогащает личный опыт каждого. Поэтому, ободряя себя надеждой на снисхождение к моим недостаткам и слабостям со стороны тех, кому доведется читать эти тетрадки, я, Сэмюэль Пингль из Эшуорфа, сегодня, в ясное раннее утро 17 мая 1968 года, в день, когда мне исполняется пятьдесят лет от роду, приступаю к правдивому и возможно подробному изложению фактов. * * * Родился я в конце первой мировой войны в Эшуорфе, крошечном и уютном городке на берегу Атлантического океана, в семье Айзидора Пингля, письмоводителя конторы замка Олдмаунт, майората лорда Паклингтона. У родителей я был последним ребенком и единственным, оставшимся в живых. Многочисленные братцы и сестрицы, рождавшиеся раньше меня, умирали в младенчестве. Естественно, что родители чрезвычайно любили своего "малыша". Мать моя не отличалась крепким здоровьем, и воспаление легких свело ее в могилу, когда мне исполнилось семь лет. Отец и я горько и безутешно оплакивали эту тяжелую утрату. Отец вместе с дядюшкой Реджи, братом матери, старым холостяком, коротал дни своего вдовства в небольшом доме близ Рыночной площади. Дядюшка, отставной сержант Реджинальд Бранд, которому в 1917 году гранатой оторвало руку в Галлиполи, с гордостью носил военную медаль "За храбрость" и рассказывал мне множество удивительных историй. Кажется, они-то и зародили во мне сильное желание повидать тропические страны, чтобы самому познакомиться с тамошними чудесами. Тогда, ребенком, я и не подозревал, что действительность может оказаться гораздо причудливее тех приключений, о которых повествовал дядюшка, покуривая трубку перед уютным огнем камина в долгие зимние вечера. Помнится, рассказывал он об одном корабле, который был так велик, что когда становился поперек Дуврского пролива, то его нос упирался в шпиц башни Кале на французском побережье, а развевавшийся на корме флаг смахивал в море с дуврских скал стада пасшихся там овец. Мачты этого корабля были так высоки, что мальчишка-юнга, отправлявшийся по вантам на верхушку, опускался обратно на палубу уже глубоким стариком с предлинной бородой. Рассказывал также дядюшка, будто ему пришлось однажды ехать на яхте в Вест-Индию среди островов по такому узкому проливу, что рукою можно было дотрагиваться до прибрежных скал, усеянных золотыми самородками и драгоценными камнями. Рассказывал он еще и о проливе Балламбанг-Джанг, который потом я тщетно разыскивал в географических атласах. На деревьях, росших по берегам этого узкого пролива, жило такое множество обезьян, что невозможно было управлять парусами: обезьяньи хвосты обязательно попадали в блоки и перепутывались с веревками. Слушая эти истории, я давал себе клятву сделаться путешественником. С течением времени добродушный мир дядюшки начал принимать оттенок таинственной мрачности, и к тому времени, о котором я собираюсь рассказать, дядюшка считался в Эшуорфе старым ворчуном и надоедливым спорщиком. Имея военную пенсию, дядюшка большую часть своего времени проводил в харчевне "Королевский тигр" в приятном для него обществе завсегдатаев этого учреждения. Хозяин "Королевского тигра", косоглазый Том Бридж, славился в окрестностях Эшуорфа как непревзойденный чемпион карточной игры. Водились за Бриджем и другие делишки. О них расскажу несколько позже. Обычно дядюшка с раннего утра сидел в "Королевском тигре", пыхтя огромной бразильской трубкой, набитой "Западным сфинксом", то есть третьесортным табаком по четыре пенса за пачку, и медленно отхлебывал эль из солидной оловянной кружки, с видом человека, достаточно поработавшего на своем веку и теперь имеющего законное право беспечно тратить свою маленькую пенсию. Нередко он возвращался домой навеселе и дразнил меня, называя "необлизанным медвежонком", на что я очень обижался. "Необлизанный медвежонок" означало "увалень". Это выражение происходило от глупого поверья, будто бы новорожденный детеныш медведицы не имеет медвежьего вида до тех пор, пока мать не вылижет его. А я рос вовсе не увальнем, и у меня на руках наливались отличные мускулы. Однажды я поспорил с дядюшкой серьезно, и он, извинившись, перестал дразнить меня. После смерти мамы воспитание мое перешло к нашей старой служанке Оливии, так как ни отец, ни дядюшка не имели для этого достаточно свободного времени. Впрочем, вряд ли можно было назвать старания Оливии полноценным воспитанием. Оливия следила, чтобы я был вовремя накормлен, а курточка и штанишки мои были в исправности. Это приучало меня к аккуратности. Потом я начал ходить в школу графства и во всем был предоставлен самому себе. Когда-то в окрестностях Эшуорфа добывали уголь, но к моему времени шахты были заброшены, так как оказались истощенными. Эшуорфские мальчишки, в том числе и я с приятелем моим Эдом, сыном аптекаря Орфи, часто упражнялись в лазаний по старым шахтам, охотясь там за летучими мышами. Это было гораздо интереснее, чем ходить с Оливией по воскресеньям в церковь, где настоятель преподобный Иеремия произносил проповеди, в которых я не пвнимал ни слова. Дядюшка в этом отношении всецело был на моей стороне, доказывая Оливии, что ребятам в моем возрасте прогулки на свежем воздухе полезнее, чем проповеди Иеремии. Понятно, я был согласен с дядюшкой. С церковной площадки открывался прелестный вид на горы, окружавшие Эшуорф, и на простор океана. Серые башни замка Олдмаунт красиво выделялись на фоне леса Патрика, покрывавшего горы. Прямо под Эшуорфом, за верхним шоссе, ведшим в соседний городок Уэсли, возвышалась скала Двух Роз и площадка над ней, откуда можно было видеть побережье в обе стороны. А за площадкой, я знал, были самые интересные заброшенные шахты, из которых страшной и таинственной славой пользовался Длинный Хобот – шахта, куда решались спускаться только редкие смельчаки. Эд хвастал этим подвигом. Я же ни разу не бывал там. Путешествие к Длинному Хоботу было не близким. Но я всегда мечтал спуститься туда и проверить, правда ли, что там нет дна. Лазая по горам, я думал о том времени, когда вырасту большим и отправлюсь в далекое заокеанское путешествие. Этому способствовало, помимо рассказов дядюшки, чтение книг с описаниями неизвестных стран. Как страстно я завидовал владельцу Олдмаунта, который обычно каждую осень отправлялся путешествовать по белу свету! Весною лорд Паклингтон обычно приезжал в Олдмаунт и жил очень уединенно в своем замке. Я ни разу не видел его, да и мой отец не очень охотно рассказывал о своем хозяине, хотя встречался с ним и, разумеется, зяал все дела Олдмаунта. Можно было только понять, что лорд Паклингтон занимался наукой и очень хорошо относился к своим служащим, что некоторыми жителями Эшуорфа рассматривалось как чудачество. Когда я окончил начальную школу, отец мой, неожиданно для всех, отдал меня в Дижанский колледж, где, как известно, могут получать образование только дети очень состоятельных родителей. Этим я был обязан милости лорда. Он дал моему отцу необходимые средства и рекомендацию. Ее было совершенно достаточно, чтобы прекратить среди воспитанников колледжа всякие разговоры о моей совсем неаристократической фамилии. Больше того, я приобрел среди одноклассников даже друзей, восторгавшихся моими успехами в стильном плавании, футболе и боксе. На каникулы в Эшуорф я приезжал ненадолго, так как один из товарищей, Роберт СМОЛА, постоянно приглашал меня к себе в имение его отца, где мы отлично проводили время. К Новому году я посылал поздравление моему благодетелю лорду Паклингтону, сообщая о своих отметках, на что отец неизменно отвечал мне: "Его светлость благодарит тебя за поздравление и желает дальнейших успехов". С третьего класса моим расположением стали пользоваться биология и ботаника. Я считал, что эти науки могут пригодиться в предстоящих путешествиях и что довольно приятно будет сделать какое-нибудь открытие в виде редкого растения, произрастающего в тропических дебрях, куда проникнуть я дал себе слово. С Робертом я строил самые необыкновенные планы, и отец его, видный негоциант, обещал отправить нас в путешествие по Средиземному морю, лишь только мы станем постарше. II Шестнадцатилетним юношей я окончил младшее отделение колледжа с похвальным отзывом и дипломом, где подписи ректора и профессоров под пышным королевским гербом удостоверяли, что я имею достаточные познания по истории королевства, географии, элементарной химии, биологии, ботанике и прочим наукам. Огромная печать с изображением золотого льва придавала необходимую солидность моему диплому, и я бесконечное число раз любовался этим историческим для меня документом, читая латинскую надпись вокруг львиной головы на печати: "Нептун да защитит моряка" – античное заклинание, сохранившееся в силу наших традиций в гербе Дижана со времен Цезаря. На пути в Эшуорф я заехал на несколько дней к Роберту, с которым мы сговорились через месяц отправиться в путешествие, так давно обещанное нам его отцом. Мы намеревались посетить Ривьеру и пожить в Швейцарии. Я надеялся, что отец мой даст мне необходимые для этого средства. Сияя от счастья, возвращался я в Эшуорф. Шутка ли, окончить младшее отделение Дижана! На пристани я приказал отправить мои вещи домой, а сам начал пешком подниматься по Кинг-стрит. Мне хотелось посмотреть родной город. Ведь я целый год здесь не был. Дома меня встретила Оливия. – Здравствуй, Сэм, – сказала она просто, на правах старой воспитательницы. – Мистер Пингль получил твою телеграмму, приготовился встретить, но сегодня рано утром лорд вызвал его в замок… – Что случилось? – Не знаю. Дядя Реджи тоже ушел, чтобы узнать новости от Бриджа. – Значит, что-то случилось, – сказал я, входя в приготовленную для меня комнату. – Новости могут касаться лорда Паклингтона, так, что ли? – спросил я Оливию помогавшую мне снять дорожный плащ. – Как будто так, – ответила она. – Да ты сможешь сам все узнать. Мистер Пингль просил тебя позвонить ему. Телефон-автомат напротив, на углу. Мистер Пингль будет очень рад услышать твой голос. А я пока -приготовлю завтрак и кофе. Несколько раз я пытался связаться с Олдмаунтом по телефону, но тщетно: из замка не отвечали. Наконец телефонистка сказала: – Аппарат испорчен, не работает. Я решил отправиться в замок, повидать отца. Какое-то смутное беспокойство начало тревожить меня. Стоянка такси была на Кинг-стрит. Но я пошел кратчайшей дорогой, и теперь пыльные улицы Эшуорфа нагоняли на меня странную грусть. Что случилось в Олдмаунте? Почему-то я был уверен, что с отцом стряслась беда. Через кривой переулок я вышел на Джинджер-стрит, где друг против друга расположились трактир "Нептун" и харчевня "Королевский тигр" – два заведения, одинаково знаменитые в летописях Эшуорфа. На минуту я остановился под окном "Королевского тигра". Там раздавались голоса спорщиков. Из форточки вырывались клубы дыма, как на пожаре. Это означало, что дядюшка Реджи здесь и курит трубку. Я вошел. В харчевне никто не обратил на меня внимания. Все были заняты дядюшкой, который дымил, как вулкан, и ораторствовал в необычайном азарте. – Это нам даром не пройдет. Когда-нибудь вы вспомните старого Реджи и убедитесь, что он был прав. Слишком много театров. В Африке дерутся, в Китае дерутся. Из речи дядюшки можно было понять, что спорят о театрах военных действий. – Если мы не хотим, чтобы драка началась в Эшуорфском заливе, то нашему премьеру следует переменить зонтик… Теперешний зонтик, с которым он отправляется в дипломатические путешествия, не производит впечатления за границей. Косоглазый Том Бридж, разливавший, за стойкой виски по стаканчикам, прервал дядюшку: – Отлично сказано. Но вчера два шахтера из Уэсли – как раз на том самом месте, где вы сидите, дружище, советовали переменить не зонтик, а премьера… В зале харчевни раздался хохот завсегдатаев. Я засмеялся тоже. В этот момент Том Бридж увидал меня. – Пожалуйте, джентльмен. Оглянись, Реджи. Твой племянник желает тебя видеть. Дядюшка повернулся ко мне. – Сэм!.. Мы крепко пожали друг другу руки. Завсегдатаи харчевни рассматривали меня. Я слышал, как один из них пробормотал, бесцеремонно кивая на меня: – Любопытная получится история, если все окажется правдой… Вот бедняга… Бридж вышел из-за стойки и приблизился ко мне. – А ты, Сэм, стал таким красавчиком, что просто глазам не верится. Настоящий барин… – Но это не мешает мне дружески поздороваться с вами, дорогой Бридж, сказал я, протягивая руку хозяину харчевни. – Хо-хо! – засмеялся хриплым басом Бридж, с размаху хлопая по моей ладони. – Молодец у тебя племянник, Реджи. Он не забыл, как я однажды вытащил его из ямы, куда они забрались с сынишкой аптекаря. У, баловники?.. Ну, садись, рассказывай. Когда прибыл? А, с почтовым пакетботом? Всего час назад? Пэгги, большую рюмку померанцевой джентльмену! Дядюшка Реджи взял меня под руку и обратился к Бриджу: – Не торопись. Том. Дай парню прийти в себя. Кажется, он еще ничего не знает… Все смолкли и посмотрели на меня так, что мне стало не по себе. – Что случилось? – прошептал я, опускаясь на стул и готовясь услышать что-нибудь ужасное об отце. Дядюшка сел за столик и махнул рукой, чтобы нас оставили в покое. Служанка Пэгги, приветливо оскалив желтые зубы, принесла на подносе рюмку настойки. – Добрый день, Сэм. – Добрый день, Пэгги. – Выпей глоток, милый, – произнес дядюшка, прищуриваясь. – Это подкрепляет. Когда дядюшка прищуривался, это означало, что он хочет сказать нечто важное. – Да-говорите же, что случилось? – пробормотал я. Мы сидели за столиком; Рюмка с темно-оранжевой настойкой стояла рядом с такой же рюмкой, наполовину отпитой. Это была дядюшкина порция. Померанцевую он заказывал только в дни великих событий в жизни Пинглей. И теперь рука дядюшки торжественно взялась за рюмку, но взгляд его выражал что-то похоронное. – Мы все любим тебя, Сэм, – заговорил дядюшка. – Весь Эшуорф знает тебя. Очень часто мы с Томом вспоминали о тебе и говорили: "А ведь хорошо, черт возьми, что наш малыш Сэм учится в аристократическом колледже". Ну, пусть лорд Паклингтон чудак. Но он, кажется, не разорится, если поможет сыну своего письмоводителя. Это была обычная манера дядюшки в серьезных разговорах начинать с лирических отсгуплений. Я чокнулся со стариком и отхлебнул из рюмки. – Ближе к делу, дядя. Что случилось с отцом? Почему вы не встретили меня на пристани? – Были причины, малыш, – ответил дядюшка, допивая свою рюмку. – Отец твой жив и здоров. Он в Олдмаунте. – Знаю… Но телефон в за.мке не отвечает… – Хм… Не отвечает? Значит, дело принимает серьезный оборот. Пока я ничего определенного не могу сказать, но… Я быстро встал из-за стола. От меня что-то скрывали. Я должен сам быть в Олдмаунте. Дядюшка вцепился в мою руку. – Одну минуту!.. Какой ты нетерпеливый!.. Твое присутствие в замке вряд ли принесет существенную помощь… – Скажете ли вы мне, в чем дело? – Право, я ничего не знаю. Погоди, вот вернется твой отец… Но я, не слушая дядюшки, выбежал на улицу. Там за углом стоянка такси. Через двадцать минут я увижу отца и узнаю, в чем дело. Вот знакомая мне аптека. Громадные шарообразные бутыли, наполненные разноцветными жидкостями, яркими радугами сияли на широких окнах под лучами эшуорфского солнца. Здесь же красовались вороха горчичников, средств против мозолей и зубной боли, патентованные плевательницы и еще кучи вещей, назначение которых, может быть, оставалось не совсем ясным даже для их изобретателей. На крайнем окне по-прежнему, как и в дни моего детства, под запыленным стеклянным колпаком лежала большая сушеная ящерица, предмет жгучего любопытства эшуорфских ребят. Не замедляя шага, я взглянул на ящерицу. У нее старая облупившаяся кожа с желтыми полосками и один глазок по-прежнему широко раскрыт на мир, будто в испуге. Смутные воспоминания детства пронеслись в моей голове. Отец посылал меня сюда за лекарствами, когда болела мама… Оступился и упал на тротуар я совершенно неожиданно. Вероятно, зацепился носком ботинка за выступ камня. Во всяком случае, когда я встал и носовым платком отряхивал пыль с костюма, голова у меня кружилась, правое ухо и висок горели, и старичок прохожий резонно заметил мне: – Зайдите к Орфи, молодой человек. Вы изрядно поцарапались. Старичок был так добр, что даже предупредительно раскрыл передо мною дверь аптеки. Я вошел, совершенно оглушенный падением. Мистер Орфи, аптекарь, ровесник моего отца, стоял за прилавком и, полузакрыв глаза, осторожно чесался спиной о выступ шкафа, наполненного лекарствами. Судя по выражению лица Орфи, это доставляло ему удовольствие. У окна за столиком сидел толстяк доктор Флит, развалившись так, что под ним не было видно никаких признаков табуретки и казалось, что наш эшуорфский эскулап чудесным образом покоится в воздухе, подобно величественному аэростату. Размахивая правой рукой, он что-то с азартом доказывал аптекарю: – Совершенно недопустимо с точки зрения науки… Но тут я переступил порог аптеки. Доктор Флит смолк, а Орфи приоткрыл один глаз. – Это ты, Сэм? Я показал на больное ухо. Аптекарь и доктор сразу поставили диагноз, не дав мне раскрыть рта. – Ловко тебе заехали, Сэм, – проговорил аптекарь, переставая чесать спину и раскрывая другой глаз. – Как находите, доктор? Доктор Флит снисходительно улыбнулся. – Кровоподтек и царапины. Не так опасно, как безобразно. Любопытство, видимо, мучило аптекаря. Он осведомился: – Когда ты успел подраться, Сэм? – Не спрашивайте его, Орфи. Все ясно, – отдуваясь, произнес доктор Флит и вытер шелковым лиловым платком свое багровое луноподобное лицо, окаймленное рыжими бачками. Он рассматривал меня с расстояния в три шага, как будто я был виден ему в увеличительное стекло, и говорил преувеличенно громко: – Ясно, как в микроскоп. Эластичный, упругий предмет, падая под углом в тридцать градусов, примерно двенадцать часов назад стукает по голове этого парня. При прямом попадании предмет свернул бы ему шею. В крайнем случае хорошенькое сотрясение мозга. – Простите, джентльмены, – произнес я. – Я упал на улице, и не двенадцать часов назад, а сию минуту. Кажется, мое ухо… Я хотел дотронуться до больного уха, которое начинало опухать. – Не трогать руками! – пробурчал доктор Флит, свирепо насупливая брови, и приказал аптекарю:-Сделайте подобающий туалет парню, Орфи. Ясно все, как в микроскоп. – Подойди сюда, Сэм, – ласково позвал меня аптекарь. Ему было лень перегибаться через прилавок. Я подошел к шкафам, и старый Орфи начал накладывать мне повязку из липкого пластыря. А доктор Флит продолжал разговор, прерванный моим неожиданным приходом: – Так вот, друг Орфи, какие дела. Люди болеют из-за несоблюдения правил гигиены, в результате травмы при несчастном случае, от болезнетворных микробов. Объелся, опился, перегрелся на солнцепеке, обморозил руки ноги болен. Подрался или упал на улице, как вот наш Сэм,- болен. Попали в организм микробы, начали в нем размножаться – болен. Нет болезни без соответствующего микроба, Орфи, так доказано великими учеными Пастером и Кохом. А если некоторые позволяют себе сомневаться да еще ставить преступные опыты, то, знаете, друг Орфи…- Тут рука доктора Флита поднялась кверху как бы для удара. – …закон покарает преступника. И, кажется, уже покарал. Правда, при этом иногда страдают и невинные, но, по-видимому, таков закон природы… Доктор Флит глубоко вздохнул. Орфи закончил перевязку и указал мне на зеркало, висевшее среди красноречивых реклам аптекарских фирм. – Посмотри на себя, Сэм, – сказал он. – Совершенно незаметно… – И добавил, улыбаясь: – Сознайся, Сэм, что хватил лишнего. Ты благоухаешь, как померанцевое дерево в цвету. Рекомендую отоспаться… Я хотел возразить старой обезьяне, что мне незачем отсыпаться, но это было бесполезно. – У меня болит голова, – пробормотал я. – Тогда возьми эти таблетки, Сэм, – предложил Орфи. – К черту таблетки! – пресек намечавшуюся торговую сделку доктор Флит, с ожесточением вытирая пот с лица. – Их штампуют, как пепельницы. Против ожирения я съел тонну таблеток, но меня раздувает, как видите… Поэтому берегите деньги, молодой человек. Кстати, у вас нет одышки, Пингль? Этот вопрос доктора Флита был известен не только в Эшуорфе. Когда-то Флит напечатал в журнале "Ланцет" статью под зловещим заглавием "Одышка – бич человечества". С тех пор мысль об. одышке медленно и верно сводила доктора с пути нормального мышления. Вопрос об одышке он задавал всем пациентам и случайным собеседникам. Об одышке он спрашивал даже тех, кто обращался к нему за советом против застарелых мозолей на пятках. – Нет, господин доктор, – ответил я учтиво. – Странно, – пробормотал доктор Флит, прищуриваясь. – Впрочем, нет ценности, которая бы не переоценивалась. – Доктор перевел взор на аптекаря: Не правда Ли, Орфи? Тот пожал плечами. В это время между шкафами открылась дверь и в ней показался Эд, сын аптекаря, в белом халате не первой свежести. Через плечо у него было перекинуто полотенце. Он сразу узнал меня, несмотря на повязку. – Сэм! Милый! А я в лаборатории вожусь с микстурами и вдруг слышу знакомый голос… Здравствуй! Что с тобой? Упал? Когда приехал? И знаешь новости? – Ничего не знаю, – ответил я, пожимая влажную руку Эда. – Небольшое приключение, помешало мне быть сейчас в Олдмаунте. – Ты еще не видел отца?- воскликнул Эд. – Но ведь доктор Флит знает… – Пока еще нет ничего достоверного, – пробурчал доктор. – Но есть слух, что в Олдмаунте производились вивисекции животных, – доктор Флит предостерегающе поднял правую руку и добавил: – Без разрешения властей… – Это строго преследуется законом, -добавил Орфи, убирая с прилавка тубу с таблетками. – Ну и что же? – произнес я, чувствуя, что голова моя начинает болеть сильнее. – Боже мой, он не понимает! – завозился доктор Флит на табуретке, пытаясь сняться с якоря. – Ну, мне надо отправляться на визитацию. – Он сполз с табуретки и взял свой полосатый саквояж с инструментами. – А история коснется и вас, Пингль. Знайте, что опытами в замке занимался не кто иной, как сам лорд Паклингтон. – Слушайте, слушайте! – быстро сказал Орфи, как будто доктор Флит выступал в парламенте. – Ну так что ж из этого? – воскликнул я. Доктор и аптекарь посмотрели на меня с сожалением. – Опыты лорда были обставлены с такой таинственностью, что о них никто не догадывался. А теперь завеса приподнята. Доктор Флит покачал головой. – И я не удивлюсь, если окажется, что лорд Паклингтон проделывал опыты и над живыми людьми… Закон- покарает его… если уже не покарал. Мне не понравился раздраженный тон доктора. Впрочем, все в Эшуорфе знали, что доктор Флит всегда находится в состоянии хронического раздражения. Ведь у него на руках две некрасивые дочери – Энни и Дженни, которых он никак не может выдать замуж. Поэтому спорить с доктором было бессмысленно. Все же я возразил: – Человек науки должен иметь право свободно заниматься опытами. Слова мои произвели эффект. Доктор Флит всплеснул руками. – Ах, вот чему теперь учат в колледжах! Старый Орфи сделал такую гримасу, что было противно смотреть на него. Он прикрикнул на Эда: – Отправляйся работать! Опять у тебя не готовы микстуры для мистера Сэйтона и пилюли для отца настоятеля? Ступай. Эд медленно поплелся за аптечные шкафы. Видимо, Орфи держал его в строгости. И тут мне захотелось отомстить за Эда. Я сказал: – Знаете, джентльмены? Если бы для науки понадобился рискованный опыт, я бы предоставил себя в распоряжение… Доктор Флит залился смехом: – В распоряжение ученого лорда? Ха-ха-ха! Ой, Пингль, вы уморите нас с Орфи раньше, чем лорд уморит вас. Отправляйтесь домой и положите себе лед на голову. Действительно, у вас наблюдаются симптомы сотрясения мозга… Я холодно приподнял шляпу: – До свиданья. – Один шиллинг, – напомнил мне Орфи про полоску пластыря. Аптекарь хотел получить деньги за свой товар, и голос его приобрел оттенок поэтической взволнованности. Монета, брошенная мною на прилавок, мягко звякнула. Доктор ласково посмотрел на монету. – За диагноз и совет я пришлю вам счет на дом, Пингль, – заметил -он деловито. Это было вполне естественно: доктор Флит хотел получить свою долю за оказание неотложной помощи ближнему. Голова моя болела нестерпимо. Я решил не ехать в Олдмаунт и дождаться отца дома. Рядом с калиткой в садик отцовского дома на скамеечке сидела Мери, крохотная дочка наших соседей -Уинтеров. Она укачивала тряпичную куклу и пела тоненьким жалобным голоском: . Когда маленькие плачут, Значит, им больно, Взрослые тети – от огорчения, А дяди – от радости. Белокурая крошка поздоровалась со мною. – Дядя Сэм!.. Ой, вы подрались? Какой синяк! – Мери плутовато улыбнулась: – Я знаю… Пьяные всегда дерутся. Сердце мое дрогнуло, и помимо моей воли я сказал гордо и решительно: – Ты угадала. Я дрался на дуэли, и меня поколотили. Но ведь дяди не плачут от огорчения? Калитка раскрылась. Эдит Уинтер, старшая сестра Мери, быстро подошла ко мне: – Боже мой! Вы ранены, Сэм? Темно-пепельные кудряшки Эдит отливали бронзой на солнце. Глубокие глаза девочки смотрели на меня с тревогой. – Очень опасно? Я постарался улыбнуться, глядя на юное лицо, которое никогда не забывал. – Простите, Эдит. Я пошутил насчет дуэли. Только легкая царапина. Спешил к стоянке такси и упал около аптеки. Я хотел съездить в Олдмаунт повидать отца.. – О, я понимаю, Сэм, – сказала Эдит, становясь еще печальнее и серьезнее. – Вам надо успокоиться. – Да, я решил вернуться домой и подождать отца… На крыльце дома показалась Оливия. Она засуетилась, увидав повязку на моем ухе, и чуть не заплакала. Через несколько минут я сидел в старом отцовском кресле. Оливия хлопотала, приготовляя завтрак. Слышно было, как на кухне Эдит помогала ей. Девочка на минуту заглянула в комнату… – Ах, Сэм, я видела, как вы пришли с пристани. А потом вы поспешили выйти из дому. И я поняла… – Но что? Говорите, Эдит. – Нет, нет, Сэм. Вам надо отдохнуть. Уснуть. Я сделал нетерпеливое движение: – Мне не надо отдыха. Говорите, что случилось? Эдит вздохнула: – Про лорда Паклингтона рассказывают ужасные вещи… Вошедшая Оливия прервала Эдит: – Никто еще толком ничего не знает. Эшуорф всегда был полон сплетнями. Милая Эдит, кажется, миссис Уинтер зовет тебя. Оливия очень деликатно выпроводила Эдит и поставила горячий завтрак на стол. – Кушай, Сэм, и ложись отдыхать. Расскажи, что с тобой произошло? Добрая Оливия покачивала головой, слушая мой рассказ и наблюдая, как в детстве, чтобы я ел основательно. – Усни, малыш, – тепло сказала Оливия. – Я приготовила тебе постель и грелку. Я заснул в пустынном родном доме, усталый и взволнованный. * * * Проснувшись, я увидел отца, сидящего в кресле около моей постели. Абажур был низко надвинут на лампу. Она освещала бледные руки отца, сложенные на его угловатых коленях. – Я ждал, когда ты проснешься,- тихо сказал отец.- Как ты чувствуешь себя, малыш? – Отлично. Здравствуй, милый, – произнес я, делая попытку встать. – Лежи, лежи, – приказал отец, протянув мне руку, которую я крепко пожал. – Уже поздно. Спи до утра. Мне хотелось только сказать, чтобы ты не беспокоился… При этих словах я очень ясно вспомнил все события дня. – А вот я и забеспокоился,- громко сказал я.- Подними абажур, чтобы я мог видеть тебя. Свет упал на доброе лицо отца. Оно показалось мне осунувшимся и постаревшим. Отец ласково смотрел на меня. – Ну вот я. Видишь? – Вижу и хочу знать, что случилось с тобой. – Ты хочешь знать правду, Сэм? – Да. – Твое желание вполне законно. Дядя Реджи тоже настаивает, чтоб я рассказал тебе все, что мне известно. И отец начал свой рассказ: – Лорд Паклингтон имеет или, вернее, имел достаточно средств, чтобы делать все, что ему нравится… Я перебил отца: – Прости, ты говоришь: "имел средства". Что же, лорд разорился? – Это было бы полбеды, Сэм. Наш лорд – последний в роде Паклингтонов, владельцев Олдмаунта. У него нет прямых наследников, потому что он холост. Он только обручен с леди Эвелин Харриет. Но свадьба вот уже три года как откладывается. Тут много причин, и не во всех ты, малыш, сможешь вполне разобраться. Люди еще мало знают об этом человеке, а люди аристократического круга, кажется, меньше всех. Он, если хочешь знать, всегда резко выделялся из своей среды. По словам отца, лорд Паклингтон – крупный ученый и действительно в своем замке занимался опытами, кажется, по физиологии животных и растений. Может быть, его увлечение наукой заставляло откладывать свадьбу с леди Эвелин. Он часто путешествовал, и эти путешествия были, по-видимому, связаны с его научными изысканиями. Предстоящая свадьба не нравилась его кузену Мерлингу. Большой карьерист, мистер Мерлинг мог бы оказаться наследником лорда Паклингтона, обладателем Олдмаунта и майората, если бы лорд остался холостым и умер, не оставив после себя сына. Женитьба дорда нарушила бы планы Мерлинга. Поэтому он принимал все меры, чтобы расстроить свадьбу. Между тем лорд Паклингтон сделал какое-то замечательное открытие. Какое отец не знал. Но для проверки лорду необходимо было проделать опыты над людьми. Он потребовал от правительства или предоставить ему для опытов преступников, которым грозила смертная казнь, или разрешить нанимать людей за деньги. Хотя требование, составленное в соответствующих выражениях, и было послано втайне, однако каким-то образом об этом узнали в окрестностях Олдмаунта. Десятки людей из Уэсли и Эщуорфа стали осаждать контору замка, предлагая себя для опытов. – Они были готовы на все, – сказал отец. – Самые невероятные слухи распространялись среди жителей. Говорили, что лорду нужны человеческие ноги и руки и будто бы дядя Реджи не в Галлиполи потерял свою руку. а просто продал ее лорду, да еще при моем посредничестве. Это глупые сплетни! Но надо понимать людей, Сэм. Те, что пришли, просто хотели заработать! Да, Сэм, мне пришлось перенести немало тяжелых часов в переговорах с этими бедняками. Как раз это совпало с нокаутом в Уэсли. Но, клянусь, никто не был взят для опытов в замок, никто. Теперь ты можешь представить себе, что произошло, когда все это стало известно в кабинете министров. Мерлинг немедленно использовал момент. Кем-то был пущен слух, что лорд Паклингтон производил вивисекции людей. Я готов поклясться перед судом, что это ложь… – Но сам лорд должен был обличить клеветников!- воскликнул я. – Ах, Сэм, ты совсем не знаешь лорда. Он считал ниже своего достоинства разговаривать с людьми, подобными Мёрлингу. – Отец развел руками. – И вот вчера грянул гром. Мерлинг провел в парламенте закон, в силу которого наш лорд Паклннгтон лишается своего высокого звания, майората и изгоняется из пределов королевства. – Но это же чудовищно! Это несправедливо! – прошептал я, чувствуя, как жесткий, шершавый комок подкатывает к моему горлу, мешая говорить. Отец подал мне воды в стакане. – Я знал, что это расстроит тебя, малыш… Отложим разговор до завтра. – Нет, нет… – пробормотал я, боясь расплакаться перед отцом, как девчонка. Это совсем не годилось для окончившего младшее отделение Дижана. Говори все. Да говори же!.. Ну! Отец улыбнулся. – Если будешь капризничать, я потушу лампу и уйду. Это бывало наказанием в дни моего раннего отрочества, когда я капризничал и не ложился спать. Теперь мы вспомнили про это, и я тоже улыбнулся. – Прости. Но ты сообщил мне страшную новость. Это невозможно!.. – Парламент все может, – отозвался отец, стараясь придать своему голосу торжественность, но я уловил слабую нотку иронии, которой никогда раньше не замечал.Они провели закон, который действует только один раз и именно в отношении нашего лорда. Сегодня это стало известным в Олдмаунте. Завтра станет известным в Эшуорфе и во всем свете… – Что же теперь с лордом Паклингтоном? – спросил я. Отец помедлил с ответом, потом печально прошептал; – Бывший лорд несколько часов назад покинул Олдмаунт. Королевский стряпчий мистер Сэйтон наложил печати на личные комнаты Паклингтона. А завтра в замок прибудет новый лорд, законный наследник майората, бывший Мерлинг. Вот и все, малыш. Если бы ты знал, как я устал от всего этого. IV Прошло несколько дней. Новый владелец замка вступил в права наследства, и отец вскоре сообщил мне еще одну неприятную новость: продолжать ученье в Дижанском колледже я больше не мог. Мерлинг отказал отцу в выдаче пособия на мое образование. Это было страшным ударом. Мне нельзя было выйти на улицу. На меня чуть ли не показывали пальцами. Сверстники подсмеивались надо мной так, что щеки мои пылали от стыда и негодования. – Надо, малыш, устраиваться, – оказал однажды дядюшка, когда я сидел у окна в самом мрачном настроении. Непрестанно чиркая спичками и раскуривая трубку, которая упорно гасла, дядюшка разразился гневной речью против бывшего лорда: – Ему и горя мало, что он посадил тебя на мель, малыш. А у меня с отцом твоим пороху не хватит, чтобы взять тебя на буксир и тянуть к тихой пристани. Почтенный благотворитель исчез с горизонта. Сегодня в "Тигре" рассказывали, что он уже навсегда покончил счеты с жизнью. Ничего не имею против… – Не говорите так о человеке, который помогал нам, -возразил я. Дядюшка помахал своей единственной рукой, в которой держал трубку. – Смотри жизни прямо в глаза, Сэм. Никогда не бойся правды. Тебе теперь надо расталкивать жизнь локтями- вот правда. Заставь потесниться почтенных толстяков, которые сидят в конторах Эшуорфа. Пусть дадут тебе место под солнцем. Диплом Дижана! Он что-нибудь да значит! Да, надо было устраиваться. Я скоро убедился, что ни диплом, ни похвальный отзыв колледжа сами по себе не обладают способностью доставлять к моему столу утренний кофе с легким завтраком, приличный обед и сытный ужин, равно как и пачку душистых сигарет, подметки для ботинок и тому подобные досадные, но необходимые мелочи, к которым я привык в пансионе Дижана и в доме друга моего Роберта. В бесплодных поисках работы я обошел все учреждения Эшуорфа и Уэсли. Но в королевстве как будто был избыток лаборантов, секретарей и письмоводителей. Мне не находилось уголка под родным солнцем. Часами я сидел дома усталый и взволнованный, предаваясь горестным размышлениям. Надо на что-то решаться. Жить у отца и ждать, что заработок сам свалится с неба, невозможно. Бедный отец! Он униженно хлопотал перед мистером Сайгоном, чтобы тот взял меня младшим клерком к себе. Но стряпчий толькр надул губы. Как? Иметь дело с парнем, которому покровительствовал бывший лорд, с позором изгнанный из Олдмаунта? Нет, он не согласен взять меня и за половинное жалование. А я не знаю, как мне выкарабкаться из этого положения. Я не могу больше рассчитывать на помощь лорда, на помощь отца и подавно. Он тратил на меня все, что имел. Теперь я обязан помогать ему. У меня была слабая надежда, что ректор Дижана и корпорация преподавателей найдут средства для того, чтобы я продолжал образование в старшем отделении. Я написал ректору отчаянное письмо. Но не получил ответа, В те времена нашим юношам и девушкам было нелегко найти достойное применение своим способностям и усердию. Единственным занятием многих безработных было хождение по тротуарам в тщетной надежде найти хоть мелкую монету, но деньги не валялись на улицах городов. Это казалось тогда все-таки более вероятным, чем найти работу через контору по найму. Я придумывал всевозможные комбинации, как бы устроиться. Раз пришло в голову, что Эд мог бы попросить старика Орфи взять меня в аптеку мыть бутылки. Но смешно дипломированному дижанцу сделаться аптечной судомойкой. Самое же главное препятствие к получению места у Орфи заключалось в том, что Эд мыл бутылки в аптеке своего отца. Он так усердно возился за аптечными шкафами, что вряд ли потерпел бы конкурента в своей микстурной кухне. Мысли не давали мне покоя. "Что я могу найти в этом городишке? Прожить здесь всю жизнь с Орфи, Бриджем, доктором Флитом, с красноносым дядюшкой?" В уце я перебирал местных почтенных граждан. Викарий – преподобный Иеремия, сладкогласный проповедник, известный любитель вкусно покушать. Одноглазый почтмейстер-Колли, обремененный многочисленным семейством. Судья Уислей, приятель стряпчего Сэйтона. Полковник Фредсон, прозванный "неутомимым поглотителем рома". Галерея эшуорфских типов проходила передо мной. Целая толпа почтмейстеров, аптекарей вылезала из камина, заполняла комнату. Они обступали меня, подмигивали и что-то насмешливо бормотали. Мне сделалось страшно. Я очнулся. Помню, подбежав к окну, я распахнул его. Темнело. В домикад Эшуорфа зажигались огни. Рядом в палисаднике миссис Уинтер громко кричала: – Мери!.. Куда ты девалась, мерзкая девчонка? Где Эдит? Послышался плаксивый голосок Мери: – Я не за-аю… Единственное, что тогда удерживало меня в Эшуорфе, надо сознаться, была Эдит Уинтер. Их домик стоял рядом с нашим. Отец Эдит служил на почте под начальством мистера Колли. Он страдал болезнью сердца и почти не показывался на людях. Изредка я видел его в садике при доме. Он сидел в плетеном кресле, уронив на колени худые руки, и печально смотрел на полоску океана, которая виднелась вдали. Эд рассказывал, что старый Уинтер копит деньги, чтобы уехать куда-то далеко на юг. Помнится, однажды в воскресенье Оливия взяла меня в церковь. После обедни моя няня на церковном дворе разговорилась с женщинами. Все они почтительно замолчали, когда из церкви вышел настоятель отец Иеремия. Он шел вместе с миссис Уинтер и худенькой девочкой в круглой соломенной шляпе с двумя ленточками. – Не падайте духом, дорогая миссис Уинтер, – мягко сказал настоятель. Надо надеяться, что ваш муж поправится. Я уже сказал, чгобы доктор Флит обратил особое внимание на этого пациента. И вы не беспокойтесь о гонораре. Община возьмет все расходы на себя. – Благодарю вас, отец настоятель, – прошептала растроганная миссис Уинтер. – Мне бывает так тяжело… Ведь у меня двое детей… – Знаю. Долг наш -заботиться о детях. Мужайтесь. Оливия потом сказала мне: – Сэм, поздоровайся с Эдит. Разве ты не узнал ее? Мы возвращались домой вчетвером. Оливия утешала миссис Уинтер, а я шел с Эдит впереди. Я понял, что ее отец лежит больной, и мне было ужасно жаль девочку. Я видел, что Эдит очень любит отца и тяжело переживает его нездоровье. В тот день Оливия приготовила очень хороший обед и поручила мнг отнести Уинтерам что-то вкусное. – Ты- сделаешь доброе дело, Сэм, если навестишь больного, – наставительно сказала Оливия, завязывая в салфетку блюда с кушаньями. Я отправился к Уинтерам, и с этого дня началась моя дружба с ними, более тесная, нежели простое соседское знакомство. В тот день Эдит проводила меня до калитки и сказала: – Вы такой добрый, Сэм! Я никогда, никогда этого не забуду. Я ничего не ответил. Я был слишком растроган тем, что меня назвали добрым. Мы часто играли на площадке в крокет. Мне доставляло удовольствие проигрывать Эдит, и я радовался, когда она хлопала в ладоши, торжествуя победу. Мне нравился приятный характер этой кудрявой девочки. В прошлом году, приехав в Эшуорф, я не сразу узнал Эдит. Она выросла, выпрямилась, как-то по-особенному стала причесывать свои густые волосы, в глазах ее появился новый, чуть притаенный блеск, и это меня очаровало. Однажды, гуляя с Эдит, я попросил позволения писать ей. Она разрешила. Я написал из Дижана. Она ответила так мило, что я выучил это письмо наизусть и долго хранил его. Теперь Эдит стала настоящей красавицей. Ее улыбка покоряла меня, и я часто ловил себя на том, что теряюсь перед этой тонколицей грациозной девочкой, не зная, что сказать. Вот что удерживало меня в Эшуорфе. К этому следует добавить, что совсем недавно я услышал слова дядюшки, когда он разговаривал на кухне с Оливией. – Что касается меня, – ораторствовал дядюшка, – то я бы не стал мешать нашему парню расстаться на время с Эшуорфом. Надо рассуждать практически, как любит выражаться Том. Бридж. Если на руках нет козырей, надо ходить с маленькой. Пусть Сэм побродит по белу свету. Смотришь, нападет на золотоносную жилу и вернется не с пустыми руками. Вот тогда, Оливия, и попируем на свадебке… – Скажете тоже, мистер Бранд, – возразила Оливия. – А я серьезно, – ответил дядюшка, и слышно было, как он ожесточенно выколачивает свою бразильскую трубку о край кирпичного очага. – Чем кудрявая Эдит не невеста для нашего малыша? Через три года ей стукнет восемнадцать. К этому сроку малыш должен заработать деньги, и тогда им можно будет подумать о семейном гнездышке. Ох, Оливия, не успеем мы и оглянуться, как придется нам нянчить внучат!.. Дядюшка залился добродушным смехом. Дальнейшего разговора я не слыхал, но слова дядюшки глубоко запали в мою душу. Они были мне приятны! Сейчас я вспомнил эти слова и отвлекся от тяжелых мыслей. Вошла Оливия. – Тебе письмо, Сэм. Я разорвал конверт. В полусвете вечерней зари, стоя у окна, я прочитал строчки, написанные жестким почерком моего друга Роберта, и уронил на пол тяжелый, с золотым обрезом листок. Роберт писал: "Уважаемый мистер Пингль! После всего, что стало известным относительно лица, которое покровительствовало вам, я полагаю, вы сами поймете, что следует пересмотреть некоторые личные отношения. Мои друзья также полагают, что вряд ли вам будет удобно впредь встречаться с нами в стенах нашего колледжа. Понятным должно стать и то, что предполагаемая наша совместная поездка окончательно расстраивается. Примите уверения и пр. Р. Смолл". Боже мой, как корректно! Лицо мое горело, как от пощечины. Они не хотят иметь со мною ничего общего? Мое присутствие шокировало бы их? Тем лучше. Ах, как прав в своем возмущении дядюшка! V Эдит сидела рядом со мною в сквере у спуска Кингстрит к порту. Перед нашей скамьей в рамке зелени на клумбе дремали чахлые флоксы. Кусочек туманного океана виднелся внизу над выступами кирпичных домов с острыми черепичными крышами. Среди них возвышалось громоздкое здание эшуорфской конторы столичного банка "Мей энд Литтлюнион", служить в которой было мечтой многих эшуорфцев. – Знаешь, Эдит, я уеду из Эшуорфа, – сказал я. Я впервые сказал своей подруге "ты" и ждал, как она мне ответит. – Это очень хорошо, Сэм, – ответила девочка и отвернулась. Губы ее задрожали, но голос оставался ровным. – Ты увидишь, как живут люди. Папа всегда говорил, что путешествия – самое интересное на свете. Если бы он был здоров, он бы уехал в Австралию… Ты выберешь, Сэм, самое лучшее для себя, договорила Эдит. – И для тебя, Эдит, – тихо добавил я. Она посмотрела мне прямо в глаза. – Знаю но пока лучше об этом не говорить. Ты такой хороший, Сэм! Мне сейчас очень-очень грустно, а без тебя будет еще грустней. Но делай, как лучше для тебя, Сэм, и, пожалуйста, не думай обо мне, не принимай меня в расчет. Дядюшка Реджи говорил, что надо воевать с жизнью. А ты сильный, Сэм. Ты сумеешь победить… Да, да, Сэм, поверь мне. Я знаю тебя лучше, чем ты сам!Эдит мягко улыбнулась. – Хочешь знать, о чем я думаю? – Очень хочу, разумеется. Она сказала серьезно: – Я думаю, что дружба помогает людям в жизни. Это я прочитала вчера в одной книге, и это очень верно… Потом мы спустились по Кинг-стрит к молу и долго смотрели на залив. Красивые парусные яхты мчались к мысу Джен и там ловко поворачивали, ловя ветер. Одна из них обогнала все остальные. Ее паруса блестели в лучах заходящего солнца. – Как ловко управляется с парусами парень,-заметила Эдит, кивая на яхту, где чернела фигура толстого человека, сидевшего на корме. – Это Боб, – отозвался я. – Ну да, Боб Бердворф, – подтвердила Эдит. – Он скоро получит наследство, говорят. Мне не понравилось, что Эдит так много внимания обращает на суденышко этого Боба, племянника господина Сэйтона. Но действительно его яхта была прелестна. – Может быть, мы вернемся домой?-предложил я Эдит. – Да, Сэм. Здесь свежо,-покорно согласилась со мною она, хотя на берегу совсем не было свежо. Когда я пришел домой, огец ужинал. На его безмолвный вопрос я мог только опустить голову. – Ничего утешительного. – Ешь, если голоден, – сказал отец. После ужина он позвал меня в кабинет, где каждая мелочь, начиная с каминных щипцов в виде широких когтистых лап и кончая громадной пепельницей из панциря гвинейской черепахи, была мне знакома с детства. Я видел блестящую седину на висках отца и добрый взгляд его усталых выцветающих глаз. Милый отец! Из старинного секретера он вынул два банковых билета и сказал тихим голосом, в котором звучала печаль: – Дорогой малыш! Ты получил образование, как хотела твоя покойная мать… – При этих словах отец посмотрел на висевший в простенке большой портрет своей жёны, так безвременно покинувшей нас, и приложил носовой платок к повлажневшим глазам. Растроганный, я молчал. В эти минуты я памятью оживлял нежные черты мамы. Она так любила меня. – Сын мой, тяжело говорить, но скажу,- продолжал отец, смотря на меня из-под густых седых бровей. У него был торжественный вид, и выражался он несколько старомодно. – От бывшего нашего лорда нет никаких вестей, и не исключена возможность, что его уже нет в живых. Но не смею осуждать судьбу, ибо знаю строгую мудрость законов земли и неба. Если тебе не суждено закончить образование, пусть будет так. Но мы все – и я, и дядюшка Реджи, и наша добрая Оливия – хотим, чтобы ты нашел свое счастье. Сегодня я имел долгую беседу с наставником нашим отцом Иеремией. Досточтимый служитель церкви вполне согласен с тем, что советовал раньше дядюшка Реджи… – Знаю, – произнес я, опуская голову. – Очень хорошо, что ты сознаешь наше положение, -вздохнул отец. – Ты сам должен отыскать свою судьбу. У моего малыша Сэма крепкие руки и светлая голова, напичканная разными премудростями, а сердце такое же доброе, как у его покойной матери… Мы оба снова посмотрели на портрет с грустью и благодарностью. – У тебя, Сэм, есть желание работать,-продолжал отец. – Мы с Реджинальдом видели, как старался ты устроиться здесь, и решили… – С этими словами отец вручил мне два банковых билета. – Возьми, малыш. Эти деньги – все, что я имею, скудные остатки моих сбережений. Постарайся истратить их так, чтобы потом с благодарностью вспомнить о своих родителях. Помни, что родители всегда любят своих детей. Знай, что над бумагами лорда Паклингтона в конторе я просиживал по четыре часа лишних ежедневно, а твоя добрая мать экономила по мелочам. Мы трудились, чтобы скопить хоть что-нибудь для тебя.- Отец взволнованно затряс головой и протянул мне руки:-Дорогой мой!.. Будучи не в силах говорить, я только склонился на грудь отца, долго целовал его сухие, запачканные чернилами руки и орошал их благодарными слезами. – Ну, ну, малыш… Отец ласково потрепал меня по плечу. – Спрячь деньги… Свет велик, во владениях короля не заходит солнце, и Нептун покровительствует нашему флагу на морях. Устраивайся! А вернешься, будь уверен, ты найдешь в Эшуорфе по-прежнему любящих тебя людей. Чуть прищурившись, отец покосился на окно, через которое виднелся домик Уинтеров, и я понял, что отец знает о моей тайне. Отец проговорил со мною до полуночи, сидя в кресле у любимого камина. В юности он путешествовал, и мне пришлось лишний раз выслушать историю, как в Новой Гвинее охотятся за черепахами. Милый неудачник! До сих пор помню его ласковый взгляд, когда он поднимался по узкой винтовой лестнице к себе в спальню. На ступеньках он приостановился со свечой в руках. Из кухни несло сыростью. Свеча оплывала, и стеариновые сосульки падали на тяжелый медный подсвечник, дрожавший в руке отца. Перегнувшись через перила, отец кивнул мне. – Не проспи, малыш. Старый Орфи поедет за скипидаром ровно в шесть и согласен захватить тебя. Ты попадешь в Уэсли на поезд семь семнадцать. Спокойной ночи. Я плохо спал. Решено. Утром я уеду из Эшуорфа потихоньку, чтобы никто и не заметил этого. Эдит я буду присылать письма… Мне показалось, что за окнами начинается шторм. Но это только возвратился дядюшка Реджи. Он бурно спорил о чем-то с Оливией, но внезапно смолк. У Оливии была своя манера управляться с нарушителями спокойствия в ее кухонном царстве. И вскоре я услышал смиренные шаги дядюшки и осторожный скрип двери его комнаты… Утро сияло осенним очарованием. Черепичные крыши эшуорфских домов, умытые свежей росой, ярко и разноцветно блистали на солнце. В туманной лиловой дали под пышным пологом розовых облаков еще дремал величественный океан. Шоссе медленно извивалось вокруг холма. Старый Орфи не очень торопился, сидя в повозке, где глухо позвякивали оплетенные соломой аптечные бутылки. Костлявая лошадь мужественно преодолевала подъем на верхнем -шоссе. Эшуорф медленно опускался. Зелень придорожных кустов ласкала мои взоры. Я мысленно прощался со всем, что мне было дорого здесь. Вот и поворот у моста. Неожиданно я увидел Эдит. Она стояла на берегу ручья и махала мне рукой. Орфи предупредительно натянул вожжи, и девочка подбежала к остановившейся повозке, из которой я выпрыгнул. – О, Эдит! Мы пошли вперед по шоссе. Эдит протянула мне маленький букет горных фиалок: – Счастливого пути, Сэм. Глаза Эдит были похожи на темные влажные фиалки. Я растроганно прошептал: – Как хорошо, что ты пришла, Эдит! – Мне хотелось пожать тебе руку на прощанье. Вот и все, – сказала она. – До свидания, Эди. Ты не забудешь меня? – До свидания, Сэм. Возвращайся!.. Я буду ждать… Копыта лошади гулко простучали по деревянному мосту. Повозка завернула за холм, и я уже не видел Эдит. Аптекарь меланхолично пошевелил вожжами. – Не знал я раньше, что маленькая Уинтер любит утренние прогулки. Я промолчал, дожидаясь, когда мысли старого Орфи перестанут касаться чужих дел, а потом равнодушно заметил: – Какая теплая погода! Но аптекарь был упрямцем и любил соваться не в свои дела. Он долго ворчал: – Не мог старина Пингль придумать чего-нибудь получше, чем отпускать парня от себя. Хм… Вот я… дальше Уэсли не ездил и Эда никуда не пущу. Доктор Флит прав: даже в раю должна понадобиться аптека. И на наш век хватит… В непонятном раздражении аптекарь вдруг больно хлестнул лошадь, крикнув: – Ну ты, инфузория! Четвероногая "инфузория" нервно взмахнула хвостом и сразу прибавила рыси. Эшуорф остался позади. ВТОРАЯ ТЕТРАДЬ Если подробно рассказать обо всех бедах, которые обрушивались на меня с того памятного очаровательного утра, когда я покинул Эшуорф в поисках постоянного куска хлеба, то понадобится чрезвычайно много времени, трудов и бумаги. Скажу только, что неудачи преследовали меня, знаменуя безнадежность моей судьбы на этой планете. Казалось, весь свет сговорился доставлять мне лишь одни неприятности. Отцовские деньги таяли в моих руках, как снег на раскаленной плите. Мечты также превращались в пар. Я бежал от одних неудач и наталкивался на другие, еще более жестокие. О порядках в конторах по найму я мог написать целую монографию – так хорошо я ознакомился с бесконечным ожиданием предложения и бешеным бегом по указанному адресу. А когда я влетал в какой-нибудь магазин, где требовался лифтер или посыльный, то заетавал там или толпу таких же, как я, или ответ: "Место только что занято". Однажды мне как будто посчастливилось. Управляющему какого-то герцога требовалось пятнадцать молодых парней на один день. Об этом было напечатано объявление. Работа, как я узнал после, заключалась в том, что парни, обряженные в рыцарские доспехи четырнадцатого столетия, стояли на площадках парадной лестницы во время вечернего раута и отдавали честь приглашенным гостям. Нас собралось около тысячи. Давка была страшная. Сначала отобрали триста человек. Я нырнул в толпу и проскользнул во двор герцога триста первым. Вышел дворецкий и еще какие-то люди и выгнали обратно на улицу примерно две трети. Осталась сотня кандидатов в счастливцы, в том числе и я. Мы выстроились, как солдаты на смотру, в две линии. Все старались держаться бодро, выпячивали грудь и держали руки по швам. Дворецкий прошел мимо один раз, всматриваясь в наши лица, и ничего не сказал. Потом прошел вторично, вглядываясь в каждого человека, как бы оценивая его, и время от времени, слегка ткнув пальцем, говорил: – Да. Мимо меня он прошел равнодушно, как мимо уличной урны для окурков. Я видел холодное бритое лицо с пунцовым носом и навсегда запомнил его. Пятнадцать счастливцев пошли в контору за дворецким, а остальных вежливо попросили убраться. Отчаявшись найти работу по газетным объявлениям, я решил заходить во все подряд магазины, конторы, меняльные лавки, парикмахерские, мясные, зеленные и предлагать свои услуги. Предъявляемый диплом не производил на хозяев впечатления, и мне отказывали. Впрочем, владелец табачной лавочки на углу Брайтстрит н площади Пальмерстона, чистенький старичок в очках и старомодном жилете, заинтересовался моей особой, когда я представился ему и предъявил диплом. – Очень рад, молодой человек, – произнес он, с любопытством рассматривая львиную голову на печати Дижанского колледжа. – А знаете, лев мне не очень нравится. Нет в нем, я бы сказал, свирепости. А? Дижан? Очень хорошо… Старичок был глух, и я кричал ему на ухо: – Мне надо устроиться!.. Старичок испуганно посмотрел на меня. – Устроиться? А ваша фамилия Пингль? – Да. Я не мог продолжать образование… – Постойте… – Тут старичок начал задумчиво чесать себе переносицу. Ведь я где-то читал про вас… Вы тот самый? – Простите, не понимаю… Глазки старичка сияли любопытством. – Ну, ну… Вы тот самый Пингль, которому помогал лорд Паклингтон… – Совершенно верно!-закричал я, ожидая, что старичок сейчас же поставит меня за прилавок рядом с собою торговать "Западным сфинксом" и сигаретами. Но неожиданно старый табачник затопал ногами. – Прошу меня оставить в покое! Я, знаете, консерватор и не могу позволить, чтобы разные подобные… Ах, ах, молодой человек, стыдитесь… Три дня голодный скитался я по докам. Шкипер "Камбалы", столкнувшийся со мной у пристани, оказался приятелем дядюшки по "Королевскому тигру" и узнал меня. Услыхав про диплом, он только свистнул протяжным морским свистом. – Несъедобный товар… Посмотри свет, малютка, Пусть обвеют тебя штормы и хорошенько просолят морские волны. Это говорю тебе я, прошлявшийся по морям двадцать три года. Дядя у тебя, Пингль, хороший парень, и для него я готов помочь тебе. Слушай, нанимайся на корабль и поезжай куда глаза глядят, ни от какой работы не отказывайся. Нитка к нитке, а получается канат, понял? Как земляку устрою рекомендацию на угольщик бесплатно. Идет? – Сделано, – ответил я, как говорили в Эшуорфе матросы. Так начались мои странствования. Пузатый черномазый угольщик, пропитанный нефтью и жирной вонючей пылью от верхушек мачт до самого киля, носил странное для океанского судна название "Зеленый кот". Так как коты не плавают даже в прудах, то понятно, что угольщик имел обыкновение устраивать качку и при совершенном штиле. Почти весь экипаж угольщика состоял из китайцев. Работа на этом отвратительном судне была исключительно грязная. Может быть, шкипер хотел испытать меня и поэтому рекомендовал капитану "Зеленого кота". Капитан Джон Гревс не отличался многословием. Он сказал: – Беру. Работать у котлов. Повиноваться. За проступки буду наказывать. И вот с полудюжиной китайцев я зачислился в команду помощником кочегара. Я сделал это с удовольствием. Мне казалось, что я поступаю назло всем. Плавание на запад во чреве грязного чудовища вымотало из меня все внутренности. Сотоварищи по работе относились ко мне в первые дни с насмешливой подозрительностью. Но как только черная пыль одинаково покрыла толстым слоем наши лица, отношения сгладились. За работой я научился понимать несколько фраз по-китайски, и мне нравились переговариваться с белозубым Ча и низкорослым силачом Та Ши. Ведь я говорил с людьми на языке, которому не учили в колледже. Я сошел на берег Нового Света, потеряв в весе девять кило, грязный, как дьявол, но с деньгами в кармане. Можно было начинать сухопутную карьеру. Мысль о новом океанском рейде бросала меня в дрожь. Небоскребы напомнили мне эшуорфские скалы, а улицы казались похожими на ущелья. Я пробовал работать грузчиком, расклеивал театральные афиши, торговал газетами и шнурками для ботинок. Небольшая тарелка овсянки с куском.хлеба начинала становиться моим ежедневным меню. И, наконец, мне посчастливилось. II В Белл-Харбор я попал случайно. Железнодорожное полотно, ведущее туда из города, уложено на бетонных шпалах в уровень с водой, и мне казалось, что поезд мчится по волнам поперек залива Белл-Бай. Белл-Харбор пригородная дачная местность на берегу океана. Окрашенные в веселые яркие цвета почти одинаковые домики вытянулись ровными линиями, все с террасами и полосатыми занавесками, с огороженными палисадниками, где недостаток деревьев возмещается пышными газонами и цветущими кустарниками. Вдоль берега тянется асфальтированная дорога, и все пространство между нею и океаном занято широким песчаным пляжем. Белл-Харбор считается прославленным местом морских купаний. Внимание мое привлекла громадная вышка для прыжков в воду. Джентльмен, уныло валявшийся на песке и куривший трубку, пробормотал: – Ах, вы спрашиваете про эту вавилонскую башню? Ее построили для Блэк Снейка… Что? Вы не знаете, кто такой Блэк Снейк? Джентльмен оживился и лег на горячий песок.- Хм, догадываюсь, вы не здешний, кролик. Ну, так, к вашему сведению, наш Блэк Снейк величайший в мире чемпион по фигурным прыжкам в воду. Послезавтра здесь назначены состязания с его участием. Сюда соберется сто тысяч зрителей любоваться этим отчаянным парнем. – Интересно,-проговорил я, присаживаясь на корточки. – Ну, платите десять центов или проваливайте, неожиданно предложил мне джентльмен, – За что же платить? – изумился я. – Я уже занял своей персоной пространство в тридцать квадратных футов, видите? – сказал джентльмен и, перевернувшись на спину, раскинул руки и ноги так, что действительно занял некоторую часть пляжа, – С вечера сюда начнут собираться зрители, чтобы лучше видеть Снейка. А уж отсюда-то каждый, имеющий хоть один глаз, отлично увидит всю игру мускулов нашего любимца. Поэтому один фут моего пространства я пока оцениваю в десять центов. К вечеру цена повысится. Если вы займете местечко вон с той стороны и посидите, так до захода солнца, вы сможете нажить пятьдесят процентов. Этот хитроглазый детина явно издевался надо мной. Я молчал, придумывая месть. Вышка действительно была необычайно высока. Таких не строили у нас в Дижане, где я считался одним из первых пловцов. – А все-таки мне думается, – проговорил я, с усмешкой посматривая на джентльмена, – что ваш Снейк не сумеет сделать три витка и петлю в одно и то же время. – Это сделан? было только однажды после сотворения мира, – сказал дженгльмен, – а именно дьяволом, когда он кубарем летел с неба -в преисподнюю. Не говорите, кролик, о том, что выше вашего понимания… – А вы- лучше платите мне сейчас десять центов. Я покажу вам этот пустячный фокус, и можете предупредить публику, чтобы никто не беспокоился приезжать сюда послезавтра. Я тоже издевался над собеседником. – Плачу доллар, если это правда,-мрачно произнес он. – Но ты, негодяй, смеешься, и я сейчас изобью тебя так, что ты навсегда потеряешь вкус к насмешкам, кролик. Он вскочил, и вид у него был довольно противный. – Прыгай, кролик, – зашипел он, и тут по неуверенности, с которой он сохранял вертикальное положение, я понял, что джентльмен уже с утра основательно познакомилея с виски. Он схватил меня за шиворот: -Я хочу посмотреть, как ты будешь делать три витка. Сам Снейк делает только два, черт возьми! Странный любитель спорта подтащил меня за шиворот к подножию вышки. Я вырвался и сжал кулаки. – Иди и протри глаза, мокрая шляпа, и готовь деньги. Кролик побьет твою черную змею.( Игра слов. Блэк Снейк – буквально: черная змея.) Но человек опять поймал меня. – Полезай! Прыгай, или я тебя съем! Он подтолкнул меня, и, чтобы не упасть, я ухватился за первую перекладину. Отсюда наверх вели узкие лестницы. Меня охватило привычное чувство гимнаста. Ведь в Дижане я славился тем, что при прыжках я изобретал всевозможные головоломные комбинации. И теперь я придумывал фигурный прыжок, чтобы выиграть доллар. Ведь у меня в кармане не было ни цента. Вышка была выстроена добротно и изящно и оканчивалась небольшой, открытой со всех сторон площадкой. В сторону океана с площадки вытягивалась длинная упругая, как стальная пружина, доска. Я разделся и выпрямился, оглядевшись. Прямо передо мной была пустота – безоблачное небо и необъятное водное пространство. Подумалось: может быть, там, на другой стороне океана, на эшуорфском берегу сейчас стоит Эдит и смотрит сюда… Два катера бороздили волны внизу. Меня, вероятно, увидели, потому что к вышке плыли со всех сторон купающиеся. На берегу быстро собирались зрители. Прохладный ветер приятно обдул меня. Я ступил на доску. Она чуть скрипнула подо мной и стала плавно опускаться. Я никогда не страдал боязнью пространства и мог ходить по краям крутых обрывов, не испытывая головокружения. Такова сила привычки. Я взглянул вниз, не дойдя шага до края. Сверху было тaк ясно видно все, что я различал блеск рыбьей чешуи в голубоватой, пронизанной солнцем воде. Вдруг я увидел, что один пловец внизу, странно взмахнув руками, исчез с поверхности воды. Я видел, как он быстро шел ко дну. Человек тонул. Надо спасти его. Я оттолкнулся изо всех сил, и в тот же миг доска подбросила меня вверх. Описывая длинную петлю, я делал витки вокруг своей оси и, наконец, кое-как выпрямил руки, инстинктивно чувствуя, что сейчас врежусь в океанские волны. Открыв в воде глаза, я увидел силуэт погружавшегося человека. Я подхватил его и всплыл с ним наверх. Потом кто-то больно схватил меня за волосы… Очнулся я на берегу, окруженный толпой. Отхлебнув глоток виски из поднесенного мне плоского флакона, я окончательно пришел в себя. Юркий человек в тигровых трусиках спрашивал меня: – Ваше имя? Удивительный прыжок! Спасенного вами уже увезли на катере в город. Вы профессионал или дилетант? Но в этот момент через толпу протискался низенький толстый человек, почти крича: – Да где же он? Покажите мне его. Все почтительно расступились перед толстяком. Он остановился против меня, растопырив руки, потом мягко хлопнул пухлой рукой меня по плечу. – За вас будут ставить сто против одного. О кэй… Человек в тигровых трусиках вертелся около меня. – Небольшое интервью. Для спортивного журнала. Где вы учились прыжкам? Но толстяк величественно, одним движением мизинца левой руки заставил репортера стушеваться. – Джентльмены, не мешайте молодому чемпиону одеться. Эй, достали его костюм? Двое черномазых ребятишек, оказывается, уже успели забраться на вышку и достать мое платье. Я начал одеваться. Ребятишки возились в песке, разыскивая брошенную им монету. Толстяк посмотрел на меня. – Вы мой! Я искал свое драное кепи. – Простите, не совсем понимаю… – А зачем понимать? Вы мой… Идемте. У него была удивительная манера разговаривать. Безотчетно повинуясь толстяку, я пошел за ним по пляжу, сопровождаемый толпой. В Новом -Свете взрослые любопытны больше, чем дети у нас в Эшуорфе. Толстяк, не обращая внимания на окружающих, повторил мягко и настойчиво: – Я никому не уступлю вас. Вас ждет блестящая карьера. Вы будете купаться в золоте. Сделать четыре витка!.. И каких!.. Остолбенеть можно! На дороге у пляжа стояло роскошное авто. Шофер почтительно открыл дверцу. – Прошу, – любезно сказал толстяк, уступая мне честь войти первым. Я ничем не рисковал, заняв место в авто. Все равно мне некуда было деваться. Когда мы отъехали от пляжа и приветственные крики провожавших замерли вдали, я вспомнил, что не получил выигранного доллара с хитроглазого парня, и мне стало досадно, как никогда. – Ну, этого доллара я не прощу, – пробормотал я, занятый своей мыслью. Толстяк засмеялся: – Наконец я слышу от вас настоящие слова. Не следует прощать долгов даже в сумме одного доллара. Как только подпишете контракт, вы будете иметь их тысячи… Я повернулся к нему: – Вы закормили меня золотыми обещаниями. Вы кто? Дьявол? Собеседник еще громче засмеялся. – Нет. Я клоун. Каждый знает меня. Я – Клипс. III Известный изобретатель цирковых головоломных номеров и талантливейший артист клоунады Клипс предложил мне работать с ним в цирке "Колоссэум". В баре "Веселая мышь", куда мы приехали. Клипс угостил меня скромным завтраком и теперь занимался составлением какого-то очень сложного коктейля. Слуги поставили перед ним несколько бутылок, и он ловко наливал по ликерной рюмочке из каждой в общий бокал, мешал длинной серебряной ложкой и пил эту адскую смесь, закусывая какими-то хрустящими лепешками. Я предусмотрительно воздержался от этого десерта и внимательно слушал, что говорил Клипс. Я недоумевал, почему этот выдумщик и очевидный старый алкоголик обратил на меня внимание. Он махнул рукой, когда я заикнулся о колледже и дипломе. – Мир устал удивляться этим словам. Я вас даже об имени не спрашиваю. Мне ваша психология не нужна. Я вижу одно: ваши мускулы просятся на арену. После второго бокала он очень умело перешел на товарищеский тон. – Из тебя выйдет бесподобный артист, – безбожно льстил мне клоун.-Надо было выходить в люди, парень. И не будь я Клипс, если через месяц мы с тобою не станем загребать золото лопатой… После этого предисловия Клипс открыл мне свою идею. Он уже давно придумал -смертельный номер программы под интригующим названием: "Человек легче воздуха", но никак не мог найти исполнителя для заглавной роли. – Неужели даже Блэк Снейк отказался помочь вам?- спросил я Клипса. Тот чуть не подавился глотком горячительной смеси. – Кто? – Знаменитый фигурист-прыгун… Для него и вышка была выстроена, с которой я прыгнул. – Ты что-то путаешь, мой друг, – ответил Клипс. – У нас нет спортсмена с такой змеиной фамилией. А вышка принадлежит местному спортивному обществу Белл Харбора. Но не перебивай меня пустяками о несуществующем мистере Снейке. – Простите, – пробормотал я, втайне испытывая горячее желание опять встретить хитроглазого парня, чтобы объясниться с ним начистоту. Мало того, что он не отдал мне проигрыша, он еще и ловко посмеялся надо мной. Насколько я мог понять Клипса, номер заключался в фигурном прыжке через арену цирка "Колоссэум". Но все детали затеи мне стали ясны на следующий день, когда у директора цирка я собственными глазами увидел удивительную гимнастическую аппаратуру. Она поразила мое воображение, и я согласился исполнять роль "Человека легче воздуха". Впрочем, не одно преклонение перед техническим совершенством аппаратуры Клипса заставило меня согласиться, а главным образом фраза, оброненная клоуном, когда мы беседовали уже более конкретно в баре на Семнадцатой улице. – Каждый хочет кушать хлеб свой не всухую, а с маслом. При общем сочувствии труппы и под руководством Клипса я в течение трех недель репетировал изумительную выдумку клоуна-изобретателя. Кормили меня прекрасно. Я даже отдохнул и поправился за это время, несмотря на усиленную тренировку. Я почти не думал о предстоящем дебюте, решив плыть по течению. Наконец настал день первого представления. За кулисами меня одели в золотистый костюм, расшитый блестящим позументом, и под "Марш гладиаторов" вывели на арену. Клипс бесподобно подавал соответствующий конферансье, бросая такие веселые шуточки, что галерка покатывалась со смеху. Я галантно раскланялся, и Клипс уложил меня в разукрашенную люльку, шепнув: – Больше бодрости, Сэм. Не обращай внимания на все эти глазеющие рожи. Вообрази, что это обычная репетиция. Музыка заиграла меланхолический вальс "Усни, мой котик, если хочешь". Лежа в люльке, я старался набраться хладнокровия. Но мрачные мысли будто нарочно лезли мне в голову. Почему-то я вспомнил, что надо написать Эдит, если… если сегодня все сойдет благополучно. Ах, если я останусь жив!.. Зачем я связался с этим Клипсом? Мною вдруг овладело желание выскочить из люльки и убежать с арены. Но было уже поздно. А Клипс в это время ходил вокруг люльки, смешно дергая ногами, будто они у него были без суставов, подыгрывал оркестру на банджо и гнусаво мурлыкал: Усни, мой котик, если хочешь, И маме нежно улыбнись. А завтра, лишь настанет утро, Ты обязательно проснись… На минорном, задумчивом аккорде музыка смолкла. Скрипачи и альтисты опустили смычки и сняли сурдины со струн. Трубачи получили возможность перевести дыхание. А литавристы и барабанщики начали выбивать такую дьявольскую дробь, что "Колоссэум" замер. Клипс прищурился, глядя на меня, высоко поднял левую нарисованную бровь, что означало: "Осторожность и внимание". И если представить себе, что люлька, в которой я лежал, на самом деле была ложкой мощной катапульты, то читатель легко поймет все остальное. Я глубоко вздохнул и поймал взгляд Клипса, как бы говоря: "Приготовился". Клипс отбросил банджо и эффектно дал сигнал машинистам за кулисами, оглушительно выстрелив вверх из пистолета. Оркестр грянул с такой силой, что казалось, рушились стены. Пружина катапульты распрямилась, и я стремглав взлетел под самый купол цирка. Слабонервные леди, вероятно, пронзительно взвизгнули, но я ничего не слыхал. По крутой траектории я уже падал вниз. Сила пружины катапульты, рассчитанная на вес моего тела в костюме, с матемагическою точностью заставляла меня попадать в определенный участок арены. А на этом месте стоял небольшой бак, сделанный из прозрачной пластмассы и наполненный солевым раствором определенной концентрации. Летя вниз головой, я непременно должен был попасть в этот бак. Коснувшись поверхности раствора, я должен был сделать мгновенный поворот так, чтобы оказаться сидящим в баке. Фокус заключался в том, что всю живую силу падения поглощал мой активный поворот в жидкой среде. На репетициях все это получалось у меня превосходно. И теперь я проделал на глазах зрителей этот головоломный номер. Соленая вода неприятно щипала губы. Клипс подал мне руку, и я выпрыгнул на песок. Громадные прожекторы освещали меня всеми цветами радуги. Восторженный рев зрителей заглушал триумфальную музыку, – Раскланивайся же, чертенок! – прошипел Клипс, больно сжимая мою руку. Но я хотел бы провалиться сквозь землю. В уборной на меня набросили мохнатую простыню, и массажист занялся растиранием моего уставшего от нервного напряжения тела. – Все в восхищении! – вбежал в уборную сам директор.-Какую сногсшибательную прессу мы будем иметь завтра! 0'кэй! А в зале что творится! Тридцать шесть истерик! Семьсот человек охрипли, вызывая вас! Предлагаю контракт! Тысяча за прыжок! Турне вокруг света… – Дайте мальчику прийти в себя, – взмолился Клипс с восхищением глядя на меня. "Эти люди доконают меня, – подумалось мне в этот момент, и леденящая внутренняя дрожь пробежала по всему телу. – Рано или поздно я сломаю себе шею. Правда, каждый раз проверяют пружину и подбрасывают сначала мешок с балластом, но… но если… тогда я не увижу Эдит, не вернусь в Эшуорф…" Безотчетный страх, охвативший меня недавно на арене, всецело овладел моей душой. Отделаться от этой своры дельцов было не так-то просто, но, к счастью, я вспомнил джентльмена с трубкой и его манеру разговаривать, – Немного терпения,-сказал я.-Вы будете наживать на мне сто на сто. Платите за сегодняшний прыжок. Нет, не чеком, а наличными. Директор выбросил на столик деньги. Я даже не посмотрел на них. – А теперь дайте мне успокоиться, – попросил я усталым голосом. В двери ломились репортеры, фотографы. Клипс и директор замахали руками: – Чемпион не может принять вас, джентльмены. Комната опустела. Я быстро оделся, предварительно повернув ключ в двери, сунул деньги в карман и выглянул в окно. Водосточная труба спускалась вниз рядом. До нее можно было достать рукой. Гримировальным карандашом на обороте афиши я крупно написал: "Милый Клипс! Я не хочу больше рисковать жизнью". Этот плакат я прикрепил к зеркалу на столике и осторожно раскрыл окно. Двор внизу, на мое счастье, был пуст. Испытывая радостное чувство освобождения, я перешагнул на подоконник и уцепился за трубу. ТРЕТЬЯ ТЕТРАДЬ Я сошел на берег в Калькутте. Над головой стояло индийское солнце, яростное и обжигающее. Судьба забросила меня сюда после странствий в качестве третьестепенного актера эстрады. Последним этапом моих скитаний была Африка, где я вместе с одним веселым предпринимателем странствовал по ярмарочным балаганам в окрестностях Кейптауна. Очень естественно я там изображал сомнамбулу и позволял партнеру протыкать мне щеки тонкими вязальными иглами, что тот проделывал очень ловко. При этом партнер уверял публику; – Леди и джентльмены! Перед вами всемирно известный Пэм Сингль, находящийся в полной каталепсии. Закрыв глаза, я и не думал спать. Мне было стыдно заниматься пустяками, и я помышлял о другом, более достойном занятии. Я попал в какое-то чертово колесо, которое катило меня, по всей вероятности, в пропасть. Но я вовремя получил дельный совет. В ярмарочном зверинце работал укротитель, долговязый верзила, именовавшийся на афишах: "Повелитель гиен". Вид у него был свирепый, он проделывал массу фокусов, от созерцания которых у зрителей мороз пробегал по спинам. Он умел глотать шпаги, зажигал керосин во рту, пуская на два фута вверх огненный фонтан, и вступал в единоборство с черным гималайским медведем. Но за кулисами это был на редкость тихий и скромный парень. Он и натолкнул меня на мысль поехать в Индию. – Там вы устроитесь лучше, Сэм. Я свыкся с этими бурами и африканскими метисами, тут и умру. А у вас жизнь впереди, у вас диплом. Только там он произведет впечатление, а не здесь, на краю света. Повелитель гиен познакомил меня с агентом фирмы, которая поставляла в зверинцы обезьян с острова Мадагаскар. И с юга Африки мы с ним поехали на север. В каюте парохода агент спал без просыпу, а храпел так, что к нам заглянул помощник капитана. – Вы, кажется, везете с собой ручного бегемота? На острове Маврикия я расстался с попутчиком. Ему предстояла пересадка и еще два дня пути до Таматаве, порта на восточном берегу Мадагаскара. Я в одиночестве пересекал Индийский океан, в думах своих сравнивая двух людей-Клипса и Повелителя гиен. Первый часто повторял философическую мысль: – Чем больше рискуешь жизнью, тем больше тебе платят. А Повелитель гиен, дружелюбно пожав мне руку, на прощанье сказал: – Счастливого пути, Сэм. Желаю вам встретить в жизни такой риск, чтобы не думать об оплате. Да, разные люди на свете… На площади около калькуттской пристани меня оглушил шум и гам большого города. Грохот трамваев, гудки авто, крики носильщиков и продавцов, пронзительные звуки флейт факиров и завывания нищих совершенно ошеломили меня. За время путешествия по океану я привык к тишине. Мрачный и растерянный, я стоял, изучая рекламы отелей и раздумывая, куда направить путь. Надо было экономить скудные средства, которые у меня остались от океанского путешествия. Весь мой скромный багаж состоял из дорожного мешка и не представлял особой ценности. Несколько комиссионеров вертелись около меня с предложением услуг. Они были чрезвычайно назойливы, и я искренне обрадовался, когда какой-то небрежно одетый человек сказал им; – А ну, отвяжитесь от сагиба! К моему удивлению, люди повиновались и покорно отошли. – Путешествие, кажется, утомило вас? – спросил человек. У меня не было особой охоты разговаривать с первым встречным. Но человек сам, кажется, не любил надоедать, он только просто заметил: – Если у вас в этом аду нет ни родных, ни знакомых, то идите Дели-род, сто один, контора "Хелли и сын". Они занимаются разными комиссионными делами. Молодой Хелли на первых порах устроит вас куда-нибудь. Только торгуйтесь с ним, как на базаре. Он любит сорвать лишнее с новичка. Поблагодарив, я зашагал к Дели-род. Жара истомила меня, и я обрадовался, когда очутился в сравнительно прохладном кабинете владельца комиссионной конторы. Под потолком мягко гудел вентилятор. Приспущенные шторы смягчали яркий свет с улицы, и я не сразу заметил толстого моложавого блондина в золотых очках, который важно восседал в громадном кожаном кресле за обширным письменным столом. Блондин протянул мне руку через стол. – Простите, мистер Пингль, не могу подняться вам навстречу. Проклятая жара расплавляет мозги. К тому же у меня разыгрался приступ подагры. Садитесь… Давно в Индии? – Только что прибыл. – Откуда? – Из Кейптауна. Предприятие, в котором я служил… – Лопнуло? Понимаю. Значит, желание найти место под индийским благословенным солнцем привело вас сюда? – Вы правы, мистер Хелли. Блондин мечтательно поднял глаза к небу. – Да, погоня за куском хлеба бросает людей по свету, как самум песчинки в Сахаре. Вас прельстили поэмы о нашей жемчужине Востока? Да, здесь наживают состояния. Надо быть энергичным, крепким…-Хелли критически осмотрел мой туалет и продолжал, увлекаясь собственным красноречием:-Основатель нашей фирмы Джонатан Хелли Самый Старший прибыл в Калькутту сто шесть лет назад, имея в кармане три шиллинга и справку от приходского священника о непоколебимости в вере. Последнее оказалось главным. Я не особенно был склонен выслушивать историю о непоколебимом предке и быстро вынул из кармана бумажник и дижанский диплом. – Вот, мистер Хелли. Немного денег и справка… Хелли вежливо отодвинул от себя бумажник и взял диплом. Прочитав несколько строк, он расплылся в любезной улыбке. – Дижан? О, узнаю знаменитого золотогривого льва! Вы окончили младшее отделение? Замечательно! Два моих кузена тоже когда-то учились там. Прекрасное образование. История… Юриспруденция… Прекрасно!.. Ха, даже ботаника и химия… Ну, это не так важно. Итак, что бы вы желали? – Устроиться. Я сказал, что хотел бы продолжать образование, но надо зарабатывать деньги. Сказал, что хотел бы приложить свои знания к полезному делу. Об арене в тот момент я вспоминал с отвращением. – Устроиться?-переспросил Хелли.-Ах, как просто! Это мне нравится. Но вы задаете мне невыполнимую задачу. Свободных мест нет. То есть они существуют, их много, но… но они для вас неподходящи… – Не совсем понимаю, мистер Хелли. – Вижу, что совсем не понимаете. Здесь очень сложные взаимоотношения. Место, которое может занимать туземец или полутуземец, не должен занимать европеец, а тем более наш соотечественник. Вы откуда родом? – Из Эшуорфа. – Боже, из Эшуорфа!.. Тем более. В глазах окружающих каждый из нас должен являть собою истинного джентльмена, быть респектабельным, всегда чисто выбритым, безукоризненно одетым, с местным населением держаться сухо, твердо, без фамильярностей. Надеюсь, вы усвоили это еще в колледже? Тогда вы можете рассчитывать на успех. Мне показалось, что Хелли заговаривает мне зубы, и я произнес именно сухо и твердо: – Мистер Хелли, я хотел бы перейти ближе к делу… Хелли кивнул головой. – Наша контора располагает неограниченными возможностями. – Взяв со стола длинную книгу с надписью "Реестр", он начал ее перелистывать. – Садовник, портье… Видите? Портье… Не могу же я вас поставить портье… Ха, майор Севедж ищет повара… Ясно, что я к нему пошлю китайца-они отличные повара… Ах, вот… но…-Он медленно положил книгу на стол и любезно произнес: Двадцать пять… С изумлением я посмотрел на Хелли. – Что? Очаровательная улыбка озарила его пухлое лицо. – Двадцать пять процентов вашего будущего жалования будет поступать в пользу нашей конторы еженедельно в течение года. За комиссию, переговоры, рекомендацию… Я вспомнил дельный совет торговаться и произнес, смягчая сухость тона легкой улыбкой: – Десять в течение трех месяцев. Хелли возразил, и мы начали торговаться. Я не уступал, надеясь, что мы не сойдемся и сейчас же расстанемся. Ведь эта контора не единственная здесь. Но Хелли приводил десятки доводов, угостил меня водой со льдом, делал арифметические выкладки и все в таком любезном тоне, что я махнул рукой: – Десять и четыре. Хелли рассмеялся. – Вы, мистер Пингль, прирожденный коммерсант. Очень приятно иметь деловые переговоры с таким джентльменом. Разрешите поздравить… Вы уже поступили на службу… – Но я никогда не служил поваром! – воскликнул я. – Боже, за кого вы меня принимаете? – всплеснул пухлыми руками Хелли. – Вы поступили не к майору Севеджу. Между нами говоря, он старый брюзга и у него не уживаются даже китайцы. Нет, вы сейчас направляетесь к мистеру Поллоку, владельцу табачной фабрики. Он нуждается в дельном молодом человеке, которого он мог бы посылать совершенно доверительно на свей плантации. Вы будете очарованы должностью. Ласкающим движением Хелли нажал кнопку. Где-то звякнул сигнал, и молодой индус в белой куртке вырос у двери. – Али, проводи сагиба Пингля к сагибу Брайту, – приказал слуге Хелли, слегка сдвинув брови. Потом любезно обратился ко мне:-Старший клерк сейчас оформит нашу сделку, я распоряжусь по телефону. До свидания, мистер Пингль. Надеюсь, что в самом непродолжительном времени вы снова навестите меня и сообщите, как вам понравилось у мистера Поллока… О, я был неопытен тогда и совсем не искушен в людях. Мистера Хелли я подозревал только в излишне предупредительном отношении ко мне. Сделка была оформлена мистером Брайтом, сухим корректным клерком, причем мне пришлось уплатить аванс за неделю вперед. С рекомендательным письмом от конторы "Хелли и сын" я направился к табачной фабрике Поллока. Улицы, по которым я пробирался, были грязны и отвратительны-узкие щели между рядами двухэтажных домов. Я перепрыгивал через лужи помоев. Тротуаров тут не было и в помине. С балконов свешивалось какое-то тряпье. Голые бронзовые ребятишки возились в пыли, играя в несложную игру, состоявшую в перекидывании черепков. Дети всегда и везде одинаковы. Женщины с разноцветными повязками на черных прямых волосах что-то кричали ребятишкам гортанными голосами. Полуголые мужчины молча сидели у стен на корточках и не замечали меня. Несколько кирпичных зданий, окруженных забором, представляли собой фабрику. Я прошел мимо открытых сараев, где индусские мальчики и девочки перебирали вязанки табака. Мне указали на дом в глубине двора. Там перед террасой двое слуг держали под уздцы великолепного стройного жеребца светло-каштановой масти. Я подошел к террасе, когда на ней появился высокий худощавый человек, затянутый в щегольской костюм для верховой езды. Он застегивал кнопки на лайковой перчатке, держа под мышкой стек с серебряной ручкой. Это был сам Поллок. Прочитав письмо, он сначала небрежно взглянул на меня, потом тонкая усмешка пробежала по его безукоризненно выбритому лицу. – Вы будете служить вторым клерком, Пингль, на плантациях Вахраджа. Отправляйтесь в контору. Слуги подвели жеребца. Сделав изящное движение стеком, Поллок ловко вскочил в седло и рысью поехал по двору к воротам. Признаться, я с завистью смотрел вслед удалявшемуся всаднику. В конторе фабрики десяток клерков усердно трудились над бухгалтерскими книгами. От директора конторы, маленького лысого старика мистера Кесса, я узнал все, что меня интересовало. – Сегодня вечером отсюда едет Джим Харл, -сказал Кесс, щуря на меня подслеповатые глаза. – Он давно служит в Вахрадже. Поезжайте вместе. Он где-то здесь, поищите его сами. Не успел я выйти от Кесса, как раздался пронзительный звук колокольчика, и вся контора пришла в радостное оживление. Задвигались стулья, захлопали ящики столов, раздался громкий говор клерков. Рядом из зала вышли машинистки. Слышались их веселые отрывочные восклицания. Рыжеватый малый запер ящик под пюпитром, надел соломенную шляпу и в этот момент обернулся в мою сторону. – Алло,-сделал он приветственный жест рукой.- Вы как будто новенький? Давайте знакомиться. Харл… – Джим Харл?-спросил я, пожимая руку.-Я вас ищу. Я назначен клерком на плантацию… В двух словах мы выяснили все. – А теперь давайте скорее уносить отсюда ноги, чтобы не попасться на глаза Кессу, – заторопил меня Джим. – Я еще не закончил хвостика одной бумаги, и старик может меня задержать. А я голоден, как тигр перед заходом солнца. У вас тоже очень алчный взгляд. Я знаю, где хорошо кормят. Есть один очень приличный и дешевый пансион. После мы вернемся, выслушаем напутственную проповедь Кесса и отправимся на вокзал. По дороге в пансион и за обедом Джим засыпал меня вопросами: – Как вы попали к Поллоку? Через Хелли? Это ужасный жулик. Его агенты, вербуя клиентов, разыгрывают из себя незаинтересованных и даже предупреждают, что надо торговаться о процентах. Сколько он сорвал с вас? – Десять на четыре месяца. – С него вполне хватило бы и шести. В год это составляет два на сто, нормальная рента. Вы еще неопытны, Пингль, – серьезно сказал Джим. Доверьтесь мне… Вам надо освоиться с местными нравами и обычаями. Иначе вы пропадете. А я думал о Хелли и его хитроумной системе улавливания клиентов. II И вот я живу в Вахрадже, затерявшемся в джунглях Среднего Пенджаба. Несколько бедных деревень скопилось на берегу реки, а вокруг расстилаются крохотные крестьянские поля и обширные плантации мистера Поллока. С террасы бунгало, в котором живем мы с Джимом, видны хижины ближайшей деревни Ранбир. Здесь чрезвычайно сложны земельные отношения. Земля принадлежит радже Данби-Ганджу, живущему среди богатого фруктового сада в двухэтажном доме, причудливо украшенном резьбой по дереву и камню. Раджа имеет дворню и управляющего по имени Сэтх-Нагр, который ездит на маленькой лошадке по деревням и собирает налоги. Поллок арендует плантации через доверенного Уолсона, командующего целым штатом надсмотрщиков над рабочими плантаций и складов. – За каким дьяволом принесло вас, Пингль, в эти проклятые места? – спросил однажды вечером Джим Харл, валяясь в гамаке и куря папиросу за папиросой, чтобы отогнать комаров, налетевших с реки.-Какое крушение претерпели вы в жизни? Я рассказал ему о родном городе, не углубляясь в детали моей биографии. – Так, – пробормотал Джим. – Ну, уж клерком-то в табачной конторе вы могли бы устроиться и в метрополии. Другое дело я, мне туда нельзя и носа показывать. Небольшое недоразумение с полицией, и мне пришлось отчаливать… – Я все-таки надеюсь на лучшее, – сказал я, прислушиваясь к монотонному пению, доносившемуся из деревни. – Вам пока не остается ничего иного, Пингль, – отозвался Джим. – Но почва для надежд быстро истощается. Круг замыкается, и часто хочется подыскать хороший гвоздь в стене, чтобы повеситься на собственных подтяжках. – Джим, вы пессимист, – поморщился я. – Судите сами. В Краунтоне я оставил мать и сестренку, думая помогать им. Но вот уже четыре года, как я не могу выкроить пенни из того, что зарабатываю. Жизнь дорога, но я не вхожу в сделку с подрядчиком. Если я потеряю остатки честности, душа моя сделается, окончательно нищей. Меня пока еще бодрит табак, который здесь ничего не стоит, вы понимаете… Очень зло Джим рассказывал о Поллоке. – Он красовался на своем Толли, когда вы с ним познакомились? Это его обычный моцион. Жизнь Поллока так приятна, что ему не хочется расставаться с ней раньше времени. Он боится излишнего похудания так же, как и ожирения. Седину считает ужасным предвестником старости, к табачному дыму относится с отвращением, а сам на сигаретах нажил состояние. Каждое утро меряет себе температуру. Доктор обедает у него по субботам и прописывает диету на неделю вперед. Потом Джим критически коснулся привычек управляющего плантациями мистера Уолсона. – Если хотите сделаться разбойником в смокинге, то слепо выполняйте все, что он прикажет. И если вас тут же не схватит холера или не изуродует, как меня. Желтый Джек", то вы сможете наловить здесь золотой рыбки и отправиться под старость жарить и кушать ее в Эшуорф… Джим рассказал мне много любопытного об этом куске земного шара, где живет четыреста миллионов людей, принадлежащих к восьмистам национальностям и говорящих на сотнях различных языков. – Учитесь говорить на урду, Пингль, – настаивал Джим. – Это настоящий "французский язык" Индостана, в него входит много персидских и арабских слов. Название языка произошло от "Урду-э-муэлле" – так называется старинный базар близ королевского дворца в Дели. В праздничные ярмарки туда собираются продавцы и покупатели со всех концов Индии. Там и выработался, я думаю, этот язык. Как дипломаты всех стран понимают по-французски, так и здесь каждый житель Индии поймет вас на урду. Хотите, я буду помогать вам? Я мог только поблагодарить Джима и, к моему удовольствию, вскоре стал делать успехи, давая приказания слугам: – Чаа-бана-о! (Приготовь чаю!) Пани пиланала-о! (Принеси воды!) Все служащие на плантациях хорошо знали по три-пять местных языков, не считая урду. Надсмотрщики из местных служили мистеру Уолсону агентурой по различным спекуляциям с товарами, приобретаемыми через деревенскихростовщиков. Всему этому не обучали в Дижане, и для меня было новостью, что в деревнях существуют "камиа" – крестьяне, задолжавшие ростовщику и навек закабаленные им с женами и детьми- то есть настоящие рабы в полном смысле этого слова. III Мистер Уолсон, управляющий, толстенький, на коротких ножках, изнывал от жары и спасался от нее сода-виски, сидя под манговым деревом, где было немного прохладней. – Меня радует, Пингль, что вы проявляете интерес к языкам, – говорил мистер Уолсон, глядя на меня поверх очков. – Знание языков расширяет кругозор человека. Вам станет легче работать. Признаться, я не люблю людей, которые едят, как львы, а работают, как козлы. – Мистер Харл учит меня урду, – сказал я. – Прекрасно. За достаточное знание каждого из местных языков я буду прибавлять вам десять процентов к вашему жалованию, после того как проэкзаменую вас лично. На этот счет у меня есть общее распоряжение мистера Поллока. Практикуйтесь в языках на плантациях… Ах, да!.. Ведь вы у нас ученый, окончили колледж, знаете ботанику… – Уолсон улыбался, но без всякого ехидства. Знаете, Пингль, и для вас и для дела будет полезно, если вы отправитесь на сорок первый учасчок, где раньше крестьяне сеяли баджру*(* Баджра – род ячменя.), и посмотрите, что там происходит с нашим табаком. Между прочим, я позвал вас к себе и за этим. Мне бы хотелось сделать вас впоследствии заведующим одной из плантаций. Отправляйтесь завтра с восходом солнца. Я знаю, в чем там дело. Но вы посмотрите сами… Бесконечные ряды табака тянулись по участку. Это был один из дорогих египетских сортов. Обнаженные, дочерна загоревшие на солнце рабочие, ухаживая за табаком, окучивали грядки и выпалывали сорняки. Надсмотрщик, проверявший прополку, дотронулся до своего лба и груди в знак приветствия и показал мне на один ряд табака: – Посмотри, растения хворают, сагиб. Действительно, растения сорок первого участка представляли собою печальное зрелище. На участке номер сорок два, рядом, табак цвел, и приятный аромат распространялся оттуда по накаленному воздуху. А здесь растения были словно угнетены. Они еле достигали половины нормального роста, хотя табличка на грядке свидетельствовала, что посадка на участках тридцать восемь – сорок шесть была произведена одновременно. Лишь на редких экземплярах были заметны слабо распускающиеся цветы. – Посмотри, сагиб, – сказал надсмотрщик и, сорвав несколько листьев, подал мне. Я начал их рассматривать. Надсмотрщик показал мне, на что надо обратить внимание. Средняя жилка листа, повидимому, задерживалась в своем развитии. Вследствие такого замедленного роста весь лист принял морщинистый, уродливый вид. На других листьях отчетливо выступали одиночные, двойные и тройные темноокрашенные кольца и причудливые узоры, – по-видимому, эта своеобразная расцветка свидетельствовала о болезни растения, как сыпь на коже ребенка свидетельствует, что он болен корью или скарлатиной. Да, растения серьезно болели.. Надсмотрщик обратил мое внимание на стебли. Они отличались ненормальным одеревенением. Острым ножом надсмотрщик раэрезал вдоль один верхушечный стебель., и я увидал темные, иочти черные, как бы мертвые, волосы больной ткани растения. Медленно проходили мы вдоль грядок, и всюду я видел эту печальную картину болезна и отмирания. Целые листья на некоторых экземплярах пожелтели, сморщились, бессильно склоняясь к земле. Они были мартам, как будто какой-то внутренний огонь обжег их. Некоторые растения целиком погибли. – Не растет табак. Плохой табак. Хозяину убыток, – сказал надсмотрщик, с сожалением покачивая головой. Я набрал в корэину целую коллекцито больных растений и листьев, отметил в блокноте номера грядок, где свыше трех с половиной тысяч кустов были поражены неизвестной мне болезяью, и отправился с докладом к мистеру Уолсону. По дороге я раздумывал о виденном. Из уроков ботаники я помнил несколько интересных вещей. Если бы, например, все семена от одного экземпляра обыкновенной белены развчкдиь^ и стадй раетд еве" бодня" т стевия-емасе виешним" условиями, то через пять лет вся суша нашей планеты была бы покрыта кустами этого растения. Каждый может проверить это, сделав вычисления на клочке бумаги. Расчет очень прост. Один экземпляр белены дает примерно десять тысяч семян в год. Через пять лет, при условии, что все они будут давать такое же потомство, получится десять тысяч биллионов кустов белены. Поверхность суши нашей планеты равняется ста тридцати шести биллиойнам квадратных метров, а на одном квадратном метре может уместиться не более семидесяти двух кустов этого растения. Припомнилось мне, что по латуку можно определять страны света. Латук растение-компас. Он имеет такой вид, словно его нарочно приготовили для гербария, сложив между двумя листами бумаги для засушивания. Плоскость листьев растущего латука всегда расположена по меридиану с севера на юг. Но о болезнях растений на уроках ботаники нам не говорили. Понятно, что я с большим интересом ждал, что скажет мистер Уолсон, выслушав мой доклад. – А у вас в колледже этого не изучали? И вы не знаете, что это такое? Так вот, Пингль: сорок первый участок поражен мозаикой. Рабочие не смеют срезать листья здоровых растений теми же ножницами, которыми они режут больной табак. А они делают по-своему, лишь только зазевается надсмотрщик. – Но при чем тут ножницы?.. – спросил было я. Уолсон прервал меня:. – Сок больных мозаикой растений заразен. Ножницы переносят с больных растений на здоровые вирус табачной мозаики. Что такое вирус, кажется, никто толком не знает. Это ученое название. По-латыни вирус значит ядвообще всякое заразное качало. Открыл вирус табачной мозаики мистер Ивановский, в далекой России – вот что мне известно. Имя его хорошо знают в лабораториях Индии, где изучается эта проклятая штука, приносящая громадные убытки табачным плантациям. Посудите сами. От этой мозаики снижаются и урожай и качество табака. Приходится больные листья относить в брак, негодный для производства. – Ах, вот как! – отозвался я, пораженный словами Уолсона. – Да. Если вы, Пингль, не очень хотите скучать в конторе за счетами, то присматривайтесь к тому, что делается на плантации. Ваш приятель Харл предпочитает высиживать свои часы за пюпитром. Пусть так. А мне понравилось ваше поведение сегодня на плантации. Мне уже сообщили об этом. Поэтому сейчас же берите три десятка людей, отправляйтесь на участок. Пусть люди под вашям наблюдением вырвут все зараженные растения и при вас сожгут их. Заразу надо уничтожить с корнем. Сделайте серьезное замечание надсмотрщикам. Взыскание на виновных я наложу сам. Кроме того, я напишу мистеру Поллоку. Он сообщит об этом в вирусную лабораторию в Калькутте. IV В полдень все живое на плантациях спасалось от немилосердного индийского солнца. Деревья не давали тени, так как лучи падали перпендикулярно к поверхности земли. Я лежал под крышей чаупаля – легкой открытой беседки, выстроенной на опушке пальмовой рощи, и дожидался, когда солнце основательно перешагнет зенит. Рабочие закончили перепашку злополучного участка и теперь возвращались к чаупалю на отдых. Я успел познакомиться со многими из них, и они охотно рассказывали мне свои новости. На днях в окрестные деревни должны прибыть два уважаемых брамина из Бенареса. Крестьяне собираются строить па берегу реки храм господину Ханну-Манн – богу с обезьяньей головой. В Ранбир приехал муккудам – агент по вербовке рабочих на фабрику, но ранбирские крестьяне довольны заработком на плантациях и не хотят бросать работу у мистера Уолсона. Мне нравились эти люди. И я не совсем понимал Джима Харла с его пессимистическим отношением к здешней жизни. Я смотрел на дорогу, тянувшуюся вблизи за изгородью. Вот по направлению к Ранбиру верхом на маленькой лошадке проехал Сэтх-Нагр, в черном длинном сюртуке и широких шальварах, перетянутых шелковым оранжевым поясом с потемневшей золотой бахромой. На голове этого управителя владений раджи красовался тюрбан, а пальцы были унизаны толстыми серебряными кольцами. Короткие ноги в желтых ботинках торчали в стороны. Каблуками Сэтх-Нагр колотил сытые бока своей лошадки. Вот смуглая женщина идет за водой, и за ее платье уцепились двое ревущих малышей. А вот еще какой-то всадник. Что за черт, да это Джим Харл! Почему он не в конторе; а здесь, на плантации, в такое неурочное время? Очевидно, он ищет меня. Не случилось ли с ним какой-нибудь неприятности? Мистер Уолсон называл Харла моим приятелем. Так и было на самом деле. Я успел привязаться к этому подвижному, острому на язык человеку. Кроме того, я жалел его. Джим не ладил с Уолсоном, и настроение его, и без того невеселое, в последнее время стало совсем мрачным. – Вы стали любимчиком Уолсона, – с оттенком иронии сказал мне Джим после моей первой поездки на плантации, когда мы с ним сидели на террасе бунгало, глядя, как закатное солнце золотит верхушки пальм. -И я не завидую вам, Пингль. Будь я на вашем месте, я бы постарался поскорее выбраться из этой трущобы. Мне очень противно здесь. Уолсон относится ко мне несправедливо. Он грубиян, и его тон выводит меня из себя. Он когда-нибудь так разозлит меня, что я не выдержу и отвечу ему как следует. Зная подобные настроения Джима, я беспокоился за своего вспыльчивого и самолюбивого товарища. Увы, я еще очень плохо разбирался в людях. И сейчас я с тревогой глядел на подходившего Джима. – Что с вами? У вас такой расстроенный вид… – Я ухожу отсюда, – объявил Харл. – Вконец разругался с Уолсоном. За мое правильное замечание о ходе работ он назвал меня мальчишкой и неучем. Меня охватило возмущение. Со мною Уолсон всегда был вежлив. Очевидно, на него действовал май диплом. Но если Джиму Харлу не пришлось серьезно учиться, это не значит, что самодовольный, жирный Уолсон может его презирать. – Это безобразие, Харл, я вполне вас понимаю. Но куда же вы пойдете? – Куда глаза глядят. Хватит с меня. Я беру расчет. Я крупно поговорил с Уолсоном. Только мне хочется, чтоб он прочувствовал это. Хорошо, если бы я ушел не один. Если вы мой друг, вы поддержите меня. Мне было жаль Харла. Он выглядел таким беднягой. Да и грубость управляющего возмущала меня. Я молча пожал руку Джиму. * * * Наутро я заявил мистеру Уолсону, что беру расчет. Толстяк удивился, пожал плечами и сдержанно сказал: – Пожалуйста… Вечером я сообщил обо всем Харлу. Джим бурно благодарил меня. – Вы истинный друг, Пингль, я не ошибся в вас. Вы молодец. Завтра мы отправимся вместе искать счастье. Но утром я не застал Харла в его бунгало. Рабочие сказали, что он ушел в Ранбир. Я с чемоданом направился туда же, рассчитывая встретить его на шоссе у остановки почтового авто. Долго я поджидал его там и начал сильно беспокоиться. Наконец Харл появился без всякого багажа, довольный, улыбающийся. – Я спешил предупредить вас, Пингль, – сказал он самым любезным тоном, что автомобиль запаздывает на два часа. Мне об этом сказал Сэтх-Нагр. Кстати, знаете, я помирился с этим Уолсоном. Он так упрашивал меня, предложил мне место заведующего, и я остался. Вам придется путешествовать в одиночестве… Я посмотрел на этого бестию с усмешкой. – Вы ловко устранили конкурента по службе, Харл. Теперь я вижу вас насквозь. Душа у вас поистине нищая и поражена вирусом двуличия. Парень пытался возразить. Я сухо прервал его: – Мне скучно, сэр. Я потерял интерес к разговорам с вами. Я отвернулся. Харл зашагал к плантациям Вахргаджа. V Я не стал дожидаться авто и не вернулся в город. Я двинулся пешком на восток, к Бирме, чтобы ближе узнать настоящую жизнь. Меня не пугали джунгли и тигры. В Вахрадже я видел людей жаднее и хитрее тигров. Люди Востока относились ко мне необычайно гостеприимно, лишь только убеждались, что я не сборщик налогов. Я вспоминаю небольшое поле, засеянное ячменем, с несколькими стройными пальмами, задумчиво застывшими на фоне тропического леса. Здесь стояла живописная хижина. Я попросил напиться. Индиец-хозяин ласково сказал: – Сейчас я угощу тебя. Он показал на вершину пальмы, где виднелись крупные, величиной с суповую чашку, темные орехи. Я подумал: как он достанет их с такой высоты? Но человек слегка свистнул, и с кровли хижины на землю спрыгнула большая длинноносая обезьяна. Человек сделал рукой повелительный жест, что-то сказал. Обезьяна с быстротой молнии вскарабкалась по гладкому, слегка наклоненному стволу. – Сейчас мы будем лакомиться, – произнес человек, улыбаясь. Я поднял вверх голову и наблюдал, что станет делать эта прирученная, выдрессированная обезьяна. Но она, к моему удивлению, и не думала заниматься сбором орехов. Она мирно уселась на верхушке и занялась вылавливанием блох, не обращая на нас никакого внимания. – Это с ней бывает, – как бы извиняясь, сказал человек и громко окликнул обезьяну: – Батту… Батту… скорее! Обезьяна была погружена в свое приятное занятие. Она ловко вылавливала блох, раскусывала их острыми зубами и выплевывала на нас. Как ни кричал хозяин, все было бесполезно. Я решил спугнуть Батту и, сдернув шляпу с головы, высоко подбросил ее в воздух. Батту заинтересовалась и оскалила зубы как бы в улыбке. Тогда я стал повторять свой прием. Батту смотрела, смотрела и вдруг, быстро встав, сорвала громадный орех и с силой подбросила его вверх. Я еле успел отскочить от этого снаряда, который мог раздробить голову. Хозяин кинулся под защиту хижины. А Батту вспомнила о своих обязанностях и тотчас же спустилась с другим орехом, который положила у порога хижины. Хозяин шилом просверлил дыру в скорлупе, вылил прохладное сладкое молоко в чашку и дал мне напиться. Затем он начал заколачивать в отверстие ореха деревянный клин и расколол скорлупу на две половинки. Там оказалось вкусное белое ядро. Я с наслаждением лакомился этим тропическим блюдом. Батту получила также свою порцию, с которой отправилась на крышу хижины. Много раз я изумлялся, как щедро иногда судьба изливает на одного человека целую уйму разнообразных происшествий, оставляя других людей влачить скучное и неинтересное существование. Цирковые полеты и путешествия в джунглях, однако, оказались совершеннейшими пустяками в сравнении с тем, что меня ожидало впереди. Путешествуя пешком, я иногда находил приют в деревенских хижинах, выучился спать на голой земле и довольствоваться куском маисовой лепешки на ужин. Приходилось мне ночевать и под открытым небом. Однажды, заблудившись и не найдя деревни, к которой мне указали путь, я, вконец измученный, упал на каменистую тропу и лежал, боясь думать о своей трагической беспомощности. Воды в тыквенной фляжке было всего два глотка. Огромный голубой муравей, вращая мутными бирюзовыми глазами, подбирался ко мне по тугой высохшей земле, чтобы ужалить меня в лицо. Задыхаясь, я поднял кулак и расплющил насекомое. Это напомнило мне, что я человек. Темнело. Под папоротниками хитро шуршали гады. В лесу на горе мяукали барсы. Я пополз в сторону, наткнулся на ручей, утолил жажду. Ночь пришлось провести на дереве, чтобы обезопасить себя от неприятной встречи. Сон освежил меня, и, хотя желудок мой был пуст так же, как и дорожный мешок, я собрал остаток сил и вышел на дорогу. На широкой поляне, к которой привела меня дорога, показалось селение из тростниковых хижин. Насвистывая марш дижанских футболистов, бодро, как мне казалось, вошел я в селение и заглянул в крайнюю хижину. Старый индиец, похожий на скелет, сидел у очага и дрожал в лихорадке. Грязные узловатые ноги его походили на палки, ветхая повязка – дхоти – прикрывала его бедра. – Мир дому твоему, хозяин, – приветствовал я старика на языке урду. Старик что-то ответил и закашлялся. "Наверное, у бедняги воспаление легких. Ему не до меня", – подумал я и отправился в следующую хижину. Там на растрепанных циновках лежало несколько человек, и все они кашляли. В третьей хижине тоже сидели и лежали кашляющие люди. Женщина подавала чашу воды одному из лежавших и испуганно спросила, когда я просунул голову в хижину: – Что надобно этому человеку? Я вошел в хижину и спросил у женщины: – Где это они простудились? Месяц фаалкун давно кончился, с ним и холодные дожди, а у людей здесь воспаление легких. Надо делать теплые крмпрессы. В колледже я слыхал кое-что о течении компрессами. Сейчас мне было жалко этих несчастных, которые, так тяжело дышали, захлебываясь мокротой. Вот бы сюда нашего доктора Флита! Он знает, как воевать с бичом человечества одышкой. Женщина, сидевшая на корточках, закивала головой. – О, молодой сагиб, сразу видно, что ты добрый человек! А старый доктор не стал с нами и разговаривать. Утром он приехал к нам из форта, а как увидал, что Сахавет, мой муж, кашляет, то опрометью выскочил из хижины, прыгнул на лошадь и ускакал. А ты, юноша, имеешь доброе сердце. Да продлит бог дни жизни твоей! Сахавет, который, тяжело дыша, лежал на циновке, С трудом повернул ко мне голову и хрипло добавил: – Пусть он лучше увеличит количество рупий в кошельке странника. Уходи от нас, юноша, не смотри, как мы будем умирать. В этой хижине нечего было думать об отдыхе и съестном. И в четвертой я наткнулся на ту же картину: все население хижины – мужчины, женщины и дети лежало и кашляло. Я решил, что это какая-то туберкулезная деревня и что лучше не оставаться среди чахоточных, а идти дальше, разыскать блокгауз и попросить пристанища. Путешествие порядком утомило меня, и я уже помышлял свернуть к побережью и устроиться опять гденибудь на плантациях. Место клерка все-таки давало кусок хлеба и кров. И вот незадачливый бродяга покинул селение. Солнце стояло высоко, и можно было добраться до блокгауза, как мне объяснили, еще засветло. Но не прошел я и мили от селения, как навстречу из-за кустов показались два солдата в форме наших колониальных войск с ружьями, направленными прямо на меня. – Назад! – Что такое?-взмолился я, поднимая руки вверх.Сдаюсь… – Назад! – последовал неумолимый ответ. – Иначе стреляем. Легкий свист пули, пролетевший над моей головой, не позволил мне рассуждать дальше. Я бросился обратно, не разбирая дороги. .Меня опередила стрела с привязанной к ней запиской. Она плавно опустилась на пыльную, выжженную солнцем траву. Оторвав записку, я прочитал написанные карандашом строки, которые заставили похолодеть во мне всю кровь: "В Набухатре чума. Переход зоны желтых флажков запрещается под страхом смерти. Начальник кордона Боро". В нескольких сотнях ярдов от меня, у опушки леса, стояли еще патрульные солдаты и что-то кричали, размахивая руками. Я сделал шаг вперед, двое выстрелили. В полном отчаянии, подавленный неожиданностью, поплелся я обратно в Набухатру. Пуля или чума – все равно конец. Но страшно оставаться совсем одному. Не рискуя входить в хижины, откуда все время раздавался хриплыи, лающий кашель, я опустился на пыльную дорогу и так сидел не менее часа, закрыв глаза. Мне было противно смотреть на этот отвратительный мир. Я слышал, как вдали несколько раз стреляли, но не шевелился. Пусть в меня ударит пуля… Потом послышались чьи-то шаги. – Совсем не остроумно располагаться посредине дороги, – сказал спокойный голос около меня, и я открыл глаза. Человек в белом пробковом шлеме и темных очках, одетый в просторную блузу, с двумя сумками через плечо стоял и внимательно рассматривал меня. – Разве я мешаю вам? – спросил я, стараясь придать словам как можно больше дерзости. – В селении-чума. Не рекомендую дышать пылью,- не обращая внимания на тон моего вопроса, ответил человек. – Вставайте, перейдем в более укромное место.Он слегка усмехнулся. – Не упря?льтесь, слушайтесь старших… Это было сказано так доброжелательно, что я повиновался. – Неприятная история, – сказал человек, вытирая лицо платком, когда мы устроились в тени низкого каменного забора. – Вероятно, вы пробирались в Генд но заблудились, а кордон напугал вас. Ну, встряхнитесь и отвечайте. Дураки пригрозили подстрелить вас? – Да. – Ну, делать нечего. Придется дожидаться неизбежного. Когда в зоне желтых флажков все вымрут, солдаты обольют Набухатру нефтью и сожгут. Вдали прокатился выстрел. – Это кордон бьет собак, которые бегут с чумной стороны. – А люди? – Лежат больные; многие уже умерли. – А что будет потом? – спросил я. – Потом вспашут землю, затравят сусликов в их норах и засыплют все хлорной известью. Через год можно опять селиться на этом месте… Отчаяние овладело мною. Все кончено – мы оцеплены. Здесь нас растерзают чумные дьяволы – микробы, более ужасные, чем тигры и барсы. А за желтыми флажками ждут пули. Отсюда никто не будет выпущен живым, от чумы спасенья нет. Исподлобья я взглянул на своего собеседника. Бритое лицо его, прорезанное небольшими морщинками, было удивительно спокойно, серые острые глаза внимателырг смотрели на меня. – Вы, кажется, изучаете мою физиономию? – сделал я попытку улыбнуться. Мне не хотелось, чтобы этот кандидат в мертвецы заметил, что я боюсь чумы. – Вы правы, – услышал я ответ. – Если не ошибаюсь, вы бывали в Белл-Харборе? – Только один раз, – пробормотал я. – Простите, что я так назойлив, – продолжал человек. – Скажите, это не вы однажды бросились с вышки спасать утопающего? Приключение в Белл-Харборе очень живо припомнилось мне, и я сказал: – Каждый на моем месте поступил бы так же. Я прыгнул, когда увидел, что купальщик идет ко дну. Но кого я спас, я так и не видал. Человек встал и пожал мне руку. – Позвольте поблагодарить вас. Значит, спасли меня вы. Спасательный катер принял меня из- ваших рук и быстро отвез в город. – Очень рад видеть вас в добром здравии, – сказал я, отвечая на рукопожатие. – Жаль, что мы встретились в такой момент… – Не будем предаваться мрачным мыслям. Я биолог, и природа для меня не так страшна и таинственна, как для других. Моя фамилия Мильройс, к вашим услугам. – Меня зовут Сэмюэль Пингль, – поклонился я со всей учтивостью, приличествующей дижанцам. – Очень хорошо, Пингль, – произнес Мильройс задумчиво, потом быстро добавил: – Ну, давайте сначала закусим, а потом обдумаем положение. Мильройс вынул из сумки сухари и консервы. – Если в воду добавить несколько капель рома, то это совсем хорошо, сказал он, наливая ром в маленький стакан из дорожного флакона. – Сначала выпейте вот это, а потом кушайте, Пингль. Он прислушался к кашлю, доносившемуся из хижин. – Классическая легочная чума… Вызывается особым микробом. Переносится через блох, живущих на грызунах, чаще на крысах, сурках, тушканчиках. Здесь их ловят силками. Какой-нибудь местный охотник освежевал добычу и развесил шкурки, а они были заражены, и вот результат. Ром Мильройса оказался из крепких сортов. На сердце у меня стало немного легче, и я попробовал пошутить: – Вы, кажется, в хороших отношениях с чумой, мистер Мильройс? Биолог задумчиво посмотрел на кончики своих пальцев. – В здешних краях встречается два вида чумы. Одна называется "ваба" и косит всех без разбора; от нее умирают быстро. Другая – "мари". Она протекает медленнее… Почему вы не едите, Пингль? Кусок сандвича не лез мне в торло. Слова Мильройса бросали меня то в жар, то в озноб. Усилием воли я старался успокоиться. Ведь вот человек передо мной говорит о чуме совершенно спокойно. – Теперь слушайте внимательно, Пингль. Я много лет изучаю чуму и уже давно привил себе противоядие, которое делает меня неуязвимым и против вабы и против мари. Услуга за услугу. Мне хочется помочь вам. Но сейчас со мной только противоядие против вабы. Если вы еще не заразились ею, то можно надеяться, что после прививки она не посмеет вас тронуть. Если же сейчас вокруг нас мари, то… – Мильройс пытливо посмотрел на меня, – то наука бессильна помочь вам. – Значит, и против вабы не наверняка? – прошептал я. – Но, мистер Мильройс, мне очень хочется жить… – Дайте мне вашу руку, Пингль, и отвернитесь. Не смотрите, что я буду делать, – сказал Мильройс. Через минуту я почувствовал укол в левое предплечье и услышал вопрос биолога: – Ну как, Пингль? – Очень приятно, – пробормотал я, чувствуя странное раздражение. – Не лихорадит? – Нет, нет, – шептал я. Зубы мои стучали сами собою, а челюсти сводило неприятной судорогой. Мильройс взял меня за руку и пощупал пульс. – Встряхнитесь, Пингль. Это небольшое нервное возбуждение скоро пройдет. Давайте я вам помогу передвинуться, чтобы сесть удобней… Мы пересели на камни под деревья. – Пойду на разведку, – сказал Мильройс. – А вы постарайтесь быть спокойным. Я обрадовался, когда он ушел. Этот говорун раздражал меня. Поднялась багровая луна. За дальними кустами завывали шакалы. С другого края поляны, у опушки леса, слышались свистки и оклики солдат. Раздалось несколько раскатистых выстрелов. Неужели Мильройса убили около желтых флажков? Вероятно, он хотел убежать из этого очага смерти. Позже на фоне бледно-синего предутреннего неба появилась фигура склонившегося надо мной китайца, который пытливо смотрел на меня. Потом китаец исчез, и мне приветливо улыбнулся мистер Уолсон. Я открыл глаза, передо мной стоял Мильройс и спрашивал меня: – Вы не кашляете, Пингль? Это хорошо. Если захочется кашлять, то ложитесь лицом вниз. Так будет легче. Луна багровела на верхушках сумрачного леса. Бесстрастную тишину тропической ночи нарушали кашель больных и редкие выстрелы. Мильройс прислушался. – Они уже прикончили всех собак и убили одну женщину. Теперь стреляют на всякий случай. Меня они знают. Но все-таки, наверное, опасаются, что мы будем пытаться уйти отсюда. Конечно, с нашей стороны было бы нехорошо бежать. Зачем делиться с посторонними возмездием, которое заслужено только нами? Эти слова взбесили меня. – Я не заслужил никакого возмездия. Говорите только за себя. Если хотите знать, мистер Мильройс, я ни за что не уехал бы из дому. Но надо жить… Солнце взошло. Меня мучила адская жажда. Запас воды в наших флягах был давно выпит. Вода в хижинах была заражена, а чистый колодец находился за желтыми флажками. Мильройс сказал: – Если вы наглотаетесь пыли, будет плохо. Надо дышать медленно и только носом. Это предохраняет… Он надел мне на нос и рот марлевую маску. Мне было все равно, и я позволил завязать концы марли у себя на затылке. Камни накаливались на солнце. Мы сидели у покосившегося забора и молчали, осторожно втягивая ноздрями терпкий воздух. К нашему счастью, ветра не было. По забору суетливо ползали усатые серые букашки, похожие на моль. Юркие ящерицы замирали на горячих камнях и беззаботно мигали своими бисерными глазками. Они были счастливы под солнцем. Чума не тронет эту мелочь вселенной. – Надо бороться с истощением организма, – произнес Мильройс. Словно сквозь туман я увидел, как он ловко накрыл ладонью одну из ящериц, поймал ее и съел. Подкрепившись, стал еще разговорчивее: – В Набухатре девятнадцать хижин. В одиннадцати, кажется, все уже умерли. День тянулся бесконечно. Безмолвие, неумолимое, как судьба, опускалось на это проклятое затерянное селение медленно и властно. Кашель в хижинах постепенно замирал. Мильройс ушел посмотреть, что делается в деревне. Я не верил в его прививки и думал, что он там и свалится. Но он вернулся. – Алло, Пингль, вы живы? Ну, слушайте. Старый Муххам в крайней хижине еще не умер, я только что от него. – Кажется, этот кошмар бесконечен, – еле шевеля губами, – прошептал я. Ваба или мари? Чет или нечет? Игра на жизнь или на смерть? В совершеннейшем безумии я закрыл глаза. …На пороге хижины в лучах заходящего солнца сидел седобородый голый индиец и усердно играл на пискливой флейте. Иногда он кашлял и сплевывал на песок. Из-под лилового камня медленно выползли две длинные полосатые змеи с узорчатыми плоскими голосами, разогнали веселых ящериц и прошуршали мимо меня к старику. Они встали перед ним на хвосты, изогнулись и начали плавно раскачиваться, раздувая расписные шеи. Но, может быть, -это мне только казалось в жутком полусне? Кончилась еще одна беспокойная ночь. Звезды растаяли в пунцовом отсвете зари. Обжигающее раснодушное солнце снова медленно поднималось над безмолвным селением мертвецов.. Я не кашлял. Пить хотелось до судорог. Мильройс, разбудивший меня, стоял спокойный и подтянутый, будто собрался в поход. – Поздравляю, Пингль. Вы остались целы благодаря прививке: в Набухатре была ваба. Теперь нам надо уйти отсюда… – Он поднял руку. – Ветер с гор чистый… Отлично. Мы подожжем тростник, сложенный у деревенского чаупаля. Надо будет пройти через огонь. Индусы говорят, что смерть не властна над тем, что очищено огнем… Попробуем, Пингль? Мильройс, вероятно, тоже бредил, но я та возражал против очередного безумия. Он долго возился около связок тростника и хаких-то трав, и, наконец, смрадное, тусклое пламя взвилось вверх. Густой дым заволок солнце, Мильройс взял меня за руку, и мы вошли в дым. Огонь лизнул мне лицо, опалил волосы и одежду. У меня кружилась голова… Инстинктивно задержав дыхание, я подумал; "Упасть – сгореть…" Действительно, в этом аду мне казалось, что лучше упасть и сгореть, чем опять выходить в ужасный зачумленный мир. Но Мильройс сильной рукой поддержал меня и быстро провел сквозь огонь на другую сторону костра, разгоравшегося громадным пожаром. Влажный свежий воздух удивительной прохладой обласкал меня. В прозрачном хрустале нежного утра за синеватой каймой леса я увидел снеговые вершины, слабо вскрикнул и упал без создания. ЧЕТВЕРТАЯ ТЕТРАДЬ Вероятно, я слишком долго лежал на тростниковой жесткой циновке. Страшно болела спина, а шевелиться было так мучительно, чтд я даже не мог приподнять веки. Во рту чувствовалась отвратительная горечь. Плутоватое размалеванное лицо Клипса плавало в фиолетовой мгле, освещенное прожектором из-за невидимой кулисы, и улыбалось. – Сделай прыжок, Пингль, и ты снова станешь чемпионом… – Не хочу – закричал я. И в ту же секунду сильные руки энергично приподняли мою голову. – Сделайте же глоток, Пингль. Пейте, говорят вам. Стуча зубами о края металлической ложки, я проглотил теплую жидкость, пахнувшую миндалем и шафраном. Лицо Клипса растаяло.. – Откройте глаз, Пвигль! – опята приказал властный голос. Через распахнутую дверь видны далекие изумрудные горы. Койка, на которой я лежу, придвинута к стене бувгало, а рядом стоят Мильройс и высокая девушка в белом халате. – Как живем, Пвнгль? – спросил Мильройс, дотрагиваясь до моей руки, лежавшей поверх нокрмвада. – Хорошо. – пробормотал я, еще не зная, сновидение это или действительность. – Что со мной? Чума? – Нет, всего только реакция на прививку против вабы в мари. Вам удалось выкарабкаться, Пингль. Через два дня будете здоровы и можете путешествовать по любым Набухатрам, если захотите. – Мильройс улыбнулся и обратился к девушке: А может быть, Пингль погостит у нас? Как вы думаете, Лиз? – У нас совсем неплохо, профессор, – мягко ответила Лиз. – Вы будете жить здесь, Пингль, – сказал Мильройс. – Слуга Хо присмотрит за вами, пока вы еще нездоровы… – Благодарю вас, профессор, – мог только вымолвить я. Таково было мое пробуждение на научной станции профессора Мильройса, куда он привез меня из Набухатры. Милый и чрезвычайно вежливый китаец Хо, принесший мне прекрасный завтрак, был очень приятно изумлен, когда я сказал ему несколько фраз на его родном, языке, и с этого момента я завоевал его доверие. Два дня он не отходил от меня, ухаживая, как за ребенком, и от него я узнал некоторые подробности. Станция расположена на берегу реки к северу от Рангуна, как раз на дороге, ведущей к этому порту, что на берегу Бенгальского залива, к западу от границы Таи. Мильройса здесь зовут "змеиным профессором", потому что он целыми днями возится в лаборатории с ядовитыми змеями, и считают очень богатым человеком. На третий день я почувствовал себя совершенно здоровым и мог несколько ближе познакомиться с научной станцией. Она состояла из одного каменного дома, где помещались лаборатория и комнаты профессора, и из нескольких бунгало, в которых жили его ассистентка мисс Лиз, туземец-шофер и несколько служителей-китайцев. За высокими стенами был разбит обширный тропический парк, где профессор разводил всевозможные породы змей. – Я изучаю змеиные яды, Пингль, – сказал Мильройс, вводя меня в парк. Мне думается, что их можно использовать для лечения некоторых заразных болезней. Но главное, змеиные яды, которые мы здесь собираем, нужны для изготовления противоядий против укусов этих гадов, которых вы видите перед собою… Мы проходили по дорожкам между рядами клеток с мелкими решетками, где жили змеи. – Ведь в Индии от укусов змей погибает не одна тысяча людей, а в Бразилии, скажем, ядовитые змеи кусают около двадцати четырех тысяч человек в год. Правда, лучшая профилактика – это массовое истребление змей, но когда человек уже укушен, его надо спасать прививкой… Парк "змеиного профессора" поразил меня. Часть его была разделана под культурный ботанический сад, с дорожками, клумбами и водоемами, из которых вода переливалась приятно журчавшими водопадами. Здесь Лиз показала мне множество цветов и растений, о которых я только слышал на уроках ботаники. Ананасы и бананы я видел раньше, но только сейчас узнал, что листья ананаса дают отличное волокно, пригодное для тканей, и что куртка повара Хо, например, сшита из "ананасного полотна". Мне очень понравилось "дерево путешественников". В парке была целая батарея таких деревьев. Верхушка этого высокого дерева представляет собой огромный веер из длинных двурядных листьев, похожих на пальмовые. Но это не пальма, а дерево семейства банановых. Воздух парка был напоен сильным ароматом, как в парфюмерном магазине. Буйно росли .высокие, тропические травы – среди них имбирь, кардамон, ваниль. Огромные причудливые орхидеи пленяли фантастическими очертаниями цветов, пахнущих как тысяча откупоренных флаконов с лучшими духами. Ваниль оказалась тоже из семейства орхидных. Этого я не знал. Интересно было мне увидать, что плоды шоколадного дерева растут прямо из ствола, а не на ветках. Это небольшое дерево с темно-зелеными листьями. Зрелые плоды, красного и оранжевого цвета, немного больше огурца. В сочной мякоти плода содержатся многочисленные семена. Они-то и есть какао, из которого готовятся какаовое масло, порошок какао и шоколада. Еще до Колумба жители Центральной Америки готовили из этих семян питательный напиток и называли его "чоколатл". Отсюда и название "шоколад". Часть парка сохранялась в первобытной неприкосновенности дикого тропического леса. Здесь было очень много пальм и ни одного хвойного растения. Пальмы источник благосостояния туземцев. Пальмы дают пищу финики, и кокосовые орехи, и строительный материал, и волокна, В индийской поэме "Брахарадж" перечислено свыше трехсот пятидесяти способов использования пальм для блага человека. Я видел пандусовые пальмы с воздушными корнями, мускатники, магнолии, многочисленные виды лавров, агавы и юкки. Длинные побеги лиан, протянутые от дерева к дереву, образовывали непроходимые чащи, в которых раздавались крики прыгающих по веткам обезьян и пение самых разнообразных птиц. Особо сильное впечатление произвел на меня бенгальский баньян из семейства фикусовых. Птицы разносят семева баньяна и оставляют их на ветвях деревьев. И вот сначала баньян начинает расти высоко на другом дереве, не касаясь земли, подобно тому, как иногда на развалинах вырастает березка или осинка. Позднее баньян из своего ствола выпускает длинные воздушные корни. Они, изгибаясь, свешиваются сверху, как толстые змеи. Коснувшись земли, они прочно укрепляются в ней и превращаются в мощные колонны, подпирающие колоссальную шатровую крону баньяна. Первоначальное дерево, давшее семечку баньяна приют, уже сгнило, и остается гигантское произведение флоры, под которым свободно могут расположиться несколько высоких хижин – бунгало. Ничто на первый взгляд не говорило о смертельных опасностях, таящихся здесь. В этой прекрасной тишине было интересно созерцать -величественную красоту деревьев, роскошь трав и цветов. Но среди них были огороженные змеятники, где жили всевозможные виды змей. Те, которые морли ползать по деревьям, находились в запертых клетках. Остальные за изгородями, и их можно было свободно наблюдать. Мильройе предложил мне служить сторожем в парке. Я согласился. Он сам несколько раз показал мне, как надо обращаться с пресмыкающимися. Он, мисс Лиз и я надевали высокие резиновые сапоги и вооружались особыми палками с расщепом на конце. Профессор, как азартный охотник, залезал в заросшие травой дебри. Надо было выискивать воры, шар под камнями, и выманивать змей наружу. Расщепом палки голову гада прижимали к земле, покуда он извивался, крепко брали его за загривок и стряхивали в брезентовый мешок. Профессор проделывал все это очень ловко. Мисс Лиз не отставала от него. Мне тоже не хотелось показать себя трусишкой. И профессору понравилось, что с первого же сеанса ловли змеи, плодившихся в парке на свободе, я не обнаружил страха. Мне удалось поймать двух красноватых змеек, и я усердно старался вытащить из-под камня третью. – Пингль, вм набрели на гнездо делиофиса, – сказала, приблизившись ко мне, мисс Лиз. – Не совсем понимаю вас, – почтительно ответил я, смотря в блестящие черные глаза Лиэ. – Но это же делиофисы, – улыбнулась Лиз почти ласково. – И вы не боитесь? – Бояться? Страх, по-моему, пережиток, мешающий людям расправляться с природой, – скромно ответил я, повторив слова, когда-то слышанные мною от Повелителя гиен. Лиз помогла мне освоиться с моей необычной должностью. Маленький подвижный китаец Ли чистил по утрам дорожки в парке, потом мы отбирали змей того сорта, какой заказывал профессор, и несли эти сокровища, шипевшие в закрытых корзинах, в лабораторию. Там, насколько я мог понять, Мильройc и Лиз собирали яды и как-то их обрабатывали. Во всяком случае, из Рангуна каждую неделю приезжал небольшой грузовой автомобиль и увозил аккуратно упакованные ящики с ампулами. На ящиках были написаны адреса получателей – Aмериканскиx фирм по изготовлению лечебных препаратов. Как-то раз я принес в лабораторию полную корзину змей лахеанс. Профессор милостиво кивнул мне. – Только сейчас был разговор о вас, Пингль. Я говорил мисс Лиз о вас как о смышленом и смелом человеке. Девушка исследовала пинцетом пасть какого-то гаденыша, которого держала в левой руке. – Не находите ли вы, Пингль, что вам следует несколько ближе познакомиться с обитателями парка? -спросила она. – С большим удовольствием! – горячо ответил я. – Она даст вам несколько уроков, Пингль, – сказал профессор. – В школе графства вас, вероятно, на уроках биологии занимали разговорами о жуках и бабочках? усмехнулся он. – Я окончил младшее отделение в Дижане,-с достоинством произнес я. – Тем лучше, – одобрил профессор. – Хотя и там, думаю, вы мало что слыхали о змеях. На следующее утро Лиз пришла в парк и спросила: – Клетки готовы, Пингль? – О да, мисс! Доброе утро. – Сегодня у нас первый урок, – строго сказала девушка. – Пройдемте в южную часть парка. Мы шли по широким песчаным дорожкам, залитым солнечным светом. Тугие листья кактусов лениво лежали на горячих скалах, покрытых голубыми и розовыми лишайниками. Лиз остановилась около камня, оплетенного тонколистными лианами. – Нам придется выбрать из парка всех взрослых муссуран. Они так размножились, что скоро съедят всех наших лахезис. Я покажу вам, как обращаться с муссуран. Они не ядовиты, но могут укусить. Выделения из железок годятся как растворитель для других концентрированных ядов. Лиз деловито надела толстые змееловные перчатки и быстро столкнула с места камень. Под ним зашипели притаившиеся гады. Часа полтора мы охотились в парке, хватая коричневых, белопузых муссуран и сажая их в тростниковые клетки. Потом отдали их Ли уничтожить. – Запоминайте названия змей, Пингль, – говорила Лиз. – Приглядывайтесь к их привычкам. Действительно, жаль, что в колледжах не преподают науку о змеях… Да, профессор верно заметил, что на уроках с нами говорили о бабочках и жуках. Я еще помнил кое-что о жужелицах, истребляющих гусениц, и о жуках-плавунцах, питающихся личинками комаров. Знал, что жук-карапузик истребляет личинки мух, а жук-щелкун замечателен тем, что если его положить на спинку, то он ухитряется подпрыгнуть и опять встать на все свои шесть лап. Слыхал о жучках – точильщиках древесины и жуках-притворяшках, в минуту опасности свертывающихся в незаметный комочек. Но змеи… Чем больше я слушал уроки Лиз, тем сильнее восхищался научной работой змееведов. Лиз была настойчивой и терпеливой учительницей, и я снова чувствовал себя эшуорфским школьником. Вот желтая тоненькая змейка клубком свернулась на песке. Лиз слегка подразнила ее стеклянной палочкой, и гад раскрыл рот, где среди мелких зубов раздвоенный язычок дрожал, словно паутинка на сквозняке. Лукавые глазки змееныша налились притаенной злостью. Лиз сказала: – Повторим главное, Пингль. Научное название змей вообще? – Офидиа. – Правильно. Они представляют собою… – Отряд класса рептилий, или пресмыкающихся. – Правильно. Типа хордовых, Для змей характерно отсутствие ног. Они делятся на несколько семейств: удавы, ужеобразные, гадюковые. Какая перед нами змея? Ну, Пингль? Конфузясь и запинаясь, словно первоклассник, я ответил: – Это молодая кошачья змея семейства ужеобразных. У них неподвижна и направлена вперед нижняя челюсть. По форме же и положению зубов кошачьи змеи принадлежат к группе заднебороздчатых… – Хорошо, – одобрила Лиз. Взяв змееныша, она палочкой раскрыла ему рот. Смотрите внимательно, Пингль. Змеи этой группы называются еще подозрительно ядовитыми. Видите проток верхнегубной железки? Выделения ее ядовиты, но зубы у кошачьей змеи и у всей этой группы расположены очень далеко, и практически укусить ими нельзя. Разве только если засунуть змее мизинец в рот. Я счел возможным заметить вслух: – Вряд ли это кому понадобится… Месяца через полтора занятий Лиз благосклонно сказала: – Вы сделали большие успехи. Я рада буду сообщить об этом профессору. В парке "змеиного профессора" я понял, как много дает непосредственное наблюдение над животными. Змеи… Их, по словам Лиз, тысячи полторы видов. Они представляют собой ветвь ящериц, на протяжении миллионов лет жизни нашей планеты приспособившихся к ползанию на брюхе и заглатыванию крупной добычи целиком. Поэтому у них атрофировались ненужные при ползании конечности. А для заглатывания крупной добычи выработалось характерное приспособление. У змей подвижны не только челюсти, но и остальные кости нижней части черепа. Вот почему змеи могут так широко разевать пасть, которая кажется при этом непомерно огромной по сравнению с их головой. Очень интересно, что у змей веки неподвижны. Они прозрачны, сращены друг с другом и прикрывают змеиные глаза наподобие часовых стеклышек. Может быть, это придает змеиному взгляду особый, отвратительный оттенок? Я так сжился с офидиями, что даже если видел во сне полчища удавов, то ничуть не страшился, а вступал с ними в борьбу. Я разбирался в коварных привычках карликовых удавов, которые подкарауливают людей в песках пустынь. Узнал повадки змей-стрел, которые взбираются на ветви деревьев и оттуда летят на жертву, будто спущенные из туго натянутого лука. Научился наблюдать коралловых аспидов, пышно расписанных кобр и траурных ехидн, этих опаснейших врагов человека. Ни один щитомордник не мог укрыться от меня в траве, а гремучников я умел различать за сорок футов. Однажды повар Хо пожаловался, что маисовые мыши поселились в кухонном складе, портят ему продукты. Профессор распорядился доставить из парка десяток змей иигшу. Ли вытряхнул их из корзины перед кухней. Они были тощи и похожи на поясные ремни, эти полутораметровые ииг-шу. Оглядевшись, они чинно поползли к бунгало, где хранились наши продовольственные припасы, довольно ловко взобрались по лестницам и скоро успокоились на чердаке, как будто всегда там жили. Ночью я прошелся по парку посмотреть, все ли в порядке, и китайцы позвали меня к кухне. Глухая возня слышалась там. Это иигшу, бесподобные мышееды, насыщались, уничтожая мелких грызунов. – Ни одна кошка не может сравниться с иигшу, – заметил профессор, поднимаясь утром со мной на чердак. – Полюбуйтесь, Пингль… На чердаке лежали, вытянувшись, иигшу. Но это не были прежние тощие, худосочные змееныши. Лежали толстые существа, набившие себя мышами досыта, и блаженно спали. Нет в мире силы, способной разбудить иигшу, после того как она насытится. Надо дожидаться, пока иигшу не переварит съеденного. Тогда она проснется, и ее можно нести на новое мышиное место. Там, где побывали иигшу, мыши не рискнут показаться по крайней мере полгода. Ли собирал сонных тварей в кoрзину, а Хо рассказывал профессору, как служил раньше у французского миссионера в Камбодже и как маисовые мыши устроили нашествие на бунгало святого отца. Они съели у него все запасы, всю библиотеку, всю обувь и обгрызли ножки у кровати, а миссионер провисел неделю в гамаке, изнывая от голода и любуясь, что проделывали в его доме эти маисовые дьяволята. – Вот что бывает, – заметил профессор, – если нет под руками ииг-шу или в крайнем случае хорошего кота. Отзыв Лиз о моих успехах привел к тому, что профессор заявил мне: – Надо будет найти другого сторожа, а вас, Пингль, я буду постепенно приучать к работе в лаборатории. С некоторым трепетом я надел белый лабораторный халат. – Из вас выйдет дельный лаборант, Пингль, – заметил профессор, – если вы будете держаться драгоценного правила: "Чистота и аккуратность прежде всего". Я сам буду учить вас. Может случиться, что вы ничего не потеряете в сравнения со старшим отделением Дижана… Мильройс относился ко миг, как и все на станции, очень доброжелательно и нaчал понемногу приучать меня к лабораторной технике. Я узнал, что все змеиные яды по своему действию нa человека делятся на два видa: одни яды парализуют нервную систему, а другие вызывают гангрену тканей. Силу яда в лаборатории проверяли на морских свинках. Кроме этой работы, профессор отдельно занимался в своем кабинете, и на моей обязанности было готовить ему чистые пробирки и колбы. Я уже выучился приготавлять несложные растворы и не мог дождаться дня, когдa будет нанят новый сторож и Профессор окончательно переведет меня в лабораторию. III Все шло прекрасно. Несчастье свалилось на меня неожиданно, когда надо мною расстилалась благодать безоблачного неба. Из парка стали пропадать самые редкие экземпляры змей – двухфутовые джирры. Мильройс скупал их у туземцев по нескольку пайс за штуку и выпускал в парк. Джирры, как известно, водятся в кустарниках на восточных склонах Гималаев. Профессор никак не мог собраться сам в такую дальнюю экспедицию, а туземцы, очевидно, ухитрялись каждую неделю бегать за этими змеями туда и обратно, что было, если вдуматься, чрезвычайно загадочно. Поэтому Мильройс особенно дорожил джиррами. Высушенный яд джирр, как и змей лахезис, мог сохраняться больше двадцати лет и не терять своих смертоносных свойств – убивать в срок от пяти до семи часов. Противоядия, которые готовил из них Мильройс, спасали человека от верной смерти. Поэтому "змеиный профессор" буквально дрожал над этими исчадиями ада. И вот джирры начали таинственно пропадать, будто проваливаясь сквозь землю. Я обшаривал все известные мне в парке норы и трещины. Может быть, джирры прорыли подземные ходы? Но это, как утверждала Лиз, было не в их привычках. Тщательно я осмотрел всю ограду. Рассыпал на дорожках свежий песок, думая увидать наутро по следам, куда уползают наши пленники. Ничего. Я доложил профессору обо всем этом. К моему удивлению, Мильройс рассвирепел. Он так кричал на меня, будто подозревал, что я тайком жарю его змей себе на ужин или солю их про запас, как эшуорфские хозяйки солят миног. Огорченный, я обратился к Лиз. Она посоветовала мне понаблюдать за китайцами, но для меня они были вне всяких подозрений. Вор! Это стало для меня ясным, когда двенадцать самых крупных джирр исчезли из парка в одну теплую безлунную ночь. При первых лучах восходящего солнца я увидел на свежем песке одной из крайних дорожек парка отпечатки босых ступней. "Ага, – подумал я.- Ну, об этом я не стану сейчас докладывать сердитому профессору и его ассистентке, а подкараулю, поймаю и приведу жулика за шиворот. Пусть "змеиный профессор" узнает, кто питается его ядовитой дичью". Выйдя из парка, я обследовал каждый дюйм местности у той стены, через которую, по моим предположениям, мог забираться неизвестный вор. Невдалеке проходила дорога на Рангун. Уединенная, глухая тропинка извивалась от дороги в сторону и упиралась прямо в стену парка. Это становилось интересным. Вечером, когда станция погрузилась в сон, я приготовил толстую бамбуковую палку, надел мягкие резиновые сапоги, в которых мне приходилось лазать по бассейнам, вылавливая водоплавающих змей, проверил электрический фонарь, сунул в карман кастет, взятый у Хо, и, заперев ворота и калитку, решил выяснить тайну. Всю ночь я честно караулил, не смыкая глаз, и так бесшумно обходил парк около стен, что мне мог позавидовать африканский бумсланг – самая хитрая змея на свете. Но ничего не случилось. Утром я пересчитал джирр. Все они оказались налицо. Так четыре ночи подряд дежурил я в парке, предвкушая, как обломаю палку о спину вора, но тот не появлялся. На пятую ночь я услыхал осторожный шорох, совсем не похожий на шелест щитомордника или позвякнвание гремучки. Змеи спали, и им незачем было возиться в кустах. Мягко, словно котенок, ступая в резиновых сапогах, я успел подкрасться к восточной стене как раз вовремя. Тень человека с мешком за плечами карабкалась на стену, но я поймал босую ногу вора и сдернул его обратно в парк. – Лежи, сатана, и не двигайся! – прошептал я. – Раньше чем наделать тебе синяков, мне хочется полюбоваться на твою физиономию. – Простите меня ради всего святого, – услыхал я в темноте плачущий голос. – Клянусь вам, что я не ел четыре дня… При свете фонаря я увидал смущенное лицо белого. Я сам сначала смутился, ко, вглядевшись пристальней в черты лица вора, я почувствовал еще больший приступ бешенства. – Не рассказывайте сказок,- прошипел я, скрипя зубами. – Меня не касается, что вы кушали на прошлой неделе. Каким образом и зачем вы очутились здесь? Вор молчал, тяжело вздыхая, как бы в раскаянии. – Как вы ухитрились воровать джирр? Кто вы такой? – Не все ли равно кто, – ответил вор. – Отпустите меня. Я сумею быть благодарным. Я тихо засмеялся. – Как бы не так! Вы опять попадаетесь мне пo дороге, черт бы вас взял! Мне отлично знакома ваша безобразная физиономия. – Будто бы? – Да. Вы проиграли мне в Белл-Харборе пари и позорно сбежали, не заплатив доллара. Но я нашел вас на краю света, и тепeрь мы рассчитаемся. Да, это был тот самый джентльмен, который кормил меня баснями о чемпионе Блэк Снейке. Сейчас он взмолился смиренным голосом: – Уберите ваши колени с моей груди. Я с трудом выдерживаю сто футов вашего веса… – Как вы воровали джирр? – настаивал я, придавливая вора. – Покажите перчатки. – Я хватал их без перчаток, клянусь… – Так вам и поверили, – отозвался я, зная привычки ядовитых джирр. – Я все расскажу вам, честное слово. Только не мните меня, – пробормотал вор. – Отдайте оружие, – потребовал я. – Вот мое оружие. При свете фонаря я увидал десять голых пальцев вора. Тогда я великодушно разрешил: – Встаньте и рассказывайте. Не делайте лишних движений, а то я застрелю вас. Вор забормотал извинения. История становилась слишком интересной, поэтому не хотелось сразу поднимать тревогу. Было любопытно познакомиться со смельчаком, который додумался красть ядовитых змей и рисковал босоногим бродить по нашему парку, да еще ночью. Пыхтя и отдуваясь, вор сел на скамью. Мешок с джиррами мирно лежал у наших ног. На всякий случай я не выпускал палки из рук. – Не умею я рассказывать, – сумрачно начал вор осторожным шепотом, словно боясь, что нас подслушают.Зовут меня Вандок. Сейчас я без работы и ворую с голоду. – А раньше? – спросил я. – Что раньше? Всю жизнь я прожил, шатаясь по белу свету. Были веселые денечки, когда меня. носило под тропиками от Панамы до Занзибара и Центральной Африки. Я охотился на львов в Угого и за гориллами на Целебесе. Судьба кидала меня из Нью-Йорка в Макао и обратно. После Белл-Харбора я кинул якорь в Рангуне. О причинах скитаний позвольте умолчать. Но, как говорит индусская пословица, "для мудреца достаточно намека". Кстати, нет ли у вас в кармане хоть корки хлеба? За четыре дня я забыл его вкус… Нет? Ладно. Так вот, если у здорового, сильного человека в этом мире нет работы, то он способен заняться изучением змеиных привычек, лишь бы это дало ему возможность ежедневно иметь горячую пищу. А случилось это так. В прошлом году я таскал чемоданы каким-то геологам королевской экспедиции в Гималаях и там приметил, что эти проклятые джирры по ночам прячутся под кустами и тихо спят, как все мирные существа. В темноте они, оказывается, незлобивы, как овечжи, и совсем не кусаются. Геологи уехали через Бомбей в королевство, а меня оставили бродить по улицам. Для безработного улицы всех городов одинаковы, и мне немало пришлось испытать. Я учился парикмахерскому искусству и практиковался на голове хозяина, пока случайно не отхватил ему четверть уха. Понятно, потом я целый день отлеживался на свалках за городом, выплевывая изо рта зубную крошку. Служил у торговца маслом и учился персидскому языку. Судьба вела со мной очень ехидную игру. Но зачем я вам все это рассказываю? Сытый голодного не разумеет. Что может понимать торговец керосином в аромате мускуса? Спасибо хоть за то, что вы не проломили мне голову у забора. А теперь зовите людей и заприте меня где-нибудь до утра. Только сначала покормите, а утром можете отправлять к судье. Что ж, неудача! Пошел глупец охотиться, а его самого подстрелили. Я устал от такой собачьей жизни. Лучше повеситься… Невольно проникаясь сочувствием, я сказал этому мудрецу: – Я верю тому, что вижу, а не тому, что слышу.. Покажите мне ваши фокусы. Вандок, оказалось, не солгал. Действительно, привычки джирр он знал отлично. Злобные днем, они с заходом солнца делались добродушными и мирно спали. Вандок при мне шарил голыми руками в кустах и собирал злобных джирр, будто грибы, спокойно засовывая их в мешок, как новорожденных щенят. Да, каждый зарабатывает себе хлеб так, как его к тому принуждает судьба. Брезентовый мешок Вандока наполнился, как тугая наволочка, набитая маисовой соломой. – А теперь, любезный, вытряхивайте добычу на землю, – сухо сказал я Вандоку. – Я прощаю вам доллар и прибавляю половину рупии. – Я достал из кармана монету. – Проваливайте отсюда с условием, что я вас больше никогда не увижу в парке. – Ну нет, – усмехнулся Вандок. – "Змеиный профессор" не разорится от нескольких пайс, которые он переплачивает мне на джиррах. А из вашего грошового жалования я не возьму ничего. Пока для меня не настанут лучшие времена, я буду лазать сюда… Он произнес это скромно, почти застенчиво, и мне стало жаль парня. Если я не трону его добычи, он завтра сам или через подставных мальчишек продаст профессору содержимое мешка, отправится в харчевню и поест впервые за четыре дня. Если же я подниму тревогу, ему не миновать тюрьмы. Я был судьбой Вандока. Надо было решать задачу. Отпустить его? Но если этот дьявол будет продолжать свои визиты, мой хозяин начнет штрафовать меня за пропажу вверенного мне имущества. – Вы не пожалеете, добрый человек, если еще когданибудь побеседуете со мной, – прервал мои размышления Вандок прежним печальным тоном. – Честное слово, эти гады сейчас все мое пропитание. Позвольте мне не лишаться его. Право, для профессора тут ущерб невелик… Как только я устроюсь на работу, я прекращу это занятие. В ту минуту я пережил очень много. Я с обостренной ясностью вспомнил, как сам страдал от голода, подобно атому бродяге. И я слабодушно сдался на просьбу хитроглазого проходимца. – Оставляйте себе десяток джирр, – сказал я Вандоку, потушив фонарь. Торгуйте ими, и желаю вам приятного аппетита, когда вы завтра начнете кушать похлебку. Только уговор: не тревожьте джирр чаще одного раза в неделю. – Благодарю вас, – радостно забормотал Вандок, развязывая мешок. Он быстро управился с джиррами. Было слышно, как шлепались о землю змеи, забрасываемые им на дальний газон. – Было очень приятно возобновить старинное знакомство с вами, – уже более свободно сказал Вандок, взваливая отощавший мешок на спину. – Я оставил себе восемь экземпляров. Этого мне пока хватит. Разрешите навестить парк в среду, а то в четверг начнется полнолуние. – Проваливайте, – прошипел я, – можете являться и в полнолуние. По средам я буду спать с часу до двух ночи. Но вообще постарайтесь поскорее убраться из наших окрестностей навсегда. – Как вы великодушны! – промямлил Вандок и исчез. Я слышал его быстрые шаги, легкий прыжок, и все стихло. Безмолвная тропическая ночь сгустилась вокруг меня. Но на душе у меня было смутно. Я жалел Вандока и был недоволен собой. IV – А не приходила вам мысль, мисс Лиз, что джирры поедаются какими-нибудь животными? – спросил Мильройс ассистентку, когда я днем доложил ему о недостаче джирр. – Все-таки мы еще очень мало знаем о поведении пресмыкающихся. Что думаете вы, Пингль? – Следовало бы дать мне Ли в помощь, – ответил я. – Вдвоем нам будет легче уследить, куда исчезают джирры. – Вы недооцениваете свои способности, Пингль. Я уверен, что вы поймаете беглянок. Но не станем беспокоиться о пустяках. На днях сюда приезжает мой племянник доктор Рольс, и он уладит дело. А вы, Пингль, будьте добры, приготовьте раствор вот по этой формуле… На лабораторном столе лежала записка. Я удивился, зачем профессору понадобилось записывать формулу: обычно я составлял растворы с его слов. – И поторапливайтесь, Пингль, – строго сказал Мильройс. – Обратившись к Лиз, работавшей тут же, он продолжал прерванный моим приходом разговор: – Вы будете, Лиз, совершенно очарованы моим племянником. Чрезвычайно талантливый человек. Несколько лет он прожил на Яве, написал книгу о насекомоядных растениях. Теперь надолго едет в Австралию изучать флору ее южного побережья. Он хочет воспользоваться некоторыми моими советами. Ведь я, кажется, неплохой организатор… – О да! – невольно вырвалось у меня. Мильройс медленно повернул голову в мою сторону: – Ах, Пингль, вы еще здесь? А я полагал, что раствор уже готов. Так вот, Лиз, мы воспользуемся коротким визитом Рольса и проверим тот опыт, о котором я вам говорил. А кстати и разберемся в джиррах. Он должен отлично знать. Ведь он… Раствор как раз был к этому моменту готов. – Исполнено, профессор, – сказал я. Лиз с недовольством посмотрела на меня. – Как вы меня испугали, Пингль! – Благодарю вас, Пингль, – сказал профессор. – Я сам профильтрую раствор. Мне оставалось откланяться и покинуть лабораторию. Через несколько дней как-то утром Ли сказал мне: – Ночью приехал племянник профессора. Мне очень хотелось посмотреть на гостя, но как раз в парке было много работы, и мне никак не удавалось увидать приезжего. Дня через два Лиз приказала перенести несколько клеток на солнечную сторону, и я с китайцами трудился в поте лица. Перетаскивая клетку, я увидел через калитку незнакомого человека, разговаривавшего с Лиз на террасе дома. Человек сидел на перилах спиной ко мне, сильно жестикулировал и рассказывал, по-видимому, чтото очень смешное, потому что Лиз хохотала так, что ее смех доносился до меня. – Боже мой… Да перестаньте, Рольс! Вы уморите меня, Рольс! Очевидно, это и был молодой племянник профессора. Несомненно, что мой хозяин очень любил Рольса, потому что Хо на кухне стряпал самые изысканные блюда, и когда нес мимо моего бунгало три прибора в столовую профессора, то подмигивал мне: – После обеда я принесу вам еще чего-нибудь вкусненького. В лаборатории Лиз занималась одна. Профессор с племянником сидели, запершись в личном кабинете Мильройса, и занимались до глубокой ночи. Я видел освещенное окно кабинета, когда коротал часы ночного дежурства в парке. Для занятий профессора требовалось очень много материала то из вивариев, то из склада, и я буквально разрывался на части. Бедная Лиз тоже измучилась. Наконец она с облегчением сказала: – Рольс уехал сегодня рано утром. Какой обаятельный человек, не правда ли, Пингль? – К сожалению, меня не представили мистеру Рольсу. Я его видел на террасе… Лиз вся вспыхнула. – Видели? О, это очаровательный собеседник. Какой замечательный человек! Она задумалась, и лицо ее сделалось печальным. – Жаль, что мистер Рольс так скоро уехал, – искренне сказал я. Когда в полдень я вернулся в лабораторию, меня встретила встревоженная Лиз. – Ради бога, не шумите, Пингль. Говорите шепотом. Ходите на цыпочках… – Что случилось? – прошептал я. – Профессор Мильройс заболел… – Что с ним? Укус змеи? – Нет. Желтая лихорадка… Жестокий приступ… Лежит без сознания… Слезы выступили у меня на глазах. – Какое несчастье! Надо доктора… Привезти из Рангуна? – Авто вернется оттуда только к вечеру, – печально сказала Лиз. – Тогда я побегу в деревню и найму лошадь, – горячо предложил я. Лиз нервно передернула плечами. – Ах, Пингль, профессор знает отличное средство против Желтого Джека. Я только что сделала ему первый укол. Через час сделаю второй. Наверное, дело ограничится двумя-тремя приступами, не более. Ведь я тут до вас перехворала, кажется, всеми видами лихорадок, и профессор вылечил меня. У него свои взгляды на болезни, и он отлично управляется с ними. Мильройс хворал долго, и все на станции как бы погрузилось в траур. Лиз была печальна, и я часто видел слезы на ее похудевшем лице. Теперь она работала в лаборатории одна. Вечером привозили почту, ее разбирала Лиз и несла в кабинет к больному профессору. Она же и кормила его, с вечера давая подробные наставления Хо, что следует приготовить. На мои вопросы о состоянии здоровья профессора Лиз только покачивала головой, и я сам болел душой за человека, который, по-видимому, находился между жизнью и смертью. – Профессор выздоравливает! – однажды радостно сказала мне Лиз, прибежав утром в парк. – Он прислал вам записку, вот она. С радостью я прочитал слова, написанные уже знакомым мне почерком: "Дорогой Пингль! Лихорадка порядком помучила меня, но теперь я поправляюсь. Надеюсь скоро увидеть вас. Очень интересуюсь вашей работой. Прочитайте книгу, которую вам даст Лиз. Учитесь, если не хотите век прожить сторожем". – Книга у вас на террасе. Изучайте ее. Начинайте готовиться к научной работе, Пингль, – добавила Лиз и поспешила в лабораторию. Меня охватило нетерпение узнать, что за книгу рекомендовал мне профессор, и я помчался к своему бунгало, где и увидал на столе книгу "Биологические загадки". С первой же страницы она увлекла меня. В Дижане нас приучали делать короткие конспекты прочитанного, выписывать наиболее интересные места. Ведь многое забывается, а коротенькая строчка записи часто возобновляет в памяти содержание целой книги. И я стал выписывать кое-что из "Биологических загадок". Книга касалась причин возникновения болезней растений, животных и человека. Сейчас припоминаю, что я записывал тогда. "Видимые в микроскоп микробы, возбудители заразных болезней – это загадка, раскрытая пока лишь наполовину". "Существуют также заразные болезни, которые вызываются не микробами, а вирусами". "Что такое вирус? Вирусом называется вообще всякое яаразное начало. Биологическую загадку представляют так называемые фильтрующиеся вирусы. Они способны проходить через такие фильтры, через которые не могут пройти даже под большим давлением микробы". "В 1892 году русский ученый Ивановский взял сок из табачных листьев, больных мозаичной болезнью. Этот сок, взятый даже в ничтожных количествах, был способен заражать здоровые растения. Ивановский хотел дознаться, что же представляет собой возбудитель табачной мозаики. Может быть, это микроб? Тогда интересно было бы рассмотреть его под микроскопом и изучить его свойства в лаборатории, получить его в чистом виде". "Микроскоп не обнаружил микроба мозаики. Ивановский взял заразный сок табачных листьев и пропустил его через фильтр с такими крошечными отверстиями, что через них не мог пройти ни один даже самый ничтожный по размерам микроб. И оказалось, что такой очищенный от всякого присутствия микробов сок полностью сохранял свою способность заражать здоровые растения табака мозаичной болезнью". "Только через семь лет, в 1899 году, ученые поняли, что вирусы представляют собой совершенно новое явление. И с этого времени начались открытия, одно удивительнее другого". "В садах Турции еще с 1555 года разводили очень красивые тюльпаны с крапинками и причудливыми полосами на лепестках. Считалось, что это сортовые признаки. И таких тюльпанных сортов на протяжении столетий было выведено тысячи. Но оказалось, что крапчатость тюльпанов есть не что иное, как проявление вирусной болезни. В 1928 году это было доказано с несомненностью". "Вирусы являются возбудителями многих, часто очень тяжелых, заболеваний. Корь, оспа, например, вызываются вирусами. Оспа овец, чума свиней, ящур рогатого скота, анемия лошадей, энцефалит лисиц и других пушных зверей вызываются вирусом. Оспа зеркального карпа, гнильца пчел, болезни шелковичного червя – от вирусов. Вирусы же поражают и громадное количество растений. И зерновые, и овощи, и технические культуры, и плодовые деревья – все они страдают от различных вирусных заболеваний". Я сам видел мозаичную болезнь табака и знаю, какой вред и убыток она приносит. Вирусы – страшные враги. Но что такое они? "Вирусы невидимы. Их действия облечены таинственностью. Сущность их неизвестна…" – говорилось в книге. Работа над этой книгой увлекла меня. А за это время змеи муссуран, длинные полосатые твари, опять размножились, и надо было очищать от них парк. Как-то, вылавливая их, я услыхал громкий голос Лиз: – Дайте срочную телеграмму доктору Рольсу! Она отдавала приказание одному из слуг, отправлявшемуся в Рангун в неурочное время. – Скажите на телеграфе, чтобы не перепутали адрес. Запомните его: Рольс Масатлан. Слово "Масатлан" почему-то крепко врезалось в мою память. Я запомнил его. А лучше бы не запоминал: оно привело меня к необычайным приключениям. В ту же ночь я дежурил в парке. Видел ярко освещенное окно кабинета, где работал Мйльройс. Летучие мыши с писком носились около окна. Но профессора, видимо, мало беспокоили эти летающие пискуны. Его силуэт в позе углубившегося в чтение человека отчетливо был виден на занавеске. Ночь прошла спокойно, как и предыдущие. Джирры оказались в целости и даже начали откладывать в песок яйца. Как только у джирр выведутся змееныши, Вандок может воровать их сколько угодно. Станция перестанет скупать джирр. Своих хватит. Но Вандок не появлялся. Вероятно, он побаивался встречи со мной. V Лиз отметила мои успехи. – Сегодня я разговаривала с профессором о вас, сказала она, навестив меня в парке. – Вы приобрели некоторые познания по змееведению, и скоро мы окончательно переведем вас в лабораторию. – Как здоровье профессора? – спросил я. – Он скоро выйдет. У него после болезни ослабло зрение. Он не переносит солнца и вынужден заниматься при лампе. Сколько раз я просила его поберечь зрение! Ведь я могла бы читать ему вслух. Но он и слышать об этом не хочет. И читает у себя по вечерам. – Он очень поздно занимается. Сидит в кабинете до зари, – сказал я. – Окно его освещено. Видно, как он сидит и читает. – Ax, вы это заметили? – живо спросила Лиз. – Ну да, – подтвердил я. Мне было очень жаль, что профессор не показывается. Утешением были краткие записки от него, которые Лиз иногда мне передавала. Он, очевидно, поправлялся. И каждый раз, дежуря ночью в парке, я видел на шторе окна силуэт Мильройса, склонившегося над столом и погруженного в чтение. Он сидел неподвижно. А я думал: "Вот как человек умеет работать. Все на свете забывает для науки". Я часто размышлял о Мильройсе. Он относился ко мне со своеобразной отзывчивостью, дал мне хорошее место… Будучи больным, он находил время следить за моей работой, но очень мало разговаривал со мною, и мне казалось, что он постоянно наблюдает за мной издали, хотя проще было бы прямо подойти ко мне. Но, видимо, в его характере было делать добро людям таким образом. Да и слишком занят он был, чтобы каждый день разговаривать со сторожем своего парка. В одну из ночей Вандок влез в парк за джиррами. – С благополучным прибытием, – раздраженным тоном приветствовал я вора, когда ровно через час после полуночи он перелез через стену. – Благодарю вас, Пингль. – вежливо ответил Вандок. – Вы знаете мое имя? – изумился я. – Что ж удивительного в том, что я знаю "Человека легче воздуха"? На последний доллар я купил тогда место в "Колоссэуме" и сразу узнал вас. Сказать по правде, вы имели очень растерянный вид, когда лежали в люльке. Он быстро и бесшумно шарил в кустах. – Послушайте, куда девались джирры, Пингль? – довольно (фамильярно прошептал он мне. – И вообще… кажется, вы нарочно набросали сюда ехидн? – Я только что хотел предупредить вас, Вандок, что джирры теперь ночуют у южной стены. – Ваши слова помогут мне ускорить неприятную операцию поисков дичи, любезно поблагодарил Вандок, перепрыгивая через канаву. Он быстро стал наполнять мешок. – Не больше пяти штук, – предупредил я его, зажигая фонарь, – Покажите, сколько вы собираетесь тащить? Вандок раскрыл мешок. – Пять ровно. Все налицо. Но я бросаю это занятие. Профессор ваш болен, а эта старая дева Лиз не нуждается в змеином товаре. Хоть бы вы похлопотали за меня, друг, и помогли безработному. Кстати, чем хворает ваш Мильройс? – У него была лихорадка, но теперь он поправляется, хотя и не выходит из своей комнаты. – Бедняга, – пробормотал Вандок и попросил разрешения закурить. – Всего несколько затяжек. Привык к трубке, отбивает аппетит. – Он осторожно чиркнул зажигалкой и пыхнул табачным дымом. – Как же это угораздило профессора схватить Желтого Джека? Давно? – В день отъезда племянника. Но что вы меня расспрашиваете?-обозлился я.-Вам пора в обратный путь. – Какой вы добрый, Пингль, и какой нервный, – просто и мягко ответил Вандок. – Вашей услуги в прошлый раз я не забуду никогда. Но довершите начатое… Я знал племянника Мильройса, но давно потерял его из виду. Это замечательный человек. – Да, – подтвердил я. – Он известный ученый, написал книгу, жил на Яве… – Ну да, тот самый. Он добрый и отзывчивый. Ах, Пингль, если бы… Ведь я давно хочу начать честную жизнь. Если бы я знал, что племянник Мильройса здесь, я бы открыто пришел к нему, рассказал все, и он бы взял меня к себе на работу. – Доктор Рольс сейчас в Масатлане, – ответил я. – Это, кажется, в Австралии… – Совершенно верно, в Австралии, недалеко от Южного полюса, – странным голосом проговорил Вандок. – Ну, до свиданья, Пингль, спасибо за сочувствие. Может быть, и я скоро уеду в Масатлан. Он быстро вспрыгнул на забор и скрылся. Отходя от стены, я споткнулся обо что-то и чуть не упал. Это валялся мешок с джиррами. Вандок забыл свою добычу. ПЯТАЯ ТЕТРАДЬ Утром я пришел в лабораторию и поздоровался с Лиз. – Профессор просил передать вам эту записку, Пингль, – сказала она приветливо. – Благодарю вас; мисс Элизабет. Как здоровье нашего доброго профессора? спросил я, беря записку. – Сейчас он почти здоров. Впрочем, читайте. В записке я нашел следующее: "Пингль! Все-таки я недоволен вами. Вчера вы небрежно приготовили растворы. Жалею, что я еще настолько слаб, что не могу выходить на воздух и в лабораторию. Извольте сейчас же заново профильтровать растворы. Кроме того, вы очень долго возитесь с чтением пособия, которое я послал вам. К тому времени, когда я увижу вас, вы должны быть хоть немного подготовлены теоретически". – Я огорчен этой запиской, – сказал я, чувствуя себя взволнованным. Нельзя ли мне повидать профессора? Я бы рассказал ему… – Нет, нет, – возразила Лиз. – Сейчас нельзя. Вы хотите рассказать ему о своей работе? Он сам скоро узнает, как вы у него работаете… Мне показалось, что она слегка подчеркнула последние слова. Почему-то мне в ту минуту вспомнились хитрые глаза Вандока и его визит в парк этой ночью. Надо развязаться с этим парнем. – Меня интересует, почему профессор дал мне книгу о вирусах, – проговорил я полувопросительно. – Ведь это мало касается змей… Лиз снисходительно улыбнулась. – Это только вам кажется. Змеи вовсе не являются в отношении вирусов исключением. Змеи тоже могут болеть. И. представьте, вирусными болезнями, притом очень эаразными. И если население парка начнет гибнуть, это убыток для нашей станции. Я высказываю только предположение, но думаю, что профессор хочет заняться этим вопросом и ему нужны понимающие дело помощники… – О, тогда все понятно! – радостно сказал я. – Теперь у меня к вам просьба, мисс Элизабет. Я приготовил небольшой конспект. Передайте его профессору. Нас так учили в школе: не полагаться целиком на память, а записывать главное из прочитанного. Лиз взяла блокнот с моими записями и с интересом перелистала его. – Обязательно передам, – произнесла она. – Этим вы доставите профессору большое удовольствие. Он так хорошо к вам относится, – заметила она при этом. Она прочитала вслух из моего блокнота: – "Вирусы – агенты болезни и смерти – нападают на самые разнообразные живые существа, начиная от бактерий и кончая человеком". -Да, – сказала Лиз, и бактерии страдают от вирусов. Вирусы могут уничтожать бактерии. Ведь вирусы чрезвычайно малы по размерам. Гораздо меньше микробов. Изучение вирусов представляет величайший интерес. Ведь с ним теснейшим образом связано решение основных проблем биологии – о происхождении жизни, о границе между живым и мертвым в природе… – А если откроют, что вирусы не существа? – спросил я, заинтересованный тонкостями биологии. – Если вирусы окажутся органическим веществом, то химия рано или поздно будет в состоянии искусственно приготовлять их в лаборатории, а потом готовить и противоядия против них… – Вот оно что… – пробормотал я, окончательно пораженный. – Да, да, – кивнула головою Лиз. – Мы можем сейчас и говорить и работать. Готовьте-ка раствор марганцовокислого калия… Я занялся раствором. Лиз сказала: – Подумайте, Пингль, что может получиться с искусственными вирусами дальше. Если химия синтезирует в пробирке вирус, значит, человек получит искусственно созданный элемент жизни. Тогда мы вплотную подойдем к решению вопроса о происхождении жизни. Понимаете, Пингль? – Ах, мисс Элизабет, – произнес я, – это все так интересно! Я никогда не расстанусь с профессором и с вами… – Вы так думаете, Пингль? – как-то странно протянула Лиз. – Очень хорошо. Только будьте внимательны. Смотрите, вы льете раствор мимо воронки. II Добросовестно поработав в лаборатории три часа, я отправился отдыхать в бунгало в самом восторженном настроении. Радужные мечты кружили мне голову. Действительно, надо учиться у профессора. Он скорее выведет меня в люди, чем Клипс или какой-нибудь Уолсон. Наконец-то после всяких Хелли, Поллоков и неудачников Харлов я напал на настоящего человека. А потом… можно выписать сюда Эдит, и тогда… Сумерек здесь не бывало. Солнце садилось за джунгли, и темнота наступала сразу. Сегодня я резонно ожидал, что ночью Вандок обязательно вернется, если не за джиррами, то за мешком. Голод не тетка, и Вандок попытается набрать новую порцию ядовитых тварей. Надо постараться, чтобы его визит сегодня был последним. Надо быть сухим, жестким и даже припугнуть его. Я не ошибся. Действительно, Вандок в обычный час после полуночи, когда спряталась первая четверть луны, перелез через стену и очутился в моих руках. – Вот ваш мешок, Вандок, – серьезно произнес я.- В нем дюжина самых лучших джирр. Вчерашних я выкинул – вы не умеете выбирать со вкусом. И… убирайтесь к черту! – Какая муха укусила моего друга Пингля? – насмешливо спросил Вандок, раскуривая трубку. – И почему вы воображаете, что я сейчас интересуюсь джиррами? Нет, Пингль, вот уже три дня я хожу к обедне в Рангунский собор и слушаю проповеди архиепископа. Он окончательно наставил меня на истинный путь. Хочу сделаться праведником, Пингль Воровство – самый страшный грех, и раскаяние мне необходимо. Иначе я погибну. – Кто вам мешает каяться? – тоже усмехнулся я.- И, пожалуйста, не кричите так громко. Профессор услышит. Вандок затянулся так сильно, что огонек трубки, вспыхнув, осветил его нос. – Как раз мистер Мильройс мне и нужен. Я пролью перед ним горькие слезы раскаяния и вымолю у него прощение. Иначе мне не попасть в рай… – Вы пьяны, Вандок? – Ошибаетесь. Никогда в жизни я не был более трезв, чем сию минуту, Пингль. Ведите меня к профессору! – Вы сошли с ума! – Ну, хорошо, я могу пойти на уступки. Вы только подведите меня к окну кабинета Мильройса, и я полюбуюсь на освещенную штору. Мне хочется взглянуть хотя бы на тень этого почтенного ученого. Это придаст мне силы исправиться. Я мог бы проделать это и без вашей помощи, но мне неприятно объясняться с китайцами, которые шляются по двору. Нахал вывел меня из терпения. – Убирайтесь отсюда, Вандoк! Вандок молча выбил табак из трубки и слегка присвистнул. – Отлично, друг! Но мне ничего не стоит сообщить завтра мистеру Мильройсу, как вы обманули его доверие. – Обманул? – Конечно. Ведь вы помогали мне воровать джирр из парка. Он простит заблудшую душу грешника, но не простит юношу, который обязан ему, которому он верил. Выбирайте: или вы покажете мне окно кабинета, или завтра профессор все узнает. – Вы хитрый дьявол, Вандок, – произнес я после молчания, обдумав положение. – Хорошо, я проведу вас к окну, но при условии, что вы никогда больше не появитесь на станции. Вандок со вздохом согласился. Он взвалил мешок на плечи и пошел за мной. Я открыл боковую калитку, я мы вошли во двор. На змеиной станции все давно спали, только окно профессорского кабинета было освещено. Мильройс читал за столом, и мы видели его силуэт на шторе. – Теперь уходите, – прошептал я. Но, к моему ужасу, Вандок бросил мешок с джиррами на землю, быстро и бесшумно, словно пантера, вскарабкался на карниз, открыл окно и распахнул штору. Я вскрикнул, лишь только взглянул в окно. В комнате никого не было. На письменном столе покачивалось искусно сделанное соломенное чучело, тень от которого я принимал за силуэт Мильройса. Небольшая лампа с рефлектором освещала чучело сзади. – Как вам это нравится? – засмеялся Ваидок. Но в то же мгновение раздался выстрел. Пуля ударилась в раму. Вандок спрыгнул на землю и не успел сделать шага, как был сшиблен с ног Хо. Из бунгало прибежали китайцы с фонарями. – В данной ситуации сопротивление бесполезно, произнес Вандок, лежа на земле. – Прикажите, чтобы меня оставили в покое. Все это чистое недоразумение… Передо мной стояла Лиз. Я никогда не думал, что она могла быть такой разгневанной. Она дрожала от бешенства, и ее слова обрушивались на меня, потрясающие и убедительные: – Какой вы двуличный, Пингль! Мы давно догадались… "Змеиный профессор" и его ассистентка действительно оказались хитрее самого Вандока. – Мы переметили хвосты у джирр, которые покупались у туземцев. Ха-ха! Недурно вы придумали! Продать, украсть и опять продать… Все сейчас видели, как вы крались с этим вором по двору и разговаривали с ним… Вот и мешок! – Простите, мисс Элизабет… – сказал я, но Лиз не дала мне говорить. – Профессор давно убедился в вашей нечестной игре, Пингль. Он давно понял, что подставные туземцы продают ему джирр, у него же украденных, и что без вашей помощи вор не мог бы получить змей. – Но выслушайте меня… – Молчите, низкий человек! Профессор не мог перенести такой подлости со стороны человека, которого он спас от чумы. Ему было бы тяжело сейчас видеть ваш позор. Он предвидел, что мы все изобличим вас, и уехал вместе с доктором Рольсом… Тщетно я пытался оправдаться. – Разрешите сказать мне, уважаемая мисс Элизабет, – с достоинством произнес Вандок. Китайцы крепко держали вора. Руки его были связаны. Напрасно вы обвиняете этого парня в преступлении, которого он не совершал и, насколько я могу понять, не имел оснований совершать. Я просто заблудился ночью, увидал огонек и пришел сюда. Кто-то окликнул меня из окна. Мне показалось, что по двору бегают собаки. Испугавшись, я вскочил на карниз. Но появился этот молодой человек, закричал и, кажется, выстрелил в меня… А потом эти люди… У меня больное сердце… Мне вредно волнение. Развяжите мне руки, черт возьми, я совсем не собираюсь бежать… – Вы говорите неправду! – бешено крикнула Лиз.- Кто вы такой, что бродите ночью по станции профессора Мильройса? Действительно, надо, завести собак и всем нам вооружиться. Недоставало, чтобы мы не имели покоя даже в собственных усадьбах… А что у вас в мешке? Там джирры! – Не трогайте мешка, миледи! Это моя собственность. Там нет ваших джирр. И не пытайтесь открыть мешок. Все равно не откроете. Замок с секретом. А если вы разрежете его, то я привлеку вас к ответственности за порчу моего имущества и предъявлю иск, если недосчитаюсь там пятидесяти двух золотых монет, принадлежащих мне… Вандок произнес это веско и спокойно. Лиз приказала развязать ему руки. – Теперь откройте ваш мешок сами. – Нет, миледи, – поклонился Вандок. – Вы обвинили меня в преступлении. Я готов дать ответ на суде. Там я докажу свою невиновность… Где прикажете провести время до утра? III Наступило утро. Хо просунул голову в бунгало, где я дремал в гамаке. – Вас обоих свезут в Рангун, – скороговоркой прошептал китаец. – Ли заправляет машину. Сейчас с деревенского поста придет полицейский. Он представит вас в суд. Подите и попросите прощенья у мисс Элизабет. Вернется профессор – она заступится за вас. А тот вор не хочет расставаться со своим мешком… – Я ни в чем не виноват, Хо, – коротко сказал я. Через пять минут я постучался в дверь лаборатории. Лиз сидела за столом в окружении пробирок. – Мисс Элизабет, – произнес я, – простите меня. Она посмотрела на меня так, как будто я был сделан из стекла. Ее взгляд не задержался на мне. – Вы видите, я занята. Она сурово смотрела на колбу, под которой лапчатым цветком распластался радужный венчик спиртовой горелки. – Клянусь, я отберу сейчас у вора все украденное,-пробормотал я, обескураженный ледяным приемом. Лиз не отвечала, занятая пробирками. Минут через пять она, не смотря на меня, произнесла: – Вы еще здесь? Принесите ключи от парка, от клеток и дожидайтесь, когда за вами придет полицейский. – Вы гоните меня? – Профессор не захочет вас больше видеть. Он никогда не простит вас. Мгновение Лиз смотрела на меня внимательно, как бывало прежде на уроках в парке. И я не прощу вас, – с горечью сказала она. – Я виноват, но не так, как вы думаете! – воскликнул я в отчаянии. Стараясь говорить спокойно, я рассказал Лиз, как поймал Вандока и как пожалел его. Но Лиз холодно покачала головой. – И все-таки я не прощу вас. Я видела раньше в вас человека нашего круга, понимаете? Поверьте, я не стала бы тратить времени на уроки, если бы вы были лишь бродягой, как этот… Вандок. А вы не ценили этого. Глаза девушки сверкнули недобрым блеском. – Прощайте, – пробормотал я и повернулся к двери, видя, что разговаривать бесполезно. В последний раз прошел я по парку, остановившись на минуту у изгороди, за которой росли низкие гималайские кустарники. "Прощайте и вы, красотки", – подумал я, бросая печальный взгляд на пресмыкающихся, доставивших мне столько огорчений. А джирры равнодушно грелись на солнце. Я отдал ключи от парка Ли и медленно поплелся к бунгало. Отчаяние грызло меня. Я был подавлен стыдом и позором. Вся низость и легкомысленность моего поведения предстали предо мною. Слезы выступили у меня на глазах. О, если бы увидеть профессора, рассказать ему все и вымолить себе прощение! Так сидел я в оцепенении, пока не пришел полисмен и не приказал мне собирать пожитки. Китайцы привели Вандока. Полисмен первый уселся в авто. – Ну-ка, ребята, садитесь, – сказал он. – Да не вздумайте бежать по дороге. Буду стрелять. Шофер завел мотор. Из лаборатории выбежала Лиз. – Передайте это письмо судье, – сказала она полисмену, вручая ему толстый конверт. На меня она даже не взглянула. Полисмен важно спрятал конверт за отворот рукава и крикнул: – Ехать! Вандок с невозмутимым видом приподнял над головой рваную шляпу: – До свиданья, миледи. Передайте привет профессору. Он сидел рядом со мной, крепко держa в руках мешок. Тут я мог рассмотреть Вандока. Ведь все это время я видел его только по ночам. Он ничуть не постарел с тех пор, как мы встретились в Белл-Харборе; пожалуй, выглядел даже лучше и, уж во всяком случае, не походил на голодающего. – Вам везет, Пингль, – процедил он сквозь зубы.- Вы только свидетель. А я не виноват… – Не смейте разговаривать! – прервал его полисмен. – Я и не разговариваю, – усмехнулся Вандок. – Я только высказываю вслух мысль, что в толстых конвертах, направляемых судьям, могут содержаться очень веские доказательства… Впрочем, молчу, сержант. Я тоже молчал и думал о словах Лиз. Если профессор уехал с доктором Рольсом, то зачем Лиз обманывала меня соломенным чучелом? Я ничего не понимал. Авто не отличалось быстроходностью. На шоссе по направлению к городу навстречу нам попадались скрипучие повозки, запряженные лопоухими осликами. Смуглые, оливковые люди в широченных соломенных шляпах несли на коромыслах пустые корзины. Плоды своих трудов они оставили на базарах Рангуна. На берегу реки под тенью манговых деревьев наше авто остановилось. Шофер наливал свежую воду в радиатор. Бритый факир у края дороги учил своего помощника, рябого чернобрового парня, играть на флейте. Голые ребятишки сидели вокруг на корточках и внимательно смотрели, как ученик перебирал пальцами отверстия флейты. На плече у слепого нищего сидела голубая обезьянка и протягивала смешную лапку за подаянием. Человек с зеленой повязкой на голове, прислонившись к стволу дерева, набивал желтым табаком длинную тонкую трубку и внимательно смотрел на меня и Вандока. Очень медленно он закурил трубку. Вандок взглянул на челввека и почесал у себя за ухом. – Не вешай носа, Пингль, – осторожно, чтобы не услышал полисмен, шепнул Вандок. – Я здорово проведу судью. Человек в зеленой повязке отвязал гнедую тонконогую лошадь, вскочил на нее и тронул поводья. Лошадь взяла с места и запылила по шоссе к городу. IV На Востоке не любят долго держать людей в ожидании суда. Авто остановилось перед небольшим зданием. Мы высадились, а шофер повез посылки в торговую контору порта, обещав заехать обратно за полисменом. Итак, Вандок и я предстали перед судьей. Однако меня не обвиняли. Вандок оказался прав, словно знал содержание письма Лиз. Судья, плохо выбритый и, очевидно, недостаточно выспавшийся, хмуро выслушал полисмена и обратил свой безразличный взгляд на Вандока. – Кажется, я уже выслал вас в прошлом году? Или не вас? Но все равно. Бродяги всегда подозрительны, а те, которые, спасаясь от несуществующих собак, лезут ночью в чужие окна, доставляют правосудию одно беспокойство. Но вы обвиняетесь в краже змей. Очень хорошо. Если бы вы украли всех змей на свете, человечество было бы в крупном выигрыше. Ужасно противные существа… – Змеи принадлежат профессору Мильройсу, – доложил полисмен. – Ах, так, значит, змеи составляют частную собственность? Ну, это другое дело. Что это за змеи? Полисмен разинул рот, желая ответить. Но Вандок словно дожидался этого вопроса. Не мешкая ни секунды, он тут же опорожнил свой брезентовый мешок прямо на стол перед строгим судьей. – Вот они, ваша милость… Первосортные джирры… Что тут произошло, боже мой! Жаль, что со мной не было киноаппарата! Джирры заинтересовались новой обстановкой и зашипели, радуясь дневному свету. От их ночного добродушия не осталось и следа. Они моментально поползли по столу, полезли в судейские папки; джирры зарывались в бумаги, тыкались в чернильницу, две обвились вокруг подсвечников. Любопытствующие бездельники, тремя рядами сидевшие на скамейках для публики, исчезли, как по волшебству, давя друг друга и вопя; – Джирры! Судья подскочил в кресле и визгливо закричал: – Полисмен! Бейте их по головам! Полисмен понял приказание буквально, выхватил резиновую дубинку и бросился за публикой. Это был для него самый благоприятный предлог удрать от джирр. – Осел! Не их!.. – взвыл судья, ловко выпрыгивая в окно. За ним опрометью последовал плешивый секретарь, унося одну джирру, уцепившуюся за его краги. Если сказать правду, когда десятка три здоровенных толстых змей начнут хозяйничать нa вашем письменном столе, вы, я уверен, не задумаетесь и сейчас же прошибете лбом оконное стекло. – Ну вот мы и одни, Пингль, – усмехнулся Вандок. Торопитесь, пока судья не пришел в себя после испуга. Смело выходите из здания, поворачивайте направо, встретите человека на гнедой лошади, скажите ему: "Бычий глаз"(Бычий глаз – на языке карточных игроков означает: туз бубен.), и он убережет вас от лишних неприятностей. – Не хочу я ваших услуг! – почти крикнул я. V Да, я был зол, и, вероятно, щеки мои от злости раздувались, как у взбесившейся кобры. – А мне жаль расставаться с вами, – сказал Вандок. Я повернулся к нему спиной и ушел из опустевшего суда, не думая о будущем и не желая вспоминать прошлое. Всадник с зеленой повязкой на голове, верхом на гнедой лошади словно дожидался меня в сотне шагов от суда. Я прошел было мимо него, но вдруг меня охватило любопытство, и, обернувшись, я сказал: – Бычий глаз. – Садись ко мне, – услышал я в ответ. Я уцепился позади всадника, тот дал шпоры. Лошадь помчалась. – Мальчику вреден здешний климат, – говорил через час Бычий Глаз в портовом трактире сидевшему там за бутылкой виски толстому коренастому шкиперу. Я доедал похлебку, усталый от переживаний. – Слышишь, что про тебя говорят? – пробасил шкипер. – Да, солнце здесь злое… – Я был бы вам очень благодарен, капитан.. – Э, да ты совсем сухопутная крыса, если до сих пор не научился отличать нашивок шкипера от капитанских! А я-то думал взять тебя к себе на "Литанию" – пошляться по океану. Ну, перекину тебя до Гонконга, а там пробирайся дальше. Я заикнулся о Вандоке, но оба собеседника сделали вид, будто совсем не поняли меня. Ночью на шлюпке меня подвезли к какому-то грузовому океанскому пароходу. Толстый шкипер крикнул мне с палубы: – Ползи, мальчик! Нашему коку требуется парень чистить коренья. ШЕСТАЯ ТЕТРАДЬ На пути я успел выучиться кухонной работе и, приехав в Гонконг, с помощью добродушного кока устроился лакеем на "Гриверзе" – пароходе, делавшем срочные рейсы в Сан-Франциско. Но мне опять не повезлo. По несчастной случайности, на третьи сутки плавания, подавая за обедом в ресторане жаркое, я ухитрился пролить горячий соус на жилет какого-то аргентинского министра. Этого яе случилось бы, если б накануне в трюме я не наслушался страшных рассказов о плавающих минах. Как раз в момент подачи жаркого мне показалось, что "Гриверз" наскочил на мину. Но оказалось, что просто ресторанный джаз ударил "Каирский марш". В наказание меня перевели из ресторанного зала на кухню регулировать вентилем подачу кипятка в баки судомоек. А когда на горизонте показались берега Калифорнии. помощник шефа, вздохнув, очень миролюбиво заметил мне: – Расстанемся, Сэм! И мы расстались. Фриско (Фриско – сокращенное название Сан-Франциско) встретил меня дружелюбно. Я не имел актерских талантов, и пробираться отсюда в столицу кино Голливуд для меня не было смысла. Однако плавучий консервный завод охотно приютил меня. "Буксус" – так называлось огромное судно-завод – выходил в океан недели на две и там охотился за тюной – очень вкусной рыбой, не сравнимой ни с форелью, ни с лососем. Меня приставили к одному из шести колоссальных баков, доверху наполненных живыми сардинками. Выбрасывая из баков за борт потоки сардинок, "Буксус" ими подманивал к себе стада тюны. Начиналась ловля. Тюну невозможно поймать никакой сетью. Она идет только на сардинку. Поэтому с бортов "Буксуса" к самой воде спускались узкие сходни, и на них располагались опытные удильщики. Одна удочка на двоих, а третий – с сачком для подхвата тюны. Рыба жадно хватала сардинку, насаженную на крючок. Удильщики вытягивали добычу вверх, бросали в большие бочки, а оттуда тюна сейчас же шла на разделку. Менее чем через час мясо пойманной тюны было уже сдобрено специями и опускалось в ледник запаянным в консервные банки. Я у бака с сардинками переставал бросать приманку и сверху смотрел, как быстро управлялись удильщики, моментально снимая тюну, насаживая сардинку, забрасывая удочку в воду, сейчас же вытаскивая ее обратно и снимая прожорливую тюну. Удильщики получали плату сдельно. Работа была утомительной и опасной. Иногда появлялись акулы, сами пожирали сардины и распугивали тюну. Тогда с "Буксуса" в них стреляли, судно меняло место стоянки, и охота начиналась снова. Раздавался крик: – Эй, у баков! Сардину за левый борт! Но акулы, страшные хищники водных пространств, океанские тигры, часто не переставали преследовать "Буксус", осторожно, не показываясь на поверхности. Тогда ловля становилась еще опаснее: акула могла отхватить ступню удильщику, если он зазевается и сходни при волне зачерпнут воду. Однажды мы увидели огромную акулу. Она качалась на спокойной поверхности океана, будто мертвая. Молодой, но бывалый матрос Тильбой уверял, что она живая, что будто бы акулы умеют гипнотизировать сами себя и их носит по океану в штиль целый день. Только вечерняя прохлада приводит их в себя, и тогда они становятся особенно злобными и прожорливыми. По ночам мне снилась ловля, и я часто просыпался. Мне казалось, что Тильбой кричит у меня над ухом: "Эй, у баков. За правый борт!.." Если я находился на работе у левого борта, то по этому сигналу надо было быстро перебегать через пасть бака по узкой скользкой доске и черпаком выбрасывать сардинки в океан. Я не любил этих перебежек. Тильбой всех пугал рассказом об одном поваренке, который в прошлый рейс исчез неизвестно куда. Думали, что он свалился за борт. И только на обратном пути в порт, когда бак с сардинами вычерпали до дна, нашли там утонувшего поваренка. Вероятно, баловался, бегая по доске, и свалился.. С "Буксусом" я свыкся, весь провонял сардинками, выучился болтаться в шторм, не ощущая приступов морской болезни, и в волну при качке бегал по палубе, не держась за поручни. С четвертой ловли "Буксус" возвращался, отягощенный тюной. Мы держали обратный курс на Тодос-Сантос, расположенный как раз под тропиком Рака. Владельцы плавучего завода, получив с "Буксуса" радостную радиограмму об удачной ловле, вероятно, уже подсчитывали барыши в своих конторах. На палубе, в тени порожних баков, матросы "Буксуса" резались в карты и кости. Мне, кажется, впервые повезло. Я играл с Тильбоем в кости и пять раз подряд выбросил по две шестерки. В азарте он удваивал ставки, но они неизменно попадали мне в карман. Взбешенный Тильбой взял кости у другого матроса, но от этого счастье не повернулось носом к Тильбою. Он проиграл мне свою прекрасную куртку и под общий смех надел на себя мою старую и дырявую. Сердце мое дрожало от ощущения победы, но я старался быть холодным как лед. – Будем бросать кости до самого Фриско! – зарычал Тильбой. – Я отыграюсь, хотя бы пришлось прозакладывать душу дьяволу… Тут же он поставил на кон пестрый бисерный кошелек и проиграл его мне. – Я хочу знать, как ты плутуешь, Сэм! – рычал неудачливый игрок, и лицо его наливалось кровью. – Он играет честно, – вступились за меня матросы, стоявшие кругом и наблюдавшие за поединком. Вахтенный смотрел в бинокль. "Буксус" дал короткий гудок. – Вот и мыс святого Луки, – сказал кто-то. Все повернули головы к правому борту. Мы шли мимо южной оконечности Калифорнии. – Ну, твоя очередь, Сэм, – сказал Тильбой, передавая мне рожок с игральными костями. Я протянул руку… И в тот же момент палуба "Буксуса" встала дыбом, на меня полетела доска с бака, но концом с размаху ударила Тильбоя в лицо. Кто-то с разинутым ртом и выпученными глазами перелетел через меня. Я зачем-то схватил рожок и прыгнул с ним в воду. – Напоролись на мину! – услышал я отчаянный вопль. "Буксус" с развороченным носом, высоко подняв корму, под которой продолжали бешено крутиться винты, быстро погружался в воду. С кормы и левого борта в океан бросались люди. Кто-то догадался опустить несколько шлюпок и бросить дюжину спасательный кругов. Я отплыл дальше, чтобы не попасть в водоворот над погружавшимся "Буксусом". Когда вода проникла в котлы, раздался страшный взрыв, и судно, окутанное клубами пара и дыма, переломилось пополам. На волнах плавали люди, табуретки, доски, обломки такелажа. Около шлюпок шла борьба. Люди дрались за место на шлюпке. Многие при этом, обессилев, тонули. Я отплыл, лег на воду и обдумывал положение: если мной не полакомится акула, то я экономя силы, смогу добраться до берега. И я поплыл на запад. Прилив подтянул меня к берегу и выбросил на поросший мелкими кактусами песок в десяти милях от Сан Хосе, близ входа в Калифорнийский залив. Рыбаки, нашедшие меня здесь, дали мне возможность выспаться, закутавшись в парус, разделили со мной скромную еду и отказались принять монету в уплату за гостеприимство. Они говорили по-испански, и я понял только поразившее меня слово "Масатлан". Наконец я сообразил, что на противоположном берегу залива расположен мексиканский город Масатлан. Пришлось мне поругать себя за плохое знание географии. Масатлан-то оказался в Мексике, а не в Австралии. И тут я вспомнил о Рольсе. Ведь он живет в Масатлане. Может быть, сейчас там еще находится и дядя его, профессор Мильройс… О, мне обязательно надо лично все, все рассказать профессору! Много передумал я, смотря на смутные очертания Масатлана, рисовавшиеся вдали. А что, если я там встречу и Вандока? Он хотел отправиться к Рольсу… Вандок ведь тоже неплохой человек. Он взял всю вину на себя и устроил мой отъезд из Рангуна так, что он не стоил мне ни пайсы. И в то же время он обязан мне, так как я ведь помогал ему таскать джирр из парка. Выходило так, что в Масатлане должны находиться люди, которые могли помочь мне. По правде говоря, я почему-то больше всего рассчитывал на Ваидока. Этот бродяга придумал бы, как помочь мне, вернее, чем консервная фирма, которая еще, чего доброго, начнет обвинять команду "Буксуса" в том, что судно напоролось на мину из-за ротозейства людей. На борту шхуны "Ревилья" судьба в лице рыбака Квартаро и его трех сыновей перебросила меня в Масатлан. II Мексиканское солнце злее рангунского. Оно самое жаркое из всех тропических солнц. Оно так накалило скалистые отроги Сьерры-Мадре, что с гор тянуло на Масатлан жаром, будто из вентиляторов машинного отделения на "Буксусе". Каменные белые домики в зарослях пальм, бананов и апельсиновых деревьев красиво взбегали от бухты живописными ступеньками. Мне предстояла задача разыскать доктора Рольса. По-испански я не знал ни слова. Можно было бы заговорить по-латыни с кем-нибудь из католических патеров, важно двигавшихся по набережной в черных сутанах и широкополых шляпах, но эго вызвало бы излишнее любопытство прохожих. Я не рискнул обратиться л к босоногим полицейским, мирно дремавшим на перекрестках в тени пальм. В киоске я выпил воды, взял сигару, вынул бисерный кошелек и дал черноглазой мексиканке одну из золотых монет, которые выиграл у Тильбоя. Продавщица, улыбаясь, заговорила. По ее жестам я понял, что у нее нет сдачи, и махнул рукой, сказав: – Я еще зайду к вам сеньорита. Тогда рассчитаемся… На окраине Масатлана мне очень понравился один двухэтажный дом. Он эффектно выделялся на фоне цветущего сада. Я остановился перед узорчатой железной калиткой и любовался пышными розами. Жалюзи на окнах были приспущены. Вдруг одна из них на втором этаже приподнялась. Мужская рука распахнула окно, и знакомый голос Вандока приветливо окликнул меня; – Кого я вижу! Это вы, дорогой Пингль? Разумеется, я радостно ответил: – Ну, конечно, я. А это вы, Вандок? – Я. Входите скорей, поверните ручку в калитке. Смелей, здесь собак нет… Вандок явно намекал на историю у окна профессора. Я смело вошел в сад. Из окна слышался голос Вандока: – Принимаю холодный душ, Пингль. В этом проклятом городишке адская жара. Мой хозяин уехал по делам и вернется дня через два. Мы отлично проведем время. Входите пока в дом, налево моя комната. Садитесь там, располагайтесь, как у себя. Я сейчас буду готов и. спущусь вниз, а вы тоже примете душ. Я так и сделал. Нашел комнату Вандока и удобно расположился в плетеной качалке. В доме было так тихо и прохладно, что я невольно задремал. Кто-то осторожно открыл позади меня дверь в комнату. – Как я рад вас видеть… – начал было я, но, обернувшись, увидал не Вандока. Полицейский поднес к моему носу дуло револьвера. – Да, ты давно не видал нас и не нюхал этого тюльпана. От неожиданности я откинулся на спинку качалки, и ноги мои поднялись вверд. Полицейский выстрелил. Пуля попала во что-то стеклянное. Осколки полетели во всe стороны. Люди в полуштатской форме схватили меня сзади за руки и спереди за горло. – Кандалы на этого бандита! – скомандовал старший полицейский. Щелкнули наручники, и меня бросили на пол. Терять мне было нечего, кроме жизни, и я крикнул: – Что вы делаете, черт вас возьми? У вас здесь всех туристов встречают таким образом? Удар в нижнюю челюсть прервал начало моих дипломатических переговоров. Кончиком языка я успел ощутить, что один из моих зубов начал шататься. Полицейские встряхнули меня и поставили посредине комнаты. Старший чин важно уселся в качалку. – Как ты очутился здесь, Карнеро? – очень мирным голосом спросил старший, и в то же мгновение выстрел над моим левым ухом заставил меня поднять глаза к потолку. – Если я оглохну, то не буду в состоянии слышать ваши вопросы, джентльмены, – резонно заметил я, готовясь к тому, что сейчас начнут палить над моим правым ухом. – Отвечай, бандит, как ты очутился здесь? – опять прозвучал мирный вопрос. И я не ошибся: выстрел треснул справа. Бешенство поднималось во мне, как ртуть в градуснике, выставленном на солнцепек. – Стреляйте до ста раз, черт бы вас укусил! – выругался я любимой поговоркой Тильбоя. – Мне нравится ваша манера знакомиться. Отведите меня к консулу… Полицейские захохотали. – Вот притворщик!.. Старший встал против меня и сказал: – Ну слушай! Я, начальник полиции Педро Мураньес Дель-Дронзо, обвиняю тебя, бандита Карнеро, ты же и Диг Альварец, ты же и Ник Тяльбой, обвиняю в бесчисленных злодействах, грабежах и убийствах, из которых последнее убийство доктора Томаса Рольса, в доме которого ты сейчас задержан. Обыщите ero. Если бы меня попеременно опускали в кипяток и ледяную воду, это произвело бы на меня меньшее впечатление, чем известие об убийстве Рольса… – Но я не знаю никакого Карнеро… Я Сэм Пингль,- забормотал я, путаясь в словах от неожиданности. – Да, я знавал Тильбоя… – Замолчи, негодяй, или я прикажу бить тебя, – тихо сказал старший. – На тебе одежда Карнеро. Вот его бисерный кошелек, известный всем сыщикам от Эль-Пазо до Достерро. И ты еще смеешь отрицать, что ты есть ты? – Боже мой! Неужели Рольс, племянник профессора Мильройса, убит? прошептал я, окончательно каменея от ужаса. – Ты сам все увидишь, убийца, – услышал я. И меня повели. III Комната Рольса, где, по-видимому, призошло убийство, произвела на меня потрясающее впечатление. Пол был облит кровью, ею же забрызганы стены. Страшная борьба происходила между Рольсом и убийцей. Стулья, этажерки с посудой, столик с книгами – все было перевернуто, опрокинуто, растоптано. Графин с водой валялся на полу, пробка выскочила, и вода вытекла ровно наполовину. В луже лежали бронзовые часы-будильник с разбитым стеклом. На подоконнике я увидел окровавленный молоток и тоненькую узкую бритву. – Я расскажу тебе, как ты тут хозяйничал, – мрачно сказал мне дель-Аронзо,- и тебе нужно только согласиться, что я прав. Доктор сидел и читал перед столиком. Ты подкрался сзади и ударил его молотком, но не рассчитал, что сеньор Рольс сильнее тебя. Он схватил тебя. Ты его ударил еще раз, но он вырвался, побежал, а ты за ним, нанося удары. Вот эта бритва закончила остальное… – Покажите мне бедного доктора Рольса, – отозвался я. – Дх, какой хитрый! – скрипнул зубами дель-Аронзо. – Но ведь это твоя манера – топить жертву после убийства, прятать концы в воду. Пойдем. Ведите негодяя! Мы спустились по задней узкой лестнице, где на ступеньках были видны капли крови. – Вот здесь ты тащил труп сеньора, – произнес дель-Аронзо, толкая меня вниз и не давая опомниться.- На пороге ты отдохнул от трудной работы и… Дель-Аронзо распахнул дверь в чудесный тропический сад. Деревья цвели и благоухали. Страшно было подумать, что в этом земном раю могло совершиться преступление. На дорожке, посыпанной морским песком и мелкими раковинами, ясные следы показывали, как убийца тащил труп Рольса. – Ara! – воскликнул радостно дель-Аронзо, наклоняясь и поднимая с дорожки белую перламутровую пуговицу. – Вот и еще лишнее доказательство, почему мы на лестнице видим слабые следы крови, а здесь совсем не видим. Ты обескровил труп в комнате, завернул его в докторский халат, может быть, в два-три, и поволок здесь по дорожкам. Это было чудовищно и не имело ни малейшего отношения ко мне. Первое впечатление кошмара смягчилось, и я начал обретать известное спокойствие. Я спросил: – Сеньор начальник полиции, куда же направлялся убийца? – Не спеши, Карнеро, – добродушно отозвался дельАронзо. Тропинка вела в сторону от дорожки к крутому обрыву. Внизу тихо плескались волны. – Здесь девяносто футов глубины, и молодые акулы любят это местечко, задумчиво сказал мне дель-Аронзо. – Склони голову перед местом вечного упокоения твоей жертвы и отправляйся в тюрьму. Там у тебя будет немного времени помолиться о спасении твоей преступной души. – Одну минуту, сеньор, – серьезно сказал я. – Это же недоразумение, ошибка. Я Сэмюэль Пингль, баковщик с "Буксуса", третьего дня потерпевшего крушение у мыса Луки. – Очень интересно, -. иронически улыбнулся дельАронзо. – Дальше. – Я очутился здесь, чтобы разыскать слугу доктора Рольса, моего знакомого Вандока. – А тебя не интересовал сам сеньор Рольс? – спросил дель-Аронзо. – Да, интересовал. – Слава богу, хоть раз ты сказал правду. Ангелы отпустят тебе за это одну сотую твоих грехов. Но остальных девяносто девяти сотых хватит, чтобы ты мучился в аду до светопреставления. И что ты мне болтаешь о слуге сеньора? Ведь ты сам и служил у сеньора доктора… А как ты назывался, мне все равно… – Но тогда как же?… – воскликнул я и замолчал. Бесполезно было сейчас рассказывать полицейскому всю цепь событий, приведших меня к месту трагического убийства доктора Рольса. – Отправляйте меня в тюрьму, сеньор, – наконец вымолвил я, – и немедленно же сообщите консулу. Я должен его видеть. – Придется сообщить консулу, – согласился дель-Аронзо. – Что касается моего мнения, то я бы повесил тебя сейчас же на длинной веревке, спустив с этого обрыва. Но это была бы самая легкая кара за все твои преступления. Марш! Ведите арестанта! Полицейские, окружив меня, щелкнули револьверами, и мы тронулись в тюрьму. IV В сырой каменной крысиной норе, куда меня втолкнули, я провел два дня. Кормили меня похлебкой, в которой плавали бобы и остатки странной дичи, имевшей при жизни одновременно и чешую и перья. Тут же на соломе лежали старики, отчаянно ругавшиеся из-за каждого пустяка. Они мне мешали сосредоточиться. Я прикрикнул на них довольно сердито. К моему удивлению, они неожиданно замолчали. На третий день меня привели к дель-Аронзо. Он сидел в кабинете, щедро залитом мексиканским солнцем. У окна стоял высокий человек, куривший трубку. Было так светло, что я зажмурил глаза. – Вот, сеньор Робинсон, – услыхал я голос дель-Аронзо, – перед вами знаменитый Карнеро, похождения которого гремят от мыса Горн до Аляски. Сейчас он притворяется, что ни слова не понимает па-испански. – Я понимаю по-китайски и по-индусски, – заметил я, -открывая глаза. Обратившись к высокому человеку, я поклонился: – Господин консул? – Да, это я, – сухо ответил мистер Робинсон. – Может быть, вы коротко расскажете, как было дело? Садитесь и говорите спокойно… – Благодарю вас,-еще раз поклонился я, усаживаясь на соломенный стул. Начал я свой рассказ с приезда в Калькутту из Африки, описал змеиный парк, чуму в Набухатре, суд и запнулся, дойдя до Бычьего Глаза. – Договаривай, Карнеро, – мягко произнес дель-Аронзо. Я молчал. Мистер Робинсон внимательно рассматривал меня. – Продолжайте… А что вы делали в Африке? Но дель-Аронзо задумчиво пососал окурок сигары и ответил за меня: – Он не заставит вас долго ждать и расскажет такую историю, что вы будете готовы снять с него наручники. Но, сеньор Робинсон, не верьте ему ни на маковое зерно. Он умеет гипнотизировать и пять раз убегал от одиночек под трвйным караулом накануне последнего расчета с жизнью. – Тем интереснее беседа с таким оригинальным парнем,-заметил Робинсон и обратился ко мне:-Вас обвиняют в убийстве американского гражданина доктора Томаса Рольса, к которому вы нанялись слугой под одним из вымышленных ваших имен. Вас застали на месте преступления… – И этого вполне достаточно, сеньор Робинсон! -вскричал в раздражении дель-Аронзо. – Оставьте его нам, и он получит по заслугам. – Нет, дорогой Аронзо, – спокойно ответил Робинсон.-Высшая справедливость требует, чтобы он получил воздаяние по законам нашей страны… Я счел возможным вмешаться в разговор: – Мистер Робинсон, в моем теперешнем положении я не желал бы ничего лучшего, как только попасть в руки цивилизованных властей свободного государства. В колледже я усвоил основы юриспруденции и надеюсь, что беспристрастный суд оправдает меня. Но ни Робинсон, ни дель-Аронзо не слушали меня. Они толковали теперь между собой о тонкостях процедуры передачи меня в руки правосудия Штатов. Телеграмма из Мехико с согласием на выдачу преступника была уже получена. Через три часа гидроплан должен был увезти меня из Масатлана. Не стану описывать воздушного путешествия, такого печального для меня, и первых дней пребывания в тюрьме, построенной по всем требованиям криминальной науки и архитектурной техники. Понемногу я освоился с положением человека, на полосатой куртке которого была вышита большая цифра "ЮН". Это был арестантский номер, заменивший теперь имя, данное мне родителями в Эшуорфе. Несколько раз я подвергался допросу. Следователь мистер Грег слушал мои рассказы, а крохотный курчавый стенографист в пенсне терпеливо записывал их. – Теперь подведем итоги,-наконец сказал мне однажды следователь чрезвычайно оживленно, когда я вошел к нему в кабинет. В прошлый раз я закончил свою эпопею на том моменте, как дель-Аронзо поднес к моему носу дуло револьвера. – С удовольствием, мистер Грег, – согласился я, удивленно смотря на несколько толстых томов под общим заглавием – "Дело Карнеро". Тома лежали перед Грегом, и он усиленно перелистывал их. – Итак, вы утверждаете, что вы Сэмюэль Пингль из Эшуорфа, – сказал следователь, сладко позевывая. – Позвольте мне не столько утверждать обратное, сколько отрицать все ваши арабские сказки. Пользуясь неограниченными возможностями нашего правосудия, я проследил судьбу некоего Пингля, служившего на плантациях мистера Поллока в Пенджабе. Потом этот Пингль судился в Рангуне за кражу тридцати удавов из королевского зоопарка… – Ничего подобного!-закричал я.-Не удавы, а джирры! И не я, а Вандок! – Не прерывайте мистера Грега, – предупредил меня курчавый стенографист. Он не любит, когда его прерывают. А то вам будет хуже. Мистер Грег, зевнув, поднял глаза к потолку и продолжал: – Этот же самый Пингль покушался с преступной целью ошпарить аргентинского министра в ресторане океанского парохода. Он скрывался от властей в Гонконге. Вам было известно кое-что из похождений этого бродяги Пингля, и вы рассказывали мне эти эпизоды, но в сильно смягченном тоне… Мне оставалось только горько улыбнуться. – Не смейтесь, – опять заметил мне курчавый стенографист.-Мистер Грег не любит, когда смеются. А то хуже будет. – Но что может быть хуже? – прохрипел я. Грег был невозмутим. Он поднял глаза и будто читал написанное на потолке и видимое только ему. – И тело Сэмюэля Пингля, – медленно, с расстановкой произнес он, – было найдено около маяка Луки, с раздробленной головой, выброшенное прибоем в ночь на одиннадцатое апреля… – Да вы смеетесь надо мной? – вскочил я со стула. Глаза Грега уставились на меня. – Следователь Грег, милый мой, раскрыл триста восемь убийств, двести ограблений, выследил пять тысяч мошенников, и когда он подводит итоги…-тут Грег потряс одним из томов и добавил нежным голосом, – он не смеется. Он плачет от сознания, сколь низко может пасть душа человека. Он на все имеет доказательства… Вот.- с этими словами Грег протянул мне квадратный кусок бумаги. – Вот… Это было найдено во внутреннем кармане куртки того, кого выбросили океанские волны. Дижанский диплом! Это был мой дижанский диплом, попорченный морской водой, но тщательно реставрированный в лаборатории уголовного розыска. Золото исчезло с гривы льва, по морде его протянулись морщины, придавая ему добродушный вид старого пьяницы. Мне оставалось только хлопнуть себя по лбу. Ведь когда я менялся курткой с этим парнишкой Тильбоем, я совсем забыл в азарте игры, что мой диплом был во внутреннем кармане. Волнуясь, я начал рассказывать, как мы с Тильбоем играли на "Буксусе" в кости, Грег махнул рукой. – Оставьте вы, называющий себя Пинглем. Слушайте мои выводы. Вы служили у доктора Рольса. Вы убили его, связали ценное имущество в узлы и приготовились бежать. Но ваши сообщники, которые должны были прибыть, чтобы помочь вам увезти награбленное, опоздали. Дель-Аронзо это стало известно раньше, чем прибыли члены вашей шайки. Вы волновались, вы вышли из дома навстречу ожидаемым сообщникам. Вас видели на набережной. Вот показания досточтимого падре Игнациуса Велорозе, знающего вас еще по Венесуэле, где он давал вам отпущение грехов накануне вашей казни… Вот показания продавщицы фруктовых вод Мерседес Глисания, которой вы с присущей вам щедростью подарили пятьдесят пезо… Она видела ваш кошелек. Вот показания полицейского Хуана Лорес, который издали следил за вами… – Ах, мистер Грег, ваша логика потрясает меня,- серьезно ответил я.Знаете, я совсем не подозревал, например, что знаком с падре Игнациусом. Что же вы хотите сделать в конце концов? – Мы дойдем и до конца,-важно заметил Грег.- Нас интересует ваше последнее преступление. Мы раскрыли все. Кто убит – известно. Где убит – неизвестно. Посредством чего, как, почему, когда-известно. И вот вы предаетесь суду. Вас не повесят, как в Мексике, а посадят на электрический стул. И тут уж вам не выйти сухим из. воды. Ну? Молчите? Понимаю. Все волнуются, когда Я им намекаю на мистера Бибра, управляющего электроприборами в Синг-Синге. Нате, покурите… Очень любезно Грег протянул мне пачку сигарет. Я закурил и задумался. Итак, я, несмотря на всю свою искренность, не мог убедить никого, что я Пингль, а не какой-то бандит Карнеро. Диплом найден в кармане моей куртки при осмотре трупа Тильбоя. Следовательно, круг замкнулся. Все, что я могу сказать в свое оправдание, кажется невероятным этому следователю, который сейчас молча курит с самым добродушным видом, а в ответ на мои слова или пожимает плечами, или иронически улыбается. У меня нет ни цента, чтобы нанять адвоката, который бы собрал тоже несколько громадных томов документов, удостоверяющих, что я Пингль. Ведь справки надо собирать, начиная с Эшуорфа и Дижана, разыскать и кочегара с "Зеленого кота". Хитрое лицо и вкрадчивый голос Вандока в тот момент представились мне очень ясно. Я еще помнил, что чувствовал, когда держал его за горло в змеином парке. Мои пальцы сжались в кулаки, и я медленно цедил слова, в упор смотря в выпуклые бесцветные глазки Грега: – Предавайте меня суду, я буду защищаться сам. Глазки Грега почти молитвенно вознеслись под потолок. – Защищайтесь, но вам не удастся выпрыгнуть, мой ДРУГ. Я налил воды из графина и выпил целый стакан. Спокойствие пришло сразу, так же как и внезапное озарение. Будто блестящая молния, вдруг прорезала мою голову мысль, настолько простая, что я удивился, как она не явилась мне раньше. СЕДЬМАЯ ТЕТРАДЬ Суда я дожидался месяца полтора. Особенное тюремное отупение во мне вызывала обязательная работа арестантов. Мы переплетали молитвенники. С тех пор тисненное золотом изображение ангела с пальмовой ветвью и надпись "Осанна в вышних" вызывают у меня буйный приступ бешенства. Раз на прогулке кто-то из арестантов сунул мне в руку записку: "Карнеро, если понадобится моя помощь, готов к услугам. Бигден". Я терзал записку в потной ладони до тех пор, пока бумага не превратилась в труху, и ничего на нее не ответил. По ночам я плохо спал. Мысли неотступно мучили меня. Против меня выступал самый страшный враг, какого только знает человек, – предубеждение. Его можно поразить лишь ударом, столь же неожиданным, сколь и острым. На приступ надо идти только с полной уверенностью в победе. Накануне суда тюремный надзиратель Джиге, бритый гигант с мясистыми оттопыренными ушами, милостиво разрешил мне после обеда поваляться на койке, что я и сделал, задрав ноги выше головы. – Завтра тебе придется пошевелить мозгами, парень, – сочувственно посмотрел на меня Джиге. – Сдается мне, что ты попал, как заяц в капкан, поставленный на волка. Да и вид у тебя не такой, чтобы ты мог искрошить на своем веку дюжины две людей. Не вздумай завтра бежать, когда тебя будут высаживать из тюремного авто. Я знаю, недавно на дворе один из девятой камеры передал тебе записку от Бигдена, и ты ничего на нее не ответил. – Если вы можете, то скажите, дорогой Джиге, неизвестному мне Бигдену, чтобы он оставил меня в покое. Пусть все оставят меня в покое. Я задрал ноги еще выше и притворился спящим. Джиге вышел, а я использовал последние часы, чтобы повторить в уме все те слова, которые я завтра скажу на суде. Когда меня вводили в зал суда, я ожидал увидеть чтонибудь грандиозное и потрясающее. Но все было по-будничному деловито в этой большой комнате, где собралось не больше сотни людей, считая и публику, интересующуюся, под каким соусом изжарят меня на электрическом стуле. Мне очень понравился судья, похожий на нашего эшуорфского Иеремию, плотный, розовый, но несколько вялый, как будто он только что сытно позавтракал. Лица присяжных, сидевших на стульях против меня, слились в одно пятно, и я не могу сейчас припомнить ни одного из них. Прокурор казался крошечным, когда сидел за своим столом, склонившись над знакомыми мне томами "Дела Карнеро". Но когда он выпрямился, чтобы встать и сказать судье: "О да", то оказалось, что это чрезвычайно длинный и худой джентльмен и что у него в манжетах золотые запонки. Я готовился к самому худшему: что на меня взвалят все преступления проклятого Карнеро и какой-нибудь падре Игнациус действительно признает меня за южноамериканского бандита, не говоря уже о прелестной Мерседес, получившей от меня пятьдесят пезо. Но судья и присяжные не были склонны углубляться в историю преступления Карнеро. Их интересовало убийство доктора Рольса. Поэтому только описание всего, что было обнаружено дель-Аронзо в доме Рольса, вызвало некоторое оживление и у присяжных и среди публики. Председатель лениво позвонил в ручной колокольчик и, слегка выпятив губы, произнес: – Тише в ложе печати! В углу, за небольшой загородкой, сидели двое с блокнотами в руках. Это и была ложа печати. Один журналист делал в блокноте пометки, а второй с наслаждением жевал резинку и скрипел стулом на весь зал. Меня не интересовал Карнеро. Я занялся чисткой ногтей, выражая этим полнейшее равнодушие к секретарю суда, который быстро читал обвинительный акт. – Подсудимый, вы, кажется, оглохли?..-раздался, наконец, голос судьи. – Нет, господин судья, – ответил я, вставая. – Признаете себя виновным? – Простите, господин судья, – произнес я с максимальной вежливостью и достоинством. – Раньше, чем ответить на ваш вопрос, прошу суд занести в протокол следующее мое заявление. Меня зовут Самюэль Пингль, родом я из Эшуорфа. Никогда я не был знаком с покойным доктором Рольсом, никогда не служил у него. Никаких преступлений в жизни не совершал… – Отвечайте прямо на мой вопрос, – жестко сказал судья. – Простите, господин судья, я обeщал вам ответить после окончания моего заявления, – точно таким же жестким тоном отпарировал я. – Все обвинение основано лишь на том, что меня принимают за другого. Это ошибка мистера Грега, который в ходе следствия трудился над собиранием документов, уличающих какого-то бандита, но не меня, Сэмюэля Пингля, отлично известного вашему городу… – То есть как это "известного"? – поморщился судья.-Вы хотите доказать, что вы Пингль? Пингль, труп которого был выброшен на берег? Но недаром меня учили в Дижане начаткам юридических наук. О милые учителя мои, мистер Ауэр и мистер Слоули! Только теперь я понял, что надо учиться всему и что нет на свете наук, которые когда-нибудь не пригодятся. – Да, господин судья и господа присяжные! – громко произнес я, выпрямляясь и эффектно поднимая руку, этим жестом обычно в колледже мистер Слоули сопровождал цитаты из речей Цицерона.-Я торжественно заявляю, что я именно тот Сэмюэль Пингль, который дебютировал в здешнем "Колоссэуме" в роли… Тут последовала пауза, которую рекомендовал делать в колледже мистер Ауэр "перед всяким словесным ударом". Я видел разинутые рты, иронические полуусмешки и прищуренные глаза окружающих. Надо было не передерживать паузу и ударять. – … в роли "Человека легче воздуха"! На местах для публики все всколыхнулось. Стул под журналистом оглушительно треснул. Судья неистово потряс колокольчиком. – Объявляю перерыв!-наконец выкрикнул он, стараясь быть услышанным. Суд удалился на совещание. К скамье, на которой я сидел, приблизился благообразный джентльмен и произнес: – Судья разрешил мне переговорить с вами. Вы слишком молоды, чтобЫ спихнуть с себя такой ворох обвинений. Если вы хотите жить, то я помогу вам. Я юрист Годвин и буду защищать вас бесплатно. Подпишите доверенность. По тому почтению, с которым смотрели на мистера Годвина окружающие, я понял, что мне не стоит отказываться, и подписал клочок бумаги. Годвин ушел. Он вернулся через пять минут и уселся впереди меня за стол, как раз напротив прокурора. По бокам его сели два других джентльмена. Они стали выгружать из портфелей справочники, сборники законов, тетради, блокноты, письменные принадлежности, и скоро на столе у них стало так же тесно, как на столе у прокурора. Годвин обернулся ко мне. – Я внимательно слушал весь обвинительный акт и обвинительное заключение. Тут, несомненно, роковое недоразумение, и, думаю, не только в отношении вас. Когда вы сделали заявление суду, я почувствовал себя убежденным. Теперь надо убедить присяжных. Это мы с коллегами сейчас сделаем. Вам не надо тратить своего красноречия, отвечайте судье односложно. Если я поправлю себе волосы на голове правой рукой, говорите "да", если левой – настаивайте на "нет". Мы сейчас устроим небольшой турнир. Мужайтесь, Пингль. Суд немножко отдохнул, выпил содовой и идет… Никогда не забуду я выступления моего защитника, когда он получил слово для обоснования моего заявления. О, у него был опыт, у этого Годвина! Он вышел на середину зала перед судейским столом с видом человека, которого заставляют переставить Эверест на другое место. Начал он тихим, усталым голосом: – В жизни бывают ситуации, которые… Наступила такая тишина, что слышно было, как позвякивали брелоки на часовой цепочке Годвина, как бы аккомпанируя ему. А в ложе печати уже было полным-полно. Журналисты писали, не отрываясь от блокнотов. Где-то щелкали фотоаппараты. А Годвин входил во вкус защиты. Он не был скуп на жесты и умел делать паузы, как будто играл на каком-то очень громоздком многострунном инструменте. Полы его сюртука развевались, когда он обращался за сочувствием к публике, делая легкий полуоборот. Крупные капли пота выступили на его лице, глаза блестели. Он делал непостижимо легкий профессиональный жест рукой, и один из его помощников моментально подавал ему раскрытый справочник. Годвин ловил книгу почти на лету, прочитывал статьи законов, с шумом бросал справочник на стол и говорил, постепеннo повышая голос. Теперь он гремел, как труба архангела: – Необходимо сразу решить, кто он… Правая рука Годвина дотронулась до виска. Я сидел зачарованный, слушая и убеждаясь с каждым словом защитника, что самое невинное существо на земном шаре это Сэм Пингль. – Да, необходимо суду сейчас же постановить…- ораторствовал Годвин, вцепляясь в свои мокрые кудри правой рукой и обжигая меня молниеносным разъяренным взглядом. – Да! Да! – закричал я изо всей силы, вспомнив наставление защитника. Так я выступил в качестве аккомпаниатора на ударных этому великолепному певцу Фемиды. Годвин говорил больше двух часов. Он имел на это право по законам штата, в котором меня судили. – Требую от суда проверить утверждение моего подзащитного, что он не кто иной, как тот самый Самюэль Пингль, который два года назад выступал в нашем "Колоссэуме",-заканчивал Годвин при нарастающем возбуждении всего зала.-Припомните, леди и джентльмены! Никто в мире не мог проделать смертельного номера, кроме этого юноши "легче воздуха", который был единственный раз подброшен памятной нам всем чудовищной катапультой. После него несколько человек пытались повторить номер, но оказались, к сожалению, тяжелее воздуха… И вот блестящий чемпион фигурного прыжка мистер Пингль опять перед вами. Над ним тяготеет ужаснейшее обвинение – в убийстве. Кровь убитого вопиет к небу об отмщении. Кстати, труп Рольса не найден… Но здесь раздается вопль невинного. Этот юноша невиновен… – Нет! нет! – чуть не зарыдал я, так как теперь левая рука Годвина рвала волосы на его голове. – Пингль требует только одного – возможности доказать, что он Пингль. Годвин заложил правую руку за борт сюртука и отчетливо произнес, чеканя слова, как новенькие гинеи: – Прошу об удовлетворении просьбы. Он упал на свое место в совершенном изнеможении. Я отчетливо видел, как от его головы шел пар. Мною овладело безумное желание поцеловать защитника, но звонок судьи помешал этому. – Исходя из того, что решающим… Так начал судья, и мне казалось, что он не говорит, а что-то жует. Слова причудливо сплетались в тончайшие узоры, то ехидно высмеивая Годвина, то касаясь судьбы юноши, отданного в руки правосудия. Этот судья был тоже хитрецом и стилистом. Голос его начинал приобретать густоту и окраску. Слушая его, я то возносился на вершины надежд, то низвергался в бездны отчаяния. И вот когда мелодия в голосе судьи уже звучала трагически, он внезапно снизил тон: – Постановляю: предоставить обвиняемому возможность доказать свою личность, проделав перед судом смертельный номер цирковой программы. II Заседания суда по моему делу были прерваны на десять дней. В течение этого срока я должен был подготовиться к выступлению. Жизнь моя в тюрьме с того момента, как меня привезли из суда. изменилась как по волшебству. – Ого, ты не простая птичка,-сказал Джиге, входя за мной в камеру и захлопывая дверь. – Как вы с Годвином обработали судью… Восхитительно! Ты, конечно, проголодался? Я распорядился подать тебе обед сюда. Повар смотрителя недурно делает паштеты. Закажи, кстати, что-нибудь и на ужин… – Милый Джиге, вы издеваетесь, – горько усмехнулся я. Тот почти обиделся. – Над артистом? Над чемпионом? Это не в моем характере. У меня два сына оба спортсмены. Они бредили "Человеком легче воздуха", когда вернулись с твоего дебюта в "Колоссэуме". И неужели, дружище, жизнь не научила тебя не удивляться? Принесли роскошный обед. Я проглотил его, как иигшу глотает мышонка. Джиге критически оглядывал камеру. – Рядом освободилось прекрасное помещение. В нем полгода прожил один очень остроумный парень, оправдавшийся перед судом, хотя его накрыли за расплавкой сейфа в кладовой банка. -Надеюсь, что пребывание в его камере принесет тебе окончательное счастье… После обеда я перешел в соседнюю камеру. Там стояла прекрасная мебель, мягкая постель, мраморный умывальник. Недоставало только картин в золотых багетах. – Ущипните меня за нос. Джиге, чтобы я проснулся, – попросил я, с наслаждением располагаясь в мягком кресле.-Что произошло, Джиге? Надзиратель приятно улыбался. – Сенсация произошла, друг. Везет вашему брату. Теперь все газеты только и будут писать о тебе. Ха, "Человек легче воздуха"! Ты будешь принимать посетителей? – Мистера Годвина? – Адвокаты не в счет. А репортеры? Журналисты? Сочинители забавных историй? Фотографы? Кинохроникеры? Не давай им снимать тебя бесплатно. Закутай лицо полотенцем. Тогда они скоро раскошелятся… Можно было бы посмеяться над этими советами Джигса, но дело предстояло серьезное. В том, что мое заявление действительно произвело сенсацию, я не сомневался. Но через десять дней я должен был лечь в катапульту. Вот что меня ужасало. Вскоре явился Годвин вместе с двумя джентльменами. – Ну и хорошенькую же кашу ты заварил, Пингль! растопырил руки один из них, лишь только вошел в камеру. Это был директор "Колоссэума". Он долго не мог успокоиться. – Ах, какие ты убытки причинил мне, когда сорвал свои гастроли! Но я говорил: "Он вернется". – А это доктор Вилсон, – представил мие Годвин другого джентльмена, серьезного сухого человека, затянутого в сюртук. – И не будем терять драгоценного времени. Господа, дело вот какого рода. Для нас нет никакого сомнения, что мистер Пингль есть мистер Пингль. Верно и то, что он проделал в свое время знаменитый прыжок. Теперь он должен повторить его перед судом… – Должен,-вздохнул я, сознавая, что заварил кашу. – Катапульта цела как будто, господин директор? – спросил Годвин. – В полной исправности, – наклонил голову директор. – А мистер Клипс? – воскликнул я. Директор потупил глаза. – Пока не спрашивайте о нем, Пингль. Есть обстоятельства, мешающие… Годвин замахал на директора руками, – Не касайтесь деталей. Необходимо проверить, находится ли Пингль в форме… Ваша катапульта какую допускает перегрузку? – Не более полуфунта. Даже меньше… Годвин в волнении забегал по камере, потирая руки. – Вот видите… Надо, чтобы вес "Человека легче воздуха" соответствовал силе пружины катапульты. Осмотрите парня, Вилсон. Раздевайтесь, Пингль… Мне пришлось раздеться. Все трое осмотрели меня с ног до головы, пощупали мускулы на руках и на ногах. Доктор измерил меня лентой вдоль и поперек, что-то пошептал, высчитывая в уме, и подвел научный итог: – Парень не дотягивает шести фунтов в весе… – Тогда катапульта забросит его на галерку, – задумчиво произнес директор. – Придется менять пружину… – Мы откормим его, – сказал доктор важно. – Диета по моему способу. Сладости, белки, немного жиров. Массаж всего тела два раза в день. Постоянный контроль веса. Упражнения на турнике… – _ Я уже предвидел это и распорядился, – заявил директор. – Тогда я спокоен, – широко улыбнулся Годвин. – Надо приступать к тренировке сейчас же… "Деньги делают все дела", – говорит индусская поcловица. Деньги директора превратили мою камеру в удивительное сочетание санатория с тренировочным залом. Арестанты в полосатых куртках принесли сюда точные весы и установили турник. Облаченный в тепленькую пижаму, я усиленно питался и занимался собственным взвешиванием. Потом меня массировали; я отдыхал, по расписанию проделывал упражнения и с удовольствием отмечал, как нарастали и крепли мои мускулы. Годвин, директор и доктор Вилсон навещали меня ежедневно. А там, за стенами тюрьмы, плескалось житейское море, и только глухой отрывочный шум его доносился до моего слуха. Восторженные почитатели цирковых трюков присылали мне цветы. Камера становилась похожей на оранжерею. На мое имя приходили письма и телеграммы, но Джиге имел твердую инструкцию не тревожить меня корреспонденцией, да я и не имел времени читать ее. Только раз массажист случайно забыл у меня газету, и я прочитал о себе. Редакция передавала как достоверное, что известный миллиардер Хопхар два года назад купил у дирекции "Колоссэума" всю аппаратуру смертельного номера "Человек легче воздуха" и несколько раз вызывал желающих повторить мой прыжок. Но девять смельчаков один за другим разбивались насмерть, потому что попадали головой в землю, мимо бака. Миллиардеру же, страстному любителю рискованных видов спорта, очень нравилась такая занимательная игрушка. Он ищет десятого. Но вот уже год, как на всем земном шаре не находится человека, решающегося быть подброшенным катапультой. Конечно, мистер Хопхар ни на секунду не сомневается, что подсудимый совсем не тот чемпион, который когда-то ухитрился попасть именно в бак. Но мистер 'Хопхар сейчас в восторге, что наконец-то находится десятый смельчак. Мистер Хопхар внес десять тысяч долларов в общество "Эквитебль", страхуя жизнь смельчака. Мистер Хопхар не стесняется в средствах. Он принял на себя все расходы по заседанию суда в цирке "Колоссэум" и сам будет нажимать кнопку катапульты, которая подбросит именующего себя Пинглем перед судьей и присяжными на сто двадцать три с третью фута вверх. Сообщалось, что роковой бак будет наполнен раствором морской соли, изготовленным в лаборатории химической компании "Горвард Лимитед" по специальному заказу, и что удельный вес соляного раствора 1,71 при температуре сорок пять градусов по Фаренгейту. III На одиннадцатый день заседание по делу об убийстве Рольса открылось, согласно постановлению суда, в помещении цирка "Колоссэум". Суд расположился на краю арены, которая была ему предоставлена Хопхаром. Но миллиардер, снявший на этот день цирк у директора, вовсе не хотел тратить деньги понапрасну, только из любви к смертоубийственной игрушке. Он сдал суду только арену и отнюдь не сдавал ему остального помещения. Поэтому публика платила двойные и тройные цены и заполнила все места "Колоссэума" от партера до галерки. Когда я вышел на арену в скромной куртке матроса с "Буксуса", присланной мне в тюрьму одним из товарищей по судну, одобрительный говор пронесся по цирку. Кое-кто захлопал в ладоши. На галерке закричали: – Алло, Пингль! Держись смелей!.. Судья зазвонил в колокольчик. Тонкий звук терялся в огромном помещении, как жужжание одинокой мухи в чистом поле. Суд разместился комфортабельно в окружении стенографисток, машинисток, клерков и полисменов. В проходах стояли толпы фотографов и киносъемщиков. Дирекция дала полный свет. В ложах печати началась давка. Несколько телетайпов готовились передать подробности процесса в Нью-Йорк, Вашингтон и за океан. Очевидно, все средства газетной связи были приведены в боевую готовность. А перед судом стояли знакомый мне бак с водой и люлька катапульты. – Заседание возобновляется, – объявил судья. Подтверждает ли подсудимый свое желание доказать, что он Сэмюэль Пингль? "Колоссэум" замер, ожидая моего ответа. – Да, господин судья, я согласен и готов доказать мою личность сейчас же, – твердым и громким голосом произнес я. Поднялся Годвин. – Прошу сделать перерыв. Подсудимый должен переодеться в соответствующий костюм. Он не может проделать номер в одежде, стесняющей его движения. В зале шум. Суд удовлетворяет просьбу защиты. Объявляется перерыв. Жандармы повели меня за кулисы. Вот опять я в уборной, через окно которой я удрал когда-то. Какой сложный путь мне пришлось проделать, чтобы, выбравшись в это окно, быть приведенным сюда снова через дверь! Судьба явно издевалась надо мной. А что, если я постараюсь сверху угодить не в бак с водой, а прямо на судью? Ведь я ловко сверну шею ему, а заодно и себе. Так думал я, когда молчаливые костюмеры под надзором жандармов одевали меня в шелковое трико. Они узнали меня, но не проронили ни слова: ведь посторонним воспрещалось разговаривать со мной. Но я первый нарушил молчание. – Послушайте, Годвин, – обратился я к адвокату, наблюдавшему вместе с директором за моим туалетом, покажите мне мистера Хопхара. Ведь он будет нажимать роковую кнопку. Мне интересно знать, как он намерен спускать пружину. И вдруг невероятный страх овладел мной. А что, если все это подстроено нарочно? Если неизвестный Хопхар рывком спустит пружину? Если он не умеет управлять ею? Если они все хотят, чтобы я… – Не хочу! Не буду! – вдруг закричал я, не помня себя, и вскочил. – Ах, да посадите его на стул, – услыхал я насмешливый голос. – Да, да!-кричал я, вертясь в крепких руках Годвина.-На стул меня! – Мистер Хопхар хочет говорить с вами, – сказал Годвин мне на ухо. Каково же было мое удивление, когда я увидел миллиардера. Он входил сюда гордый и независимый. Это был собственной персоной Клипс, безукоризненно одетый. В булавке его галстука блестел роскошный бриллиант. Клипс строго посмотрел на меня и вдруг неповторимым движением приподнял свою левую бровь. Это был призыв к молчанию и осторожности. Я понял, что не следует сейчас выражать изумление по поводу неожиданной встречи. О, это был настоящий миллиардер, только грим был мне виден совершенно ясно. Клипс играл. Он небрежно процедил сквозь зубы: – Годвин, парнишка в форме? Дайте ему пять капель рому на куске сахару. Он прыгнет у меня, как бог. Он ободряюще пожал мне руку. – Ты сделаешь два витка – не больше. Считай до одиннадцати. На двенадцатом ты уже будешь сидеть в баке. Теперь на манеж. Пусть судья приготовит зонтик. Мы сделаем на арене бурю в стакане воды… Я дососал кусок сахару и поднялся. – Готов. – Так-то лучше, – произнес Клипс. – Гляди на мир веселее, и ты побьешь рекорд какого-то там Пингля… С арены доносились звуки оркестра. Дирекция не останавливалась ни перед какими расходами и услаждала публику музыкой в судебном антракте. – Пойдем, парень! – скомандовал Клипс. – Парад-алле!.. Грянул "Марш гладиаторов". При выходе на арену меня ярко осветили прожекторами. Я шел между двумя рядами выстроившихся жандармов и цирковых униформистов. Прямо передо мной на каталке ехали два киноаппарата с микрофонами. Мне захотелось разбить эти аппараты, такие неуместные здесь, и поколотить прытких людей, орудовавших на каталке. Я сжал кулаки, выпрямился… и услышал голос Клипса позади меня: – Смелее, дорогой сын мой! Весь мир смотрит на тебя! Он продекламировал это благородным тоном любящего отца. В этот момент послышался страшный шум. Расталкивая жандармов и униформистов, с диким рыданием бросилась ко мне роскошно одетая дама. Она упала передо мной на колени, простерла ко мне руки и вскрикнула: – Милый Чарли! Не покидай меня! Я отступил на шаг, потрясенный, и мог только в волнении сказать: – Простите, миледи… Почти перешагнув через рыдающую женщину, в истерике рвавшую на себе волосы, я пошел дальше. – Не обращай внимания на пустяки, – успел шепнуть мне Клипс своим обыкновенным тоном, который меня ободрил.- Мало ли на свете восторженных дам! Покажи-ка им свое искусство… Я снова на арене. Вот люлька. Вокруг шумит пестрая толпа, жаждущая за свои деньги кровавого зрелища. Судья раскрывает над своей головой зонтик и боязливо посматривает на бак с водой. "Нет, – очень ясно подумалось мне, – я не хочу и не буду умирать вам на потеху. Не хочу погибать, как в далекие времена умирали рабы на арене Колизея". – Подсудимый, называющий себя Пинглем, – воззвал ко мне судья, – предлагаю вам предъявить суду достоверное доказательство… Клипс встал рядом со мной и поклонился на все четыре стороны. Оркестр заиграл "Усни, мой котик…" Я лег в люльку. "Боже мой, где ты, Эдит?"-была моя последняя мысль. – Внимание! – Готов!.. – Полет!.. "Рррррррррр…" Дробь барабанов и вскрик толпы слились в одно. Цирк провалился подо мною, перевернулся через мою голову. Еще мгновение, и я сижу в баке, крутя головой и отплевываясь, точно пудель. Клипс подал мне руку. Рев толпы оглушал. Судья тряс колокольчиком, но его не было слышно. "Колоссэум" был тот же. Но я перестал быть бандитом Карнеро и стал снова Самюэлем Пинглем. Годвин произнес речь. Он говорил, что я блестяще удостоверил свою личность. Он говорил также, что я прибыл в Масатлан в полдень, как показал привезший меня рыбак. Он говорил, что Доктор Рольс был убит в девять часов утра. Это было установлено по бронзовым часам доктора, которые упали на пол во время борьбы Рольса с убийцей и остановились на девяти часах. Прокурор отказался от обвинения. Меня немедленно же освободили. Но в моей душе на всю жизнь остался странный осадок. Цирковая арена с тех пор стала мне ненавистна, какие бы интересные номера на ней ни показывали. До тюрьмы авто, в котором ехал я с Годвином и Клипсом, провожала многотысячная толпа. Наконец я остался один. В камрру вошел Джиге. – Поздравляю, – сказал он добродушно и крепко пожал мне руку. – Какие будут приказания от вашей милости? Завтра у вас на руках будут такие деньги, что вы за пояс заткнете всех Клипсов. – Милый Джиге, – произнес я задумчиво, но твердо, -если вы мой друг – а я не сомневаюсь в этом, – то устройте так, чтобы меня выпустили отсюда сегодня вечером. Я не хочу дожидаться утра. – Слово такого человека, как вы, для меня закон, ответил Джиге. – Все на свете дело рук человеческих,заметил он многозначительно и вышел, оставив дверь- камеры незапертой. К полуночи меня вызвали в тюремную контору. Клерк Бен, сидевший за пюпитром на высоком стуле и болтавший ногами, благосклонно посмотрел на меня с высоты своего величия. – Можете, Пингль, отправляться на все четыре стороны. Любопытное дельце, между нами говоря. Бумаги ваши затерялись. Труп бедняги Рольса затерялся. Сообщник ваш затерялся. Хорошенькая ошибочка, но это не меняет конечного результата. Вы прыгнули, как черт, и теперь на законном основании ступайте из нашего почтенного учреждения куда глаза глядят… – В таком случае прощайте, Бен, – произнес я, снимая с себя арестантскую куртку. – Простимся, когда выполним формальности, – пробормотал Бен, роясь на пюпитре в бумагах.-Так-с… Вот постановление суда… -Бен хитро подмигнул: А вы ловко одурачили судью… Сознайтесь, успели кое-что припрятать? Неосторожный ответ с моей стороны мог опять напялить на меня полосатую куртку, и я вздохнул. – Грешно смеяться над братом, ввергнутым в пучину бедствий,- смиренно потупив глаза, произнес я фразу из молитвенника, который пришлось переплетать в тюрьме. Это спасло меня от приступа бешенства. А мне так хотелось свернуть на сторону челюсть этому хитрецу, думавшему подловить меня напоследок. Тяжелыми шагами вошел Джиге. – Вот и приказ начальника. Выдай, Бен, мистеру Пинглю деньги. – Ах, да! – встрепенулся Бен. – У нас в переплетной вы заработали девятнадцать долларов десять центов. Прошу вас, распишитесь в получении, мистер Пингль… Бен вручил мне деньги. – Отправляйтесь,-сказал он мне насмешливо,- на свой остров, коптите там треску и будьте счастливы. Достаточно хлопот вы причинили нам. Кстати, вы брились три раза в тюремной парикмахерской. Надо удержать с вас тридцать центов… Я оставил на пюпитре доллар. Бен ловко смахнул его на свой стол и прикрыл постановлением суда. – До скорого свидания, – ядовито сказал он, когда я нахлобучил кепи. – Передайте мой горячий привет мистеру Грегу и мое искреннее восхищение его следовательскими методами, не менее ядовито ответил я. Выпустивший меня из ворот Джиге сказал сердечно; – Не огорчайтесь словами Бена. Судьба привесила ему язык собаки, ничего не поделаешь. Отправляйтесь в любой отель, переночуйте, а утром шагайте к директору цирка. У него для вас всегда найдется работенка… Но по скользкому от ночного дождя тротуару я пошел искать вокзал. Я хотел идти по жизни своей дорогой. После новых скитаний я, наконец, добрался до восточного берега. На меня уже дуло свежим ветром родного океана. В порту с большой радостью увидел я, что под погрузкой у причала стоит "Зеленый кот". Белозубый Ча выглянул из люка и узнал меня. Шкипер, куривший на палубе трубку, прищурившись, взглянул на меня и вдруг приветливо крикнул: – Алло! Алло, пропащая душа! Вижу тебя насквозь, малый. Иди-ка сюда! Берись за лопату, если хочешь домой… Шкипер угадал – я хотел домой. ВОСЬМАЯ ТЕТРАДЬ С тех пор как я расстался с родным Эшуорфом, в течение почти трех лет мне не находилось места под солнцем. После кругосветного путешествия я снова у туманных берегов. Родина встретила меня неприветливо. Окончить жизнь угольщиком я не хотел. Во мне еще теплилась надежда. Но в большом городе, где я высадился на берег, для меня не было работы. Подкрадывалась осень. Однажды ночью мне довелось сидеть в сквере спиной к спине с каким-то бродягой,чтобы согреться. – Жизнь бродяги хуже смерти, – философствовал втот парень. – У меня нет никого из близких на свете, и мне все равно, куда деваться. Ах, сколько ошибок наделал я в моей жизни, мальчик! Да теперь уже поздно раскаиваться! – Что же вам помешало стать на ноги? – спросил я. -Может быть, неуживчивый характер? – Прежде всего нужда и безработица,- ответил он.- Вот сижу и дожидаюсь полуночи. За тоннелем недалеко стоит порожняк. Сюда придут двое приятелей и покажут, с какого конца будет удобнее забраться на угольный экспресс. Через сутки он домчит нас до Уэсли… Родные места манили. И я решился. Бесплатные пассажиры ловко обманули "быков" – сторожей, охранявших пустые товарные вагоны, и платформы из-под угля. По мокрой грязи мы вчетвером подползли к вагонам. Потом я лежал на вонючей платформе, скорчившись, как бездомный пес. В нос лезла пахучая и едкая грязь. Жажда томила невероятно. Оборванные жалкие фигуры набились на платформу, и все мы сжались в плотный клубок. Поезд дернулся неожиданно, словно в припадке. Головой я стукнулся о какой-то железный болт. Еще больше захотелось пить. Повернувшись лицом вверх, я раскрыл рот и ловил редкие капли скупого дождя. – Да не вертись ты!-сердито пробормотал кто-то, лежащий на моем животе. А другой сосед беззлобно, но больно толкнул меня ногой в бок и захрапел. Поезд полз в пространство, во тьму, в неизвестность, осторожно набирая скорость. День я провел в железнодорожной канаве, дожидаясь ночи и порожняка. Попав, наконец, на платформу, я собирался доехать до Уэсли. Но пришлось покинуть платформу раньше. Впереди оставался еще долгий путь. Я пробирался теперь пешком. Скоро я войду в Эшуорф, увижу отца и Эдит. Но с каждым шагом мрачные мысли все больше терзали меня. Имею ли я право возвращаться? Ведь в редких письмах к Эдит и отцу из Бирмы я так красочно описывал мое будто бы блестящее положение, писал, что я чуть ли не ассистент промышленной лаборатории, сочинял, приукрашивал и хвастал, для того чтобы успокоить старика и бедную девочку. Конечно, они верили моим письмам. Зачем я вселял в них подобные иллюзии и несбыточные надежды? Что сейчас? По-прежнему я нищий и бездомный. Зачем я послушал Клипса? Надо было удариться о песок арены или о стол судьи, сломать себе спину, и все было бы кончено. Терзаемый сомнениями, замедлял я шаги. Наконец остановился, набрал придорожных камней и наполнил ими старый вещевой мешок, потом забросил его себе на плечо и двинулся дальше, еле передвигая ноги. Вот и глубокий канал Уэсли. II Помню, я долго стоял на берегу, охваченный жестокой тоской. Ах, лучше бы я остался в городе: там можно ночевать если не под кустами сквера Виктории, то хоть в мусорных ямах Голдхилла. С прокопченного полосатого неба спускался отвратительный вечер поздней осени, когда с севера собираются дуть холодные ветры и в воздухе чувствуется приближение туманной измороси, при одном напоминании о которой у каждого бездомного бродяги начинает ежиться кожа на спине, а сам он старается поплотнее запахнуться в свою видавшую виды куртку. "Нет, я не дойду до отцовского дома. Пусть воды канала погребут меня вместе с моими страданиями", – очень ясно подумал я. Но было нелегко сделать роковой шаг. При мысли о холодной одинокой вечной ночи я застегнул куртку на все пуговицы. Впрочем, их оставалось всего две. Потом подумалось о еде, и я не мог вспомнить, когда я ел горячее последний раз. – Простите, юноша, – услыхал я вежливый голос рядом и обернулся. Около меня у решетки канала стоял нестарый, обросший бородой, небрежно одетый человек в помятой шляпе и задумчиво плевал в мутные воды, в которых дрожали отражения деревьев, росших на противоположном берегу, и неяркие сигнальные огни. Глубокие глаза человека светились мрачным юмором. Руками он придерживал положенный на гранитный парапет увесистый кирпич и усмешливо поглядывал на меня. – Простите,-повторил человек.-Я хотел бы попросить вас о двух одолжениях. Он говорил вежливо, и я счел себя обязанным ответить учтиво. – К вашим услугам, сэр. – Хм… – откашлялся человек. – Не найдется ли у вас куска хорошей веревки, способной выдержать тяжесть этого кирпича? В дорожном мешке, взятом мною с "Зеленого кота", в мешке, впитавшем в себя аромат трюмов и ночлежек и потерявшем свой когда-то добротный вид, были старые бечевки. – К сожалению, веревки нет, – ответил я. Мне хотелось помочь человеку, и я добавил;-Но если вас устроят жалкие остатки от самодельных силков, то пожалуйста. Они крепкие. Я отлично ловил ими голубей когда-то. И хотя по известным соображениям мне не хотелось в данный момент открывать мешок, я все-таки сделал движение сбросить его с плеч. Но человек, усмехнувшись краями губ, удержал мою руку. – Благодарю вас, направление моих мыслей изменилось. Хм… Я думаю, что достаточно положить кирпич за пазуху и поплотней застегнуться. Вовсе не обязательно привязывать кирпич себе на шею веревкой, не так ли? – Что вы задумали?-с беспокойством прошептал я. – Надеюсь, вы догадались? – скривил в усмешке губы человек. – Забраться на парапет, а потом броситься в эту клоаку. Кирпич может гарантировать мне более быстрое опускание на дно. – Вот оно что… – изумился я подобной откровенности. – Хм… А вы полагали, что перед вами гидролог и интересуется глубиной этого сооружения с научной целью? Человек пробормотал это почти сердито, и я содрогнулся. – Не делайте этого! Но он посмотрел на меня с таким ужасающим презрением, что я отшатнулся. А он яростно заскрипел зубами. – Хм… Вероятно, вы преподобный викарий из капеллы святого Духа. Вы учите людей удерживаться от зла и творить благо? Или, может быть, вы проповедник общества снабжения безработных патентованными зубочистками? Нет? Хм… догадываюсь. Вы сын миллионера и сегодня в поисках приключений сменили фрак и белые перчатки на эти лохмотья. Ах, дружище, если бы вы были в моей шкуре, то не отговаривали бы меня, а сняли бы с себя последние подтяжки, привязали ими к моей шее кирпич, пожелали мне непробудного сна и обещали бы выполнить и вторую мою просьбу… В крайнем изумлении я не прерывал этой речи, исполненной едкого сарказма и ненависти, так знакомых мне в последнее время. А незнакомец энергичным движением решившегося на все человека засунул кирпич за пазуху и неожиданно тихим, простым голосом повторил: – Да, вторую просьбу. Когда с глубины пятнадцати футов я начну пускать пузыри, могут явиться полисмены. Их дьявол носит тут по шоссе на мотоциклах. Будьте добры, скажите им, что ничего не случилось. А то они начнут шарить баграми. Вытащить меня они поленятся, но могут изуродовать мне глаза. С них это станется. А я хочу предстать на том свете в полном параде и отнюдь не кривоглазым. Обещаете? Благодарю. Итак… – Погодите!-вскрикнул я.-Выслушайте!.. Но человек уже вцепился обеими руками в парапет, приготовившись перепрыгнуть через него в воду. Он уставился на меня. – Говорите, только скорее. Мне некогда. От волнения я задыхался. Мне ужасно не хотелось, чтобы этот малый начал пускать пузыри с глубины пятнадцати футов. – О, сэр… – в тревоге забормотал я. – Уверяю вас, много раз я сам находился в ужасных положениях. Горькие разочарования подстерегали меня, как пули куропатку. Но я еще надеюсь… Человек засмеялся. – Вы комик. Вероятно, жизнь наделяла вас только легкими подзатыльниками. Она еще не удосужилась дать вам "круче" под нижнюю челюсть так, что пятнадцать зубов дробятся в мелкий порошок, а из глаз фейерверком летят бенгальские огни. Ну? Вы еще не задавали такой работы дантистам? Хм… Что скажете? Предлагаете подождать с последним прыжком? Далекое воспоминание об арене нахлынуло на меня, и я произнес с великим упорством: – Да. Вероятно; говоря так, я пытался спастись от собственного отчаяния. Ведь я сам выбрал этот уединенный уголок канала вдали от шоссе с той же целью, что и мой странный собеседник. Мой мешок, наполненный здоровенными булыжниками, потянул бы меня ко дну быстрее, нежели кирпич, и я мог держать пари сто против одного, что на дистанции пятнадцать футов по вертикали я финишировал бы первым. – А на что мы можем рассчитывать? – задумчиво произнес человек. Цепляясь за жалкие обрывки надежды, я пробормотал! – Доберемся до Уэслй и попытаемся устроиться в ночлежке Общества спасения грешных душ. В ответ человек скрипнул зубами: – Хм… Не придумаете ли, юноша, чего-нибудь более подходящего? – И прежний сарказм зазвучал в его голосе. – До двух часов ночи стоять на дворе в очереди с подобными нам "грешными душами"? Потом с боем прорваться в спасительную конуру, где старые леди заставят нас петь акафист Иисусу и слушать проповедь преподобного джентльмена на тему "Воздавайте за зло добром"? Нет, благодарю… – Зато мы получим по тарелке похлебки и место под крышей,-возразил я из странного упрямства. Оно уводило мои мысли от неизбежного, казалось, жребия нырять с мешком булыжников. Разглядывая меня с ног до головы, человек прищурился с горькой гримасой. – А может быть, мы отправимся вместо Уэсли к прекрасному замку Олдмаунт? Мы подойдем к окнам спальни доброго владельца и крикнем: "Эй, достопочтенный джентльмен! Пожалуйте на два слова!" Владелец замка выйдет на балкон или откроет форточку и высунет голову в ночном колпаке. "Добрый вечер, джентльмены, – скажет он. -Чему обязан я вашим визитом?" Тогда мы отвесим низкий великосветский поклон и доложим: "Мы не кушали со вчерашнего утра и не имеем угла, где бы выспаться". Конечно, владелец замка может заметить: "При чем же тут я?" А мы попробуем настаивать; "Все-таки не найдете ли вы для нас чего-нибудь подходящего? Мы слышали о вашей исключительной доброте. На первый раз мы удовольствовались бы остатками от вашего скромного ужина. Пригодилась бы и ваша старая парадная мантия. Она послужила бы нам одеялом. А завтра утром мы продали бы ее старьевщику и неделю жили бы блаженствуя…" – Добрый владелец Олдмаунта?-спросил я с изумлением. – Разве он вернулся? – О ком вы говорите?-махнул рукой человек.-Все они одинаковы… Смешно… Да раньше чем мы разинули бы рот, сторожа замка надавали бы нам таких тумаков…-И человек крикнул, как будто его ужалила кобра:-А я не хочу этого! Прощайте! Он начал пролезать через парапет. – Погодите! – нервно задыхаясь, прошептал я. Мне было страшно оставаться одному на свете, я тоже решился. Дрожащими руками я стал тоже затягивать ремни мешка, готовясь в последнее путешествие. -Одну секунду,- чуть не плакал я. Мы вместе… Я с вами… Человек раскрыл рот от изумления и поставил занесенную было на парапет ногу обратно на сырые выбоины набережной. – Об этом уговора не было, – мрачно улыбнулся он. – Знаете, это вышло бы очень плохо и даже совсем нехорошо. Ну, я понимаю, пусть утоплюсь я один. А вы так молоды и уже покидаете поле сражения? Нет, разрешите мне одному. Он опять перекинул ногу за парапет. – Не разрешаю, – захлебываясь слезами, в волнении бормотал я. – Не позволю одному!.. Человек сел на парапет спиной к воде и задумчиво почесал переносицу. – Хм… У вас такой властный вид сейчас, как будто вы раньше были хранителем королевской печати. Что ж, если я не могу позволить вам сопутствовать мне туда, он показал на черную воду, – следовательно, должея оставаться с вами здесь.-Он вытащил из-за пазухи кирпич и положил его на парапет. – Теперь ваш черед. Мне не нравится содержимое вашего мешка, юноша, добавил он дружелюбно. Я покраснел, бормоча что-то маловразумительное. Но человек ободрил меня: – Не стесняйтесь. Всякое бывает в жизни. – Он прищурил глаза и добродушно усмехнулся. – Итак, юноша? Камни в воду, а мы остаемся? Он помог мне побросать булыжники в воду и, наконец, ухнул свой кирпич туда же. – Вместе? – спросил я снова, забрасывая теперь уже пустой мешок за плечи. – Если вы этого желаете. Очевидно, я неимоверно устал от одиночества, потому что эта странная встреча отвлекла меня от ужасных дум и вселила какую-то смутную надежду. – Чего иного может желать неудачник? Тогда человек дружески протянул руку; – Познакомимся… Добби. Так зовут меня. – А меня зовите просто Сэм. – Очень рад. Я сам почетный неудачник. Но сегодня меня побаловала судьба. – Вернула вам жизнь? – наивно спросил я. – О нет, простите, Сэм, за историю с кирпичом. Я не собирался кончать с собой, но у вас был такой отчаянный и беспомощный вид, и вы так решительно склонялись над этой отвратительной клоакой, что я… Вы понимаете? Слишком многое я понял, когда взглянул в смелое лицо случайного знакомого, и ответил ему крепким рукопожатием. – Благодарю вас, сэр. – Пожалуйста, – кивнул Добби. – А знаете, Сэм, – Добби пошарил в кармане пальто, – у меня, оказывается, завалялось несколько монет… Тут я отчетливо услыхал легкий металлический звон, от которого совершенно отвык за последние недели. Добби ловко подкинул на ладони монету. – Хватит заморить червячка? А на сытый желудок легче станет заботиться о ночлеге, не правда ли? Хм… Я знаю один уютный уголок. Может быть, завернем туда? Я был голоден и не рассуждал. – Еще раз благодарю вас, сэр, – поклонился я. Но Добби призадумался и приложил палец ко лбу: – Хм… А стоит ли нам искать пригородный трактир? Я живу здесь недалеко. Знаете что? Пойдемте ко мне. Нам надо будет подняться на Эшуорфский перевал и пройти около мили ущельем налево… – Тоннелем святого Фомы? – спросил я. – Ну да… Очень хорошо, что вы знакомы с местностью. Идем? – Идем, – согласился я. Если судьбе угодно еще испытывать меня, пусть будет так. Я не сопротивлялся, готовый следовать за Добби куда угодно. III Я плохо знал эту часть перевала и осторожно шагал за Добби, когда он свернул в узкий овраг, ночью напоминавший бесконечный подземный коридор и известный под названием "тоннель святого Фомы". Добби шел легким быстрым шагом. Когда перед нами открылась площадка, то уже было так темно, что я различал только железную высокую решетку ограды. Маленькая калитка, которую поворотом ключа отпер Добби, была последним этапом нашего восхождения. Среди нескольких высоких деревьев, поосеннему шумевших своими ветвями, светилось одинокое окно дома. Этот мягкий свет напомнил мне родной очаг в Эшуорфе, и так захотелось провести хотя бы несколько минут под кровлей, что я не мог подавить волнения и сердце мое учащенно забилось… – Вот мы и дома, Сэм. Добби осторожно распахнул дверь, к которой мы поднялись по двум ступенькам крыльца, и перешагнул через порог. – Входите, Сэм. Я дам свет… При свете электрической лампы я увидел небольшой вестибюль, вешалку для платья, столик. Несколько дверей вели во внутренние комнаты. Широкая лестница поднималась на второй этаж. – Снимайте, Сэм, свою куртку и бросайте вместе с мешком в угол, предложил Добби. – Если только в мешке не осталось чего-нибудь ценного, добавил он полушутливо. Но мешок был пуст. Даже диплом и тот остался затерянным в "Деле Карнеро". Стесняясь, я замялся. Под курткой у меня ничего не было, кроме рваного полосатого тельника, напоминавшего мне борт "Зеленого кота", и я медлил расстегивать две единственные пуговицы. – О чем раздумываете, Сэм?-спросил Добби.- Горячая ванна сейчас пришлась бы кстати? Так, что ли? Я не ожидал подобного блаженства. Добби окончательно покорил меня. Войдя за ним в ванную, я без всякого сожаления сбросил там свои лохмотья. – Располагайтесь, Сэм, и мойтесь основательно. Сейчас я принесу вам чистое белье и костюм. Мы с вами одинакового роста, и, надеюсь, все будет впору…-Он говорил шепотом. Заметив вопросительное выражение моего лица, добавил:-Мой слуга нездоров. Не хотелось бы его беспокоить, – О, конечно, – согласился я тоже шепотом. Нежась в Горячей мыльной пене, которая смывала с меня геологические наслоения, накопленные за дни бездомного шатания, я не думал о том, что за чудак Добби и за каким чертом понадобилось ему тащить к себе бродягу, подобранного на набережной. Дверь в ванную приоткрылась, и сухощавая рука Добби бросила на скамью полотенце, простыню, белье и костюм с ботинками. Цветные носки и полосатый галстук дополнили этот гардероб. Я поблагодарил хозяина и теперь, словно беспечный ребенок, плескался в теплой воде, не предаваясь особенным размышлениям. Ведь нежиться в ванне было несравненно приятнее, чем пускать пузыри на дне глубокого канала. Дважды я наполнял ванну и, наконец, с удовольствием заметил, что тело мое приняло естественный розовый оттенок. И еще я отметил, что кожа моя была совершенно чиста, а ведь мне приходилось соприкасаться с очень нечистоплотными людьми. Приняв прохладный душ и одевшись, я огорчился, что на туалете не было ни зеркала, ни бритвенных принадлежностей. Поэтому я не мог ручаться, что безукоризненно повязал галстук. Волосы на голове я пригладил кое-как. Последний раз я принимал душ в ночлежке дамского Общества попечения о бедных три месяца назад. С того времени я дал полную свободу волосам на моей голове, усам и бороде расти, как им вздумается. Теперь я позволил себе улыбнуться: "Неужели судьба изменила свое отношение ко мне?" – Прошу вас, Сэм, – услыхал я тихий голос Добби. В таком же сером костюме, как и мой, Добби стоял в дверях.- Вы производите благоприятное впечатление. Идемте. От него шел приятный аромат лаванды, а глаза блестели совсем не мрачно. И когда он ввел меня в столовую, где на круглом столе в аппетитном беспорядке расположились вазы с фруктами, тарелки с хлебом, маслом, паштетами и тут же примостился булькающий кофейник на спиртовке, мне показалось, что я брежу. Может быть, в действительности-то я уже нырнул с булыжниками на дно канала, пускаю пузыри с глубины пятнадцати футов и все это чудится мне перед смертью? Или я валяюсь в ночлежке при капелле святого Духа и мне все это снится? Незаметно я изо всей силы до боли ущипнул себя за ухо. – Садитесь, – предложил Добби. – Насыщайтесь. Эта пища – реальность. Вина нет – сам не пью и другим не советую. Я не заставил себя упрашивать. О боже мой и святой Фома! Простите меня, грешного! За ушами у меня трещало так, как будто все эшуорфские мельницы, водяные и ветряные, решили перемолоть годовой урожай ячменя сразу в один вечер. Когда же я вонзил зубы в бесподобную упругость сваренного вкрутую горячего яйца, мне захотелось плакать от умиления. Никогда не подозревал я, что человеческий желудок может зараз вместить такое количество пищи. Как самум, мой аппетит смел угощение. На тарелках, правда, кое-что осталось, но я откинулся на спинку стула в легком изнеможении, чувствуя блаженную тяжесть в желудке и сознавая, что надо быть благоразумным и соблюдать умеренность после столь долгого поста. – Очень благодарен вам, сэр, – произнес я, допив кофе и сложив салфетку. Добби любезно предложил мне сигарету. По его безмолвному взгляду я понял, что, не дожидаясь приглашения, должен рассказать ему о себе. Очевидно, чудаковатого хозяина чем-то заинтересовала моя особа и он хочет знать, кого привел к себе в дом. Я не имел права отказать ему и обязан был платить за оказанное мне гостеприимство. Неожиданная мысль, как джирра из-под куста, вползла мне в голову: "А вдруг этот чудак расспросит, выслушает все мои злоключения и скажет: "Ну, голубчик, теперь мы с тобой квиты. Ты покушал за рассказы, забирай сново свои лохмотья и убирайся"? Зачем рассказывать каждому, кто бросит тебе кусок, свою жизнь? Разве он может понять, что вина моя лишь в том, что никому не нужно мое образование? А, пусть выгоняет!.." Но за джиррами ползли другие, ядовитые, как лахезис, мысли: "Как? Очутиться сейчас снова одному? Под дождем? В овраге?" Я содрогнулся, как собачонка, которую собираются ударить неизвестно за что. И я рассказал Добби не всю правду, а только про детство, про родной городок, не называя Эшуорфа, и про то, что мне пришлось пуститься в странствия в поисках счастья, так как отец был беден. Часы пробили полночь. Добби докурил трубку и положил ее в пепельницу. Дымок тонкой умирающей струйкой поднимался к абажуру висевшей над столом лампы. Хозяин встал, сделал несколько шагов в пространстве между окном и круглым столом. Табачный слоистый дым колебался, и голова Добби с растрепанной бородой и шевелюрой плавала над этими сизыми облаками. – Вот что, Сэм, – наконец сказал Добби.-Кажется, вы подходящий человек для меня. – К вашим услугам, сэр, – склонил я голову, – Располагайте МНОЮ. Добби в упор строгими глазами посмотрел на меня. – Мне нужен человек смелый и решительный, беспрекословно повинующийся моим приказаниям, умеющий молчать и не совать свой нос в дела, в которые его не посвящают… – Простите, надеюсь, что дела все-таки будут такого рода… – Хм… Вы плохо меня поняли. Наверху у меня лаборатория, на дворе в сарае виварий… – Змеи? – Хм… Какие змеи? Самые обыкновенные лабораторные животные… Кролики, морские свинки, крысы, мыши, кошки, собаки… – Простите, сэр. Все-таки, видимо, довольно обширный зоопарк? Я спросил вас потому, что мне приходилось служить сторожем в змеятнике. – На Яве? – Нет, в Бирме. – Не слыхал, не знаю, – покачал головой Добби. – Но это неважно. Если умели сторожить змей, то обслуживать кроликов сумеете и подавно… – Постараюсь оправдать ваше доверие, сэр. Добби с довольным видом улыбнулся. – Надеюсь. Вы будете жить здесь на полном пансионе и получать жалованье. Но обязаны… хм… никуда не отлучаться без моего приказа. Не выходить за пределы решетки, окружающей мою виллу. Понятно? И еще… Вы не должны бриться… Когда понадобится, я буду брить вас собственноручно… Это было странно, но на свете мне встречались и не такие чудаки. – Что ж, сэр, брейте меня, когда только пожелаете. Согласен и на это, сказал я. – Ведь если кто имеет деньги, то может позволить себе и такое удовольствие. – Вы правы, Сэм, – быстро согласился Добби. – А теперь извольте подписать со мной небольшой контракт. Он вынул из кармана блокнот и перо. Я хотел отказаться, но отступать было поздно. – С удовольствием, – пробормотал я и тут только заметил, что чиркаю спичку не тем концом. Перо в руках Добби проворно бегало по бумаге. – Подписывайте же…-сказал Добби.-Вот… Слушайте: "Деньги каждую субботу… Не имеет права отказываться… Не имеет права бросать работу…" Пишите. Да хватит хотя бы имени "Сэм". Я верю вам. Не дослушав, я подписался почти небрежно. – Пожалуйста. Добби перечитывал контракт. Предвкушая сладкое отдохновение после сытного ужина, я слегка зевнул. Сейчас мой новый хозяин пожелает мне спокойной ночи и проводит меня спать. – Ну, Сэм, за работу, – сухо произнес Добби, пряча контракт в карман. – Как? – разинул я рот. – А так, – еще суше сказал Добби. – Я люблю работать по ночам. Извольте пройти в виварий, накормить животных, вычистить клетки. Рабочий халат в сарае. Закройте рот, Сэм, и не спешите удивляться… Хм… Вы забыли о контракте. Не будьте любопытны и не делайте удивленных глаз. Это пока все, чего я от вас требую. Зубы мои сами перекусили во рту сигарету пополам. Историйка начинала мне нравиться. – Слушаю, сэр, – спокойно вставая, сказал я. – Надеюсь, вы проводите меня? Обширный виварий помещался в сарае. Клетки, видимо, чистились не каждый день, и мне сразу пришлось впрячься в грязную работу. – Я зайду за вами под утро, – сказал Добби, уходя и захлопывая за собой дверь сарая. Ужасно хотелось спать, но нужно было дорожить новым местом. Лампы освещали ряды клеток, аккуратно перенумерованных, и я быстро перезнакомился с занятными зверушками. По сравнению с парком "змеиного профессора" это был рай, населенный ангелами. Я увлекся работой и не заметил, как настало утро. – Пора отдыхать,-раздался голос Добби, вошедшего в виварий. – Сейчас я вам объясню, как их надо кормить. Он показал, как надо обращаться с лабораторными животными, помог мне засыпать кормушки и налить воду в поилки. – А теперь идите спать, Сэм, – сказал Добби, видимо, довольный моей работой. – Да, сэр, я еле таскаю ноги… Мы вышли из сарая. Передо мной стояла прелестная вилла с чистым двором, обнесенным высокой железной оградой. Склоны горы, на которой стоял дом, показались мне знакомыми. Я шагнул к решетке. Далеко внизу, под крутым скалистым обрывом, на берегу океана под лучами утреннего солнца лежал красивый городок. Это был мой родной Эшуорф. IV В доме Добби, построенном, видимо, недавно, как раз на площадке над скалой Двух Роз, жил, кроме хозяина и меня, еще пожилой слуга Мигли, очень молчаливый, отлично готовивший изысканные блюда. Кормил он на славу, и я всегда с нетерпением ожидал обеда, когда он показывал свое искусство. Особенно удавалось ему сладкое. Тертые каштаны со сливками он делал изумительно. Верхний этаж был занят комнатами Добби, который проводил там дни и ночи в полном уединении. На моей обязанности лежало приносить требуемых Добби животных к нему наверх в первую комнату. Что он там проделывал с ними, я не знал. Потом по звонку я опять поднимался, брал корзину с животными и уносил в сарай. Здесь мне работы хватало. Надо было кормить животных по расписанию, утром и вечером взвешивать некоторых кроликов, а результаты докладывать Добби. Так как Мигли был скуп на слова, а Добби я видал только, когда ему хотелось, я подружился с Кипом, прелестным шотландским терьером, большим умницей. Он сопровождал меня из дома до сарая, куда входить считал ниже своего достоинства. Особое презрение возбуждали в нем коты, которые содержались в особой клетке. Надо сказать, что коты и кошки – самые капризные из всех лабораторных животных. Они соглашаются не орать в неволе, только если им дают самое свежее мясо и молоко. Иногда в виварии на них, и притом на всех сразу, нападал дикий приступ тоски, и они так ужасно мяукали, выговаривая, вероятно, проклятия на своем кошачьем языке, что Добби приказывал: – Погуляйте с ними по солнышку, Сэм. Кипа запирали в кухне, а я выводил на цепочках котов партиями по четыре штуки, следя, чтобы они не вырывались из ошейников. Незаметно подкралась зима. Я спокойно работал, хорошо питался и мог, казалось, быть довольным такими сравнительно несложными обязанностями, тем более что еженедельное жалованье я получал аккуратно и прятал его в ночном столике. В день выдачи жалованья Добби собственноручно намыливал мне лицо и ловко брил, ни разу не порезав кожи. К сожалению, я не мог полюбоваться результатами работы своего парикмахера, так как во всей вилле не было ни осколка зеркала. Я хотел как-то спросить хозяина, умышленно ли он выбросил зеркала из своего обихода, или это случайность, но инстинктивно почувствовал, что такбй вопрос не понравится ему. Да и какое мне было дело до чудачеств Добби? Относился он ко мне доброжелательно, однако такого мягкого тона и теплой улыбки, как в первый вечер нашего знакомства, я больше не замечал. Вообще он разговаривал со мной мало. А я, бесконечно благодарный за свое спасение, всегда старался угодить ему и даже беспокоился о его здоровье. Мне не нравилось его постоянное покашливание. Но все же я был одинок и здесь, и вынужденное заключение в усадьбе начало мне надоедать, особенно с того зимнего утра, когда я подошел к решетке там, где она вплотную подходила к краю обрыва. Зимнее солнце скользило внизу по крышам Эшуорфа. Мне нестерпимо захотелось спуститься с гор и побродить по тихим улочкам, зайти в "Нептун" или в "Королевский тигр", погреться у камина и послушать эшуорфские новости. По-прежнему ли философствует однорукий дядюшка? Как живет мой отец? Что поделывает рыжий Эд? А доктор Флит, вероятно, еще больше растолстел… Я угадывал смутные очертания улиц Эшуорфа. Вон торчит шпиль церкви, где настоятельствует Иеремия. А за тем холмом должны быть милые моему сердцу домики. Наверное, золотоволосая Мери выросла… А Эдит Уинтер? При одной мысли о ней она вставала передо мной как живая, сердце начинало биться в груди, как жаворонок в клетке… Моя прежняя жизнь, Полная приключений, заставила меня присматриваться к окружающему в доме Добби. Я освоился с хозяйством этой удивительной виллы. Два ветряка давали электрическую энергию, качали воду из артезианского колодца и приводили в действие моторы, которые гудели в комнатах Добби. Вилла обогревалась электричеством, и Добби как-то похвастался, что все его электрическое хозяйство автоматизировано. Когда аккумуляторы полностью заряжены, ветряки переключаются на перекачку воды. Часто, наблюдая, как крысы жадно ели похлебку, сваренную Мигли, я раздумывал о Добби. Ведь думать о хозяине контрактом не запрещалось! Какое мне дело до его занятий? Добби, несомненно, бактериолог. Вчера мы с ним, например, целый вечер были заняты приготовлением питательной среды для разведения микробов. Мигли сварил из телятины прекрасный густой бульон, и я тщательно процеживал его через фильтры, потом стерилизовал в автоклаве, стоявшем в первой комнате наверху. Все как будто в порядке вещей. У "змеиного профессора" мисс Лиз тоже занималась подобной кулинарией. Но зачем этому Добби сидеть в уединении и держать зверинец? Догадка пришла сама собой. Вероятно, Добби изобретатель. В Сан-Франциско я видел на экране картину "Таинственный отшельник", и она тогда произвела на меня потрясающее впечатление. Отшельник изобрел средство разрушить атом, чтобы проникнуть в тайну строения материи. В конце кинофильма лаборатория профессора-отшельника взлетела на воздух, а прелестная дочка отшельника, примчавшаяся на аэроплане спасать папашу, благополучно вышла замуж за лаборанта, оказавшегося сыном миллионера. А Добби? Неужели только чудак? Как-то на второе за обедом Мигли подал жареную утку с яблоками. Я почему-то заинтересовался, откуда Мигли достал ее. Вообще, каким образом Добби не испытывает нужды ни в чем? Не изобрел ли он средство производить в лаборатории химическим путем жирные сливки, свежие каштаны, настоящих мясистых эшуорфских уток? Но дело обстояло гораздо проще. Однажды утром, когда я заснул после ночной работы в виварии, меня разбудил ровный шум авто. Осторожно выглянув в окно, я увидел, что какой-то долговязый рыжий парень привез к решетчатым воротам виллы тюки, ящики, бидоны, сложил их у ворот и уехал. Потом ворота открылись. Мигли подъехал на автокаре быстро сложил привезенное и скрылся за углом – вероятно, повез к кухне. Я толкнулся в дверь. Но моя комната была заперта снаружи. Это мне не понравилось и заставило насторожиться. Я постучал. Мигли отпер не сразу, проворчав, что не знал о моем возвращении из вивария. В течение ближайших дней я мог заметить, что Мигли, по-видимому, спускался в город по утрам и возвращался оттуда до моего пробуждения. Как будто ничего не происходило в нашей размеренной жизни. Раз Добби застал меня смотрящим сквозь решетку на Эшуорф и сказал: – Контракт кончится через полгода. Тогда можете отправляться, куда вам угодно, Сэм. – Мне иногда бывает грустно, сэр, – сознался я. – Хм… понимаю, – ответил Добби. – Но таковы условия… Впрочем, я сам уже порядочно устал от моего затворничества. Знаете, не совершить ли нам завтра прогулку по горам? Они красивы, не правда ли? И вот мы перешагнули порог железной калитки. – Будьте моим проводником, Сэм, – сказал Добби, сделав сотню шагов и подойдя к обрывистому краю площадки. – Меня не интересует побережье… Таких городков, как Эшуорф, очень много в нашей стране. А вот горы… Хм… Мне думается, Сэм, что вы родились поблизости отсюда. – Да, сэр. – И вы, может быть, знаете, куда ведет эта тропинка? Среди терновника вверх поднималась крутая тропинка, которую я знавал еще, когда здесь не было виллы. – Это Черный Холм, – сказал я, думая некоторой откровенностью замаскировать свое основное желание ближе познакомиться с Добби.- За холмом пойдет старая дорога к шахтам. – Если это не очень далеко, то ведите туда, Сэм, проговорил Добби. – Я думаю, оттуда откроется более широкий вид.. – Вы правы, сэр, – согласился я, сворачивая на каменистую тропу. С вершины Черного Холма мы любовались широким бурным океаном и красивым побережьем, обрамленным густой лентой белопенного прибоя. Скала Двух Роз торчала далеко внизу и теперь казалась серым пятнышком. Густые облака медленно плыли над океаном, образуя причудливые силуэты. Сосновые купы у горы Шарпи и лес Патрика темно-зелеными каскадами сбегали вдали к берегу. Стоял конец зимы, и прохладный ветер в сочетании с теплотой солнечных лучей был приятен. Какая чудесная картина развертывалась передо мной! И какая очаровательная тут тишина! Только сухие кусты шуршат от легких порывов ветра. Добби, заложив руки за спину, прохаживался по вершине холма. Иногда он ударял ногой по придорожному камешку и слушал, как он шумит, скатываясь вниз. Это занятие, кажется, забавляло его. Он о чем-то напряженно думал. А я любовался картинами природы. "Как прекрасна моя родина!-сказал я себе.-Вид отсюда лучше, чем у знаменитых "Вoрот в Индию". Здесь красивее, чем на Цейлоне и в Калифорнии…" Вспомнились низкие, сумрачные берега- Южной Африки, зной Мексики и душные заросли владений ДанбиГанджа… Острокрылая большая птица пролетела над моей головой и хищно вскрикнула позади меня. Она охотилась за какой-то пичужкой, таившейся в кустах. Я обернулся. Добби сидел на обломке скалы и внимательно смотрел в противоположную от океана сторону. – Сэм, сюда, – поманил он меня. – К вашим услугам, сэр, – приблизился я. – Что за этим оврагом? – спросил он, показывая на дальние холмы. "А, он хочет проверить меня, правду ли я сказал, что родом отсюда", подумалось мне, и я удовлетворил любопытство хозяина: – Там еще несколько оврагов, но не таких узких, как тоннель Фомы. Потом, видите, тропа огибает холм святой Девы и углубляется в горы. Там старая дорога и брошенные шахты… – Хм… Вы, может быть, знаете что-нибудь о шахтах? Я не готовился к экзамену по истории шахт Эшуорфа. Но отец кое-что при мне рассказывал матери и дядюшке о тяжбах каких-то акционеров. Пожав плечами, я ответил: – Говорили, что когда-то уголь лежал здесь на поверхности очень мощными пластами. В течение сотен лет они были разработаны. За последние полтораста лет владельцы копей уже углубили шахты в толщу гор. Однако чем ниже спускались забои, тем хуже становится качество угля, и добывать его стало нерентабельно. На моей памяти, сэр, заброшены шахты у леса Патрика и выше. А те дальние шахты заброшены очень давно. У нас в Эшуорфе никто и не помнит о них… – Хм… невесело, – заметил Добби, как бы отвечая моим мыслям. А мне в тот момент припоминались смутные картины детства. Зимвй в Эшуорфе бедные женщины предместья отправлялись к старым копям с большими корзинами. Там они подолгу рылись в угольных отвалах, в черной пыли, перемешанной с тающим снегом, и выбирали кусочки угля. Сгибаясь под тяжелой ношей, женщины сгорбленными силуэтами спускались с холмов к своим домашним очагам. С нашей улицы был виден этот путь черных фигур на фоне белых, заснеженных холмов, а под вечер мирный дымок над домами предместья… – Вы драгоценный человек, Сэм, – дружелюбно сказал Добби, поднимаясь. – Вы об этих местах знаете больше меня. А я всю жизнь прожил на севере и вот только под старость лет перебрался сюда, поближе к солнцу. Ну, идемте домой… Здесь стало свежеть… V На другой день после прогулки у меня страшно разболелась голова. – А ведь вы простудились, Сэм, – заметил Добби, видя, что за обедом я почти ничего не ем. – Чего доброго, у вас приступ лихорадки или грипп… – Я никогда ничем не хворал, сэр, – пробормотал я, чувствуя легкий озноб.-Впрочем, простите… Однажды в Индии я попал в зачумленное селение… И тут я в кратких словах рассказал о прививке Мильройса. – Мильройс, как же… – с удовольствием отозвался Добби, – читал его работы о змеях. Большой знаток, но коммерсант. Кажется, он составил состояние на противоя. днях и живет где-то в колониях припеваючи… Ну, идите к себе, Сэм. Я дам вам порошки, и завтра вы будете здоровы. – Вы доктор, сэр? – спросил я, лежа у себя в комнате и проглатывая порошок, принесенный мне хозяином. – Да, я имею врачебный диплом, но давно уже оставил практическую деятельность, – ответил Добби. – Постарайтесь уснуть, Сэм. Мигли принесет вам грелки к ногам. Он же управится без вас в виварии… Спокойного выздоровления, Сэм. К обеду я проснулся, проспав почти сутки, ощущая приятную свежесть в голове и звериный аппетит. – Благодарю вас, сэр, – сказал я, усаживаясь за стол напротив Добби Чувствую себя превосходно… – Он выглядит таким бледным, что, наверное, у него желтая лихорадка, угрюмо проворчал Мигли, разливая бульон. – Помолчите, Мигли,- заметил Добби.-У Сэма небольшое малокровие, только и всего. Я охотно помогу ему избавиться ог этого… После обеда Добби пригласил меня к себе наверх. Он провел меня через первую комнату в свой кабинет, вставленный книжными шкафами, и я в восхищении мог только сказать: – О, сэр! – Ну-ка, садитесь, Сэм, – предложил мне Добби, – и расскажите о себе… Хм… Мне сдается, что вы обладаете многими достоинствами, которые отнюдь не следует скрывать от меня… – Пожалуй, вы правы, сэр… – отозвался я, смотря, как он раскуривал свою трубку, готовясь слушать меня. История слишком длинна, чтобы начинать ее со дня рождения. Но, кажется, мне в жизни везет на лаборатории. Профессор Мильройс был очень добр ко мне и собгрaлся сделать из меня лаборанта. Но, увы, судьба все время шутит со мной… Я рассказал Добби о змеиной станции, o Мильройсe, движимый исключительно желанием вернуться на родину. – Хм… Так вы жили в Индии и Бирме? – воскликнул Добби. – Ну, тогда желтой лихорадкой вы хворали, наверное. Знаете, курс впрыскиваний был бы для вас очень кстати. А то в здешнем климате лихорадка вернется и окoнчaтельно измучит вас. Пройдемте-ка ко мне… И Добби ввел меня в третью комнату. – Это место моей работы и отдыха. Это была чудесная светлая комната. На одном лабораторном столе помещались подставки для колб и склянки с разноцветными жидкостями, на другом-пробирки. Гермостат на стене напомнил мне лабораторию Мильройса, и я осматривaл это помещение взглядом человека, который разбирaется в окружающей обстановке. В простенке стоял шкаф с лабораторными принадлежностями. На окнах чинно расположились горшки с самыми на первый взгляд простенькими растеньицами. В углу стоял стол с привинченной к нему центрифугой. Над столом висел шкафчик. На дверцах были написаны две крупные буквы: "э. м." – Мне здесь очень нравится, сэр,-сказал я, осматриваясь вокруг. – Только я не вижу микроскопий. – Хм… Микроскопы нужны бактериологам. Они рассматривают заразных микробов,-отозвался Добби.-А я имею дело с возбудителями, которых не видно через микроскоп. – Вирусы? – воскликнул я. Добби прищурился с серьезным видом. – Ого, Сэм!.. Вы, кажется, недаром проводили время у этого… Мильройса. Что ж, он сидел, все время глядя в микроскоп? – насмешливо спросил Добби. – Я бы не сказал этого, – серьезно ответил я на насмешку Добби, считая нужным заступиться за своего доброго профессора. – Но странно видеть лабораторию без микроскопов. – Ну, знаете, Сэм, даже усовершенствованный микроскоп слишком примитивен для изучения вирусов. Он будет смешон здесь, как театральный бинокль в руках астронома, который бы вздумал с помощью его изучать, скажем, строение спектра звезд Арктура или Капеллы… – Никогда профессор Мильройс не казался мне смешным.- сo скрытoй обидой медленно прoизнес я. – Вы не понимаете шуток, Сэм, – сдвинул брови Добби. – И похоже, что вы обиделись за своего Мильройса. Но, судя по вашим словам, этот специалист был заинтересован, чтобы пресмыкающиеся на его змеиной ферме не болели. Может быть, он и наблюдал вирусные болезни у змей. Вы не знаете? Во всяком случае, oн предусматривал именно этo, когда знакомил вас с книжкой о вирусах. Добби подошел к окну и показал рукой на горшки с растениями. – Изучение вирусов начинается с внимательного наблюдения над заболевшими растениями. Сравнивают их со здоровыми экземплярами. Следят за развитием болезни. Смотрите, вот молодое здоровое растение – табак. А вот больной мозаикой экземпляр. Картина пораженных мозаикой листьев табака была мне знакома. Добби объяснял дальше: – А вот помидор. Здесь здоровое растение. Смотрите, какие красивые листья. А что на этом, больном экземпляре? Где листья? Они превратились в нити. Разве вы узнаете в этом растении овес? Какие странные образования вместо колосков! Это вирусное заболевание, которое называется "закукливание". Добби вынул две фотографии. Сначала показал одну. – Что это такое? Я прочел подпись внизу. – "Сахарный тростник". – Да, обратите внимание, как стройно поднимаются высокие тростники. В них содержится сахарный сок. Из-за него и разводят сахарные плантации… Но вот сахарная плантация подверглась заражению вирусом… И Добби показал мне другую фотoграфию. – Но это же не сахарный тростник!-воскликнул я. На фото я увидел какие-то кусты с травянистыми листьями. Никаких стройных тростинок не было и в помине. – Нет, это самый подлинный сахарный тростник, но только пoаженный особым вирусом. Под влиянием его рост тростинок угнетен… Коллекция фотографий показала мне ряд растений, пораженных разными вирусами. – Какой общий вывод надо сделать из виденного? – спросил меня Добби. – Не знаю, – чистосердечно признался я. – А тот вывод, – ответил Добби, – что вирусы глубоко воздействуют на внешний облик пораженного растения, на его формообразование. Поглядите на это растение… На нем под влиянием вируса начали вырастать листья из листьев. Действительно, странно было видеть лист, покрытый маленькими листиками. С фото смотрели на меня больные растения с искривленными стеблями, изуродованными листьями. Странные, искривленные цветы словно застыли в молчаливом страдании. Фантастические очертания их лепестков, печальная траурная расцветка – все это придавало им очень своеобразный вид. – Когда-нибудь мы поговорим подробнее, – сказал Добби, пряча фото в стол. Потам он вымыл руки и подошел ко мне: – А теперь давайте-ка мне вашу руку, Сэм… Добби взял шприц. – Нет, нет, сэр, не беспокойтесь, пожалуйста,-спрятал я руки за спину. – Я чувствую себя отлично. – Как хотите, – серьезно сказал Добби. – Но я редко ошибаюсь в диагнозе… А наутро я снова почувствовал себя скверно. Не было никаких сомнений, что меня трепал Желтый Джек. И я сам попросил Добби сделать мне впрыскивание. – Я предупреждал вас, Сэм, – сказал Добби недовольным голосом, пряча шприц в шкаф после того, как сделал мне укол. – Ступайте вниз. Ночные работы для вас отменяются. Дня через три вы начнете мне помогать здесь… На четвертый день Добби снова сделал мне впрыскивание и побрил меня. – Теперь надевайте белый халат и приступим, – сказал он. – Мне надо проделать всего несколько небольших опытов… Впрочем, постойте, я вас сначала проэкзаменую… Что вы знаете о вирусах? VI – Хм… – фыркнул Добби, выслушав меня. – Нельзя понять вирусов, не будучи знакомым с основами биологической химии. Но я постараюсь разъяснить вам кое-что. Хм… Где вы учились, прежде чем вас занесло к этому… Мильройсу? – Я окончил младшее отделение Дижана, – скромно ответил я. – Как? Вы учились в Дижинском колледже? – изумился Добби.-Что же, ваши родители богаты? – О нет, – вспыхнул я. – Богатым был человек, плативший за меня в колледж. Но он попал в беду к… умер, может быть. А отец мой не имел таких средств. – Хм… Ну так вот.,.. – Добби деликатно замял вопрос о бедности моей семьи. – Вы должны знать, что все окружающее нас состоит из элементов… Химических элементов существует девяносто два,( – В настоящее время известны 105 химических элементов. (Примеч. ред.)) начиная с водорода и кончая ураном. Атомы элеменгов, соединяясь между собой, образуют молекулы, а эти, в свою очередь… – Совершенно ясно, сэр,-счел нужным сказать я.- В дипломе по химии у меня прекрасная отметка. Но, простите, я с удовольствием слушаю вас. – . Итак, каждое вещество, обладающее свойственными ему особенностями, состоит из молекул. Например, хинин состоит из молекул хинина, химический состав которых, расположение и количество атомов точно нам известны. Но измените в молекуле хинина расположение или количество атомов, введите в него новые атомы, перегруппируйте их, и вы будете иметь молекулу не хинина, а другого вещества-скажем, цинхонина или купреина. – Кажется, они добываются из коры хинного дерева? – спросил я. – Да, Но в бесконечности веществ имеютcя очень интересные химические тела – это белки, или протеиды. В основе жизни лежит живой белок. – О, понимаю, сэр. – Беккари в 1747 году выделил простейшее белковое тело – клейковину, и с тех пор белком стали интересоваться как химическим телом. После этого -Химики получили из животных и растительных тканей множество различных белков. Анализ показал, что строение белковой молекулы отличается исключительной сложностью. Лет шестьдесят назад некоторые ученые начали пытаться химическим путем построить из отдельных элементов белковые молекулы. Действительно, в лабораториях получались любопытные синтетические продукты. Они давали реакцию на белок, но это не были белки. Между тем, если бы удалось искусственно создать белок, Сэм, какая бы зто была победа науки! Я молчал, не желая повторять, что знаю все это из уроков химии. – Теперь известно, что белок может принять устойчи вую кристаллическую форму, как обычные иные химические вещества, а стало быть, белок есть заурядное химическое вещестьо. Тогда ученые углубились в изучение химической природы белковой молекулы и узнали много деталей ее строения, но… – Добби сделал глубокую затяжку из трубки. – но никто еще до сих пор не смог дать скольконибудь правдоподобной пространственной формулы белковой молекулы… – Очень жаль. сэр,-отозвался я. – Неужели нельзя изобрести что-нибудь, чтобы… – Хм… изобрести…-неодобрительно посмотрел на меня Добба. – Задача ученого состоит в том, чтобы наблюдать, сделать из наблюдении правильный вывод и эксперимeнтировать. А чтобы иметь на это право, надо много знать. Трудность эксперимента с белками состояла в том, что в лабораториях химики и физиологи имеют дело с измененным, свернутым, мертвым белком. Он делается таким, лишь только его коснуться реагентом. А ведь основное свойство активного белка состоит в том, что он живет. – А что такое "живет"? – спросил я. Добби обрадовался этому вопросу, и глаза его заблестели. – Жизнь – непрестанный круговорот материи, Сэм, действие, развитие, переход из одной формы в другую. В живом организме непрестанно идет распад одних молекул и построение новых, взаимопроникающий процесс, противоречивый, но единый и вечный. Учитесь, Сэм, думайте над этим, и вы начнете видеть то, чего раньше и не подозревали. Тайна живого белка удивительна, но не мистична… Он подошел к центрифуге. – Вы слыхали о вирусах, Сэм. Их нельзя видеть в микроскоп, как микробов, но активность их чрезвычайка велика. Достаточно ничтожнейшего количества вируса табачной мозаики, чтобы заразить целую плантацию. Первая задача получить чистые вирусы различных болезней животных и растений. Центрифуга и фильтры служат для этой цели… До6би приподнял крышку, скрывающую внутренноcть центрифуги. Там нa вертикальной оси расположились четыре подставки с пробиркaми. Вот Добби включил мотор. Ось завертелась, и пробирки под действием центробежной силы приняли горизонтальное положение. Добби продолжал: – Под этим же действием все частички смеси, налитой в пробирки, осядут на дно. Самые тяжелые ниже всех; те, которые легче, расположатся выше. Так используются центрифуги для скорейшего получения осадков из жидких смесей. Для осаждения вирусов нужны особые центрифуги, приводимые в движение сжатым воздухом и делающие до шестидесяти тысяч оборотов в минуту. Вот что получается в результате кропотливых изысканий… Добби остановил центрифугу и показал мне ряд запаянных пробирок, стоявших чинными рядами в подставках на столе. – Перед вами, Сэм, все известные науке вирусы, выделенные в чистом виде. Вот эта красноватая жидкость с выпавшими мелкими кристалликами-вирус картофельной мозаики. Вот вирус, вызывающий скручивание листьев картофеля. Вот вирус одеревенения плодов томатов. Вот вирусная болезнь, ведущая к карликовости плодовых деревьев. В Японии выводят прелестные крохотные вишневые деревца. Секрет выводки деревьев-карликов передается садоводом старшему сыну на ухо перед последним вздохом как величайшая тайна. А я знаю ее. Речь идет о технике прививки вируса. А полюбуйтесь на эти разноцветные жидкости и кристаллы. В этой пребирке – чистый вирус ящура. В этой – вирус гриппа. Мне много пришлось с ним повозиться. Самыми восприимчивыми к гриппу оказались хорьки. Кровь их очень нравится вирусам гриппа. Они там накапливаются в громадных количествах, и содержимого этой пробирки хватит, чтобы все население земного шара закашляло и зачихало. – Какой красивый оранжевый цвет!-обратил я внимание на одну пробирку. – Да, – произнес Добби, вытаскивая из подставки тонкую пробирку. – Здесь вирус бородавок. Да, самых обычных бородавок, которьге тоже вызываются особым вирусом. И если они завелись у вас на ладонях, то попросите врача выжечь их азотной кислотой. Но вот вирусные кристаллы такого же цвета, а вызывают они на коже, не бородавки, а пузырьки-знаете, когда говорят: "на губах высыпала лихорадка". Это герпес, тоже вирусное заболевание… – Но как же микробы? – спросил я, сгорая от любопытства. Добби лукаво усмехнулся. – Вполне резонный вопрос. Я тоже задавал его себе, когда молодым врачом занялся изучением кори. Меня самого на факультете учили, что нет заразной болезни без заразного микроба. Пастер открыл микроб, но он натолкнулся и на вирус бешенства. Кох открыл холерную запятую и туберкулезную палочку. Но те, кто пошел по его следам, не могли найти микробов – возбудителей целого ряда болезней. Теперь-то мы знаем, что одни болезни вызываются микробами, а другие-вирусами.-Лицо Добби сияло торжеством. – Скоро все должны будут понять, что учение о вирусах так же важно в р.яде наук, как и бактериология. – О сэр! – воскликнул я в восхищении. – Как жаль, что об этом нам ничего не говорили в колледже! Ведь если вы держите в пробирках такие страшные вещи… Добби улыбался. – Вирусы страшны в руках невежд, а не в лаборатории экспериментатора. Он учится управлять ими и переделывать их… – Как переделывать? – спросил я. – Сейчас узнаете. Живой организм отвечает на введение в него в известной дозе чужеродного белка очень разнообразно. Самое главное то, что организм вырабатывает антагониста введенному белку. Ваш Мильройс нажил деньги тем, что разработал способ получения антагонистов змеиным ядам. Его лаборанты впрыскивали лошади или барану крохотные дозы яда кобры, потом отделяли выработанное в крови лошади вещество; это и было противоядие против укусов кобры. С микробами дифтерии поступают так же и получают противодифтерийную сыворотку. – Но это же так просто, сэр! Тогда надо против всех болезней сделать так. – Хм… Сказали тоже… Просто…-Добби покачал головой, как бы сожалея о моем невежестве. – А вот совсем и не просто. Для каждого заразного начала надо подобрать наиболее подходящую породу животных. Для дифтерии нашли лошадь. Для вируса оспы – теленка. Для вируса гриппа… – Хорька, – подхватил я, чтобы показать, что понимаю. – Сэм, вы делаете успехи, – рассмеялся Добби. – И сейчас вы увидите, как тот же эксперимент можно использовать по-другому. Добби подошел к лабораторному столу, на котором стояли два растения. – Это из семейства пасленовых, – сказал он. – Они сродни картофелю. Одно из них заражено вирусом мозаики. -Требуется узнать, какое из них здоровое, а какое больное… Мне незачем было задумываться. – Надо разломать стебель и посмотреть, загнил он или нет. Добби стукнул ладонью по столу. – Загнивание развивается не сразу, во-перзых. А если у вас пять тысяч акров под этой технической культурой? Что ж, вы и пойдете ломать стебли? – Простите, сэр, я сказал не подумав. – Вот то-то, – смягчился Добби.- Хм… Тут он взял предметное стеклышко, сорвал с одного растения лист и выжал капельку сока на стеклышко. Потом подошел к умывальнику, вымыл руки с мылом, затем сорвал лист с другого растения и тоже выжал капельку сока на стеклышко рядом с первой капелькой так, чтобы они не сливались. – Смотрите, Сэм. Одинаковые капли? Обе прозрачны? – Да, сэр. Ни за что не отличить. – Хорошо. Теперь я, видите, беру вот эту ампулку. В ней содержится разведенная сыворотка кролика, которому я несколько раз прививал вирус мозаики. Что произошло в крови нашего кролика? – Выработалось особое вещество, сэр… – нерешительно пробормотал я. – Верно, Сэм, – ободрил меня Добби. – Вещество, которое при соприкосновении с данным вирусом вызывает определенную реакцию. Какую? Увидите. Смотрите. Он осторожно капнул из ампулки прозрачной кроличьей сыворотки в первую капельку сока растения. Капля увеличилась, но осталась прозрачной. – А вторая капля, Сэм… Лишь только сыворотка смешалась с соком второго растения, капля на стеклышке помутнела, будто туда капнули молока. – Вот интересно! – прошептал я. – Значит… – Значит, первое растение здоровое, а второе – больное, – торжественно сказал Добби. – Кролик выработал в себе так называемые агглютинины, вызывающие склеивание, свертывание зaразного начала. У людей подобным же способом можно узнать, действительно ли человек болеет брюшным тифом. Я находился в приподнятом настроении, но оно еще больше повысилось, когда Добби сказал: – Надеюсь, вы поняли? Вполне? Ну, продолжайте теперь опыт сами… Руки мои дрожали, когда я работал над стеклышком. Опыт у меня удался. Добби одобрил: – Прекрасно. Теперь вы будете каждый день проверять здесь под моим наблюдением сыворотку животных нашего вивария. Им привиты различные вирусы, и надо наблюдать за результатами. У меня освободится время, чтобы работать над рукописью. Да, Сэм, это будет хорошая книга. – О, я уверен в этом, – сказал я, с восторгом глядя на Добби. Итак, я начал работать у Добби в лаборатории. Он выучил меня брать кровь у подопытных животных, отделять в центрифугах сыворотку от кровяных шариков, и я уже начал думать, что понимаю очень многое. Добби лечил меня от малокровия, этого проклятого последствия желтой лихорадки, и я чувствовал себя как-то особенно жизнерадостно. В порыве откровенности я рассказал Добби несколько эпизодов из своих скитаний, остановившись на моей жизни в Индии и Бирме. Насчет арены и Масатлана я стеснялся упоминать. Ах, бедный доктор Рольс!.. Мне до сих пор было больно вспоминать о нем. Однажды я спросил за обедом Добби, почему он зaбрался сюда, на эту площадку над скалой Двух Роз. Добби долго молчал, и я подумал, что он не хочет отвечать. Но он печально посмотрел на меня и сказал: – Вы забыли о контракте, Сэм. Но это место связано со старинной легендой, которая мне нравится. На этой площадке когда-то Купидон подарил Гарпократу, мифическому богу молчания, две розы, чтобы тот молчал и никому не говорил о шалостях богов. А Гарпократ обиделся и бросил розы с обрыва. Цветы, упав, окаменели, обратились в скалы… Роза, Сэм, – эмблема молчания. Лепестки ее бутона плотно сжаты, как губы, не желающие выдать тайну. Пока не кончен контракт, Сэм, помните о розе и молчите… В тот день Добби был задумчив, печален и как бyдто расстроен. Вечером я подошел к решетке, чтобы взглянуть на скалу Двух Роз, и отпрянул. На шоссе у скалы внизу стоял маленький человек и внимательно рассматривал в бинокль виллу Добби. ДЕВЯТАЯ ТЕТРАДЬ Так прошла зима. Моя тоска по дому становилась все сильней, и, наконец, наступило такое весеннее утро, когда мне снова страстно захотелось хоть одним глазом взглянуть вблизи на отца, на дядюшку и на Эдит Уинтер. Я больше не мог противиться этому желанию и решил, что свято выполню контракт и ни с кем в Эшуорфе не промолвлю ни слова. Я только взгляну издали на отцовский домик, на Эдит и возвращусь. Был как раз очень удобный для отлучки момент. Добби заперся наверху и сказал, что он занят перепиской своей рукописи и не выйдет к обеду. Мигли возился в кухне. Я небрежным тоном сказал ему, что буду работать в виварии и чтоб он меня не беспокоил. А то была у Мигли такая скверная манера: вдруг показываться в сарае, смотреть на меня, что-то ворчать себе под нос и потом удаляться. С трепетом перешагнул я порог железной ограды. Знакомыми с детства тропинками я быстро спускался в Эшуорф. Так было ближе. Легкомысленно я радовался, как птица, вылетевшая из клетки. Казалось, будто еще вчера я бегал по этим холмам вместе с мальчишкой Эдом и другими, сорванцами, спускался по этим заросшим диким терновником склонам. Здесь я мечтал побродить по белу свету. О, каким сплошным праздником рисовалось мне тогда кругосветное путешествие и каким жестоким испытанием оказалось оно для меня в действительности! Впрочем, я не жалел об этом. Узнав невзгоды бродячей жизни, я в то же время познал очарование постоянной смены впечатлений. Жестокость судьбц часто оказывается мнимой. Судьба заставила меня бродить по планете, но зато она познакомила меня с жизнью в самых интересных ее проявлениях. Такие мысли пришли мне в голэву, когда, не оглядываясь, приближался я к скале Двух Роз, бодро спускаясь по извилистой знакомой тропе. Она по-прежнему камениста и по обочинам окаймлена вереском, просыпающимся от зимней спячки под влиянием весеннего воздуха и солнца. Вот старый обгоревший пень громадного дуба, когда-то сожженного в бурю молнией. Около него пробивались сквозь прошлогоднюю листву крупные темные фиалки, напоминавшие глаза Эдит. Лишайники облепили почерневшую кору старого пня, а хлопотливые муравьи уже построили здесь свой затейливый городок. Когда они успели это сделать? Да, прошли дни моего детства. Оно теперь далеко позади вместе с той бурной ночью, когда весь Эшуорф смотрел снизу на пылавший дуб. А вот и скала Двух Роз! Дожди и ветры разрушили вершины громадных камней. Издали они напоминали очертания цветочных тугих лепестков. Сколько раз любовался я отсюда прелестным видом побережья и никогда не мог наглядеться досыта! Картина здесь была более выпукла и красочна, нежели с вершины Черного Холма. Прямо передо мной расстилалась величественная ширь океана и приятная округлость Эшуорфского залива. Маяк у мыса Джен казался крохотной спичкой, воткнутой в извилистый берег. На далеком горизонте низкие слоистые облака сливались с густыми полосами дыма. Там совершали свои рейсы пароходы линии Европа-Америка. По берегу направо в дымке веселого теплого утра растянулись поселки Олдмаунта. Домиков Уэсли с его шлюзами на канале не видно – они скрыты от меня горой Шарпи, позади которой должен тянуться тоннель Фомы. Коричневое пятно крыши замка с четырьмя готическими башенками выглядывает из-за лесистых холмов. Это замок Олдмаунт. А под ногами у меня совсем близко Эшуорф. У берега знакомые очертания пристани, мачты рыбачьих шхун, белые пятнышки парусов гоночных яхт. Слева к ручью тянутся ряды низких кирпичных сараев. Еще поворот, и я вижу памятный мне мостик, где я простился с Эдит… По рoвным улицам старого Эшуорфа я шагал с благоговейной медлительностью, низко надвинув на глаза шляпу, чтоб не быть узнанным. Все так, как было. Нет, вернее, почти так. Над "Нептуном" по-прежнему на проржавевших петлях качалась полинявшая вывеска с угрожающим трезубцем бога морей. Но теперь лица бога не видать. Оно окончательно смыто потоками осенних ливней, а трезубец искривлен и беспомощен. Но под тентом трактира и сейчас, как обычно, матросы играли в кости, курили, стучали стаканами, обменивались крепкими солеными словами. В окне аптеки по-прежнему красовалась сушеная ящерица, а громадные стеклянные шары. наполненные разноцветными жидкостями, величественно покоились по сторонам ее. Помню, по вечерам старый Орфи зажигал позади шаров огарки, тогда ящерица лежала а таинственном сине-эеленом освещении. И каждому было ясно, что здесь аптека. Когда я вошел в аптеку, там вместо старика Орфк с покупателями занимался молодой дрогист. По выпуклым бараньим глазам и веснушкам я узнал в нем Эда. Но странное дело, Эд совершенно не узнал меня, хотя, забывшись, я приподнял шляпу, и Эд отлично видел меня. Нас разделяло только неширокое пространство аптечного прилавка, и Эд вопросительно смотрел мне прямо в глаза. – Что прикажете, сэр? – Нет ли у вас средства от одышки? – произнес я, от волнения еле переводя дыхание, боясь, что Эд узнaет меня. Было очень неосторожно с моей стороны заходить в аптеку. Надо скорее убираться. Но Эд сделал любезное лицо, которое делают приказчики перед незнакомым покупателем. – О, конечно… Вот пилюли… Эссенция несколько дороже… Он поправил галстук, стягивающий его гуттаперчевый воротничок, и голос у него приобрел лирический оттенок, как у его отца: – Разрешите то и другое? Изготовлено нами по рецептам доктора Флита. Кстати, позвольте вам вручить проспект и визитную карточку доктора. Он принимает ежедневно. Молча кивнув головою, я уплатил деньги. В аптеку вощел кто-то, настойчиво требуя лакричного пoрошка. Это был маленький человечек в картузике с длинным козырьком. Подходя к прилавку, он толкнул меня и не извинился. Сунув в карман пилюли и эссенцию, я поспешил уйти. Вот и харчевня "Королевский тигр". Мальчишки-газетчики бежали навстречу, весело выкрикивая последние новости: – Кража бриллиантов у герцогини Аксит! Митинг горняков в Уэсли! Однорукий высокий старик в порыжевшем цилиндре и старомодном сюртуке остановился около меня. – Эй, газету! Лохматый мальчишка сунул старику свежий номер и помчался дальше. Старик ловко одной рукой развернул гaзету, про6ежал глазами по страницам и равнодушно посмотрел на меня. Дядюшка Реджи – это было он – не узнал меня, как и Эд. Вот он двинулся по тротуару, расправляя плечи и выпячивая грудь. Мне нестерпимо хотелось догнать его и крикнуть; "Дядюшка, милый, постойте! Это я, ваш малыш Сэм. Расскажите мне об отце. Как живет Эдит? А вы по-прежнему ходите в "Королевский тигр", чтобы посидеть там вечерок за рюмкой померанцевой? Все еще философствуете там с приятелями, родной мой?" Дядюшка свернул в харчевню, а. я прошел боковой улочкой на старую Рыночную площадь, пропахшую рыбой и гнилой зеленью. Вот пройду мимо лавок и увижу за углом крышу отцовского домика. Но на углу тихой когда-то улочки теперь расположилось круглое брезентовое сооружение, которое заставило меня вспомнить мои артистические похождения. Вывеска с размалеванными рожами возвещала о гастролях какого-то укротителя, и мальчишки возбужденно вертелись около кассы этого бродячего цирка. Доктор Флит важно направился со своими некрасивыми дочерьми, вероятно, за билетами в цирк. Они отлично знали меня. Теперь, столкнувшись со мной, все трое посмотрели на меня пустыми, безразличными глазами. Домик отца показался мне необитаемым. Дым не вился над кухонной трубой. На дощечке дома владельцем значился Реджинальд Бранд, а не Айзидор Пингль. "Боже мой… Неужели отец?.." Старая Оливия сидела на крыльце с вязаньем и не yзнала меня. Подойти к ней? А мое слово? Контракт? Ведь Добби буквально вернул мне жизнь. Надо быть честным по отношению к нему. Я махнул рукой. Пустынно было и в садике Уинтеров. Я медленно пошел обратно, тая в душе такую тоску, какой не испытывал никогда. "Проклятый контракт! – думал я, ускоряя шаги. – Пора обратно к Добби. Да, скорее бы развязаться с ним…" II Весенней красотой блистал тот день. Солнце величественно горело над спокойною гладью океана. Прохладный ветерок ласково касался моего лица. Подъем не утомлял, так как я с детства привык лазать по горам. "Но почему все-таки никто не узнал меня в Эшуорфе? Неужели я так изменился?" – подумал я, выбравшись на площадку к вилле. За изгородью слышался радостный лай Кипа, почуявшего мое приближение. Я остановился, перевел дух, выгер влажный лоб носовым платком и вздрогнул; мне показалось, что мое лицо… было не мое, а чужое. Опрометью я бросился к вилле. Веселый Кип подбежал ко мне, но получил здоровенный пинок ногой. Я влетел в кухню. Позади меня визжал оскорбленный Кип. Мигли хлопвтал у плиты над кофейником. – Где вы пропадали? – прошипел Мигли. – Мистер Добби все время спрашивал вас… Вот погодите… Но я воззрился на повара. – Мигли, глядите на меня… Тот сквсил на меня глаза. – Ну, гляжу. И что? – Ничего не замечаете? – Ровно ничего. – Неужели ничего? Смотрите внимательнее… Мигли строго сдвинул брови. – Перестаньте шутить, Сэм. Видите, я занят. Что и вами? Я приблизил свое лицо к лицу Мигли. – Я не шучу. Неужели ничего не заметно? Мигли топнул ногой. – Заметно… Тьфу… Вы пьяны, как последний пропойца. Ваш туалет не в порядке. И вы в подобном виде осмелитесь явиться перед мистером Добби? Убирайтесь к себе и проспитесь… Внезапная мысль ураганом ворвалась в мозг: "Зеркало!" Схватив Мигли за руку, я прохрипел: – Дайте зеркало… Мысли скакали в моей голове галопом, как лошади на арене: "В этом доме ни одного зеркала. Таинственный отшельник не заботился о своей наружности, а меня брил? Ха-ха!" – Умоляю, Мигли, все, что хотите, за осколок зеркала! Но тот оттолкнул меня. – Тише вы! Услышит мистер Добби. В таком виде… Я рассвирепел: – К дьяволу, в ад, Мигли! Здесь не полагается зеркал? На плите грелся пузатый блестящий кофейник. Я схватил булькающий кофейник, посмотрелся в него, как в зеркало, ничего не разобрал и поставил мимо плиты. Кофейник грохнулся, и кофе черной дымящейся лужей расплылся по полу. Прыгнув, будто взбесившийся кот, к кухонной полке, я поскользнулся в луже, но все-таки сорвал с гвоздя начищенную медную кастрюлю и поднес ее дно к своему лицу. Жадно всматривался я в это примитивное зеркало. Из него глянула на меня незнакомая рожа. Тогда я расхохотался, зачерпнул кастрюлей воды из бака и, все еще смеясь, выбежал на воздух. Я знал, чем заменить зеркале. Наши прародители пользовались зеркальной водной гладью, чтобы Посмотреть на себя. Во дворе я поставил кастрюлю на землю и подождал, когда вода станет спокойной и неподвижной. Я не обращал внимания на то, что из кухни доносились негодующие крики Мигли. Занятый только собою, я наклонился над прозрачным водным кругом. Холодный ужас сковал меня от головы до пяток. В воде отражалось лицо, совсем не похожее на мое. Но оно исчезло. Вода тоже исчезла. Она живительным каскадом вылилась на мою разгоряченную голову. Строгий голос раздался надо мною: – Где вы сумели так напиться, Сэм? Насмешливый взор Добби встретился с моими поднятыми вверх глазами. С легкой брезгливостью Добби отчитывал меня: – Мало того, что вы убежали, нарушив контракт. Вы еще пьянствовали? Ведь я же просил не возобновлять ваших эшуорфских знакомств. – Боже мой… И этого алкоголика я допустил к себе в лабораторию! Вы, пожалуй, вздумаете напиваться реактивами и закусывать препаратами. Теперь с вас все станется. Шатаясь, я приподнялся с земли. – Дорогой мистер Добби, уверяю вас, я не выпил ни капли спиртного, клянусь честью. Правда, я навестил Эшуорф, но здесь такая тоска… – Это не извиняет вас, – сухо произнес Добби. – Почему вы буйствовали в кухне? – А как же, сэр? – воскликнул я. – Рыжий Эд не узнал меня. Дядюшка тоже! И что-то странное случилось с моим отцом. Я могу подробно рассказать вам… Ведь я же не узнаю себя! Подошел Мигли и заворчал: – Прогоните его, сэр. Но только пусть сперва он вымоет пол в кухне. Стыдно, Сэм, нехорошо… Но Добби ласково обнял меня, совершенно обессиленного и потрясенного. – Идите к себе в комнату, а вы, Мигли, дайте ему холодного молока. Он прошелся по солнцу, и ему напекло голову. У вас мигрень, Сэм… – Вы слишком добры, сэр, к этому озорнику, – ворчал Мигли. Но скоро сменил гнев на милость, сказав мне: – Пойдем, уж так и быть… Я жадно опустошил кружку молока в кухне, и мне стало легче. У себя в комнате я сел на кровать. В дверях стоял Добби, добрый и приветливый. – Ну что, Сэм? Какой вы неврастеник, ай-ай!.. Голова у вас на плечах, и это самое главное. Вот посажу вас на диету, чтобы не смели бегать… Мне ужасно захотелось спать. И снился мне прекрасный сон, будто на собственной роскошной яхте я плыву по Карибскому морю. У края борта, под полосатым тентом верхней палубы, я развалился в удобном плетеном- кресле. На столике передо мной во льду минеральная вода с сиропом. Жарко. Тянусь к бокалу с прохладительным и не могу дотянуться… Рукой я больно ткнулся о жесткую стену и проснулся. Знакомый четырехугольник окна слабым контуром отсвечивал в ночной мгле, и я не сразу сообразил, что лежу в постели в доме Добби, а не на палубе яхты. Хотелось зевнуть, но зевок застрял у меня в горле. Мне показалось, что кто-то мягкими шагами, словно человек в. одних шерстяных чулках, только сию минуту вышел из моей комнаты и oсторожно закрыл за собой дверь. Жизнь уже успела научить меня некоторой сообразительности. Я не пошевелился, а осторожно вытянулся, дыша медленно и беззвучно, и сжал кулаки, готовый вскочить и драться. И в то же время я сам не верил себе. В детстве мне приходилось испытывать по ночам беспричинные страхи, и я знал, как с ними бороться. Надо думать о чем-нибудь интересном, и тогда страх пройдет сам собой. "Эд не узнал меня… Солнце напекло мне голову… Что случилось?" Жажда мучила меня, и я протянул руку к ночному столику. Кружка оказалась наполненной молоком. Я выпил его и прислушался. Как изумительно тихо! Добби, наверное, сидит в кабинете, а Мигли спит в дальней комнате. Я поставил кружку на место и… застыл. В квадрате. окна показался странный силуэт. Он промелькнул, потом приблизился к стеклу. Я успел откинуться головой sa подушку и закрыть глаза, оставив только узенькие щелочки между веками, как это делают, притворяясь спящими, леопарды. За стеклом окна вспыхнул электрический фонарик. Луч его, будто от крохотного прожектора, остановился на моем лице на две-три секунды и пропал. А я неподвижно лежал в прежней застывшей позе крепко спящего человека. Луч еще раз вспыхнул, снова упал на мое лицо и потух. Выждав минуты две, я медленно раскрыл глаза. Тень за окном исчезла. Далекие звезды равнодушно поблескивали в окне и успокоили меня. Холодное безразличие к окружающему внезапно проникло мне в сердце, и мысли стали обостренными и яркими. Воры? Стараясь соблюдать тишину, я приподнялся и посмотрел в окно. На дерево падал свет из лаборатории. Осторожно я открыл дверь моей комнаты. Она выходила в коридор, каждый закоулок которого я знал наизусть. Будить Мигли и Добби раньше времени мне не хотелось. Я проскользнул через кухню и бесшумно отпер наружную дверь. Кип вынырнул из темноты и ласково лизнул мне руку. Я почесал собаке голову между ушами, как бы прося прощения за мою дневную грубость. Кип потерся о мои ноги и вздохнул, может быть, прощая меня и радуясь состоявшемуся примирению. Он понимал, что повизгивать сейчас нельзя. Я слышал, как он энергично помахивал хвостом. Глаза мои привыкли к ночной темноте. Было не позднее двух часов ночи. Заря должна была заняться только в три. Над океаном, вероятно, лежали густые облака, и там зияла бездонная, черная пустота. Над моей головой неподвижным росчерком сияла Кассиопея – гигантское дубль-вэ вечных небесных письмен. За виллой на фоне звездной искрящейся ткани Млечного Пути угадывалась линия низких гор. За ними скорее чувствовались, чем виделись, смутные отблески огневых скопищ большого города. Кип медлил укладываться в своем домике у крыльца. Он фыркнул, обнюхивая землю, и, наконец, со вздохом спокойно улегся. Значит, во дворе никого постороннего не было. Я успокоился, но мне захотелось посмотреть, что делается по ночам на втором этаже, у Добби. Повернув за угол, я тихо отступил под лапчатые своды каштана. Освещенное окно, прикрытое белой занавесью, было видно как на ладони. На фоне занавеси двигался силуэт, не похожий ни на Добби, ни на Мигли. Кого он напоминал мне? Черт возьми! Остолбенев, я даже не мог поднять руки, чтобы почесать у себя в затылке, и пришел в себя лишь тогда, когда кто-то навалился на меня и сшиб с ног. Сильные шершавые руки больно придавили меня к земле… – Сюда, сэр, сюда! – закричал надо мною голос Мигли. – Я поймал его. – Да пусти меня, – барахтался я, стараясь вырваться из рук повара. Теперь ты взбесился, старый хрыч! В схватке мы катались по газону. Прибежавший Кип ожесточенно лаял. – Ага, наконец-то! – услыхал я голос Добби. – Держите его крепче, Мигли! К нам спешил Добби с фонарем. В руках его блестела "игрушка", которую я не любил видеть направленной на себя. Она напоминала мне манеры дель-Аронзо. – Крикните Сэма, Мигли! – распорядился Добби, подойдя вплотную. – Я здесь, сэр, – пробормотал я. – Прикажите Мигли отпустить меня. Свет фонаря осветил мое лицо. Руки Мигли разжались. Я сел на газoн, прислонившись к стволу каштана. Добби скрипнул зубами. – Сэм! Черт побери, зачем вы очутились здесь? Я виновато опустил голову. – Простите, я забыл предупредить вас, что вся моя родня в моем возрасте страдала лунатизмом. Это у меня наследственное. Спасибо доброму Мигли. а то бы я мог забрести на шоссе и свалиться с обрыва… – Не слушайте его, сэр, – проговорил Мигли сердитым басом. – Он говорит неправду. Он тут бродит больше часу. Запереть бы его в погреб, а утром разберем, что в нем наследственное. – Уверяю вас, мистер Добби, – сказал я, вставая и держась за шею. – Мне показалось что кто-то заглянул ко мне в окно… Мигли свирепо затряс головой. – Слишком много вам кажется всяческого вздора, парень. Так пугать мистера Добби с вашей стороны бессовестно. Добби спрятал "игрушку" в карман и кивнул мне. – Идите спать. Завтра утром я разберу все ваши приступы глупости. Над горами слабо розовело небо. Укладываясь у себя, я слышал, как Добби поднимался по лестнице в лабораторию. Весеннее солнце задорно ворвалось ко мне в комнату через окно. И, как всегда, в дверь раздался деликатный стук. – Вставайте, Сэм. Завтрак готов; – прозвучал за дверью ворчливый голос Мигли. Я быстро умылся и оделся. В кухне все было как обычно. – Доброе утро, Мигли. Повар кивнул головой. – Доброе утро, Сэм. Он сказал это добродушно, почти ласково и добавил серьезно: – Мистер Добби приказал вам позавтракать здесь, потом заняться с клетками номер шесть и семь. Он позовет вас позже. – Слушаю. – Прекрасная погода, – заметил Мигли, смотря на меня. – Совершенно верно, – любезно пробормотал я, косясь на сковородку, где шипел аппетитный бифштекс. А от жареного картофеля по всей кухне разносился невероятно приятный аромат. Мне ужасно захотелось есть. Размешивая луковый соус в сотейнике, Мигли сказал: – Нарежьте себе хлеба, Сэм. Что вы сидите нахохлившись? У вас такое выражение, будто вы не проснулись… – Я не спал полночи, вы знаете, – вымолвил я, разумея события недавних часов, и занялся хлебом. Но Мигли насмешливо надул губы. – Да вы храпели всю ночь. В изумлении я разинул рот. – Что с вами, дорогой Мигли? А кто мне сегодня ночью чуть не сломал шею? Ведь вы приняли меня за вора. Повар степенно поставил на стол блюдо с бифштексом и медленно покачал головой. – Нарезали хлеба? Ну ешьте, ешьте, пока мясо горячо. А потом примите холодный душ и не болтайте глупостей. Когда это я вам ломал шею? – Ах, не ломали? Очень хорошо… – пробормотал я в раздумье и пощупал себе лоб. Но он не носил никаких признаков лихорадочного жара. Бифштекс изнывал в собственном соку, и я вонзил в него вилку. Надо было запасаться силами. Проглотив первый кусок мяса под восхитительным луковым соусом, я вспомнил штрих из событий минувшей ночи и выскочил на крыльцо. – Что с вами? – бросился Мигли за мной. – Вы подавились? – Приступ легкого удушья, – мягко ответил я, жадно глотая воздух и поглаживая себе грудь. – Надо пройтись, Мигли. Я старался как можно равнодушнее смотреть на развесистый каштан, покрытый весенними развертывающимися почками, а сам внимательно разглядывал траву под ним. Газон был несколько примят. – Не топчите газон, Сэм! – закричал Мигли, когда я хотел подойти к дереву. – Мистер Добби посеял там настурции… Вздохнув, я вернулся в кухню. Бифштекс успел остыть. Но я с остервенением жевал его, думая: "Неужели приснилось?" За кофе я сказал повару: – Простите, Мигли, если я когда-нибудь огорчил вас… Но тот сказал просто: – Что вы, Сэм!.. Деликатней вас я не встречал человека. Хотите еще чашку? Поблагодарив Мигли в самых изысканных выражениях, я от предложенного не отказался, но тут раздался звонок, призывающий меня в лабораторию. Добби встретил меня так, как будто ничего не случилось. – Доброе утро, Сэм. Готовьте мазки из пробирок тринадцать-двадцать девять. Потом разлейте спирт по колбам. Он указал на длинный ряд склянок, стоявших на столе и наполненных какими-то сушеными ягодами. – Слушаю, сэр. – Какой у вас мрачный вид, Сэм, – заметил Добби, когда я взялся за бидон со спиртом. – Брови сдвинуты. Посмотрите на себя. Какова насмешка! Я вздрогнул от негодования. – Сэр Добби, в контракте не написано, что вы можете издеваться надо мною… – Что такое? – Добби спокойно стоял посредине лаборатории. Голос его был жестким и ясным. – Что такое? Я жалею вас, а не издеваюсь. Я хочу помочь вам. – Помочь? – Да. Вы помните, как вы вчера бесились? – И вы, Сэм. Возьмите в шкафу зеркало и посмотритe.. – Кажется, в этом доме не полагается зеркал, – угрюмо заметил я. Добби нахмурился. – С чего вы взяли? Берите зеркало. Оно в шкафу. Подавляя волнение, я раскрыл шкаф. На полке среди футляров и склянок лежало хорошее ручное зеркало. Какое у меня заспанное небритое лицо! Странное, чужое лицо! Это не я! Зеркало выпало из моих рук и раскололось. – Какой неловкий! – с досадой сказал Добби, поднимая осколки. – Что со мной? – в страхе прошептал я, ощупывая свое лицо. – Проказа? Добби взял меня за плечи и силой усадил на табурет. – Плаксивый мальчишка! Трус, которого я считал смельчаком! Не хнычьте! – Расскажите, что произошло здесь со мною? – сухо произнес я. Добби усмехнулся. – Какие у вас, Сэм, ненавидящие и непонимающие глаза. Постарайтесь понять, что я скажу, и вам станет неловко за ваше недоброжелательство… Хм… Хм… Здесь с вами не произошло ровно ничего плохого… Но вы жили в Бирме, держали в руках джирр и заразились от них так называемой "болезнью пигмеев". Это очень ядовитый вирус, дающий изменения в тканях организма. Известно, что некоторые виды джирр служат переносчиком этого вируса. Вне себя я вскочил с табурета. – Я не верю вам! Мильройс понимал в змеях больше вашего! И что-то я не слыхал от него, чтобы джирры передавали вирус. Надо послать ему телеграмму в Рангун, спросить его… Он знает вирусы лучше вас. Он настоящий ученый, мой добрый Мильройс… Добби покачал головою. – Ах, Сэм, разве я не знаю всех, кто занимался или занимается вирусами? Давайте запросим Мильройса, но он ответит то же самое. Пути передачи вирусов многообразны. Их надо еще долго изучать. Вот где возможны интересные открытия. Об одном таком я расскажу. Оно касается вас… В знак согласия я низко опустил голову и сел на табуретку. IV – Когда-то очень давно, – начал Добби, – у меня был молодой друг. Теперь его нет на свете. Его постигло несчастье. Познакомился я с ним… в Бербере. Есть такой порт в нашем Сомали. Знаете, в Африке? Его всегда влекло к путешествиям. В юности он заботился не только о месте под солнцем и не только о куске хлеба. Голова тоже требует пищи. Ум развивается от чтения хороших книг. Друг мой часто голодал, но жадно читал все, что касалось животных и растений. Ему хотелось сделаться ученым. Он скопил денег и отправился в Центральную Америку. Вот на пути туда мы и познакомились. "Я хочу, – говорил он мне, – сделать какое-нибудь выдающееся географическое открытие. Как эта мысль мучает меня, если бы вы только знали, мистер Добби!" Но что я мог ответить ему? Что надо честно работать? Что открытия не делаются случайно? Что и географу-путешественнику надо быть готовым на подвиг? В Центральную Африку сам я ехал достаточно подготовленным и с определенной целью – поискать интересные растительные вирусы. С молодым человеквм я особенно подружился, когда мы добирались до Харара. Мы решили двигаться и дальше вместе. В столице Абиссинии Аддис-Абебе мы объединили наши небольшие караваны и тронулись на запад. Через перевал Брнг мы дошли до плоскогорья Угого. Население там очень низкорослое, живет в тровтниковых хижинах, в вечном страхе перед дикими зверями, а еще больше перед местными предпринимателями, которые заставляют их рыть по руслам пересохших речек золотоносный песок. Мы с другом жили в тесной деревенской хижине, дожидаясь конца неприятной дождливой тропической зимы. Нельзя сказать, чтобы окрестности Угого были живописны. Небольшие рощи пандусов казались оазисами среди необозримых пространств, поросших диким кустарником. Поля около деревни – не помню сейчас ее названия – были скудны и тощи. К маису пигмеи Угого примешивали растертые оранжевые ягоды с кустарников, стряпали из этого месива Толстые лепешки и жарили их на раскаленных угольях. Это была основная еда пигмеев. Примерно такую же картину на пути мы наблюдали и в Уганде. Но Уганда восточнее Угого, ближе к морю. В Уганде людям иногда удается отведать свежего мяса буйволов и привозных консервов. А Угого – проклятое местечко. Ничего интересного для меня там не оказалось, и мы оба уже думали об обратном пути. Мы хотели идти на север, добраться до истоков Нила и Вадели, спуститься вниз к .Асуану и распрощаться с Африкой в Каире. Однажды на экскурсии мой друг набрел на заросли колючего кустарника, покрытого желтыми липкими, маслянистыми ягодами. Это растение показалось мне интересным. Но оно не произвело никакого впечатления на молодого человека. Он жаждал необыкновенных открытий, к чему ему были какие-то невзрачные кусты, похожие на можжевельник? Он вообще так разочаровался в нашем путешествии, что вскоре отправился на север, не дождавшись меня. Когда однажды я принес растение с желтыми ягодами в деревню, туземцы через переводчика сказали мне, что оно называется у них "бушм-агого", что значит "колючка бушменов", и что сок желтых ягод обладает особей таинственной силой. Я стал собирать ботаническую коллекцию разновидностей колючки, и тут мне пришлось видеть, как джирры кишмя кишели под этими кустами. Мои ботанические экскурсии были очень опасны. Я брал е собой десятка два туземцев, и они очень смело и ловко выгоняли из-под кустов змей, к которым я и теперь испытываю недоверие. Много мне пришлось тогда потрудиться, но я не жалею об этом. Колючка меня очень порадовала. Ягоды ее тоже употреблялись в пищу пигмеями Угого, но лишь в определенное время года, И вот как это у них происходило. Когда кончались дожди и деревня готовилась праздновать наступающий день новолуния, женщины отправлялись в степь и возвращались с полными корзинами знакомых мне ягод. Они готовили из них густой, терпки" маслянистый сок, разбавляли его водою, а выжимки примешивали к лепешкам. Я внимательно присматривался к этой работе чернокожих хозяек. У меня был очень хороший, опытный переводчик и некоторый запас спирта. Благодаря этому старики Угого охотно пригласили меня на свой праздник. С заходом солнца у туземцев начались пляски и дикая музыка на тростниковых дудках, сопровождаемая треском барабанов. Потом Угого пили ягодный сок, видимо, перебродивший, потому что плясуны скоро опьянели, и жены развели их по хижинам спать. Три дня вся деревня питалась этими лепешками из плодов колючки. Угощали и меня, но переводчик и сам не ел и мне не советовал. Он сказал так: "Угого считают, что плоды колючки придают силу, бодрость и долголетие тем, кто употребляет их в пищу. Но плоды не позволяют человеку расти, он навсегда остается низкорослым". Действительно, среди низкорослых Угого попадались крохотные карлики с отвисшими животами обжор, но удивительно сильные, несмотря на их седые бороды и морщинистые лица. – Что же дальше? – спросил я. – Мне удалось выделить из желтых ягод чистый вирус, превращающий листья некоторых растений в колючки. Я прожил в Угого два года и проверил на опыте это превращение. Это дало толчок тому, что я окончательно посвятил свою жизнь вирусам. То, что произошло с вами, Подтверждает мои открытия. И не надо отчаиваться, Я помогу вам. Я вылечу вас. Рассказ Добби был правдоподобен. Мне не было расчета сейчас ссориться с хозяином. Пусть он вылечит меня от этого вируса. И я произнес виноватым голосом: – Простите меня, сэр. Кажется, я очень неблагодарное существо. Но войдите в мое положение… – .Все обойдется, Сэм, – дружелюбно тронул меня за плечо Добби. – Вирус карликовых растений оказался первым, который мне удалось потом перенести на лабораторных животных. В чем моя цель изучения вирусов? Изучить – чтобы приручить, сделать их полезным орудием в руках человека. Ах, умел говорить сэр Добби и заставлять слушать себя! – От вашего заболевания не останется и следа, Сэм,уверенно сказал он. – Простите, а я не уменьшусь и не сделаюсь карликом? – боязливо спросил я. – Да нет же, – засмеялся Добви. – Ну, разливайте спирт по колбам. В них как раз и находятся, видите, желтые сухие ягоды "бушмагого". Мы составим из них экстракт, отгоним спирт и получим кристаллическое вещество, которое очень интересно по своим свойствам. Если впрыснуть его кролику, то сыворотка этого кролика станет способной нейтрализовать действие вируса колючки. Эта сыворотка совершенно вылечит вас, Сэм… – Спасибо! – радостно сказал я. – Уж я постараюсь помочь вам в получении сыворотки. В тот день я работал с большим азартом. За обедом я спросил Добби: – Какое же несчастье постигло вашего друга, о котором вы рассказывали? Добби тяжело вздохнул. – С тех пор я не видел его. В журнале мне встречались талантливые статьи, подписанные этим молодым американским врачом. Но как-то пришла весть, что он убит своим слугой в Мексике… – Доктор Рольс? – пробормотал я. – Ах, вы тоже знавали его? – прищурился Добби. – О нет!.. Я просто читал в газетах о таинственном убийстве в Саматлане… Я нарочно исказил название города Масатлана, и мне стоило больших усилий побороть душевное волнение, которое охватило меня. ДЕСЯТАЯ ТЕТРАДЬ Любопытство мучило меня. Что означали таинственные приключения той ночи, когда кто-то заглядывал ко мне в комнату? Почему Добби был как будто разочарован, когда увидал меня пойманным под каштаном? И как странно, что Добби знал покойного доктора Рольса. Может быть, не он открыл вирус "колючки бушменов", а бедный Рольс, который и поплатился впоследствии… А если это так, то… И вместе с тем было очень интересно работать в лаборатории. В течение нескольких дней мы отгоняли спирт от экстракта, и, наконец, на дне колбы Добби получил около унции темной маслянистой смолы. – Но это еще не все, – сказал он, рассматривая полученный продукт. – Здесь вирус находится в соединении с массой других белковых веществ. Надо его отделить от них. И опять продукт подвергся растворению в реактивах, а раствор пошел в фильтры и центрифугу. Центрифуга Добби делала шестьдесят тысяч оборотов в минуту, и только спустя три часа после начала центрифугирования Добби выключил рубильник и вынул пробирку из аппарата. – Вот вирус в чистом виде! – произнес с торжеством Добби, подняв пробирку в руке. – Смотрите. Мелкокристаллический, слегка желтоватый порошок лежал на дне пробирки. Стрелка высокочувствительных электромагнитных весов показала: 14,55701. – Вычтем чистый вес пробирки, – сказал Добби.- Он равняется четырнадцати целым пятидесяти пяти сотым грамма. Сделаем поправку на влажность и атмосферное давление. – Он чуть прищурил глаза .и выговорил: Около пятнадцати миллиграммов чистого вируса. Принесите шесть кроликов из клетки номер девять. Через полчаса я поочередно подносил к Добби кроликов, держа их за уши. Добби уже успел растворить крупинку вируса в физиологическом растворе и впрыснул кроликам по шприцу. Колба с оставшимся раствором была поставлена в термостат. Я зажег бунзеновскую горелку. Добби тщательно запаял ампулу с чистым вирусом и приобщил ее к своей коллекции. Рука его слегка дрожала, когда восковым карандашом он написал на ампуле: "Бушм-агого. В. 12". – Теперь я спокоен, Сэм, – произнес Добби с видимым удовольствием. – Все количество добытого мною ранее вируса ушло на опыты. А мне надо было иметь полную коллекцию вирусов. Да еще следовало помочь вам. Только на днях я наконец получил плоды колючки из Угого через контору, которая занимается комиссионерством в Центральной Африке. – Это стоило вам много денег? – отозвался я. Добби посмотрел на меня прежним взглядом, который мне не переставал нравиться. – Хм… Когда работаешь для науки,-нельзя задумываться над затратами… Он добавил: – Для науки не надо жалеть ни трудов, ни средств. Через неделю ежедневных впрыскиваний сыворотка кроликов накопит антагониста вируса, и свежее лекарство против заболевания будет готово для вас, Сэм. – Это будет отлично, сэр, – отозвался я. – Ведь тогда ваша работа будет проверена на мне. Признаться, когда-то мне даже хотелось участвовать в подобном эксперименте. – Хм… Вот как? – Да, сэр. Лорд Паклингтон из Олдмаунта… – А, неудачливый дилетант, которого выгнали из королевства? – спросил Добби. – Вы и его знали? – Нет, сэр. Я никогда не видал его. Но история… – История его преступлений облетела весь свет, насмешливо сказал Добби. И он плохо кончил, этот лорд. Даже хуже несчастного Рольса. – Хуже, чем убит? – прошептал я. – Хм… Об этом писали в газетах. Он не вынес несчастья. Разрыв сердца. – Бедняга! – искренне отозвался я. II Сыворотка была готова через неделю, и я, получив впрыскивание свежего антивируса, с нетерпением ожидал результатов лечения. Добби большей частью сидел за письменным столом в кабинете, приводя в порядок солидную рукопись; Он мало занимался в лаборатории, заглядывая в нее только изредка и наблюдая за моей работой. Он выучил меня делать химические реакции на белок, и они у меня уже отлично удавались. – Вам всегда будет обеспечен кусок хлеба, Сэм. Наука нуждается не только в лабораторных служителях, а и в людях, которым нравится живое лабораторнве дело. Область изучения вирусов безгранична. Каждый работающий над вирусами будет рад иметь вас своим помощником… Я входил во вкус изучения вирусов. Добби был неизмеримо ученее "змеиного профессора", который, как мне теперь казалось, больше интересовался получением доходов со своей ужасной фермы. Из уроков Добби я черпал полными горстями интересные сведения. Мало было выделить вирусы в чистом виде. Добби нашел спосвб изменять их свойства. – Вирусы, Сэм, – белковые тела, – сказал однажды Добби. – Белковая молекула, по моему представлению, состоит из центрального ядра и множества боковых цепей. Так думал еще Эрлих. Эти цепи активны. Они являются основой безграничного разнообразия белковых тел с их удивительными свойствами находиться в постоянном обмене с окружающей средой. Я задал себе вопрос: "Знаю химическое строение цепей. Знаю строение молекулы вируса табачной мозаики. От наличия какой цепи зависит заразное свойство вируса?" Я убрал одну цепь. Но вирус продолжал оставаться вирусом. Значит, заразное начало зависит не от этой цепи. Я перепробовал множество возможностей, и, наконец, дело оказалось нетаким кропотливым, как я думал. В каждом вирусе eсть такая цепь; которая названа мною паразитарной. Молекуле вируса через эту цепь легче всего осуществлять обмен с внешней средой, выбирать из нее не отдельные гростые вещества, а целые куски других белковых молекул. Но для этого молекула вируса должна разрушить другую, невирусную белковую молекулу, что мы и видим в природе. Мой виварий состоит из животных, на которых я пробую различные виды измененных вирусов. Вот и все… – Простите, сэр, – произнес я, думая о сказанном Добби, – вот вы говорите о молекулах, о боковых цепях. И говорите так, как будто видели их. Разве можно видеть?.. – Можно, Сэм, – серьезно ответил Доббн. – Не через обычный микроскоп, а посредством особого аппарата, Вот он. Тут Добби подошел к шкафу над центрифугой и открыл дверцу с буквами "Э. М.". В шкафу оказался футляр, скрывавший солидный прибор. _ – Перед вами, Сам, электронный микроскоп. Волны света слишком грубы, чтобы наш глаз мог увидеть белковые молекулы. Но если вместо лучей света применить поток электронов, то они на фотопластинке дадут при соответствующем увеличении изображение молекул препарата. Подобным образом пользуются потоком рентгеновских лучей, чтобы получить изображение расположения атомов в кристаллах. В электронном микроскопе дело не сложнее. Доббн снял футляр и поставил его на лабораторный стол. – Я беру, – сказал он, – ничтожное количество чистого вируса, кладу его на целлоидиновую пластинку и вставляю ее вот в эту нижнюю камеру.- Добби показал мне камеру. – Потом герметически запираю ее и включаю пневматический насос. Он выкачивает из камеры воздух, чтобы ничто не мешало потоку электронов проходить в камеру. Иначе частицы газов воздуха будут искажать изображение. Вот сюда, Добби показал мне, – вставляется кассета с фотопластинкой. Оптический фокус вымерен заранее и постоянен. Когда все аккуратно установлено, надо включить ток. При замыкании тока получается электромагнитное поле. Электроны начинают двигаться в определенном направлении. Они проходят через препарат, затем через электромагнитное поле и отбрасывают изображение мельчайшего сверхмикроскопического строения вируса, а значит, и его молекул на фотопластинку. Экспозиция длится не более десяти секунд. Я выключаю ток. Остается только проявить пластинку, потом сделать диапоаитив… Я с благоговением смотрел на этот "Э. М.", замечательное достижение научной мысли. – Электронный микроскоп изобретен не мною. Но конструкция этого препарата несколько упрощена по моим указаниям, – добавил Добби скромно. – А вот… Добби достал из ящика стола несколько снимков и протянул их мне: – Смотрите. Фото молекул вирусов. Вот молекулы вируса табачной мозаики. Видите, они похожи на палочки. Кончиками они сцепляются в длинные нити. Лабораторные вычисления показывают, что молекулярный вес многих вирусов очень высок, достигает миллионов единиц. Я смотрел на фото. Так вот в чем разгадка мозаики! Вот эти палочки и вызвали там, на плантациях Индии, поражение растений, образовали эти мертвенные кольца на табачных листьях и омертвение стебля… Наука поразила меня.своим величием, запечатленным на этих скромных фото. И как ничтожен показался мне мой собственный жизненный путь с прыжками на арене и поисками необычайных стран, наполненных необычайными сокровищами! Я пересмотрел коллекцию фото и помог Добби накрыть "Э. М." футляром в шкафу. III В клетке номер шесть содержались коты, в клетке номер семь – маленькие кривоногие таксы, а в номере восемь – маленькие черные пудели. Помню, после моего знакомства с "Э. М." я отправился в виварий посмотреть, как поживают мои кролики. Через день я должен был получить последнюю прививку. Зеркало говорило мне, что пока еще особого улучшения в моей наружности не произошло. Кролики отлично уплетали траву, которую я им нарезал на площадке, и ничто не предвещало бури. Вдруг я услышал какое-то странное мяуканье. Я подошел к, клетке с котами. Они лежали смирно. Но удивительное дело – мяуканье продолжалось. Мяукали таксы! 287 В крайнем изумлении я наблюдал за населением клетки номер семь. Одна такса сидела на задних лапках и умывалась. – Кис-кис, – позвал я и постучал о решетку клетки. Это разбудило котов рядом, и они… залаяли. Правда, они лаяли не в полный собачий голос. Но это был лай. "Удивительно, – подумал я. – А ведь это результаты измененных вирусов. Надо бежать к Добби…" Но одна мысль остановила меня. "А что если этот человек обманывает и я для него только подопытное животное? Вдруг и я стану мяукать?" Стало так страшно, что полет в катапульте показалcя шуткой. Мне почудилось, что кошачьи морды стали походить на собачьи. Чтобы удостовериться, я отпер клетку. А животные будто только и дожидались этого. С довольным каким-то урчанием и каким-то мяукающим лаем они выскочили из клетки. Пытаясь удержать их, я уронил клетку с таксами, дверца ее растворилась… – Мигли! На помощь! – закричал я, выскакивая из вивария. Прибежали Добби и повар. Задыхаясь, я рассказал о происшедшем. – Идите в дом! – прикрикнул на меня Добби. – Мигли по моему приказанию переставил сегодня клетки. – Совершенно верно, сэр, – подтвердил Мигли. – Сэму вечно представляются небылицы. Охотно дам присягу, что он лунатик. – Ступайте отсюда, слышали? – приказал Добби.- Я сам рассажу животных по клеткам. – Но уверяю вас, сэр, что коты лаяли… – заикнулся я. – Идите! – крикнул Добби. -,По контракту вас надо оштрафовать за ослушание. Понуро я поплелся из вивария. "Неужели это все мне кажется? – мучительно думал я, вынимая пробирки из центрифуги и промывая их ершиком. – Да ладно! Завтра последняя прививка антивируса, и прощайте, мистер Добби. Лучше голодному сидеть в Эшуорфе, чем обедать на скале Двух Роз, в этой вирусной вилле". Добби вошел в лабораторию тяжелыми шагами и долго мыл руки. – Самые интересные животные разбежались, – сердито произнес он, вытирая руки полотенцем. – Вы окончательно испортились, Сэм. Как только лечение закончится, мы расстанемся. Вы так взволновали меня… – Прошу извинения, сэр, – сказал я сухо. Но гнев Добби уже остыл. – Не надо омрачать последние дни нашей совместной работы, Сэм, – произнес он. – Скоро все должно измениться. Хм… А пока мир. Я тоже стал нервничать в последнее время. Это результат усиленной работы. Завтра я хочу сделать дальнюю прогулку. Мне надоело это затворничество. IV Ранним утром Добби собрался в район заброшенных копей. – Надо несколько сменить впечатления, Сэм, – сказал он, засовывая в карман пакет с завтраком, заботливо приготовленным Мигли. Потом он взял фляжку с водой и повесил себе на шею горняцкую электролампу. – Вы берете с собой "Эмми"? – воскликнул я, указывая на лампу. – Да, и еще сто ярдов веревки, – ответил Добби. – Не делайте удивленный глаз, я вовсе не собираюсь спускаться к центру земли, я просто посмотрю, что делается в одной старой шахте. Давно слышал я про нее… Детские воспоминания овладели мной. – О, сэр!.. С лампой совсем не страшно… А я мальчишкой спускался с Эдом без лампы. – Оставьте, Сэм, – отмахнулся от меня Добби. – Слово чести, сэр! – воскликнул я. – Лазил в шахты Патрика и у горы Девы. Только… Тут я запнулся. – Только не бывал в Длинном Хоботе? – усмехнулся Добби. – Хм… А я как раз туда и отправляюсь. Я вспомнил о Длинном Хоботе. Так назывался старинный заброшенный калодец легендарное место, пол" ное всяческих тайн и приключений; о нем завсегдатаи "Королевского тигра" любили рассказывать страшные небылицы. Мальчишкой мне так и не удалось побывать у Длинного Хобота, но я прекрасно знал, как пройти к нему. Эд Орфи бывал там и хвастал, будто бы спускался на дно этого угольного колодца. И я тогда страшно завидовал смельчаку. – Туда очень запутанная дорога, сэр, – заметил я.- Надо сначала от Черного Холма спуститься к Мертвым Шахтам а потом уже свернуть направо… – Хм, – призадумался Добби. – Пожалуй, я не найду дороги. – Позвольте мне сопровождать вас, сэр, – предложил я. – Мертвые Шахты надо обойти очень осторожно. В некоторых из них нет дна… – Вы пугаете меня, – задумчиво сказал Добби. – Ну хорошо, пойдемте. Возьмите в столовой вторую фляжку, и отправимся. Кстати, прогулка на свежем воздухе будет для вас полезна. Я повесил флягу через плечо, засунул в карман несколько сандвичей и взвалил на спину связку веревок. Сопровождаемые добрыми напутствиями Мигли, мы тронулись в путь и сравнительно быстро и легко перевалили через Черный Холм. Дальше рельеф местности становился более сложным. В оврагах широко зияли пустые, безмолвные колодцы. Мрачные кучи угольной пыли, из которой давно уже были выбраны все годные на топливо кусочки, громоздились одна подле другой. Дожди и снег размывали пыль, а время и зной прессовали эту кашу снова в плотные пласты. Мы отошли от виллы мили на две, и пустынное плоскогорье открылось перед нами, когда мы выбрались из последнего оврага. На плоскогорье я раньше не бывал. В дни детства Черный Овраг был чертой, где кончались наши ребячьи похождения. Дальше открывались неизведанные пространства, пленявшие тогда своей таинственностью. Если вы представите себе высохшее дно допотопного озера, силой вулканических сдвигов некогда приподнятого высоко над уровнем океана, то поймете, ЧТУ за пейзаж открылся перед нами, когда через час ,ходьбы мы приблизились к Длинному Хоботу в середине плоскогорья. Толстый вал выветривающихся песчаников окружал эту глинистую громадную впадину. Глыбы песчаника самых причудливых очертаний торчали кругом, то похожие на странные гигантские грибы, то будто на окаменевших ихтиозавров ростом с трехэтажный дом, вставших на дыбы и разинувших свои зубастые пасти. В середине котловины зияла черная дыра заброшенной шахты. Еще уцелели мрачные развалины кирпичных построек с провалившимися крышами, а ржавые ребра железного каркаса подъемки, будто кости чудовищного скелета, выпячивались из гнилой трухи деревянных перекрытий. И повсюду лежала густая траурная пыль. Это и был знаменитый Длинный Хобот, – Следует принять меры предосторожности, – сказал серьезно Добби. Я оторвал взгляд от окружавшего нас мрачного пейзажа. Мы подошли к краю Хобота. Добби бросил в него камешек и прислушался, но ни одного звука не донеслось к нам из глубины колодца. – Здесь нет дна, – пробормогал я. – Хм… Следовательно, – улыбнулся Добби, – брошенный мною камень сейчас летит сквозь нашу планету и вынырнет где-нибудь в Чили? Пустяки. Он храбро обвязал веревку вокруг своей талии и прикрепил к груди "Эмми". – Вы серьезно намереваетесь спуститься в Хобот? -воскликнул я, признаться, с восхищением. Мне нравилась смелость Добби. Он понял восторженный тон моего вопроса. – На этот раз я сделаю отступление от контракта, сказал он серьезно. – Я не хочу, чтобы вы смотрели на меня как на странного чудака. Я люблю серьезные вещи. Да, я спущусь в Хобот, но не из-за ребячества. Знайте, Сэм, что я не так богат, как вам это, быть может, кажется. Я всегда любил комфорт, но презирал расточительность. Каждая гинея, которую я трачу, добывалась и добывается тяжелым трудом. Но плох тот, кто, работая и добывая средства к существованию, думает только о своем желудка и личных удобствах. Надо думать о народе, детьми которого являемся мы, и о родной земле, на которой мы родились и которая примет наши останки в свои недра, когда мы кончим наш жизненный путь. Надо думать о родине, Сэм. – Я не совсем понимаю вас, сэр, – насторожился я. – Поймете сейчас, – очень проникновенно сказал Добби. – Ваш рассказ о заброшенных здесь копях глубоко взволновал меня. Их бросили разрабатывать потому, что будто бы они нерентабельны. А если это неправда? Если здесь еще лежат миллионные богатства, миллионы тонн угля, которые наша страна может взять здесь, а не привозить издалека? Если шахты заброшены лишь потому, что жадным владельцам этих участков казался мал процент барыша? Если им лень поработать над восстановлением добычи угля? – Добби посмотрел куда-то далеко-далеко. – Нам надо брать пример с русских, – серьезно сказал он. – Мы еще плохо знаем этот замечательный трудолюбивый народ. Не так давно он объединил вокруг себя грандиозную дружескую семью народов огромной страны. Он взялся за свое хозяйство собственными могучими руками. Как они разрабатывают теперь свои недра! Как на Урале они восстановили сотни шахт, заброшенных прежними владельцами тоже из-за мнимой нерентабельности! А народ взялся за дело. И шахты оказались рентабельными! По углю русские имеют шансы выйти на первое место… – Разве мы испытываем нужду в угле? – спросил я. – Может наступить такое время, Сэм, что нам будет дорога каждая пылинка его, – ответил Добби. – Чего же вы хотите? – Сначала я сам проверю, что делается в шахте. Потом приглашу экспертов. Я настою, чтобы мне сдали в аренду эти места. И может оказаться, что дело будет не бесприбыльным. – О, мистер Добби! – покачал я головой. – Дело серьезное… – А вы как думали? – усмехнулся он. – Ладно… Надо спуститься и взглянуть. А уж вечером мы порасскажем нашему Мигли таких страстей! Вы только вообразите, как он примется ахать! Ну, держите веревку крепче. Если я дерну снизу два раза, то помогайте мне выкарабкиваться обратно. Другой конец веревки мы заблаговременно привязали к железному стержню, торчавшему из земли. – До свиданья, Сэм, – весело сказал Добби, спуская ноги в шахту. – Хм… знаете, здесь очень удобные ступени. Гoлoва Добби скрылась. Я осторожно разматывал веревку. Добби спустился на всю ее длину, и веревка теперь спокойно лежала на краю. Заглянув вниз, я увидел, как крохотный огонек двигался в кромешной тьме. – Алло! – крикнул я в волнении. В ответ веревка дернулась один раз. "Слышит", – подумал я. Потом веревка очень долго была неподвижна. Это встревожило меня. В шахте мог оказаться угольный газ, тогда Добби грозила опасность задохнуться. К моей радости веревка, наконец, задвигалась. Я принялся выбирать ее, чувствуя тяжесть Добби. Когда показалось его лицо, оно было чернее, чем у негритоса. Какой-то чумазый трубочист, а не Добби. – Не усердствуйте, Сэм, – пробормотал он, сплевывая черную слюну. – Вы так тянули, что я еле поспевал. – Я боялся за вас, сэр. Добби вылез и сел на землю. Грязный пот ручьями стекал по его щекам. Он с наслаждением дышал свежим воздухом. – Замечательно, Сэм, – улыбнулс-я он, блестя зубами. – Там сталактитовые пещеры невыразимой красоты… Ну, давайте завтракать, дружище… Он развернул пакет с сандвичами и выругался. – Хм… Вот досада! – Что случилось, сэр? – спросил я. – Хм… Пустяки! Я обронил мою трубку. А все-таки жаль. Но я достану ее завтра. Он задумчиво принялся жевать сандвич с ветчиной. – Расскажите о сталактитовой пещере, сэр, – попросил я. – Не поддается описанию, Сэм. Все блестит, как драгоценные камни. Но я шучу. На самом же деле, кажется, там угля еще достаточно. Сандвичи были съедены. – Хорошо бы покурить, Сэм, – пробормотал Добби и добавил с досадой: – Ах, трубка! Сэм, сейчас вы спустите меня опять вниз. Безотчетный порыв молодости заставил меня сказать: – Позвольте это сделать мне. Но Добби подошел к краю и показал пальцем в колодец: – Туда? Нет, друг. Видно, моя судьба сегодня получать двойное удовольствие. Да и зачем вам пачкаться в угле? Но я настаивал. Во мне вспыхнули ребячьи мечтания о тайнах Длинного Хобота, и я с таким жаром умолял Добби, что чуть было не свалился в пропасть. Добби решительно махнул рукой. – Спускайте меня и не хнычьте. Но я вцепился в Добби и умолял, придумывая тысячи доводов, что именно мне следует извлечь из Хобота трубку. Добби, наконец, смягчился. – Вам хочется полюбоваться на сталактиты? Да их же там нет. Я пошутил. А впрочем, спускайтесь, вспоминайте свои ребячьи проказы. Но только не глубоко, не на всю длину веревки. Он говорил дружелюбно и развязывал узел веревки у себя на жизоте. – Слушайте внимательно, Сэм. Сначала пойдут выступы на стенах вроде ступеней. По ним спускайтесь медленно и осторожно. – Да я умею лазать по шактам! – весело отозвался я. Добби сдвинул густые брови. – Не перебивайте. Это очень дурная манера, когда перебивают старших. Через пять-десять ярдов попадется площадка, слеза будет лестница. Но не становитесь на нее: все ступеньки сгнили. Советую не спускаться ниже и тотчас же подниматься. Если трубки там нет, не ищите ее. – А пещера? – Да нет же никакой пещеры! Когда приедут эксперты, тогда лазайте с ними сколько угодно. А пока будьте осторожны. Давая мне наставления, Добби обернул веревку вокруг моей талии и завязал сзади. – Кажется, крепко получилось, что-то вроде морского узла – не развяжется. Повторяю: опускайтесь до площадки и давайте сигнал – я вас вытащу. – Фонарь, сэр? – Хм… Да. Добби прикрепил мне "Эмми" на грудь. Я попробовал кнопку зажигания фонарь был в исправности. – Вы бы сняли фляжку, Сэм, – заметил Добби, когда я спустил ногу в шахту. – _ Она не мешает мне, сэр. – Спускайтесь, Держу, – сказал Добби, готовясь распускать веревку вслед за мною. – Благодарю вас, – успел сказать я, ощупывая ногами выступ на стенке Хобота, и начал спуск. – Прекрасно, Сэм, – услыхал я сверху ободряющий голос Добби. – Смотрите вниз, на ступеньки. Я включил свет. Хобот оказался совсем не страшным. Света "Эмми" было достаточно, чтобы ориентироваться. В путешествии не было ничего необычного. По пoзабытой привычке я считал выступы, чтобы увереннее подниматься обратно. Внизу с писком пролетали летучие мыши. После шестнадцатого выступа нога моя уперлась в сравнительно .широкую площадку. Полуистлевшие скелеты птиц валялись на краю ее. Кажется, совы пробовали вить гнезда в этом укромном местечке. Я поднял голову. Вверху голубовато-серым лоскутом приветливо светилось небо, а внизу, под площадкой, чернела пропасть. Ближе к стене я увидал свежие следы бутсов Добби и его трубку. Я поднял ее и сунул в карман. Добби, конечно, спускался ниже. Мне очень не хотелось давать сигнал возвращения. Полуразрушенные, не внушавшие доверия деревянные перемычки вели вниз. Выбрав надежный уступ скалы, я сполз с площадки, повис на руках и нащупал ногою точку опоры. Спуск предстоял трудный. Ствол шахты расширялся, и я по одной из стенок сползал все ниже и ниже, держась ногами и руками за выступы. Я забыл обо всем, даже о страхе. Чувство наивной гордости наполняло мое сердце. "Вот я и в Длинном Хоботе, – подумалось мне. – Пусть теперь Эд не важничает. Это не колодец у леса Патрика". Тот колодец был неглубок, мы там, бывало, ловили летучих мышей и пугали ими девчонок. Мне захотелось послать приветственный сигнал Добби, и я схватился за веревку. Вернее сказать, я хотел схватиться и думал, что схватился. Мне оставалось только раскрыть рот от изумления, потому что на самом-то деле веревка с тихим шуршаньем, как джирра, уже ползла вверх. На кепи мне сыпалась пыль и всякая дрянь. Веревка исчезла. Хотел я хлопнуть себя по глупому лбу, но руки были заняты: я висел на них. Внезапно голова моя сделалась легкой, как после стакана крепчайшего кофе. Мысль промчалась, будто ласточка: "Вот так морской узел" V Подбородком я нажал кнопку "Эмми", и фонарь послушно погас. Распластавшись, я успел вовремя прижаться к стене Хобота. Мимо меня со скоростью метеорита пронесся огромный камень. В кромешной тьме я ощутил его слепой полет и слышал, как он адски грохотал, отпрыгивая от одной стены Хобота и ударяясь о другую. Вслед за ним и второй камень ударился о выступ площадки и разлетелся вдребезги. Посыпались осколки, царапая мне руки и щеки. Бомбардировка мне не понравилась. Если вблизи есть ниша, то можно укрыться. Повиснув на одной руке, я шарил другой по стене. Правая нога нащупала выступ, я оперся на него и перевел дыхание. Мимо грохотали камни. Даже крошечный голыш, падая с большой высоты, приобретает скорость пули. Распластавшись и прильнув к стене, я искал спасения под выступом площадки. Внезапно нога моя соскользнула, я качнулся вниз и нажал подбородком на аварийную кнопку "Эмми". Узкая дыра бокового входа, уходящего в сторону, оказалась у меня под ногами. Кое-как я вполз в ход, ногами вперед. Затем перевернулся, потушил "Эмми" и отполз от етвола. Позади меня.внезапно сотряслась земля, рыча и безумствуя. И затем наступила тишина подземелья, замурованного навеки, подобно закопанной могиле. Что случилось? Плохо сделал узел Добби? Или он… нарочно? Но у меня не было времени рассуждать о причинах поведения Добби. Я попробовал вернуться назад, но оправдались мои самые худшие предположения. Выход в главный ствол был наглухо завален. Оставалось ползти по боковому ходу вперед. Самое приятное было бы натолкнуться на вентиляционный ход. Он наверняка вывел бы меня наверх. Если бы это были старые шахты Патрика, расположение которых я примерно знал. Но Длинный Хобот – самая большая шахта из всех заброшенных – совершенно не известен мне. Если тут чет притока воздуха, то я задохнусь, как мышь в запертой шкатулке. Лежа в узком тоннеле, я составлял план спасения. Горняцкие лампы "Эмми" с сухими батареями типа "Х-8" рассчитаны на семь часов непрерывного горения. Погребенная со мною лампа уже горела около часа. Следовательно, в моем распоряжении света на шесть часов, не больше, если только Добби не испортил батарею, когда спускался в Хобот; Надо быть готовым ко всему. А через шесть часов? "Вечный мрак, – ответил я себе. – Но спокойно, Сэм Пингль. Наконец ты получил хороший урок, и довольно тебе ротозейничать". С необычайной ясностью передо мной выплыла вся цепь моих злоключений, с момента возвращения из Эшуорфа на виллу Добби. Но время было дорого. Я проверил мой инвентарь. В карманах оказались пачка с пятью cигаретами, двадцать три спички, несовой платок и недоеденный сандвич с сыром. Все это было совершенно бесполезно сейчас, и я мечтал хотя бы о перочинном ножике. Если бы я захватил с собой ногтечистку, то и этo было бы орудие. Кепи сбило камнем, и я не жалел о нем. Драгоценностями были "Эмми" и фляжка. Я отпил глоток воды и попoлз. Если этот тоннель представляет собой соединительный ход между двумя штреками, можно попробовать выбраться через соседний штрек. Но если и тот завален? Я полз и помнил, что свет и воду надо всячески экономить. При свете "Эмми" я смотрел вперед, запоминал путь и выключал лампу. Потом полз на четвереньках, ощупывая руками землю.. Если стукался головой, то включал "Эмми" и осматривался. Ход среди пластов угля то суживался, то расширялся. Самым страшным был бы обвал или слепой конец хода. Но Я не задыхался. Значит, воздух проникал сюда. Это продвижение было сравнимо только с нырянием в ванну, полную чернил. Я карабкался, словно первобытный ящер, движимый властным желанием выйти на свободу. Внезапно моя вытянутая рука ощутила пустоту. При свете "Эмми" я увидел, что лежу на краю пропасти. Вверху надо мною ширился черный купол. Мощные пласты угля отчетливо выделялись на стенах пещеры. Между старыми, сгнившими креплениями капала вода. Снизу тянуло холодным сырым воздухом. Куда двигаться? Некоторые шахты Эшуорфа имели выходы у подножия холмов – пожалуй, имело смысл спуститься ниже. – Ну, Пингль, – произнес я вслух, и голос мой гулким эхом отозвался в этой подземной пещере, – один шанс из тысячи. Грязнaя вода журчала на дне трещины. Несколько лошадиных скелетов омывалось этим подземным ручейком. С трудом спустившись вниз, я двинулся по течению. Ручей вертелся по шахтам, и я не знаю, сколько времени я бродил под землею в темноте, опуская иногда руку в воду, чтобы узнать, куда она течет, и идти за нею. Отупев от усталости, .я даже не ощутил восторга и радости, когда на меня сбоку повеяло свежим ветерком. Струйка чистoго воздуха успокоила меня. Прислонившись спиной к стенке старого атрека, я заснул. А проснувшись, уже знал, где я, и уверенно пополз навстречу ветру. Леc Патрика, качавший сосновыми верхушками, приветливо принял меня в свои зеленые объятия. Заходящее солнце пунцовыми пятнами пестрило коричневатые стволы столетних деревьев. Воздух был напоен смолистым ароматом и легким щебетаньем невидимых птиц, стрекотанием кузнечиков, шелестом ветвей. Вот на меня посыпалась хвоя с пушистой голубой ели. Кто-то промчался по шоссе на мотоцикле. Как здесь хорошо и какой целительный бальзам разлит в родном лесу! Полной грудью вбирал я живительный воздух, лежа на траве, заросли которой скрывали выход из старой, всем эшуорфским мальчишкам известной шахты Мокрая Дудка. В осенние бури здесь всегда уныло гудел ветер, а подземный ручеек, выбиваясь на поверхность земли, весело катил по камням сзои воды вниз к Эшуорфу, под мест. Так вот где я очутился! Мне было неясно, случайно ли был завален Хобот, или это нарочно сделал Добби. Если случайно, то мне надо возвратиться на виллу, чтобы закончить прививку антивируса и успокоить своего хозяина. Да и мои деньги остались там. А если это все подстроено нарочно, чтобы избавиться от меня? Это мне казалось более вероятным. Он пробовал на мне свои вирусы, я не верил в его сказки относительно заражения от джирр, вылечить меня не сумел, боялся скандала, и вот… Я решил выждать. Пусть Добби пока думает, что я навеки остался в Длинном Хоботе. А там посмотрим… Человечек в картузике лежал на животе в прогалине между кустами и очень внимательно смотрел в бинокль куда-то вверх. Я узнал человечка. Это он толкнул меня в аптеке. Это он наблюдал за виллой Добби Теперь я застал его за тем же занятием. Но он был так поглощен созерцанием виллы, что не слыхал, как я остановился в трех шагах за его спиной. Жизнь теперь научила меня не вмешиваться в чужие дела, а случайными знакомствами я был сыт по горло. Но под моими ногами хрустнула сухая хвоЯк и человечек обернулся. – Что вам надо здесь? – сердито спросил он. Круглое лицо его в мелких морщинках выражало крайнее неудовольствие. – Не собираюсь мешать вам, – ответил я довольно грубо. – Но вас угораздило развалиться поперек дороги, и вы рискуете быть задавленным колесами моего авто… – Дорога ниже, – буркнул человечек. – Проваливайте. У вас такой устрашающий вид… Вероятно, вы только что сделали визит в преисподнюю… – Угадали, – сказал я. – Там попадаются изумительные сталактитовые пещеры. Прощайте. И я двинулся, выбираясь на нижнее шоссе. Человечек окликнул меня. . – Ну? – обернулся я. – Что вам нужно? Теперь человечек стоял у cocны, задорно приподняв козырек своего картузика и улыбаясь. – Не подумайте про меня плохого, – сказал он. – Просто я бедный человек и промышляю ловлей птиц. Бинокль помогает мне находить гнезда и выбирать места для силков. – Меня это мало интересует, – сухо ответил я и ушел. VI Том Бридж ничуть не постарел с тех пор, как я видeл его в последний раз. Он не спеша высунул свою похожую на мяч стриженую голову в окно, когда я тихонько постучал в раму и окликнул его со двора, как это обычно делали завсегдатаи "Королевского тигра", если им нужно было устроить какое-нибудь деликатное дельце. – Добрый вечер. Том, – сказал я, стараясь, чтобы в тоне моего голоса не было излишней таинственности. Зеленоватые глазки на пухлом лице Бриджа не выразили ответной любезности. – Добрый вечер, – вяло пробормотал он, очевидно, ожидая от меня дальнейшего. В деловых отношениях хозяин харчевни любил крaткость и точность. Поэтому несколько развязным тоном старинного приятеля я предложил: – Послушай, Том, не приобретешь ли ты у меня "Эмми" и флягу? Незаменимо для путешествий и пикников. – Черт знает, из-за каких пустяков отрывают от дела! – недовольным басом прохрипел Бридж, еще более высовываясь из окна, чтобы лучше рассмотреть мою фигуру от ступней до макушки. События последних лет научили меня самообладанию, и я спокойно выдержал проницательный взгляд Бриджа и даже стал нащупывать у себя в кармане пачку с оставшимися сигаретами. – Впрочем, покажи товар, парень, – прохрипел Бридж, как будто несколько смягчившись, и положил на подоконник игральные карты, которые держал в руках. Тут я понял, что побеспокоил его в разгар карточной игры. Пришлось извиниться, но Бридж, не обращая внимания на это, будто нехотя протянул багровую жилистую лапу и взял у меня "Эмми". – Краденое? – понизил Бридж свой хрип до осторожного шепота, опять впиваясь в меня глазами. – Не совсем, – ответил я, небрежно закуривая. – Просто пришлось бросить работу, которая сначала казалась выгодной. Нет, больше я не вернусь в это проклятое местечко. – Ты из Уэсли? – А тебе не все равно, Том? – спросил я. – Мне на несколько дней нужен уютный уголок, где бы меня не видал ни один бобби. Бридж в это время щелкал выключателем "Эмми", наблюдая за вспышками яркой лампы и как бы наслаждаясь этим занятием. Но я разгадал его хитрость. Солнце почти зашло, а Бриджу в сумерках хотелось получше рассмотреть меня. Я придвинулся так, чтобы лампа осветила мое лицо. – Ну, твоя физиономия, парень,- прохрипел Бридж,- мне совершенно не знакома. Ты не из тех, кто не прочь выпустить кишки из запоздалого путника? Я опять выдержал острый взгляд Бриджа. – Мне не нравятся подобные занятия, Том, – искренне произнес я. – Но не каждый ест свой хлеб обязательно с маслом. Я продаю вещь, чтобы купить еду. У меня есть шансы дня через два выплыть иа водоворота. Бридж поставил "Эмми" на подоконник. – С тобой нажкэешь беды, парень, – деловито пробурчал он, жадно рассматривая флягу с навинчивающимся серебряным стаканчиком. – Но у тебя самое доброе сердце во всем графстве, Том, – сказал я. – Всем в Уэсли и Эшуорфе известно, что нет лучшего игрока в покер, чем наш Том Бридж, а твоя отзывчивость к нашему брату… Так я cдал перед Бриджем козырные шестерки тонкой лести, на которые сам так недавно был подловлен Добби. Мозги Бриджа были сделаны не из соснового дерева, и толcтяк размяк, подобно праздничному пирогу, политому джемом. – Ну, видно, придется помочь, – хриплым шепотом пробурчал Бридж. – Зайди-ка в пристройку, парень. Но мне хотелось бы знать твое имя… – Джек. Бридж поморщился. – Грязен ты, Джек, как кухонная швабра. – Прямо с работы, – счел нужным отозваться я. – В шахтах для нас еще не догадались поставить мраморные ванны с горячими душами… Бридж хитро улыбнулся. – Но я первый раз в жизни вижу шахтера, который потел в забое, надев первосортные бутсы, шелковый галстук и запасшись такой шикарной флягой. Мне осталось только вздохнуть, а Бриджу надоело рыться в подробностях моей биографии, и он кивнул головой. – Сделано. Подожди, сейчас выйду… – О, я всегда был прекрасного мнения о старом друге Томе! – лишний раз козыр-нул я, предусмотрительно забирая с подоконника предметы торга – лампу и флягу. Бридж не забыл своих карт и захлопнул окно. На дворе, в низкой кирпичной пристройке, в закоулках которой мoжно было заблудиться, как в Хоботе, Бридж показал мне чулан. – Бич-Бой всегда останавливался здесь, – с гордостью произнес Бридж. Жаль, что парень угодил на виселицу. Но то было простое недоразумение. Меня не интересовал Бич-Бой. Хотелось скорее закончить сделку, и мы договорились. – По рукам, Том. Бери вещи за четверть стоимости. Это совсем умаслило Бриджа. – Ты не в проигрыше, Джек, помяни мое слово. Эта комната всегда нравилась знатным постояльцам. А ты, вижу, стреляный воробей. Отдохни. Я пришлю переменить тебе туалет и умыться, а потом Приходи в зал. Сегодня у меня отменный ужин для посетителей. Похлебка из телячьей головки. На второе -баранина с картофелем. Напитки, сверх кружки эля, будут отплачиваться особо, предупредил Бридж, оставляя меня на новоселье. Уходя, он щелкнул выключателем "Эмми". На мгновение она вспыхнула, как бы прощаясь со мною. Мне стало жалко, что я отдал ее. Можно было бы сначала продать одну флягу. Ведь горняцкая лампа была моим единственным верным и надежным спутником в подземном путешествии. Не будь со мною "Эмми", не выбраться бы мне из ужасного Хобота. С четверть часа я полежал, отдыхая на продырявленном диване. В дверь постучали. Босоногая замарашка появилась на пороге. – Хозяин прислал вам платье и велел сказать, что это очень подходящий туалет к званому ужину, – насмешливо пропищала она. Глазенки у девочки сверкали, будто бисеринки у игрушечной мышки. Она развертывала принесенный узел и быстро сыпала словами. – Меня зовут Кэт. Я меняю воду в кувюинах. Умею подметать пол и стирать пыль тряпкой. Если вам понадобится посыльный, вы только крикните во двор: "Кэт, сюда!", и я прибегу через две секунды. На кухне я перемываю коренья, чищу их и режу для готовки… – Сколько тебе лет? – спросил я, радуясь живому человеческому слову и наивной откровенности ребенка, поверяющего мне свои крохотные дела. – Девять. Со двора послышался визгливый женский голос: – Кэт, сюда! Глазенки девочки лукаво засмеялись. – Это миссис Бридж. Но она не развалится, если и покричит. – Нехорошо, Кэт, заставлять себя ждать, – строго заметил я, и Кэт стремительно выпрыгнула из комнаты. Я уже умылся и в зеркале над умывальником снова не узнал себя. Бридж прислал мне затрепанную куртку, штаны нa помочах и кепи с надломанным козырьком. Переодеваясь после умывания, я думал: "Завтра выясню все в Эшуорфе, потом – расчет с Добби". VII В зале "Королевского тигра" плавали влажные облака испарений и табачного дыма. Они колебались, когда распахивалась дверь в кухню Оттуда струями неслись запахи жареной баранины, кислой капусты и перебродившего пива. Красноватый отсвет от камина падал на ноги людей, толпившихся у стойки. За нею величественный Бридж разливал водку в стаканчики. Огромная трубка, изогнутая книзу, клубилась густым дымом. При каждой затяжке кончик носа Бриджа освещался мгновенной вспышкой. Ловким движением языка и губ Бридж гонял трубку из одного угла рта в другой, в то же время подсчитывая деньги, обмениваясь фразами с десятком людей сразу и покрикивая в кухню. – Второй стаканчик? Прошу… Вам следует сдачи… Кат, сюда! Пэгги! Не ловите ртом мух. Они не так вкусны, как вы воображаете… Пэгги! Две кружки эля в левый угол джентльменам… За массивными столами, впитавшими в себя жир кушаний и влагу напитков, сидели эшуорфские рыбаки, портовые грузчики, горняки и те тихие люди, которых тянет посидеть с трубкой и послушать, что творится на белом свете. Увидев меня, Бридж кивком головы указал на незанятый столик, возле которого стоял деревянный стул с высокой спинкой. Это было удобное местечко. Скрытый спинкой стула, я мог слышать все, что говорилось в харчевне, а через наклоненное продолговатое зеркало, висевшее над 6уфeтом, видеть все, что делалось. Не здесь ли сиживал Бяч-Бой, отчаянный парень? Рыжая Пэгги принесла мне ужин. Я насыщался, обгладывая жирную баранью косточку. Около окна играли в карты. Слышались азартные выкрики. Выпив у стойки люди считали своим долгом подойти к игрокам и отпустить острое словечко. – Майкл опять без взягки… Не надо беречь тузы! – Ха-ха! Хлопан их козырями! Два глаза, острые и странно знакомые, смотрели на меня из зеркала. Маленький птицелов стоял у входной двери вместе с одноруким стариком. Потом они прошли через весь холл прямо к стойке. Бридж широко улыбнулся. – Добрый вечер!.. Птицелов, видимо, находился в отличном расположении духа. Суконный картузик с продолговатым козырьком был сдвинут на затылок, ворот рубашки расстегнут. Он громко сказaл: – Ах, добрый? В таком случае, налейте… Два. Пoмерануевой. Пейте, мистер Бранд. Дядюшка дрожащей рукой взялся за стаканчик. – Не отказываюсь. – На здоровье, – сказал птицелов. – Пейте и досказывайте историю. Дядюшка и птицелов стояли в трех шагах от меня, выпивали и ни на кого не обращали внимания. – Да, мальчишке не повезло, – ораторствовал дядюшка. – Мальчишка был озорник, помяни господи его душу. Если я скажу, что он был прирожденным бродягой, то не погрешу против истины. Весь Эшуорф советовал отцу драть его за уши, потому что следовало. С десятком сорванцов он шлялся по окрестностям, разорял птичьи гнезда, лазал но заброшенным шахтам. Да вот Том расскажет, как он вытащил из оврага нашего сорванца. Ах, ты занят. Бридж? Благодарю, выпью. Не следовало бы… Каждый стаканчик – лишний гвоздик в мой гроб. Так вот, мальчишка возвращался после своих похождений домой такой грязный, что Оливия плакала, отмывая его в корыте. Как не свалился он в какой-нибудь бездонный Хобот, удивительно… Но моя сестра, его мать, Айзи, любили малыша… Я вздрогнул и чуть не подавился костью. Речь шла oбо мне. Картежники в этот момент заспорили, заглушив слова дядюшки. Вмешательство Бриджа успокоило спoрщиков. И снова я услышал рассказ: – Но видели бы вы парня, когда он явился сюда с дипломом. Настоящий барчук. Но мне показалось, что аристократический колледж испортил его характер. Он взял у отца последние деньги и уехал устраиваться. Писал сначала, что живет хорошо, а потом замолчал. Отец ждал весточки, да так и не дождался. – Дядюшка сердито затряс головой, а у меня упало сердце. Так я и знал: отца уже нет. Я надолго перестал сознавать, где нахожусь, отдавшись своему горю. Очнувшись, я снова услышал дядюшкин голос: – Сорванец сумел и мне доставить столько хлопот, что можно с ума сойти. Представьте, вызывает меня стряпчий Сэйтон и говорит: "Имею достоверные сведения, что парнишка наш сидит в тюрьме по ту сторону океана". Я ответил: "Мистер Сэйтон, это доставило бы страшное огорчение его родителям, если бы они были живы. Нельзя ли как-нибудь помочь малышу?" Можете вообразить, как я волновался! Но стряпчий что-то вычитал мне из свода законов и очень рассердился! А потом он опять меня вызывает. "Мистер Бранд, – говорит он сердито, – вашему племяннику ничто уже теперь не поможет". И тут я узнал, что мальчишка утонул на краболове в Калифорнии. Пришлось мне снова надевать траурный креп на рукав. – Очень печальная история, – отозвался птицелов. Остальное вы мне доскажете завтра, не так ли? Дядюшка горестно опустил голову. Потом поплелся к выходу, а птицелов, оглядевшись кругом, подошел к моему столику. – Простите, всё места заняты. Прошу позволенья… . Я раскрыл рот, собираясь не позволить, но птицелов уже сидел напротив меня и щелкал пальцами. – Красотка Пэгги! Прошу сюда! Бридж захрипел со своего хозяйского места: – Не дремать, Пэгги! К джентльменам направо! Птицелов снял картузик и обмахнулся им, будто веером. – Очень жарко, сэр… Я молчал. Слишком много раз в жизни вступал я в разговоры с незнакомыми людьми, и это не доводило меня до добра. Что надо от меня этому карлику? Допив кружку, я вынул последнюю сигарету. – Разрешите предложить огня? – сказал птицелов и быстро поднес к моему лицу зажигалку.- Трюк рассматривания подозрительных лиц с помощью зажженной спички был мне знаком, и я со злостью потушил огонь зажигалки, достал свою спичку и закурил пуская дым в лицо птицелову. – Я на вас не в обиде, – скромно заговорил oн, чихнув от дыма. – Многие предпочитают самостоятельность даже. в закуривании. Простите, а ведь мы с вами встречались. Что же вы молчите? Я имел удовольствие видеть вас в лесу. Или немного раньше? Ах, да!.. Должен просить извинения… Я толкнул вас в аптеке… Боже мой, какой вы замкнутый человек. Пэгги принесла эль. Птицелов приподнял кружку. – Все-таки позвольте выпить за ваше здоровье. Я ни слова не отвечал на его болтовню. Я думал о словах дядюшки. Они окончательно убедили меня в том, что отец мой не дождался меня. Я снова пускал клубы дыма в нос непрошеному гостю, а нахал даже не морщился. – Странные теперь люди в Эшуорфе и окрестностях,бормотал он, отхлебывая из кружки. – Куда девалась прежняя учтивость? Редко когда называют друг друга "сэром". Предлагаешь приятному для тебя человеку выпить, а он тебе же пускает дым в нос. Я объясняю это влиянием таинственных миазмов, которые носятся в воздухе и отравляют нас. Что? Вы не знаете? Полно притворяться… Разве вы не слыхали, что случилось с преподобным Иеремией? Вы не знаете истории пациентов доктора Флита? Нет, это просто удивительно. Неужели вы свалились с луны? Очень медленно я потушил окурок и, слегка стукнув кулаком по столу, наклонился к птицелову. – Угадали. Я свалился с луны, а эта кружка может свалиться вам на голову. Запомните раз и навсегда, что я глух и нем от рождения. Поэтому ваше красноречие подобно дождевой капле, падающей на костер. Она исчезает. Надеюсь, вы тоже исчезнете с моего пути. Идя через кухню к себе в чулан, я попросил Кэт, гремевшую ложками в лохани: – Разбуди меня пораньше, мышонок. – Будьте спокойны, сэр. Доброй ночи. У вхoда в пристройку я прислушался, сторожко и напряженно затаив дыхание, как это делают преследуемые. Да, опять старые привычки проснулись во мне, разбуженные этим птицеловом. Но на дворе Бриджа было тихо. VIII Кинг-стрит, главная улица Эшуорфа, ничуть не изменилась со времени моего детства. Все та же пестрая и холодная перспектива прачечных, булочных и старых лавок с запыленными витринами, зевающими приказчиками и толстыми хозяевами в бархатных жилетах. Я ступал по плитам знакомой улицы, и теплое солнце улыбалось мне. Стало невыразимо грустно, когда я достиг сквера. Вот и скамеечка, на которой три года назад я сидел с Эдит. На клумбе в зеленом бордюре садовник рассаживал неизменные флоксы. Наискось от скамейки расположился киоск с фруктовыми водами, и продавщица показалась мне знакомой. Я подовдел ближе. У киоска стоял краснолицый парень в костюме с иголочки и любезничал с девушкой, которая отмеривала сиропы. Кудряшки на висках девушки заставили дрогнуть мое сердце. Белый воротничок аккуратно лежал на ее худеньких плечах и чуть вздрагивал при каждом движении ее маленьких рук. – Ах, мисс Уинтер, поездка на моей яхте будет восхитительной! Мы могли бы доехать до мыса Джен и погулять у маяка, – бормотал парень, косясь на девушку. Конечно, это была Эдит. Я узнал ее раньше, чем увидел прелестные глаза, которые помнил всегда, даже в преддверии смерти, когда при крушении "Буксуса" меня водоворотом ватягевало в океанскую пучину. Я не слышал, что ответила Эдит. Но делом минуты было для меня подойти к этому парню и сказать ему очень дружелюбно: – Слушай, Боб. Твою яхту сорвало сейчас с якоря, и ребята ищут тебя по всему Эшуорфу. Спеши, пока твое суденышко не разбилось o камни… Боб Бердворф испуганно покосился на меня и побежал вниз по улице, к порту. – Тысяча извинений, мисс Уинтер, – пробормотал я и, круто повернувшись, отошел от киоска. Я уходил прочь, чувствуя на своей спине встревоженный и внимательный взгляд Эдит. Мне очень хотелось обернуться, но я не сделал этого. Эдит не узнала меня и не могла узнать, ведь мое лицо уже не было лицом Сэма Пингля. А встревожилась она, конечно, за Боба Бердворфа… Когда в детстве я бывал чем-нибудь обижен или огорчен, я всегда искал утешения у мамы. Я прибегал к ней, рассказывал о своих печалях и огорчениях, и она находила для меня теплые слова, полные материнской ласки и утешения. И теперь я ощутил жгучую потребность побыть на могиле родителей, чтобы хоть немного успокоить мой смятенный дух. Эшуорфское кладбище занимало часть парка, выходившего на обрывистый берег. Внизу, у самых скал, плескались океанские волны. Я прошел мимо сторожки, мимо тихой старой церкви из серого гранита, .увитой плющом, мимо ряда строгих печальных памятников, утопавших в цветах и зелени. За поворотом дорожки, в десятке ярдов от обрыва, под сенью двух задумчивых сосен нашли вечный покой мои родители. Приблизившись к священному для меня месту, я с благоговением снял кепи и опустился на колени. Слезы затуманили мои глаза, и я мог только прошептать: – Дорогие, родные мои! Вы, давшие мне жизнь… Если бы вы могли видеть сейчас вашего сына! Вот я… Горестное чувство охватило меня, и я заплакал, не стыдясь этих горячих слез любви и бесконечной печали. Сквозь слезы я читал надписи на памятниках, украшенных скромными венками из иммортелей: "Анна Мария Пингль. Убитые горем муж и сын оплакивают незабвенную жену и мать". "Айзидор Теофил Пингль. В день Суда воздай не по делам моим, но по милости Твоей". Склонив голову, шептал я историю моих злоключений, как будто мама могла слышать меня. Вдруг где-то за кустами роз, невдалеке, раздалось тихое посвистывание художественная имитация птичьего пения. Свист на кладбище показался мне неуместным. Я повернулся. Птицелов шел по дорожке в полном великолепии охотничьего наряда. Бинокль висел на ремне справа, а крестнакрест через плечо свешивалась фляга, которую я вчера продал Бриджу. Это птицелов насвистывал, задрав голову к вершинам деревьев. "Ну, не поздоровится нахалу, если он опять начнет приставать ко мне!" Я встал с колен и сжал кулаки. Но запасы нахальства у этого человека были поистине неисчерпаемы. Остановившись в двух шагах от меня, он неожиданно раскрыл объятия, как будто встретил давно потерянного и только что найденного друга. – Это вы? – вскричал он. – Конечно, это вы! Я так и знал, что найду вас именно здесь. Теперь не сомневаюсь… На фоне весеннего неба, нависшего над океаном просторной голубой чашей, смешная фигурка птицелова у обрыва казалась силуэтом, вырезанным из бумаги. О нахал, он исчезнет, если заставить его сделать скачок вниз на скалы! Я проговорил сквозь зубы: – Не сомневаюсь, что вы величайший негодяй! Вы ходите за мною по нятам. Но у меня бывают приступы бешенства… И я размахнулся, чтобы ударить. – Погодите секунду! – вскричал птицелов. – Погодите, Сэм Пингль! – Никогда я не был Сэмом Пинглем! – в бешенстве заскрипел я зубами. Ошибаетесь.. Птицелов умоляюще сложил руки на груди. – Уверяю, Пингль, это вы ошибаетесь. Боже мой, меня трудно узнать… Припомните доктора в Масатлане! В замешательстве Я отступил назад. – Что? Вы Рольс? Но птицелов грустно покачал головой. – Нет…Я Вандок… ОДИННАДЦАТАЯ ТЕТРАДЬ Должен извиниться перед читателем моих записок за небольшое отступление, но я непременно должен рассказать о странных событиях, развернувшихся в это время в Эшуорфе. Они хорошо известны мне со слов действующих лиц, подтверждены многочисленными свидетелями, и сомневаться в их достоверности ни у кого нет оснований. Госпитальные истории болезней, кажется, самый скучный род литературы. Однако официальные тетрадки, исписанные разнообразными почерками лечащих врачей я пестрящие вклейками температурных кривых, рентгенов ских снимков и анализов, являются, как утверждал доктор Флит, наиболее драгоценными человеческими документами, ибо житейские драмы и комедии находят здесь наиболее объективное отражение. Правда, начальник эшуорфского полицейского бюро Фредсон держался того же мнения в отношении криминалистических протоколов, а стряпчий Сэйтон в отношении духовных завещаний. Но, кажется, доктор был ближе всех к истине. Часто встречаются, утверждал он, медицинские казусы, необычайность которых не исключает их полнейшей достоверности. В одно прекрасное майское утро доктор Флит сидел в аптеке Орфи, завернув туда, чтобы получить причитающиеся ему деньги за пилюли от одышки. Эд только что успел откупорить бутылку содовой, чтобы вспрыснуть эту крошечную коммерческую операцию, как служанка эшуорфского судьи ураганом влетела в аптеку и сообщила, что почтенный служитель правосудия нуждается в экстренной медицинской помощи. Служанка торопила доктора и не могла толком рассказать никаких подробностей о болезни своего хозяина. Ровно через две минуты доктор Флит спокойным шагом двигался к дому судьи. Он держал небольшой саквояж с инструментарием и размышлял, какой сюрприз преподнесла ему коварная природа и какую диагностическую задачу придется ему решать сейчас. Глупая служанка шла рядом, выпаливая по триста слов в секунду, и доктор мог только понять, что судья утром ушел в магистрат, но очень скоро возвратился оттуда. Войдя в дом, он проговорил: "О добрая Силли, не смотрите на меня", – и пробежал наверх в спальню, закрыв лицо носовым платком. Силли, по ее словам, никогда не была любопытна. Но на этот раз она подошла к дверям спальни, справедливо ожидая, что понадобятся ее услуги. И она не ошиблась. За дверью послышался звон разбиваемого стекла и крик судьи: – Силли, где вы, черт возьми! Бегите к Флиту и приведите его немедленно, живого или мертвого! Скажите, что я захворал. Поспешность не числилась в списке недостатков доктора Флита. Напротив, чем шумнее выражались просьбы спешить к пациенту, тем больше медлительного спокойствия приобретали манеры доктора. И теперь, подойдя к дому судьи, доктор замедлил шаг на ступеньках подъезда и прочитал знакомую карточку: "Уислеи, главный судья Эшуорфа". Силли распахнула дверь, и доктор перешагнул порог с тем выражением мрачной торжественности, которая присуща официальным лицам при исполнении ими обязанностей, не всегда доставляющих удовольствие присутствующим. Доктор в молчании снял свой черный цилиндр, носовым платком вытер вспотевшую лысину и вопросительно посмотрел на Силли. Она двинулась вперед, показывая путь и осторожно ступая на цыпочках, а не стуча каблуками, как обычно. Пройдя салон и гостиную, доктор поднялся на второй втаж. Между высокими шкафами, набитыми юридическими трактатами и сводами законов, виднелась дубовая дверь. Силли постучала в нее. Потом постучал доктор. И тогда послышался голос Уислея: – Незачем стучать, Флит, когда вы знаете, что вас ждут с нетерпением. Входите и, пожалуйста, прогоните Силли вниз, чтобы она не подслушивала. У нее имеется эта скверная привычка. Доктор, войдя, плотно закрыл за собой дверь. Спальня была ярко освещена лампами и свечами в канделябрах, несмотря на то, что солнечные лучи весело врывались в окна. Судья Уислеи сидел на стуле спиной к двери, около которой стоял доктор, и не обернулся. Он был слишком занят рассматриванием какого-то предмета, который держал в руках. – Доброе утро, мистер Уислеи! – громко произнес доктор с привычным оттенком добродушия, которое должно вызывать чувство надежды у пациента. – Доброе утро, Флит, – пробурчал судья, не оборачиваясь. – И, пожалуйста, не приближайтесь ко мне. Сначала поставьте куда-нибудь ваш саквояж и садитесь. Приготовьтесь увидеть неприятную картину. Боюсь, что вы упадете в обморок и перебьете склянки с вашими снадобьями. – Но что случилось? – воскликнул доктор, ставя, впрочем, саквояж на первое попавшееся кресло, потому что он привык исполнять требования служителей закона, а кроме того, дорожил двухунцевым шприцем, доставшимся ему по наследству от отца, тоже практиковавшего раньше в Эшуорфе. – Стойте на месте, Флит! – нетерпеливо выкрикнул судья. – Не смотрите на меня и слушайте. Забудьте, что наболтала вам Силли. Не возражайте, я знаю, как привешен язык у этой девушки… Флит был отлично знаком с манерой судьи разговаривать и молча рассматривал жирный седой затылок Уислея. Судья говорил с раздражением: – Сегодня я судил одного бездельника, который не хотел раскаяться. Я уже начал писать приговор. Вдруг слышу голос секретаря: "Мистер Уислеи, что такое с вами?" Я поднял голову и увидел разинутые рты окружающих. Они смотрели на меня, как на выходца с того света. Я устроил перерыв, а в кабинете секретарь поднес мне зеркало… – И что же? – спокойно выговорил доктор, инстинктом опытного медика чувствуя, что именно сейчас нельзя терять присутствия духа. Исследователь, работающий над вопросами частной эпидемиологии, может сам ознакомиться с записями доктора Флита-младшего. Стоит ему только потребовать в Эшуорфском архиве папку No СХХ1/14. Там на листе сто двадцать девятом рукой доктора Флита написано в черновике донесение медицинскому обществу: "Случай с судьей Уислеем представлял трудности для распознания. Под влиянием болезненного процесса, сущность которого мне была неизвестна, образовалась деформация костей лица, кожи и подкожной клетчатки…" Увидев лицо обернувшегося судьи, доктор в изумлении воскликнул: – Но это же не вы, мистер Уислеи! Действительно, только по голосу и по судейскому сюртуку можно было узнать в сидевшем перед доктором Флитом с зеркалом в руках джентльмене судью Уислея. – Я сам не узнаю себя, – проворчал этот человек. -Когда, придя домой, я взглянул на свой нос, я испугался и разбил туалетное зеркало. Мне показалось, что я муравьед. Ага! Силли завизжала за дверью. Она подслушивала, негодная… Доктор Флит овладел собой. Отбросив ногой осколки зеркала, он взял судью за руку. – Спокойствие. Проверим пульс. Покажите язык. Медицинское священнодействие началось. Через полчаса оно окончилось. Доктор Флит писал рецепты; – Диета… Примочки на нос… – Будем надеяться, – бурчал судья. – -Домашний арест на трое суток? Не возражаю. Я не могу в таком виде показаться в магистрате. Придется раз в жизни и мне посидеть под арестом. В эту минуту зазвонил телефон. Трубку взял старый врач. Стряпчий Сэйтон справлялся, не здесь ли доктор Флит. – Да, я как раз тут, -ответил доктор. – Ах, вы хотите, чтоб я навестил вас? С удовольствием. Никакого затруднения. Напротив, моя обязанность. Здоровье мистера Уислея? Хорошо… Ах, вы уже слышали? О, пустяки… Небольшой флюс. Что? У вас тоже начинается флюс? Превосходно. То есть я хочу сказать, что флюс – пустяки… К дoму стряпчего Сайгона доктор Флит двигался менее безмятежным шагом. Беспокойные мысли начинали тревожить его ум, привыкший к невозмутимому течению эшуорфской жизни. Подводные камни стали обнаруживаться в самых, казалось, безопасных местах. II Случай с мистером Сэйтоном, стряпчим Эшуорфа, судя по записям доктора Флита, рисовался в несколько ином виде. Эд Орфи, у которого обнаружился незаурядный актерский талант, очень живо впоследствии изображал мне Флита и его пациентов в лицах, так как все слухи о болезнях и выздоровлениях всегда приносились заинтересованными лицами в аптеку. Утром, кoгда судья Уислей писал приговор какому-то воришке, стряпчий сидел в кабинете своей конторы, погруженный в чтение проекта завещанния которым уважаемая вдова миссис Алиса Боливар, престарелая прихожанка отца Иеремии, передавала общине на благотворительные дела все свои деньги и имущество, оцениваемое в тысячу сто тридцать гиней. В кабинет с экстренным докладом вошел новый помощник стряпчего. Он приходился племянником одной из богатых доверительниц господина Сэйтона и поэтому был допущен в святилище стряпчего, тем более что тетушка поставила, под угрозой лишения наследства, условие, чтобы племянник бросил заниматься катанием на яхтах. Это был Боб Бердворф, и мне хотелось бы здесь добавить, что Боб имел невыразительные глаза и удивительно некрасивые уши. Итак, Боб вошел, готовясь сообщить, что звонили из конторы Олдмаунта. Сэйтон оторвался от чтения, строго сдвинув брови. Но Боб не смог вымолвить ни слова. Он был чрезвычайно поражен. Бобу показалась, что стряпчий раскрасил себе лицо или надел страшную индейскую маску. – Что вы таращите глаза. Боб? – сердито спросил стряпчий. Боб еле мог пошевелить языком. – Боже мой, – пробормотал он, – что с вами, мистер Сэйтон? Боб трясся в ужасе. Маска на лине стряпчего приобрела еще более устрашающее выражение. – Да говорите же! – прикрикнул стряпчий, приподнимаясь со своего старинного кресла. – Ваше лицо!.. – дико закричал Боб и выбежал из кабинета. Стряпчий был поражен поведением Боба. Оно было явно ненормально. Что бормотал этот сумасшедший насчет лица? И стряпчий энергично позвонил три раза. На зов явился старый слуга Тим, на обязанности которого лежало приносить стряпчему каждый час чашку горячего крепкого чаю. Тим внес поднос с чаем, но картина, которую он застал, была необыкновенна. Сэйтон стоял против окна, энергично пожимая плечами, и что-то усиленно рассматривал в стекле. Позже оказалось, что стряпчий за неимением в кабинете зеркала пытался рассмотреть свое изображение в оконном стекле. И он не удивился, увидев, что одна из его щек безобразно раздулась. Гражданские дела, которые он вел, отняли у стряпчего одну из пленительных черт живого человекаспособность удивляться. – Зеркало! – коротко приказал Сэйтон Тиму. Деятельное созерцание распухшей щеки не привело Сэйтопа ни к каким выводам, кроме одного: что надо послать за доктором Флитом. Это было приемлемо для стряпчего, если cлит не повысил таксы и если можно ограничиться вдним визитом врача. Стряпчий не любил давать деньги за то, что ему скажут: "Флюс есть флюс". Но эта проклятая опухоль имела намерение распространиться на ухо. – Никого не впускайте ко мнe, Тим, – распорядился Сэйтон. – Никого, кроме доктора Флита. Идите. Впрочем, погодите.. Мистер Бердзорф, кажется, тоже нездоров? Вышколенный слуга отлично понимал малейшие оттенки тона своего хозяина и поклонился. – Боюсь утверждать, сэр, но… "Но" заключалось в неприятной для Тима манере Боба забывать, что по субботам следует давать на водку старому наушнику. Когда Тим вышел из кабинета. Боб оживленно диктовал что-то стенографистке. На правах конторского старожила Тим прошептал Бобу на ухо: – Если вам нравится работа у мистера Сэйтона, то не кричите, когда видите непорядок на лице патрона… Сэйтон звонил по телефонам, разыскивая Флнта. Доктор явился, осмотрел стряпчего и написал рецепты. Солнце намеревалось клониться к западу, когда доктор Флит вышел из конторы стряпчего. Не успел он пройти по Кинг-стрит и сотни шагов, как усатый полисмен с нашивками капрала догнал его. – Доктор Флит? – спросил капрал, отдавая честь рукой, затянутой в белую перчатку. – Разве вы не узнали меня, Филь? – остановился доктор, вздрагивая и ощупывая свои скуловые кости. – Разумеется, узнал, – отрапортовал капрал. – Но начальник бюро… – Мистер Фредсон захворал? – осведомился доктор. – Разрешите доложить. Начальник с утра был в полном здравии. Но после второго завтрака миссис Фредсон, войдя в столовую, где на несколько минут оставила своего супруга, нашла, что лицо мистера Фред… Капрал Филипп Дрег не успел закончить рапорт. Доктор Флит ринулся к дому Фредсона с такбю скоростью, что догонявший его капрал не мог поспеть за ним. Эд, составлявший в десятиунцевой бутыли две порции микстуры по одинаковым рецептам Флита для судьи и стряпчего, видел через окно аптеки бегущего доктора и догонявшего его капрала. Силли и Тим, дожидавшиеся лекчрства, видели то же, и все втроем высказали предположение, что Филь хочет арестовать доктора. Миссис Фредсон встретила доктора Флита с заплаканными глазами. – О, это ужасно!.. – Где больной? – пробормотал доктор, забыв поздороваться с хозяйкой и снять цилиндр. – В столовой, – ответила миссис Фредсон и расплакалась. Доктору пришлось перешагнуть через какие-тo разбитые чярепки, которые валялись неубранными. За круглым столом, уставленным остатками завтрака, бутылками и очевидно, всеми, какие имелись в доме, зеркалами, сидел начальник полицейского бюро Фредсон в расстегнутом мундире и вертел головой, издавая нечленораздельные звуки. – У него качалось с левой ноздри, – заливаясь слезами, прошептала миссис Фредсон, входя вслед за доктором. Салфетка была еще заткнута за жилет Фредсона. Значит, несчастье постигло его внезапно, за десертом, когда никто не мог предполагать, что кости лица Фредсона, повинуясь какой-то неизвестной силе, вдруг претерпят существенные изменения. Отек распространялся на челюсть и подбородок, придавая лицу устрашающее выражение. – Третий случай, – оживленно произнес доктор, кладя руку на плечо Фредсона. – Мы сейчас разберем… Полковник, придите в себя! Перед вами я, Флит… Фредсон поднял глаза на доктора. – А, это вы? Очень приятно… Но какова рожа! Простите, говорю о себе. – Джордж, да приди же в себя! – умоляюще произнесла миссис Фредсон, прикладывая кружевной платочек к своим мокрым глазам. – Я и не думал выходить из себя, – довольно трезво выразился Фредсон. – У этой леди, доктор, слишком развито чувство паники, а я хотел бы знать ваше мнение. Смотрю в зеркало и говорю: "Я иль не я? Вот в чем вопрос!" – Разберем, – ответил доктор Флит. – Расскажите, как началось… Фредсоны рассказывали. А доктору Флиту -с первого же взгляда было ясно, что перед ним третий случай одного и того же заболевания. Какого? Флит не знал. Если бы даже сейчас он успел перелистать все комплекты "Ланцета" и шестнадцать томов "Энциклопедии", то и там он не нашел бы ни малейшего намека на подобное изменение физиономии судьи, стряпчего и начальника бюро. Что случилось? "Если взять изображение хорошо известного вам человека, напечатанное на бумаге, и скомкать отпечаток, то линии будут так перемещены, что сходство утратится". Так записано рукой доктора Флита на странице двести сорок девять упомянутой архивной папки. Фредсон между тем волновался. – Черт меня заставит лечь в постель! Служба, доктор, понимаете? Я должен работать, а не хворать. – Все будет хорошо, – пробормотал доктор Флит. Голос его опять приобрел медлительность. Размышления привели его к выводу: "Ясно, что многое еще неясно, а поэтому выжидательный метод лечения здесь является самым предпочтительным". – Ну, вы успокоили меня, – веско сказал Фредсон, подходя к буфету. – Я чувствую себя сильным и здоровым, а физиономия неважна для службы. Кстати, доктор, при моей теперешней болезни что полезней – ром или коньяк? Новое умозаключение сорвалось с языка доктора Флита: – Это не болезнь, а состояние. Фредсон возился у буфета с бутылкой. – Не болезнь? Тем лучше. А состояние вернется к норме… Он налил два стаканчика рома, выпил один из них, побагровел, но голос его звучал мягче: – Пейте, доктор, и не утешайте. Я человек военный и люблю смотреть опасности прямо в глаза. Вчера в цирке на площади подобной болезнью заболел дрессированный жираф. Я принял свои меры – послал ветеринара. Знаю о болезни судьи и стряпчего и предчувствую, что доктору Флиту придется поработать. Не хотите пить? Тогда до свиданья. Не подавайте мне руки. Так будет лучше… Доктору Флиту оставалось только приподнять цилиндр и откланяться. Он осведомился у встретившей его в коридоре миссис Фредсон, где можно выбыть руки, и долго возился под краном с горячен водой, тщательно орудуя мылом и щеткой. III В тот день доктору Флиту не пришлось обедать в освященный традициями час. Лишь только он успел выйти от Фредсона, как подбежавший церковный сторож Майкл спешно позвал его к четвертому пациенту. Преподобный Иеремия лежал у себя в спальне, облoженный грелками. В таинственном полумраке – доктор Флит различил ночной столик в изголовье. Около кровати настоятеля на стульях чинно сидели три почтенные леди. Одна из них читала, вслух молитвенник, и по голосу доктор узнал в ней свою давнишнюю пациентку миссис Бердворф, тетку спортсмена Боба. Никто из присутствующих не обратил внимания на приход Флита, так как все были заняты благочестивым чтением. – "И да низойдет на верного раба благоволение твое, – читала старая леди, вздыхая после каждого третьего слева. – И да восхвалят рабы господа, аллилуйя…" – Аминь, – раздался слабый голос Иеремии. – Кто вошел сюда? А, это вы, досточтимый доктор? – Добрый вечер, отец настоятель, – солидно проговорил доктор, отвешивая поклон изголовью и трем леди. – Добрый вечер, – стонущим голосом опять отозвался Иеремия. Благословенно прибытие ваше к страждущему, ибо писано есть: -"Болен был, и посетили меня". – Но что случилось с вами? – спросил доктор Флит, приближаясь к лежащему. – Здесь довольно темно. Надо зажечь лампы… Преподобный сделал слабое движение рукой. – О нет, подождите возжигать светильники. Я только что прослушал молитву святого Бонифация, и вдохновенные слова его еще звучат в моем сердце… – Миссис Бердверф не дочитала молитвы до конца,-раздался строгий голвс второй леди. – О, знаю, дорогая духовная дочь моя миссис Боливар, – еще белее смиренно забормотал Иеремия. – В молитвеннике остались непрочитанными четыре возношения, но милосердие да снизойдет к страждущему. Доктор Флит потерял остатки терпения и выдержки. Он был голоден, устал от забот, которые свалились на него сегодня. Он наклонился к изголовью, чтобы лучше рассмотреть лицо лежащего. Тут он почувствовал прикосновение к своему уху губ настоятеля и услыхал энергичный шепот: – Дорогой Флит, удалите, пожалуйста, этих дам отсюда. Выпрямиться в полной достоинства позе было делом секунды для доктора. – Я попрошу вас, леди, оставить меня вдвоем с больным, – внушительно произнес он и тряхнув саквояжем, в котором зловеще звякнули шприцы и трубки специального назначения. Шокированные звяканьем стеклянных наконечников, леди поспешно встали. – Подождите в гостиной, дочери мои, – простонал Иеремия. – Ваша драгоценная помощь понадобится позже, я чувствую. Блаженны чистые сердцем. Грядите с миром. Три дамы чинно вышли из спальни. Доктор Флит закрыл дверь. – Поверните ключ два раза и задерните портьеры, продолжая стонать, прошептал Иеремия. Доктор Флит исполнил просьбу. – А теперь… – начал было доктор, еще держа в руке шнурок с золотой кистью от плотной бархатной портьеры. – А теперь, – продолжал Иеремия голосом вполне здорового человека, сбрасывая с себя одеяло и садясь на край постели, – разрешите поблагодарить вас за то, что вы избавили меня от этих леди. Почетные прихожанки, ничего не поделаешь… Нельзя же мне самому попросить их удалиться… – Так вы здоровы? – пробормотал доктор Флит. – Я не чувствую себя больным настолько, чтобы оправдать назойливость этих дам, – послышался голос Иеремии. – Правда, с утра я должен был спрятаться от всех га ширмой… Зажгите свет и взгляните… Рука доктора нашла и повернула выключатель. Вспыхнувшая люстра осветила сидевшего настоятеля. Доктор Флит заморгал в изумлении. Лицо преподобного Иеремии рак будто было вывернуто наизнанку. Четвертый случай странной эпидемии! Это было много за один день для доктора Флита. – Безобразно? – осведомился Иеремиа- у доктора. – Я боюсь смотреться в зеркало. Словно меня подменили. Не нравится мне такое преображение Сказано в писании: "Лицо – свидетель твой". А о чем может свидетельствовать моя опухшая физиономия? В поэме Броунинга сказано: "Твоя душа благоухает на лице твоем, о милый". Но как я покажу такое лицо моим прихожанкам? Они будут плохого мнения о моей душе. Флит, я откровенен пред вами, как может только быть откровенен врач душ человеческих перед врачом бренных телес наших. – Что случилось? – спросил доктор сухо. Его не интересовала ни лирика Броунинга, ни цитаты из библии. Он жаждал фактов. – Сейчас узнаете, – произнес Иеремия, вставая и подходя к столу у окна. Он приподнял салфетку, которой были прикрыты блюда и судки. – Ага, – потер он руки с удовлетворением. – Старушки позаботились. Я не ел с утра, постился, поджидая вас. Но Майкл еле нашел вас. Вы были заняты и, конечно, не обедали. Садитесь, кушайте… Паштет из дичи. Миссис Боливар готовит его удивительно. Пациенты подобны прихожанам и не дают вам вовремя пообедать. – Вы правы, – со вздохом произнес доктор Флит, присаживаясь к столу. – В этом судке, кажется, фаршированная камбала? – Да, приношение миссис Бердворф. Начинайте с камбалы. Иеремия взял флакон, откупорил и понюхал: – Ага, черносмородиновая… Производство миссис Лотис. По четыре унции хватит. – Он разлил черносмородиновую по рюмкам. Челюсти преподобного двигались словно хорошо смазанные и пригнанные жернова, дробя поджаренные гренки с маслом и сыром. "Функция жевательного аппарата отца настоятеля, записал впоследствии доктор Флит, – была сохранена полностью, несмотря на значительное изменение конфигурации челюстей, особенно нижней, принявшей совершенно округлую форму". Насытившись, доктор Флит не обнаружил никакого желания засиживаться здесь, тем более что предположение Фредсона о заразности болезни заставило его насторожиться. Доктор что-то слышал вчера о происшествии в бродячем цирке, но не придал значения болтовне горожан. Если даже у циркового жирафа ящур, то ни у Иеремии, ни у остальных трех пациентов не было и намека на эту болезнь. Восприимчивость людей к ящуру вообще не велика. Но сегодня доктор мог убедиться, что, несмотря на разнообразие внешних форм четырех случаев, они сходны в основном: деформация лица вела к тому, что человек становился неузнаваемым. – Ну, доктор Флит, – сказал Иеремия, ковыряя во рту зубочисткой, слушайте. Это пришло сразу, сегодня утром. Я брился перед зеркалом и все шло благополучно. Я уже вытерся одеколоном и убирал в футляр бритвенные принадлежности; случайно я взглянул в зеркало. Сначала я подумал, что как-нибудь нечаянно задел его и оно дало трещину. Казалось, будто страшная лапа свернула мне челюсть на сторону. Я позвонил Майклу и улегся в постель. Но прихожанки, узнав о моей болезни, нагрянули с молитвенниками и приношениями. Помогайте, доктор! Я привык к моему лицу, привыкли и прихожане. Им будет трудно приспособиться к слушанию проповедей, исходящих от незнакомого. Я понимаю их психологию, поймите и вы мою. – Мне хочется добраться до истины, – сказал доктор Флит. – С чем бы вы могли связать возникновение этого… преображения? Иеремия задумался. – Не могу понять… Вчера… Что было вчера? Обыкновенный день. Впрочем, погодите, доктор… Нет, это просто был сон… – Рассказывайте сон!-приказал доктор Флит. – Вчера моя экономка миссис Хьюз уехала к родственникам в Гууль, – начал Иеремия. – До самого ужина я провел время за чтением проповедей. Поужинав, я с книгой перешел сюда и раскрыл окно. – С этими словами Иеремия отдернул бархатную оконную портьеру.- Как видите, окно выходит в сад. Прямо площадка для крокета, направо розарий. Налево растет старый бук. Вот большая ветка протягивается параллельно окну. Я дочитал проповедь "О сладости бытия", разделся и потушил лампу. Только отсвет фонаря, что горит около церкви, падал сюда. Вот так… Иеремия потушил люстру. Спальня теперь освещалась только ночником у кровати и полоской света снаружи. – Мне казалось, что спал я больше часа вот на этой постели лицом к окну. Проснулся я внезапно от странного булькающего звука, как будто маленькое животное лакало что-то. Открыв глаза, я увидел силуэт маленькой собачки, пробежавшей по подоконнику. Мне показалось, что она задела стакан, и ложечка в нем звякнула. Этот звук я отлично запомнил. Покa я соображал, каким образом собачонка могла взобраться по ветвям бука к окну, животное повернуло голову в мою сторону, жалобно мяукнуло… – Вы хотите сказать: залаяло,-поправил доктор. – Нет, Флит, нет! Самое странное в этом сне было то, что собачонка именно замяукала, как кошка, и скрылась. – Что же дальше? – спросил Флит. – .Сердце у меня неприятно билось. Меня почему-то взволновал этот сон. Я подошел к окну -.все было тихо. Правда, ветка бука слегка колыхалась. – Что же вы сделали потом? – Потом? Как я уже сказал, я был несколько взволнован и жадно выпил стакан воды. – Который стоял на подоконнике? – Да. А что? – Ничего. Простите, я перебил вас, – проговорил доктор Флит.-Какой вкус был у воды? – Самый обыкновенный. Я не пью сырой. Миссис Хьюз настаивает на кипяченой. Потом я запер окно, опустил штору и заснул. – Все? – глухо спросил доктор Флит. За дверью послышались женские голова. Иеремия испуганно зашептал: – Так и есть. Она! Глаза доктора выразили недоумение. – Кто? Иеремия безнадежно, почти с отчаянием махнул рукой. – Миссис Хьюз. Наверное, Майкл дал ей телеграмму о моей болезни, и вот она примчалась. Гасите свет, дорогой Флит. В полутьме Иеремия поспешно укладывался в постель. В дверь барабанили настойчивые кулаки. Доктор Флмт шарил по спальне, ища свой саквояж, так как забыл, куда его поставил. – Ну, я укрылся одеялом, – простонал Иеремия, ворочаясь на матраце. Отпирайте дверь и впустите сюда миссис Хьюз. Могу я надеяться, что преображение окончится? Доктор Флит нашел саквояж. – Диета, режим и микстура, – ответил он бодро. – Эта медицинская троица со времени Гиппократа еще ни разу не дала осечки, отец настоятель. – Доктор повернул ключ в двери. – Прошу вас, миссив Хьюз. Экономка преподобного Иеремии ворвалась, не сняв еще с шляпки дорожного вуаля. – Что-нибудь серьезное? Почему вы заперлись? – Преподобный Иеремия устал от служения человечеству, – произнес в ответ доктор Флит чрезвычайно веско. – Важные нравственно-философские мысли, которыми он занят, требуют, чтобы никто не смел его беспокоить. Да, даже вы, миссис Хьюз. Пойдемте в кабинет. Я напишу рецепты. Исполняйте мои предписания. И храните молчание. Преподобный отец знает молитвы наизусть и будет произносить их в своем сердце. В посещениях посторонних нет нужды. – Как вы добры, доктор! -пролепетала миссис Хьюз. Медленно возвращался доктор Флит домой, задумчивый и уставший. Впервые в его практике встретились такие случаи. Бывают люди курносые и с длинными носами, с квадратными и округлыми подбородками, с низкими и высокими лбами, и это никого не беспокоит. Но если бы у курносого внезапно удлинился нос или подбородок у человека вдруг изменил бы свои очертания? Только внезапное нарушение привычного вызывает беспокойство. Разве с течением времени не изменяются черты человеческих лиц? Разве в старикашке Орфи можно сейчас узнать того молодого дрогиста, который тридцать лет назад пришел знакомиться к Флиту? Да разве кго узнал бы сейчас и молодого студента Флита в докторе Флите, жирном, обрюзгшем, с малиновым носом, расцвеченным синеватыми жилками? А ведь это один и тот же Гораций Флит. "Значит,- заключил доктор Флит,- неожиданность – это лишь функция времени". IV Эти события развернулись в Эшуорфе в тот день, когда я блуждал по Длинному Хоботу. А теперь я стоял перед птицеловом. – Вандок?-спросил я, и кулаки мои разжались. Это было необычайно. Этому верилось с трудом. Но птицелов напомнил мне такие подробности наших встреч в парке "змеиного профессора" и на суде в Рангуне, что сомнениям не оставалось места. -Да, это был Вандок! Он стал меньше ростом, но, приглядевшись и прислушавшись, можно было, пожалуй, найти отдаленное сходство с тем парнем, который проиграл мне доллар в Белл-Харборе при первом знакомстве. – Вы страшно изменились, Ванйок, – промолвил я, выслушав птицелова, – но не перестали быть негодяем. Мало того, что вы промышляли воровством, вы еще и убили доктора Рольса… – Перестаньте, Пиигль, – серьезно отозвался Вандок. – Молчите! Из-за вас я чуть не попал на электрический стул. А теперь вы тут, похититель амей, бандит Карнеро?.. – Больше спокойствия, Пингль, – прервал меня Вандок. – Я не Карнеро и не убивал Рольса. Ваши вопросы и сомнения вполне законны. Мне самому хочется кое-что выяснить в делах, которые так изменили нас с вами. Поэтому не станем вешать носы на квинту и приободримся. Сядем, старый дружище, и обсудим положение. Мы уселись на скамью около чьей-то могилы, и Вандок начал рассказ. – Надеюсь, Пингль, вы отплатите мне откровенностью за мое откровенное признание. Это в наших общих интересах. Слушайте. Одна торговая фирма, занимающаяся изготовлением и продажей медицинских препаратов, поручила мне разыскать некоего профессора Мильройса и понаблюдать за ним. Мне думается, что фирма боялась, как бы Мильройс не надул ее, взяв на себя подряд по доставке оригинального сырья в виде змеиных свежедобытых ядов. Поручение оплачивалось очень щедро, я должен был аккуратно посылать каждую неделю отчеты по почте. Я честно выполнил поручение. В Нью-Йорке я нашел Мильройса, занятого переговорами с крупнейшими импортными фирмами. Так как неотступное следование за ним входило в мои обязанности, то я поехал по его следам и в Белл-Харбор. Мильройсу пришла фантазия купаться. Я видел, как он погрузился в волны, а в это время появился стройный юноша и уселся около меня, мешая мне наблюдать за купающимся Мильройсом. – Это был я? – невольно вырвался у меня вопрос. – Вы ужасно догадливы, Пингль, – ответил Вандок. – Но в коллекции особенностей вашего характера числится также упрямство. Пришлось загнать вас на вышку, чтобы обличить хвастовство, будто вы сможете сделать фигурный прыжок. – Я и проделал его. А вы проиграли, Вандок… – Держите ваш доллар, – усмехнулся собеседник. – Таскаю ваш выигрыш третий год в жилетном кармане. Но своим прыжком. Пингль, вы испортили мне все дело. На пляже поднялась суматоха. Клипс вцепился в вас, и потом я видел у входа в "Колоссэум" афиши с вашим изображением. Я тогда подумал, что вы далеко не такой простак, каким прикинулись на пляже. Но самое-то главное Милъройс так и не вылез из воды… – Он был спасен мною, – важно сказал я, пряча потрепанную долларовую бумажку в карман. – Что?-изумился Вандок. .- Ну да. – сказал я. – Так бы я и бросился с этой чертовой вышки для вашего удовольствия! Но внизу человек пошел ко дну, и я должен был помочь ему выбраться на поверхность. – А дальше? – Я ухватил его за волосы. Подоспел катер и увез его. – Это тоже с вашей стороны совсем некстати, – поморщился Вандок.-Платье Мильройса долго лежало в кабине, пока его не забрал полисмен. Понятно? В моргах я не нашел тела Мильройса. Ведь он попал бы туда, если б утонул. Но клерки в конторах торговых фирм ужасно болтливы, и я разыскал Мильройса в его змеином гнездышке. Отвратительное местечко, между нами говоря. Мильройс жил там, как вы знаете, довольно замкнуто. Однажды он отправился на экскурсию с рюкзаком за плечами. Это заинтересовало меня, и я на почтительном расстоянии последовал за ним. Но представьте, Пингль, его понесло в джунгли, да еще в деревню, которая оказалась зараженной чумой. Хорошо еще, на мое счастье, карантинные солдаты остановили меня и прогнали. Самочувствие у меня было тогда, помню, отвратительное. Особенно было неприятно сознавать, что Мильройс наверняка погиб в деревне. Сержант Боро в блокгаузе сообщил за достоверное, что человек с мешком за плечами пытался прорваться из зачумленной деревни, но несколько выстрелов в воздух заставили его повернуть обратно, а записка на стреле предупредила его о необходимости приготовиться к последнему часу. Рассказ Вандока был правдоподобен, и я решил не прерывать его. – Теперь, Пингль, представьте себе мое удивление, когда, завернув на змеиную ферму в качестве поставщика джирр, я увидал Мильройса в полном здравии. Он приказал своей ассистентке мисс Мильтон заплатить мне по три пайсы за штуку и сказать, чтоб я убирался вон. "У нас хватит джирр до осени, не трудитесь", – заявила мне эта Лиз, перед которой, помните, Пингль, вы пытались ходить на задних лапках. Но мне надо было всетаки следить за поведением Мильроцса… Ах, Пингль, вы никогда не бывали в шкуре комиссионера и вряд ли сможете вообразить, каким энциклопедистом приходится становиться порой этому сорту людей! Когда-то, мальчишкой, я долго жил на Яве, отец мой служил там в ботаническом саду. Вот где природный рай, Пингль! Мечтаю опять побывать там. С подобными мне сорванцами я в былые времена отлично управлялся со змеями, и это мне пригодилось в Рангуне. Я придумал таскать джирр у Мильройса и опять продавать ему их. Игра должна была быть, я думал, беспроигрышной. Но в парке я нарвался на вае, и это снова начало путать мои карты. Впрочем, вы большой любитель занимательных историй и легко поддаетесь постороннему влиянию. Поэтому мне удалось с вашей помощью удостовериться, что Мильройс уехал со своим племянником Рольсом. За это я до сих пор вам благодарен… – Пожалуйста… Тогда меня очень огорчила эта история, но теперь все равно. Вы тоже помогли мне с Бычьим Глазом, – заметил я. – Пустяки, Пингль. Услуга за услугу. Человек, отправивший вас из Рангуна, просто хозяин, у которого я снимал комнату. Очень услужливый малый. Он же скрыл и меня, когда пришлось удрать от судьи. Но мы отвлеклись. Узнав от вас про Масатлан, я отправился искать Рольса. Уж от него-то я наверняка рассчитывал узнать, куда спрятался Мильройс. Комиссионер вроде меня живет поручениями. И очень неприятно, Пингль, когда выгодное дельце, от которого питаешься, вдруг выскальзывает из рук. А потом, сознаюсь, эта история затрагивала мое самолюбие. Расстояния не смущали меня, а тем более зной Мексики. В Масатлане мне указали дом Рольса, и этот доктор охотно взял меня к себе в лакеи, лишь только я пришел к нему в роли униженного просителя. Раньше я никогда не видал его; он очень отдаленно напоминал лицом своего дядю Мильройса. Только у него было горло не в порядке, и он откашливался вот этак: хм… хм… Курил он смесь турецкого табака с мадурским. Мне отлично знаком этот запах. Рольс поставил мне два условия: никуда не отлучаться из домика и не бриться. Вас это удивляет? Меня тоже удивила такая причуда. Но если человек имеет деньги и дает тебе работу, он имеет право на причуды. Рольс потребовал, чтобы я не смел бриться! Меня будет брить сам Рольс, когда ему вздумается. – Хм, хм… – откашлялся я, вспоминая Добби, и спросил:-Кроме того, в домике Рольса не оказалось ни осколка зеркала? – Откуда вы знаете? – подозрительно прищурился на меня Вандок. – А впрочем, это сущая правда. Ну, я согласился на все условия, и дни мои потекли безмятежно. Обед нам носили из ресторана, хотя мексиканская кухня мне не нравилась. Там все жарят на оливковом масле. Клянусь, Пингль, я готов был благословлять судьбу, приведшую меня к тихой пристани. Убрав комнаты и разогрев обед, я, сытый, валялся в своей комнате внизу, она знакома вам… – Да, очень хорошо знакома, – со злостью отозвался я.-Не виляйте, Вандок… – Боже, зачем мне вилять, когда я передаю точнейший конспект фактов. Рольс целыми днями писал у себя наверху, а я, понимаете, должен был как-то узнать про его дядю и отправиться продолжать прерванное знакомство. Рольс отличался неразговорчивостью. Я пробовал осторожно расспрашивать его о дяде Мильройсе, следил за корреспонденцией, но… неудача, Пингль? Правда, шифрованную переписку можно вести посредством объявлений в газетах, а Рольс получал только газеты. Но что мог я поделать в моем невольном заключении, если даже не сумел бросить открытку в почтовый ящик! Рольс побрил меня через месяц службы, когда у меня отросла довольно жесткая борода. Сначала я боялся за свое ухо. Но доктор Рольс оказался талантливейшим парикмахером, настоящим виртуозом бритвы. Так прошло месяца четыре. Однажды утром, проснувшись, я был поражен странной тишиноц в доме. Наверху не раздавалось шагов Рольса. Бывало, он любил прохаживаться по кабинету в антрактах между писанием. Не было и его обычного звонка. Тогда я поднялся на второй этаж… Давайте покурим, Пингль. У меня есть немного мадурского табаку, для крепости прибавлено сухих листьев джати. Скрутите папироску, Пингль… Вандок сделал паузу, угощая меня табаком. Сделав несколько глубоких затяжек, он заговорил снова: – О Пингль, в кабинете Рольса я застал ужасную картину! Все было перевернуто в страшном беспорядке. На полу и на стенах виднелись свежие следы крови. Первая мысль – Рольс убит! И я бросился искать тело несчастного доктора. По следам было видно, что убийца или убийцы волокли его к обрыву через сад… – И сбросили в океан, – проговорил я, содрогаясь при воспоминании об ужасных часах моего пребывания в Масатлане. – Так и я думал, – согласился Вандок. – Но когда первое впечатление несколько сгладилось, я решил трезво разобраться в окружающем. Если я сразу брошусь в полицию… Вы ведь хорошо знаете, что это значит – масатланская полиция? Или к консулу… Да мне никто не поверит. – А, и вы бежали? – сжал я кулаки. – Нет, Пингль. Я разделся и нырнул. Как раз в том месте под обрывом, где был брошен… – Рoльс? – Нет. Мешок с камнями. Я нашел его на дне, симпатичный мешок темно-зеленого цвета, удивительно гармонировавший с расцветкой водорослей. Вылезши из воды, я вспомнил одного мудрого судью, который держался правила, что если труп не обнаружен, то версия об убийстве не обязательна. И тогда я вернулся в дом уже совершенно спокойный. Странно, все комнаты были залиты кровью. Ее хватило бы на три преступления. Брызги на шести стенах. Если только представить себе картину убийства, то надо было предположить, что Рольс получил три раздробления черепа последовательно в трех комнатах. Спрашивается, как же он, получив смертельную рану в библиотеке, потом продолжал бороться в своем кабинете? Ему здесь опять раздробили череп, а он убежал в салон у площадки лестницы, и здесь его снова убили, в третий раз? А я ничего не слыхал, хотя спал под кабинетом? – Вы знакомы с криминалистикой? – невольно задал я вопрос. Вандок пожал плечами. – Н-нет… Здравый смысл вел меня к логике вещей. Я подумал, что кровь разбрызгана нарочно. Ведь у Рольса могла иметься в колбах законсервированная кровь. Можно бы взять со стен соскоб, подвергнуть его химическому и микроскопическому исследованию и точно узнать, какому живому существу принадлежит эта кровь. Даже больше: можно бы определить группу крови. Но я не имел времени брать соскобы со стен. Я быстро соображал, и мне стало ясно, что Рольс сам… Да, да, Пингль! У Рольса имелись основания поступить так. Но как преступник, так и симулянт очень часто оставляют следы и признаки своей профессии. Рольс, разбрызгивая кровь, перестарался. А когда я около своей комнаты обнаружил два узла, в которых, по-видимому, были связаны далеко не ценные вещи, то версия симуляции убийства и ограбления стала для меня очевидной. Кому же было выгодно инсценировать убийство Рольса и навести подозрения на меня? Ведь если убили Рольса, то почему пощадили меня? Если благополучно спрятали концы в воду, то почему не унесли награбленное? Вывод был один: Рольс хотел избавиться от меня, предав меня полиции, а сам скрыться, подобно своему дяде, "змеиному профессору". Но тогда мне надо не столько скрываться от полиции, сколько догонять Рольса. Я зашел наверху в ванную комнату, чтобы вымыться и переодеться, и тут увидал забытое Рольсом карманное зеркало. Взглянул и… не узнал себя. Сейчас вы можете убедиться, похож ли я на прежнего Вандока. – Очень мало, -подтвердил я. – Совсем не похож, – горестно покачал головой Вандок. – А в окно вижу, полисмены вдали собираются на улице. Ведь предупредить начальника полиции мог сам Рольс по телефону, если уж он решил до конца бить меня, не так ли? Ну, в таком случае полагается не рассуждать, а бежать. И как раз в этот момент к калитке сада подошли вы, Пингль… – Ловко вы подведи меня, дьявол! – поежился я от неприятных воспоминаний. – А что мне оставалось делать? Ловкие предприятия всегда просты. Показываться перед вамп мне не следовало. Вы не узнали бы меня, и вдвоем мы, уверяю вас, не выпутались бы. Я рассудил, что если полиция застанет вас одного в доме, то вам ничего не стоит доказать свое алиби. Сознаюсь, это был дерзкий план, и я не виноват, если вам пришлось туго. В газетах печатались отчеты о процессе Карнеро со всеми подробностями… Кстати, знаете, Пингль, что вас спасло? – Нет. – То, что вы не ответили в тюрьме на записку Бигдена, приятеля подлинного Карнеро, и решили защищаться на суде сами. Преступному миру это очень понравилось Говорят, что тамошние бандиты сидели в зале суда на вашем процессе и будто бы раскошелились на адвоката. – Откуда у вас эти подробности, Вандок?-воскликнул я, подозрительно вглядываясь в лицо птицелова. – Обо всем этом писали в газетах, милый Пингль. Но сейчас это не важно. А тогда, усадив вас в моей комнате, я мысленно принес вам глубочайшие извинения и скользнул с обрыва в воду. Мне надо было спешить. Рольс опередил меня по крайней мере на три часа. Рыбаки в Масатлане-очень добродушный народ, и шхуна рыбака Квартаро, подобравшая меня, оказалась очень кстати. А когда я очутился на противоположном берегу залива, близ мыса Луки, я узнал крушении "Буксуса" и о том, что утром рыбачья шлюпка перевезла из Масатлана американца с чемоданом. И я почувствовал себя в своей тарелке. По следам Рольса я мчался, как гончая. Я ехал с ним в одном поезде, но он соскочил на закруглении в Герлвуде перед мостом Мне пришлось спрыгнуть уже на другом берегу реки. Я настиг его в Раулинсе, когда он занял место в самолете срочной линии Фриско-Рено-Элко Чикаго. Деньги? Неужели не ясно. Пингль, что торговая фирма не останавливается ни перед какими расходами, когда надо следить аа конкурентом. В Веллефонг я при6ыл раньше Рольса, перегнав его в воздухе над окрестностями Детройта. Но этот хитрец успел сесть на "Кетукки" раньше меня. Я остался в порту на пристани компании "Уайт-Стар". Не стоит передавать подробностей моих поисков Рольса в Европе. Следы его в конце концов привели меня к Эшуорфу. Покойная мать моя была родом из Уэсли, но давно уехала с отцом на Яву. Я поселился вблизи канала и начал шарить по окрестностям. От молодого аптекаря Орфи я узнал о вилле, в прошлом году выстроенной близ скалы Двух Роз, и о докторе, который поселился там со старым слугой. Мистер Добби привлек мое внимание тем, что Орфи порядком, видимо, наживались, поставляя ему на виллу много лабораторных принадлежностей и реактивов. Это было полгода назад, когда мне посчастливилось в бинокль снизу различить на дворе виллы ке двух обитателей, а грех. Если там, предположим, проживал Рольс со слугой, то кто третий? Вдруг это приехал его дядя? Надо сказать, что за последнее время я ничего не сообщал своему адресату до востребования. Мне хотелось написать что-то существенное, а если писать правду, то выходило, что я потерял и дядю, и племянника. И я решился на рискованное предприятие – пробраться на виллу… – Это вы лезли ко мне в окно?-пробормотал я.- Как вас не укусила собака? – Не доверяйте кошкам и собакам, Пингль. Среди псов попадаются экземпляры, которые за кусок бекона перестанут лаягь, если лаже при них полезут в окно. Но это пустяки. Ваш пес наслаждался жирным куском, а я посмотрел в окно, пустив в ход вот эту штуку…-Вандок показал мне крошечный фонарик, имитировавший пуговицу в петлице его куртки. – Но на кровати в комнате лежал молодой человек, плотно сомкнувший глаза и старательно задерживавший дыхание. Он был мне не знаком. Для первого визита было достаточно. Можно было залезть на каштан и оттуда посмотреть, что делается на втором этаже. Но за углом дома послышался шорох, и я счел за лучшее покинуть пределы виллы. Теперь самое последнее. Третьего дня я заметил, что на прогулку в горы с виллы ушли Двое, а возвратился только один. Из леса Патрика всего виднее оба входа в виллу, и я расположился с биноклем. Вот он… – Прекрасный бинокль был при этих словах показан мне Вандоком. – Я смотрел и дожидался, возвратится ли на виллу втррой… – А может быть, первый только провожал второго?- спросил я Вандока. – Странные проводы, когда люди захватили с собой "Эмми", фляги и связку веревок. Это я отлично видел. Мой бинокль позволяет различить за шесть миль муху на носу вахтенного матроса, а вы сомневаетесь… Тут я попробовал навести бинокль на маяк мыса Джен и увидел кружившихся там ласточек так ясно, как будто они летали в нескольких дюймах от меня. – В лесу я смотрел на виллу вверх, – сказал Вандок, отбирая у меня бинокль.- Вдруг позади меня появляется страшное привидение – грязный человек в разодранном платье, с "Эмми" на шее и вот с этой флягой на боку. Вы ее продали в тот же вечер Бриджу, а сегодня утром я купил ее у него. По манере разговаривать вы напомнили мне нашу встречу в змеином парке. И тогда мои мозги заработали. Я окликнул вас в лесу, чтоб лучше в вас вглядеться. Сопоставил исчезновение второго туриста наверху и появление грязного привидения внизу. Кстати, вы куда провалились наверху? – Мы лазали в Длинный. Хобот, – пробормотал я, с интересом слушая рассказ о себе. – А вылезли через Мокрую Дудку? Вид у вас был отчаянный. Флягу вашу я узнал – она висела на докторе Рольсе, когда он пробирался по сходням на палубу "Кетукки". Очень симпатичная фляга, старинная вещь, музейная. Этому серебряному стаканчику по меньшей мере двести лет. Посмотрите, какой орнамент, какой причудливый вензель!.. И вы отдали такую вещь Бриджу за бесценок! Пришлось припугнуть его полковником Фредсоном за скупку краденого, и он содрал с меня лишь половину антикварной цены. Мы осмотрели флягу, отвинтили стаканчик, опять привинтили, и Вандок закончил свой рассказ: – Вы ужасно невежливо обошлись со мною в "Королевском тигре", когда я хотел чокнуться с вами. Перед этим подстроенный мною разговор мой с вашим дядюшкой произвел на вас впечатление, но вы сохраняли молчание. Понимаю, вам. надо было собраться с мыслями и продумать линию поведения. Да? И все-таки я не был уверен, что человек, вылезший с флягой из Мокрой Дудки, есть именно Сэмюэль Пипгль. И только здесь, когда вы преклонили колена перед этими могилами, я убедился, что вы сын покойных супругов Пингль. Вандок поднялся, обнажил голову и почтительно склонил ее перед могилами моих родителей. – А теперь, Пингль, – тихим голосом нарушил он молчание, – идемте в город. Я остановился в "Нептуне", там за обедом прошу вас пополнить мой рассказ, и мы решим, что делать дальше… V Трактир "Нептун" был удобен тем, что там имелись отдельные комнатки, где можно было закусить и вести разговоры без посторонних. Я рассказал Вандоку свои приключения, всячески изругав его за скверную шутку, которую он сыграл со мной в Масатлане. – Еще раз простите меня великодушно, Пингль, дрогнувшим голосом отозвался Вандок.-Сами видите: не так виноват я, как обстоятельства. Мы славно пообедали и теперь курили, подводя итоги фактам. – Значит, вас Добби тоже нанял с условием быть вашим парикмахером?-переспросил меня Вандок.-Ну, теперь ясно, что это и есть Рольс, племянник "змеиного профессора". Ловко вы заменили водой зеркало! Вашему Добби, он же и мой Рольс, было выгодно, чтобы мы не замечали, что творится с нашим внешним обликом. И это "хм, хм"… У обоих горло от табака не в порядке. И фляжка с орнаментом… Да, Пингль, доктор Рольс жив и благополучно сидит в вилле под именем Добби. И нам следует… В это время за дверями послышался легкий шум. Вандок быстро вскочил и распахнул дверь. – Что такое? Кто здесь? В коридоре стояли две служанки и оживленно беседовали. – Пожалуйте-ка сюда, красавицы, – пригласил их Вйндок. – Уберите со стола и принесите полбутылки белого вина. Кстати, что случилось? Девушки принялись собирать посуду на подносы. Одна сказала: – Да вот Сузи сейчас слышала – в зале посетители рассказывают удивительную историю, будто миссис Лотис, известная кошатница, вчера подобрала на улице прехорошенькую кошечку, принесла ее домой, напоила молоком, а та вдруг начала лаять на старушку. – Кошка? – спросил Вандoк, улыбаясь и подмигивая мне. -Лаять? – Да, – вмешалась Сузи. – Это говорил сторож Майкл, который слышал от экономки настоятеля. Старушка забыла надеть ватерпруф и башмаки, прибежала на квартиру к настоятелю, чтобы он прочитал молитву от бесовского наваждения… – _ Но сам настоятель оказался больным, – перебила другая служанка. – У него будто бы распухла голова. А у судьи вырос второй нос. Его служанка Силли рассказывала об этом подружкам на базаре, пока красавец Филь не пригрозил ей, что отправит ее в бюро… – А что ей сделают в бюро, если Фредсон приятель Уислея? – засмеялась Сузи. – Да и Фредсон, все говорят, так захворал третьего дня, что его никто не узнал даже в бюро. – Девушки, да вы смеетесь надо мной? – подзадорил служанок Вандок. – Зачем нам смеяться? – обиделась черноглазая бойкая Сузи. – Подите послушайте, что рассказывают в зале. Сузи с достоинством пожала плечами, и обе служанки, высоко подняв подносы с посудой, вышли. – Ну?-обратился ко мне Вандок.-Рольс, избавившись от вас, принялся чудачить? Посидите пять минут, Пингль, я схожу к Бриджу послушать, что говорят у его стойки… – Нет, милый друг, – поднялся я с места. – Теперь вы меня не проведете. – Что? – изумился Вандок. – А то, что я не хочу вторично нюхать тюльпан в виде двенадцатизарядного автомата. С меня хватит и Масатлана. – Но, Пингль.. – Не "но", а так точно. Вы уйдете, а явится Фредсон и обвинит, что я напустил на Эшуорф лающих кошек. Благодарю вас. Вандок чуть не подпрыгнул, рассердившись. – Хотите ссориться? Да, теперь я не уверен, что вы не заодно с Рольсом. – Я заодно? Да я больше всего на свете хочу рассчитаться с ним! -крикнул я. – Да? Прекрасно. Кстати, вот и Сузи… Вандок принял от вошедшей служанки вино и бокалы. – Союзникам не надо ссориться, Пингль. Иначе будет радоваться третий. Мы должны забить Рольсу гол раньше, чем он успеет опомниться. За мир и за успехи, Пингль! Перед походом всегда надо слегка освежить голову. Мы чокнулись. Потом Вандок задержался в зале "Нептуна" за стойкой. Ему понадобилось разменять банкнот на мелочь, чтобы расплатиться со служанками, и мы имели время прислушаться к возбужденному говору посетителей, занявших все столики. "Одно слово мудреца лучше, чем длинная речь глуп ца", – любят говорить в Бирме. И несколько наводящих вопросов, которые у стойки невзначай бросил Вандок, выяснили многое. Эшуорф наполнился толками, слухами и семейными неприятностями. Хотя дрессированный жираф в цирке и выздоровел, но на улицах Эшуорфа внезапно появились странные коты и собачки. Коты лаяли и бросались кусать икры прохожих. Собачки порывались лазать по заборам. Майкл поймал парочку этих зверей и догадался притащить их в цирк, чтобы продать в зверинец. После консультации с ветеринаром они были куплены владельцем цирка. И уже газета печатала интервью с ветеринаром, утверждавшим существование в природе таксокошек и котопуделей. Читателю известны пациенты Флита. Число их увеличивалось. Миссис Гледис неожиданно заговорила баритоном. Почтмейстера Колли сторож не пустил на почту, так как человек, явившийся на службу в мундире почтового ведомства, совсем не походил на мистера Колли. У миссис Лотис захворала горничная Кло, причем внешний вид больной так поразил хозяйку, что она забаррикадировалась в квартире и на всю улицу пела псалмы. Инспектор банкирской конторы "Мэй Энд Литтл-юнион" в панике отправил к доктору Флиту своего младшего клерка Билля как заболевшего таинственной болезнью. У Билля, пришедшего на службу, оказался под глазом, простой синяк, запудренный парикмахером с Почтовой улицы. Билль клялся и божился, что здоров и что синяк получен им при падении с велосипеда, умалчивая, что произошло это после посещения бара в порту. Все-таки Билль был изгнан из конторы впредь до выздоровления. Опустевший цирк на площади находился под караулом двух полисменов, отгонявших каждого, кто осмеливался подходить к унылому сооружению ближе чем на пятнадцать ярдов. На воротах церкви Майкл вывесил записку, что проповеди отменяются. На магистрате красовалось объявление "Слушание дел откладывается за болезнью судьи". – Поспешим к Рольсу, – шепнул мне Вандок, выйдя из "Нептуна". Мы быстро прошли мимо конторы Сэйтона, на дверях которой Тим трясущимися руками наклеивал плакат: "Занятия прекращаются". Вокруг толпились эшуорфцы. Однорукий старик в старомодном цилиндре прочитал плакат, плюнул и громко произнес: – Доигрались! Старый Сим затряс головой и всхлипнул. Из дверей вышел Боб Бердворф, подвигал ушами и спросил: – Почему здесь народ? По улице мчался в шарабане доктор Флит, прижимая к себе звеневший стеклянным звоном саквояж. – Нам некогда, Пингль. Не глазейте на публику, торопил меня Вандок. Понимаю: вам хочется узнать, Кaк чувствует себя продавщица в киоске прохладительных напитков. Могу вас уверить – отлично. Вчера я познакомился с ней. Мисс Эдит Уинтер обладает очень изящными манерами… Прибавим шагу, Пингль. Мне не хочется, чтобы птичка улетела из гнездышка. Уж теперь я узнаю, куда девался "змеиный профессор". Племянничек развяжет язык. Мы отомстим этому умнику за наше уродство, за покушение на вашу жизнь, за все… Развивая спортивную скорость, мы начали кросс к вилле доктора Рольса. ДВЕНАДЦАТАЯ ТЕТРАДЬ Уже стемнело, когда мы с Вандоком достигли виллы. Верхний этаж ее был ярко освещен. У калитки я увидел силуэт человека. Мы подошли ближе. Это стоял Мигли и пристально всматривался в нас. Кип, радостно повизгивая, бросился ко мне. – Здравствуй, Кип, – приласкал я собаку. Вандок тоже приветствовал Кипа, сунув ему какой-то лакомый кусочек, вынутый из кармана. – Это вы, дорогой Сэм? – взволнованно сказал Мигли, протягивая мне руку. Какая радость! Ведь мистер Добби так беспокоился о вас… – Знаю, кто такой ваш Добби! – с раздражением ответил я, холодно дотрагиваясь до руки Мигли. Тот пристально посмотрел на меня. – Тем лучше, Сэм. Вам давно бы пора это знать…Потом он обратил внимание на Вандока. – Кого это вы привели с собой? Вандок с простоватым видом шмыгнул носом и сдернул с головы свой картузик. – Добрый вечер, сударь. Я старый горняк из Уэсли. Случилось так, что я откопал вашего Сэма в заброшенной шахте, которую завалило вчера вследствие небольшого землетрясения. Пришлось потрудиться. И не Сэм меня привел, а я хочу представить молодого человека его хозяину и, по правде говоря, получить на водку за спасение погибавшего… – Надо доложить о вас мистеру Добби, – пробурчал Мигли, косясь на фляжку, болтавшуюся на ремне у Вандока. – Он ужасно беспокоился о Сэме… – Не утруждайте себя докладом, сударь, – очень вежливо произнес Вандок с поклоном.- Вы как будто кого-то здесь поджидаете? – Да, пожалуй, – отозвался Мигли, снова вглядываясь в темноту по направлению к шоссе, теперь слабо различимому внизу. – Вот видите! Не стоит отрывать вас от ваших обязанностей, – мягко сказал Вандок. – Кроме того, у вашего хозяина, кажется, больное сердце и нервы сейчас не в порядке. Выло бы неосторожно сразу сообщить ему о спасении Сэма… Мигли подумал и кивнул головой. – Пожалуй, и в этом вы правы. – Он вздохнул. -Эх, дела! Ну ладно. Идите, Сэм, через кухню. Ключ в двери… Мы с Вандоком перешагнули порог калитки. Мигли остался около нее. Когда я отпирал дверь в кухню, Вандок серьезным тоном прошептал мне: – Слушайте, надо все-таки считаться с человеком. Ваше внезапное появление перед Рольсом может просто убить его. Ведь он уверен, что навсегда избавился от вас. Проведите меня к его комнате… Сначала войду я. Поговорю, подготовлю. Потом сможете войти и вы… Это казалось вполне резонным. – Хорошо, – отозвался я. – Идите вперед. Я зажег свет в коридоре. Мы подошли к лестнице. – Там наверху три комнаты, – сказал я. – Если его нет во второй, то он в лаборатории… Вандок молча кивнул головой. Открыл дверь в первую комнату и тотчас же сделал мне знак рукой. Я понял, что владелец виллы находится во второй комнате. – Мигли, это вы? – послышался голос Добби. – Хм… Как дела? – Превосходно, сэр, – очень спокойно отозвался Вандок, шепнув мне, чтоб я оставался в первой комнате, а сам, держа картузик в руках, вошел к Добби. Я придвинулся к двери насколько возможно близко. Через широкую щель мне было превосходно видно все интересовавшее меня. В кабинете ярко пылал камин. Перед ним сидел Добби. Он был чисто выбрит, причесан, одет в серый дорожный костюм и курил сигарету, вставленную в мундштук. Перед появлением Вандока он, вероятно, брал со столика рядом какие-то листки, задумчиво разрывал их на клочья и бросал в огонь. Бумага ярко вспыхнула и осветила Вандока. Добби слегка откинулся на спинку кресла. Я видел тень изумления на его лице. Но это длилось только мгновение, и он посмотрел на Вандока почти безразличным взглядом. Лица Вандока я не видел, но слышал его голос. – Добрый вечер,- произнес Вандок, приблизившись к камину.-Добрый вечер, доктор Рольс,-подчеркнул он. – Ах, вот что! – отозвался Добби. И в глазах его мелькнула искра недоброй усмешки. – Дебрый вечер… – Я сразу узнал вас, доктор Рольс,- уже более развязно заговорил Вандок, берясь за сйинку стула. Не ожидая приглашения, он сел по другую сторону столика, напротив Рольса-Добби. – Да, это я, – с той же усмешкой в голосе ответил тот, – Вас тоже можно сразу узнать, Вандок, хотя бы по вашему поведению. Последние дни вы часто вертелись вокруг этого дома. Я, признаться, ждал, что рано или поздно вы наберетесь храбрости и придете, сюда сыграть в открытую… Вандок пожал плечами. – Странно!. У меня более серьезные претензии к вам. Ну что же, если хотите – сыграем! Ваш ход, доктор Рольс! Доктор взял со стола несколько листов, разорвал их, бросил в огонь и грустно наблюдал, как их пожирало пламя. Потом, прищурившись, он усмехнулся. – Я не буду отвечать материально за то, что черты вашего лица изменились. В этом виноваты вы сами. И это вы отлично знаете. Ваш ход, Вандок! Теперь усмехнулся Вандок. – Но вы сделали так, что меня могли обвинить в вашем убийстве… – Если вы ускользнули от обвинения, – улыбнулся доктор, – то претензия ко мне слишком теоретична. Все в порядче, – притворно вздохнув, добавил он. Вандок насмешливо покачал головой. – Дх, доктор Рольс! Я практик. Но обожаю теории. И меня интересуют некоторые детали. Поэтому я и побеспокоил вас в такой неурочный час. Простите, но я боялся опоздать. Некоторые обстоятельства принудили меня спешить… Сейчас очень теплая погода. А я еще из города видел, что труба над вашей виллой дымится, как над крематорием. И ваш слуга с нетерпением ждет заказанного авто. Вероятно, через час я бы и не застал вас на этом месте. Доктор отложил мундштук и побарабанил пальцами по столу – Ну, это другое дело. Хм… Характер беседы меняется. Рад, говорить откровенно. Знаете ли, Вандок, как вы мне надоели. С того момента, как вы неожиданно появились в Масатлане и униженно просили дать вам место слуги… Ведь я же знал, хм… догадался, что вы хотели узнать местопребывание моего дорогого дяди. Но я был связан словом, данным ему… – Так вы не скажете? – с раздражением спросил Вандок. – Нет. Даже если бы вы чем-нибудь пригрозили мне. Я не из пугливых. В игре со мной, Вандок, масть у вас в руках не козырная. И раньше, чем вы бросите на стол ваш Бычий Глаз, я бросаю козырную шестерку. Вы надоели мне. Вы интересовались моей перепиской. Но ни одно письмо от дяди не попало к вам. Верно? Я получал их в пачках сигарет, которые из киоска приносил мне мальчишка Педро, брат одной очаровательной сеньориты… А вы еще изучали объявления в газетах, доставлявшихся мне с почты. Вы разыскивали тайный смысл в строчках, которые я в шутку специально для вас отчеркивал карандашом. Хм… Я очень смеялся над вами, Бандок! Но вы сделали большую ошибку, когда начали тайком от меня интересоваться моей научной работой. Вы залезли в лабораторный шкаф. Помните, через неделю после поступления ко мне? Вы там раздавили ампулу с вирусом, заразились им и теперь несете наказание. Если вы служите у биолога или химика, то обязаны повиноваться ему, чтобы избежать неприятных случайностей. Вы сами виноваты в своей болезни. Я предЬидел это, поставив вам условие относительно бритья. Я оказался прав, а вы отказались от прививок, которые я под каким-то предлогом предложил вам, лишь только удостоверился, что вы испортили мою коллекцию вирусов и свое лицо. Вандок сидел смирно, а я стоял за дверью и думал, что этот птицелов еще далеко не раскрыл передо мною всех своих козырей в беседе на кладбище. – И тогда мне захотелось наказать вас, Вандок, наиболее чувствительным для вас способом. Вы понимаете меня? – значительным тоном спросил доктор. – Кому придется по-насчоящему нести наказание, неизвестно, – с еще более подчеркнутой значительностью произнес Вандок, выпрямляясь на стуле. – Хотя я и надоел вам, но могу оказать вам услугу, если вы, в свою очередь, предоставите мне возможность повидать вашего дядю. – Я не нуждаюсь в ваших услугах, – сердито и как будто грустно произнес доктор. – О сэр, не кипятитесь!-засмеялся Вандок.-И будьте сговорчивее. Сообщите мне адрес, и я исчезну с вашего пути. – А если не сообщу? – невесело расхохотался доктор. Вандок приподнялся со стула. – Тогда я сообщу кому следует, – прошипел он таинственно, – как вы угробили своего cлугу Сэмюэля Пингля в шахте. Доктор вскочил с кресла. – Ложь! Я хорошо относился к этому юноше. У меня не было никаких мотивов так поступать с ним. С замиранием сердца я слушал эти слова. Мой гнев таял, как снег весною. Доктор схватился руками за голову. – Ах, ах!.. Не собрали, значит, и косточек? Бедняга! Однако покушение на его жизнь вам будет труднее отрицать, чем мне убийство в Масатлане, попадись я тогда в руки полиции. Ай-ай! Помяни боже душу покойника! И Вандок переменил тон: – Адрес дяди, доктор! Услышав это, я не мог более сдерживать себя и быстро вошел в комнату. – Довольно. Вандок, обманывать доктора, – сказал я. – Добрый вечер, сэр, поклонился я доктору и вынул из кармана трубку. – Разрешите вручить вам эту вещицу, сэр. Доктор широко развел руками в изумлении. – Сэм? Вы? Боже, как я рад! Какую тяжесть сняли вы с моей души! Он схватил меня за плечи. Его всегда серьезные, теперь добрые и радостные глаза были влажны от волнения. – Да… Это вы, мальчик! – Он повернул голову к Вандоку.-Нельзя так шутить, злой человек! Сядьте и не пытайтесь улизнуть. Я не выпущу вас отсюда, пока… Хм… Садитесь и вы, Сэм, рассказывайте. Я виноват перед вами, Сэм, сознаюсь… Виноват, что позволил вам спуститься в Хобот. Виноват, что, очевидно, плохо затянул узел веревки. – Успокойтесь, сэр,- сказал я.- Мне только хотелось бы знать, в каких боковых ходах меня искали рабочие. – Направо от главного ствола, – ответил доктор.- Очень широкие штреки. Оттуда давно выбран весь уголь. – А я спасся через ход налево,- пояснил я. – Там еще сохранились толстые пласты замечательного угля… Доктор повеселел. – Превосходно… Рассказывайте все, Сэм. Но я кивнул на Вандока. – Нет, пусть сперва этот джентльмен расскажет вам, кого он в Масатлане подсунул полиции вместо себя.- И я вырвал у Вандока картузик из рук. -Стоп! Не убегать! Говорите правду. Хитрые глаза Вандока прищурились. – Да что же опять рассказывать об этом! Ну, мне удалось ускользнуть из Масатлана, сэр, а Сэму пришлось отвечать вместо меня… – Как?-воскликнул доктор.-Сэм ничего не говорил мне об этом… Кайтесь, Вандок! Как вы подсунули в руки полиции вместо себя ни в чем не повинного Сэма? – Я уже каялся, – пробормотал Вандок, смотря на меня и ища сочувствия. Но если угодно… И Вандок рассказал все, что произошло с нами после исчезновения доктора из Масатлана; я дополнил его рассказ. – Только вы, доктор Рольс, перестарались с инсценировкой собственного убийства, – уже с прежней усмешкой, несколько успокоившись, закончил рассказ Вандох. Доктор стукнул кулаком по ручке кресла. – Лентяи! Они опоздали! Ведь я же телефонировал дель-Аронзо и консулу, чтобы спешили захватить Карнеро… – И сделали ошибку, – торжествуя, подхватил Вандок. – Зачем было вам поминать Карнеро? Тамошние пинкертоны тряслись от страха при одном упоминании этого имени. Знаете, они готовились к осаде вашего домика целых три часа. А мне это было на руку. Клянусь, доктор Рольс, я бы поймал вас за фалды еще у Герлвуда… – Если бы я не спрыгнул с поезда у моста через Мэйспринг, – поправил доктор. – Плохо вы меня знаете. – Но я обогнал вас над Детройтом, – засмеялся Вандок. – Нет, вы обогнали рейсовый одиннадцатый, а я летел севернее, через озера и Ниагару, на частном спортивном девяносто девятом… На земле же вы ведете себя еще хуже. Что за скверная манера толкаться у кассы или прилавка? Последний раз при мне вы безобразно работали локтями в конторе "Сауф-Ляйн"…-поморщился доктор. – Зато я следом за вами взял билет на теплоход "Аляску", -хихикнул Вандок. – Но… – Но…-засмеялся доктор,-еще до этого в моем кармане лежал билет на "Кетукки". Изумляйтесь, Вандок… И не так широко раскрывайте рот. А я хочу задать вопрос Сэму. Почему вы ни словом не обмолвились, Сэм, о происшествии в Масатлане? Так много вы говорили о моем дяде, а не упоминали о его племяннике. Ведь я же, помните, затрагивал эту тему. Я вспомнил рассказ о молодом друге. Ловко он тогда затронул тему! – По контракту, сэр, я был обязан не задавать лишних вопросов, – ответил я. – И я считал это обязательство между нами взаимным. – Хм… Вы правы,-ответил доктор и кивнул Вандоку. – Продумали все? Вижу, что нет. Изумляйтесь дальше… На эшуорфском побережье вы снова надоедали мне, Вандок. Я не планета, чтобы меня каждый день наблюдать в телескоп. Хм… А как вы перепугали моего доброго Мигли, когда забрались сюда ночью! Мы бы поймали вас и поколотили, если бы не Сэм. Он тоже в ту ночь вздумал бродить по двору. И колотушки попали вместо вас – ему. Мне, признаться, захотелось в этет момент вздуть Вандока. И я погрозил ему кулаком. Доктор же серьезно продолжал: – Скажите откровенно, почему вы преследуете меня? Хочется узнать адрес моего дяди? Молчите, не нуждаюсь в вашем ответе. Но знайте, что если вы следили за мной, то и за вами следил человек, преданный мне. Как вы полагаете, Сэм? Можно сказать ему теперешний адрес моего дяди? Тогда Вандок бросится по его следам и оставит нас с вами в покое. Я подумал, что Вандок бросится по указанному адресу не один – пожалуй, я увяжусь за ним. Мне так хотелось увидеть моего "змеиного профессора" и объяснить ему все, все! II – Да, доктор, скажите адрес,-согласился я. Вандок потер руки в предвкушении победы и весь превратился в слух. Доктор Рольс приподнялся в кресле и кивнул головой. – Хм… Профессор Мильройс сейчас перед вами, джентльмены. Вандок вздрогнул от неожиданности. Меня же охватило чувство живейшей радости и изумления. – Как, профессор, это вы? Почему же я не узнаю вас? Или вы изменили и свою внешность? Почему же вы раньше не сказали? -восклицал я.-Ведь все бы вышло по-иному… – Немного терпения, Сэм, – ответил Мильройс. – Да, многие ручьи потекли бы по иным руслам… Но цепь жизни состоит из очень сложных звеньев. Терпение, Сэм. Я должен рассчитаться с Вандоком. – Мильройс встал и подошел к застывшему на стуле птицелову. – Ну-с, почтенный джентльмен, хотите правды? Вы неотступно следили за мной с той минуты, когда три с половиной года назад увидели меня на Седьмой авеню в Нью-Йорке. – Да. Вы вышли из конторы "Лоугрей-Лимитед", прошептал Вандок. – Да, да… Перед отъездом в Бирму я заключил с этой фирмой контракт на поставку ей змеиных ядов. Но вы и в Бирме надоедали мне. Правда, мне нравилось, как вы самоотверженно предлагали нам джирр по три пайсы за штуку, когда сами покупали у туземцев по пять пайс. Для вас это был чистый убыток. Не из-за прекрасных же глаз мисс Элизабет Милы он вы это проделывали, хотя подобная мысль сначала и приходила мне в голову: вы так лебезили перед мисс Милыон, когда она принимала от вас товар. Но когда она однажды увидала вас в Рангуне посылающим каблограмму по известному вам… и мне… адресу… Мильройс чеканил последние слова, и Вандок низко опустил голову под пристальным взором профессора. – …Тогда я решительно изменил мнение о вас и понял, какова ваша профессия. Припомните ваше поведение в Белл-Харборе. Вы преследовали меня даже, на пляже. Плавая среди купающихся, я различал вашу фигуру на берегу. Вы не спускали с меня глаз. И тогда мне пришла мысль, как избавиться от вас. Если я изображу тонущего, то спасательный катер подберет меня. – Профессор, вы не тонули?-спросил я, вспомнив картину, которую видел со спортивной вышки. – И не собирался. Но вы так вцепились, Сэм, в мои волосы, что мне захотелось кричать от боли, и пришлось наглотаться воды. Благодарю вас, Сэм. Вы очень помогли мне. На катере ни у кого не возникло сомнений в том, что я действительно тонул. А как вы сами очутились там? Пришлось рассказать Мильройсу о моем первом знакомстве с Вандоком: как он разыграл меня на пляже выдуманным Блэк Снейком и как загнал меня на вышку. Вандок, насупившись, молчал. А "змеиный профессор" смеялся. – Может быть, теперь Вандоку интересно, как я встретился со своим спасителем в Бирме? Уж если откровенничать, то до конца. Мне надо было отправиться в Набухатру и купить для опытов несколько местных сусликов. Там охотники часто ловят их силками. Но за мной увязался Вандок. В это время там вспыхнула чума. Если бы вы, Вандок, проскочили, следуя за мной; в Набухатру, то наверняка заразились бы там чумай. Сам я уже давно сделал себе прививки и против вабы и против мари. Знаете, Вандок, если бы мы встретились с вами в чумной деревне, я не помешал бы вам отправиться на тот свет. Обойдя несколько чумных хижин, я увидел на. дороге человека и сперва подумал, что это вы. Я уже предвкушал сладость объяснения с вами один на один. Но это сидел в пыли перепуганный насмерть, дрожащий Сэм, так самоотверженно помогавший мне в Белл-Харборе. Мы узнали друг друга. Надо было выручать Сэма. Но он уже был в соприкосновении с чумными. Следовало спешить с прививкой, а у меня с собой была только ампула с сывороткой против вабы. Сэм получил прививку. На его гчапье, оказалось, что в Набухатре свирепствовала именно гйба, а не мари. Мы выдержали небольшой карантин, и толковый сержант Боро помог перевезти истомленного путешествиями и потрясением Сэма ко мне ча станцию, где я застраховал его и от мари. – Еще раз благодарю вас, – невольно вырвалось у меня. Но Мильройс нахмурился. – И все-таки я считаю вас неблагодарным, Сэмюэль. Когда в парке начали пропадать джирры, а потом Вандок, явившийся к мисс Мильтон в ужасном виде оборванца, стал опять продавать мне змей, я решил поймать его. Мы с Лиз переметили хвосты у всех джирр. И вдруг Вандок приносит через несколько дней наших меченых джирр! Нехорошо поступили вы, Сэм, когда поймали вора, вот этого вора в парке и не подняли тревоги… – Я пожалел его… – пробормотал я, указывая на Вандока. – Он тогда четыре дня не ел… Мильройс искренне расхохотался. – Ха-ха-ха! Не ел четыре дня! Да он обедал в лучших ресторанах Рангуна. Он, вероятно, снимал несколько комнат в разных пунктах – и в городе, и в окрестных деревнях. У него было тогда денег намного больше, чем у вас, наивный вы мальчик! Ну, до источников его средств к существованию мы доберемся еще. А сейчас поймите, что тогда в парке вы сделали ошибку. Вор есть вор, и мы вывели бы его на чистую воду тогда, а не теперь… – О, как вы правы! – вымолвил я, чувствуя стыд и неловкость. На Вандока я смотрел со злобой. – Конечно, я прав, – сказал Мильройс. – Хм… еще бы… И лишь только я заметил ваше двурушничество, Сэм, я понял, что надо избавляться не только от Вандока, но и от вас. Да, да. Нельзя, иметь предателей у себя под боком. Проще всего казалось уволить вас. Но вы уже были знакомы с Вандоком. У него большой талант притворщика. И он сделал бы из вас подручного. Но интересы этого человека ограниченны. А у вас, Сэм, более широкие способности. И я с Лиз разработал план. У меня уже имелось несколько пробирок с чистым вирусом "колючки бушменов", о которой вы знаете. Опыты над животными давали основание думать, что прививка этих вирусов человеку повлияет на внешние черты его, изменит их. И я решился это проверить на себе, хотя Лиз и отговаривала меня от рискованного опыта. Я сделал себе прививку. Был инсценирован приезд моею несуществующего племянника доктора Рольса. Прививка сделала свое дело. Черты моего лицa изменились, но вирус подействовал и на голосовые связки. Изменился голос, я принужден все время откашливаться… хм… Я решил уехать, чтобы скрыться от преследований Вандока и в спокойной обстановке работать и лечиться впрыскиваниями противовирусной сыворотки. Я выбрал тихий городок в Мексике и благополучно уехал туда от дяди, то есть от самого себя… Вандок вскочил и прошелся по комнате, в волнении ероша волосы. – Не могу простить этого себе! Как это не пришло мне в голову! – Не скромничайте, Вандок, – насмехаясь, отозвался Мильройс. – Вам это пришло в голову, но поздно, и вы не додумали мысль до конца. Но я продолжаю. Уезжая, я оставлял на станции Сама, которого успел полюбить как неглупого юношу. Его уже начало портить бродяжничество, и надо было направить его интересы по пути, более подходящему юноше, окончившему младшее отделение Дижана. Как-то я дал ему записку с формулой, чтобы по ней он приготовил раствор в лаборатории. Так он познакомился с почерком Лиз, потому что формула была записана ею. Но Сэм решил, что это мой почерк. Эго было мне на руку. Я старался привлечь его к науке. Данная мной книга о вирусах заинтересовала его, и моя цель была достигнута. Я уже уехал из Бирмы, а Сэм думал, что я лежу в лихорадке. Лиз писала Сэму записки будто бы от меня, а я уже пересекал на пароходе Тихий океан… "Вот оно что,-подумал я, припоминая все детали моего пребывания на станции "змеиного профессора". Отлично это было все придумано. Будто профессор хворал, потом стал выздоравливать… Начал заниматься по ночам… Силуэт на занавеске был оень похож". Вандок же не переставал вздыхать. – Ах, ах! Ведь я так много думал о "змеином профессоре" и его племяннике… Я прервал его причитания, показавшиеся мне притворными: – Вы и мне надоели, Вандок. Отвечайте теперь мне. Почему вы преследуете профессора? – Да еще скажите, Вандок, – добавил Мильройс, – кто направил вас следить за мною? Вы колеблетесь? Не стесняйтесь. Какие пустяки! Даю слово, что я щедро могу оплатить вашу откровенность… Ах, вы боитесь потерять место, если проболтаетесь? Тогда молчите и только кивайте вашей умной головой в знак согласия, если я сейчас начну говорить правду. Смотрите на вашего приятеля, Сэм. Итак, Вандок, вы посылали донесения о Мильройсе по адресу: "Эшуорф, почта, до востребования, С. С.". Верно? Вандок кивнул головою, как статуя командора в опере Моцарта. Мильройс откашлялся, взял со стола принесенную мною трубку н набил ее табаком. Вандок вышел из своего оцепенения и быстро поднес вспыхнувшую зажигалку. – Прошу, профессор… Мильройс поблагодарил, с наслаждением затянулся и продолжал свои вопросы: – Но вы не знаете, кто получал эти письма? Скажу вам. Письма ваши получал в Эшуорфе стряпчий Сайгон. И без меня вы никогда бы не узнали, зачем эти донесения ему нужны. Любопытно, что и сам Сэйтон не знает содержания этих писем. Но Сэйтон ведет дела владельца замка Олдмаунт и передает ему ваши письма нераспечатанными. Вы не знали этого, Вандок? Вы не знали? Вы, знаменитый агент номер четыреста двадцать один частного сыскного бюро в Бостоне? Ах, какая оплошность! III Вандок отскочил в угол комнаты и сунул руку в карман. Я сделал было движение к нему, но Мильройс, спокойно улыбаясь, остановил меня. – Тише, джентльмены… Я не, намерен вредить вам, номер четыреста двадцать один. Вы иногда рассеянны, и благодаря этому я раскрыл ваш псевдоним. Этим номером вы подписали телеграмму из Рангуна в Бостон. Вас видела Лиз. В телеграфной конторе вы оставили отпечаток этого номера на промокательной бумаге. Лиз сообщила его мне. Она была в курсе всех моих дел. Чудак вы, Вандок… Когда вам нечего говорить, вы прибегаете к револьверу. Оставьте его в кармане. Садитесь, курите. Вандок задумчиво начал курить и покачал головой. – С таким противником приятно иметь дело. – Сообразительность и живое воображение всегда выручают в трудных обстоятельствах, если умело пользоваться этими качествами. Вы это отлично знаете, Вандок, сказал Мильройс. – Я себе ясно представляю, как однажды начальник сыскного бюро вызвал к себе одного из лучших своих людей и обратился к нему: "Любезный номер четыреста двадцать один. Имеется выгодное поручение. Разыщите профессора Мильроиса и следите за его поступками, Не стесняйтесь в расходах". Было так? – Примерно так, – принужден был сoгласиться Вандсук. – Вот как будто и все, Вандок, а? – приятно улыбнулся Мильройс.-Можете идти… Вандок посмотрел на профессора, и тут впервые я увидел, что не было хитрости в его глазах. Он смотрел почеловечески просто и ясно. – Куда же я пойду? Вы думаете, что я направлюсь к мистеру Сэйтону и скажу ему: "Сэр, подите в виллу у скалы Двух Роз и лично познакомьтесь с одним замечательным человеком, который научил меня уважать себя". Нет, скорее я отравлюсь к моему начальнику и скажу: "Знаете, хозяин, мне что-то наскучило заниматься пустопорожним шатанием в роли тени…" Мильройс прервал его: – Браво, Вандок! По глазам вижу, что вы не хитрите. Аплодируйте ему, Сэм. Это самая большая удача в моей жизни. Выпьем за удачи, джентльмены. Они редки в нашей жизни, мы их должны ценить. Сэм, достаньте из шкафа чего-нибудь прохладительного. У меня першит в горле. И табак отказывается помогать. В шкафу оказались две бутылки легкого вина. Кубарем скатился я с лестницы в столовую и моментально принес оттуда штопор и три бокала на подносе. – Ну-ка, Сэм, – мигнул мне профессор, – припомните ваши обязанности. Я откупорил бутылку и разлил вино до бокалам. Мильройс сделал любезный жест. – Прошу вас, – и высоко поднял бокал. – Выпьем за удачу. – Ваше здоровье, профессор, – любезно отозвался Вандок.-За ваши удачи! Мильройс выпил и тотчас же налил по второму бокалу. – А теперь я хочу выпить за ваше здоровье, Вандок. Выпьем, милый Сэм, за Вандока, который думал о Мильройсе, а на самом деле следовал по пятам за лордом Паклингтоном. Мне показалось, что подо мною проваливается половица, на которой я стоял. Вандок чуть не разбил бокала. – Больше плавности в движениях, джентльмены,- очень тихо произнес профессор. – Ведь стряпчий Сэйтон был только передаточной инстанцией между Вандоком и теперешним владельцем Олдмаунта Мерлингом, ныне Паклингтоном. Он до сей минуты интересуется тем, что делает прежний лорд Паклингтон, которого он оклеветал, отнял у него Олдмаунт, отнял все… – Черт возьми! -пробормотал Вандок. -Ведь я слыхал про эту истoрию… Лорд протянул мне свой бокал. – А прежний Паклингтон еще жив и вот сейчас чокается с Сэмом Пинглем, которого когда-то устроил учиться в Дижанский колледж. – Сэр… Вы… Ваша светлость… Лорд Паклингтон… бормотал я, дрожа от волнения и машинально протягивая руку. Бокалы наши встретились, и легкий звон хрусталя вернул меня к действительности. IV Паклингтон выпил свое вино и подождал, пока мы с Вандоком также опорожним наши бокалы. Он сел в кресло и раскурил погасшую трубку. – Да, джентльмены, – повторил он. – Когда я потерял все, меня не лишили своего расположения только старый мой письмоводитель Пингль и дворецкий Мигльтон, которого я с детства звал попросту Мигли. Они только этим могли отплатить мне за то, что я дал образование их детям: тебе, Сэм, и мисс Элизабет Мигльтон. Она тоже училась на мои средства. Заметьте,- Вдндок, что в Бирме она носила фамилию Мильтон. Вы об этом сообщали в своих письмах. Но, кажется, Мерлинг не обратил внимания на эту деталь. Теперь я вижу, что моя помощь Сэму и Лиз была единственным добром, которое я сделал в жизни до моего несчастья. Я слишком был поглощен путешествиями и наукой. И вот, когда Мерлинг, этот недостойный человек, сделался владельцем моего титула и замка, я дал клятву, что все верну себе – честь, состояние, титул, но буду называться не Паклингтон, а лорд Эшуорф. И целью моей жизни будет забота о благосостоянии этого города. У скалы Молчания, над скалой Двух Роз, я построю Нью-Маунт, новый замок, точную копию старого родового, в котором я пережил немногие, но памятные до смерти минуты личного счастья… У меня имелись основания добиться славы и титула Но я не мог жить и дышать без науки. И я хотел вернуть себе все при помощи своей научной деятельности. Ведь двадцать лет я изучал природу растительных вирусов. Я люблю большую науку. Ее достижения влияют не на отдельные отрасли техники и промышленности, а на весь уклад жизни человечества, разрешают крупнейшие проблемы. Большая наука изучает основные явления жизни. Только она приближает нас к наиболее глубокому познанию природы. Я не люблю поручать кому-нибудь свое дело и убежден, что человек должен делать свою работу только собственными руками. Я не имел разрешения на рискованные опыты. Этим и воспользовался Мерлинг. В действительности рискованных опытов я сделал только два. На себе самом в Бирме и на тебе, Сэм, здесь. И оба они увенчались успехом. Я сделал их для большой науки и для пользы человечества. Мои работы, когда их оценят, послужат славе нашей родины, джентльмены .. – Вы сделали открытие, ваша светлость? – не мог не спросить Вандок. – Да, я открыл, что вирусы-это паразитарные белки. Молекулы их ведут себя как болезнетворные начала, а главное… – Ваша светлость! – воскликнул Вандок. – Мой отец работал в ботаническом саду на Яве. Я от него слыхивал что-то про эту заразу. – Прекрасно. Значит, вы не будете зевать во время моего рассказа. Вирусы, или, как их еще называют, фильтрующиеся вирусы, ультравирусы, – это одно и то же оказались доступными обработке. Бактериологи умеют выращивать микробов с нужными для опытов качествами, как ботаники выращивают сорта растений. Так и я, изучив строение молекулы паразитарных белков, начал их химически перестраивать. При искусственной перестройке вирусы в одних случаях постепенно утрачивали свою вредоносность, а в Других приобретали новые биологические свойства. Одно такое свойство я проверил на себе. Вирус изменил черты моего лица. Вандок, явившись ко мне как к доктору Рольсу, не узнал, что перед ним человек, которого он преследовал как Мильройса. И вы, Сэм, не узнали своего "змеиного профессора" в Добби. Этот же вирус изменил и самого Вандока. Отсюда и ряд приключений, которые выпали не только на долю Сэма. Некоторые обработанные мною вирусы oказались способными перестраивать всю структуру белков организма. Морщинистая мозаика картофеля, курчавость хлопчатника, превращения листьев в колючки, изменение внешних признаков сахарного тростника – все это знакомо тебе Сэм? И мой благодетель рассказал, как он удалился в изгнание, в свою старую лабораторию Бирме, где жила и работала его славная ученица Лиз, дочь Мигли. Эта лаборатория должна была давать и деньги, чтобы продолжать опыты, прерванные в Олдмаунте. В Америке, на пути в Бирму, остановившись в отеле, Паклингтон сделал оплошность: он записался у портье первым пришедшим ему на память именем. Это было имя его отдаленного предка по материнской линии, имя Вильяма Мильройса, жившего во времена великой революции и 17 февраля 1646 года голосовавшего за объявление республики. Мерлинг догадался, кто скрывается под этим именем, лишь только прочитал информацию начальника сыскного бюро со списком прибывших в Новый Свет за период с 6 мая по 6 июня 193… года. Тождество Мильройса с бывшим Паклингтоном было установлено. Бюро сыска получило выгодное предложение, и с этого момента началась работа Вандока. Препараты со змеиной станции оказались лучшими на мировом рынке, а секрет производства был известен только лорду и Лиз. Лорд нажил на змеиных ядах вдвое больше, чем вся стоимость Олдмаунта. Заметив слежку Вандока, Паклингтон сначала подумал, что этот агент подослан конкурирующими фирмами с целью раскрыть секрет производства. Этого он позволить не мог… – Я и тебя, Сэм, подверг некоторой проверке, но ты оказался просто добродушным и любознательным юношей, и я привязался к тебе. Ведь я знал, что ты не просто Сзм, но Пингль… Поэтому я и хотел приучить тебя к работе на змеиной станции. – Будет мне памятна эта станция,- заметил Вандок.- Но, между прочим, и я подумываю, не открыть ли мне такую фермочку. Честное слово, пожалуй, выгоднее разводить джирр и прочих ползунов, чем свиней или ослов. Только это надо начинать с большой ученостью в голове, а этого-то мне и не хватает. Простите, ваша светлость, но мне бы хотелось дослушать об этих проклятых вирусах до конца. Они меня так изменили, что даже Сэм не узнал меня. Если я заявлюсь в бюро, директор тоже примет меня за самозванца. – Оказалось возможным, Вандок, еще так изменять молекулы вирусов, – сказал Паклингтон, – что они делают организм невосприимчивым к самым страшным болезнетворным микробам. После прививок в Набухатре и здесь ты, Сэм, обладаешь абсолютной невосприимчивостью к заразным болезням. Тебя могут кусать бешеные собаки, чумные крысы, малярийные комары, но ни один вирус, ни один микроб никогда больше не приживется в твоем теле, Сэм… – Но я навсегда останусь измененным, – прошептал я. – Нет, Сэм. Ты получил вирус в ослабленной форме. Он обладает только временным действием. Ты просто чересчур напуган. По-моему, от происшедших с тобой изменений уже и следа не осталось. Возьми из шкафа зеркало и посмотрись.. Зеркало показало, что ничего ужасного со мной не произошло. На меня смотрело худощавое, загорелое, энергичное лицо молодого человека. – Да это же я! – вырвалось у меня радостное восклицание. – Вы вылечили меня! Как благодарить вас! – Дайте-ка мне зеркало, – попросил Вандок. Он посмотрел и только махнул рукой. – Родная мать не узнала бы! Разве только по шраму на затылке: я как-то раз подрался с мальчишками на улице, и мне чуть не проломили голову. – Хотите, я буду лечить вас? – предложил Паклингтон Вандоку, но тот осторожно положил зеркало на стол и отрицательно помотал головой. – Благодарю вас. Не стоит беспокоиться. На свете у меня нет ни родных, ни близких. Проживу как-нибудь и в таком виде. Чем он хуже других? Паклингтон добавил несколько любопытных соображений относительно вирусов. Может быть, это остатки микробов, в процессе эволюции за десятни миллионов лет приспособившихся к такому своеобразному паразитизму и за это время утративших некоторые общие черты, присущие микроорганизмам. Во всяком случае, изученные Паклингтоном вирусы становились "ручными" и начинали повиноваться человеческой воле и знанию. Рассказывая нам о себе и о вирусах, лорд воодушевился. Снова сидел передо мною прежний милый "змеиный профессор", и это был тот человек, который помог мне учиться и в Дижане, и в Бирме, и здесь. Я с наслаждением слушал его, мне казалось, что каждое его слово делает меня богаче. V Паклингтон рассказал, что если и тканей еобсжн выделить белок и искусственно придать ему епособяасть паоазитирования, а затем ввести в организм живой конпот то можно вызвать перестройку структуры ее белков; это сообщит кошке свойства собаки. – Да ты, Сэм, видал у меня в виварии, что собаки начали вести себя, как кошки, и наоборот. Вандок хлопнул себя по лбу ладонью. – Да уж это не ваши ли звери нагрянули третьего дня в Эшуорф? Странные собаковидные коты и мяукающие пудели. Вот была потеха! – К сожалению, – подтвердил Паклингтон. – Это Сэм прозевал, и они вырвались у него из клеток. – Ну, вас за это не поблагодарят, – покачал головой Вандок, обращаясь ко мне. – Эти котопудели разнесли заразу. Ваша светлость, вы только пoдумайте, как захворали стряпчий, судья и многие другие! – Знаю, знаю, – ответил Паклингтон. – Хм… не стоит волноваться. Искусственные вирусы не так стойки, как вы думаете. Молодой аптекарь, снабжающий меня реактивами, тотчас сообщил мне о таинственной эпидемии и о хлопотах, которые она причинила уважаемому доктору Флиту. Я видел его рецепты. Они очень правильны. Я вижу улыбку на твоем лице, Сэм. Никогда не надо смеяться над тем, чего ты не вполне понимаешь. Флит старый, а потому и очень опытный врач. Он сообразил, в чем дело. Он дознался в разговорах с пациентами об источнике заразы. Сегодня я повидался с ним. Мы вспомнили, что когда в 1918 году появилась на фронте странная болезнь, которую все врачи признали "лихорадкой неизвестного происхождения", потому что не знали ее и путались в диагнозах, нашелся один старый врач; он посмотрел только десяток больных и сказал: "Дорогие коллеги, да это же самая обычная инфлюэнца". И он оказался прав, этот старый практик. Неизвестная лихорадка, обошедшая мором нашу планету под названием "испанка", была не что иное, как инфлюэнца, грипп, вирусное заболевание, только в особо тяжелой форме. Пациенты доктора Флита все до одного выздоровеют и уже выздоравливают. Мне хотелось узнать, что проделал со мной Паклингтон здесь, в этой лаборатории. Он сообщил: – На родину, в Эшуорф, я должен был явиться никому неизвестным. Я уже сделал почти все опыты, оставалось закончить последний и принять меры к возвращению себе прежнего титула. Мне казалось, что в Масатлане я окончательно избавился от вас, Вандок. Исчез Мильройс, исчез Рольс, и вот здесь, в окрестностях Эшуорфа, поселился некий Добби. Мой верный Мигли, оставшийся кить в Уэсли на средства, посылаемые мною через его дочь Лиз, выстроил при помощи Айзидора Пингля этот дом. Жаль, бедняга Айзидор скончался, я не застал его в живых. Мигли расскажет тебе о последних минутах твоего отца, Сэм. Он умер с именем любимой жены и с твоим именем на устах… Слезы невольно навернулись мне на глаза при этих словах Паклингтона. – Мигли – мой вернейший друг, – продолжал Паклингтон, когда я успокоился. – Это он выследил здесь Вандока, установил, что тот пишет свои донесения в "Нептуне" и относит их на почту, адресуя на литеры "С. С.". Он же узнал, кто был действительным получателем этих писем. Вандок вздохнул. – Почтмейстер еженедельно получал от меня… Паклингтон снисходительно кивнул головой. – Но Мигли давал ему больше. Зачем я прибыл сюда? Мне надо было проделать последний проверочный опыт. И обязательно на человеке. В Бирме я мог бы нанять любого туземца, а здесь? Надо было посредством измененного вируса "бушм-агого" сразу изменять структуру белка в человеческом организме и потом опять восстановить прежнее состояние. Я не мвг срывать работу всей моей жизни. Надо было искать отчаявшегося человека. В прошлом году осенью на берегу канала Уэсли я встретил юношу, готовившегося на дне канала покончить счеты с жизнью. Но когда я привел его сюда, я узнал, что на пути мне опять встретился ты, Сэм, сын моего Пингля, мой ученик в Бирме, тот самый, который помог мне в Белл-Харборе. И тогда в мое сердце впервые закралось неприятное беспокойство. – Не думайте, что я нарочно повстречался с вами…- начал было я, вспомнив подозрения о моей связи с Вандоком. – У тебя был тогда такой вид кандидата в мертвецы, что подобные подозрения исключались, – просто сказал Паклингтон. – Я долго колебался. Но интересы науки побороли. У тебя заболела голова. Я сказал, что это желтая лихорадка. Ты мне поверил. Я сделал тебе под предлогом лечения прививку вируса. И я бы все остальное проделал незаметно для тебя… – Ах, ваша светлость! – всплеснул руками Вандок.- Если б я в Масатлане не возбудил ваших подозрений, тo вы и со мной проделали бы такую штуку? Вот почему вы спрятали от меня зеркало и сами разика два побрили меня… – Какой вы догадливый! – засмеялся Паклингтон. – Но вы сами позаботились о себе, разбив пробирку с вирусом. Сэм тоже почти догадался, когда тайком от меня побежал в Эшуорф и его никто не узнал. Тогда он устроил мне бурную сцену, и пришлось рассказать ему сказку о джиррах… – Теперь это дело прошлое,-отозвался я. – Тогда обратимся к настоящему, – сказал Паклингтон и взял со стола большой конверт с гербовой печатью.Слушай, Сэм, – произнес он, глядя мне в глаза,-месяц назад я послал мою рукопись в научное медицинское общество. Я описал все мои открытия и опыты. Я ждал ответа, решающего мою судьбу. За мою ученую деятельность я должен был Получить титул. Но вчера вечером пришел ответ. Читай… На веленевой бумаге под гербом стояли краткие строки: "Уважаемый мистер Добби. По докладу непременного члена общества изобретений и открытий относительно сделанных вами заявлений, касающихся познания природы так называемых вирусов, вы пожалованы почетной пожизненной пенсией в один фунт стерлингов в год, что в среде ученых является высшей наградой за биологические работы. Принося вам почтительные поздравления, как мои лично, так и моих коллег, вместе с тем считаю для себя приятным долгом поставить вас в известность, что ваши материалы о вирусах направлены в соответствующую комиссию, а постановление о почетной пенсии – в финансовое бюро для оформления. Примите мои уверения и пр.". – Держу пари, – вскрикнул Вандок, поднимаясь со стула,- подписано лордом Паклингтоном… то есть Мерлингом! – Да нет же, – ответил я. – Подпись неразборчива..- – Не все ли равно? усмехнулся Паклингтон. – Ясно, что Добби может называться, как ему вздумается; Мильройсом или Рольсом. Но он уже никогда не сделается прежним лордом. Вандок поерошил волосы на затылке. – Трудно бороться с мерлингами, ваша светлость. Теперь мне все ясно, "как в микроскопе", сказал бы толстяк, ежедневно пьющий содовую в аптеке. Вот что, Сэм… Лишь только мы отчалим отсюда, дай волю своим кулакам. Поколоти меня. Готов получить тумаки, которые пришлось тебе получить за меня. А кстати, добавь и еще. Я виноват, что помогал Мерлингу. Минуту длилось тягостное молчание. Все стало понятным для меня. Глубокая жалость охватила меня при виде бывшего лорда Паклингтона. Но он не унывал. – А ну-ка, джентльмены! – весело сказал он. Помогите мне сунуть в огонь герб лорда Эшуорфа. Смотрите я уже сочинил себе и рисунок герба. На щите я написал девиз: "Традиции и уверенность". Но пусть сгорят они, побежденные предрассудками и ошибками… Паклингтон бросил в камин письмо о почетной пенсии, потом конверты, какие-то бумаги, фотографию молодой чопорной леди с нитями жемчуга на длинной тонкой шее, тетради, куски черновиков… Акварельный рисунок на картоне, сунутый в камин Вандоком, долго корчился на угольях и, наконец, вспыхнул, наполовину испепеленный. – Неужели вы хотите сжечь свои работы? – пробормотал я, смотря на костер в камине. – Если вы устали и не хотите больше заниматься наукой, то вспомните о Лиз… вспомните обо мне… – Ты прав, малыш, – бодро сказал Паклингтон. – Вы оба мои ученики. И благодаря вам я тоже чувствую себя молодым. Не беспокойся, работать я не перестану. И не жалей меня. Самое дорогое- моя наука – остается со мной. И я не один: ваша молодость – моя опора, мой резерв, с которым я пойду дальше в бой против научных предрассудков. То, что я сжег здесь, – это пустяки, личные дела. Ведь мой научный архив на змеиной станции. Сегодня утром я получил от Лиз тревожную телеграмму. Она сообщает, что очень важные причины заставляют срочно перевести мою станцию и архив из Бирмы на запад. Она уже нашла и подходящее место где-то в Верхнем Пенджабе. Она требует, чтобы я немедленно приехал. Я послал радиомолнию и жду ответа. – Я с вами! – крикнул я с мольбою и умолк, вспомнив Эдит. Вандок встал и учтиво поклонился. – Возьмите и меня, ваша светлость. Поздно как будто мне менять профессию. Но уж у меня джирры будут вести себя отлично. Я переправлю всех ваших змей, куда прикажете. Хоть на вершины Гималаев. Будьте покойны. Номер четыреста двадцать один сейчас навсегда вычеркивается из списка обитателей нашей планеты. Останется Дик Вандок… Он прислушался. По шоссе мчался мотоцикл, приближаясь к вилле. VI Мигли вошел в комнату, держа в руках маленький серебряный поднос. – Телеграмма пашей светлости, – важно сказал он. Паклингтон взял с подноса телеграмму, разорвал ее, прочитал и быстро встал. – Мигли! – Слушаю, сэр, – наклонил почтительно голову Мигли. – Немедлeнно вызвать сюда авто! – приказал Паклкпгтон, – Подайте мне одеться. Со мной поедет… Паклингтом посмотрел на Вандока, потом на меня, потом снова на Вандока. – Поедет Вандок, – добавил он решительно. – По-вашему, какой маршрут короче? – Автомобилем до аэропорта на восточном побережье, вaша светлость. Оттуда воздухом до Лиссабона. На Марокко. Воздухом вдоль северного побережья Африки, Египет, Суэц, Цейлон, а из Коломбо три часа на скоростном гидроплане до Рангуна… – Правильно, – сказал Паклингтон. – Радио Лиз об отлете мы дадим из Лиссабона. А ты, Сэм, не огорчайся. Я не прощаюсь с тобой навсегда. Я вернусь. Я знаю, что я понадоблюсь здесь, на моей родине. А тебя в Эшуорфе ждут большие радости. Ты побудешь здесь с Мигли, он покормит тебя, а утром отправляйся в родной дом. Я оставляю тебя в помощь Мигли, на вас обоих возлагается охрана этого дома. Я вернусь и должен застать все в полном порядке. – Не беспокоитеcь! – с жаром воскликнул я. Поднялась суматоха сборов, как всегда бывает перед спeшкoй, отъездом, и я, деятельно сочетая Миглп, не сразу услышaл гудки подъeхaвшего авто. Мы всe спустились вниз, держа дорожные чемодепы отъезжающих, Я улучил момент, отвел Вандока в сторону и крепко сжал его руку. – Слушайте, Вандок, если вы схитрите еще, я исколочу вас. – Слово чести, Сэм. До свиданья! – Вандок твердо посмотрел мне в глаза и неожиданно обнял меня. И они уехали. Я просидел до утра в столовой. Мигли угощал меня роскошным ужином. А я должен был рассказывать ему все, что только знал, все подробности о его дочери Лиз. Он показал мне фото. Лиз стояла на террасе бунгало в полосатой пижаме и держала в руках безвредного сонного иигшу. Фото было очень эффектно, но Мигли ворчал: – Нашла с кем сниматься. Со змеей. Вот выдумщица! Много рассказывал мне Мигли о лорде Паклингтоне. – Он нелюдимый человек, и у него нет друзей. Но ко мне, к вашему отцу, к моей дочке он всегда был добр. И вас он очень полюбил, Сэм. Между прочим, ваше жaлованье он велел мне перевести в Эшуорфский банк на ваше имя да еще прибавил к нему кое-что. На первое обзаведение у вас есть кое-какие гроши, Сэм. Далее разговор коснулся моего отца и его последних минут, и когда, наконец, Мигли ушел к себе, я дал волю слезам. Я оплакивал моего бедного отца, так и не увидевшего в жизни настоящего счастья, и в то же время остро, как никогда, чувствовал, что мое счастье близко: стоят только протянуть руку, чтобы взять его. Вся моя ревность к Бобу, тоска и опасения растаяли в слезaх этой ночи. Усталый, я уснул в кресле. Солнечные лучи разбудили меня. Я принял ванну, побрился, причесался. Мигли дал мне костюм. И я распрощался с отцом Лиз. Я спускался к родному городу и раздумывал. Спешить нечего. Надо будет подождать, когда откроются магазины. Я куплю скромные подарки для дядюшки, для Оливии и для… Но, ощупав свои карманы, я убедился, что они пусты. У меня не было ни пенса. Это меня огорчило. Банк открывался только в двенадцать часов. Тихо я шел по каменистой тропе. Вот и остатки сгоревшсго дуба и роскошный ковер фиалок, распустившиxся к утру. Я нaрвал букетик этих нежных цветов, еще влaжных от ночной росы. С наслаждением я вдохнул их тонкий аромат. И с ним вошел в мое сердце живительный воздух родины. Все впечатления детства и ранней юности, как вихрь, налетели на меня. Мне показалось, что я никуда не уходил из этих мест, что я всегда был здесь… Я прибавил шагу и почти мчался вниз по шоссе, и мне казалось, что солнце сияет как-то особенно, словно радуясь моему возвращению. Я перебежал через мостик и остановился, чтобы посмотреть на Эшуорф. Но увидел Эдит. Она шла мне навстречу, опустив голову, бледная и задумчивая. – Эдит!.. – крикнул я, бросаясь к ней. Она подняла на меня большие робкие глаза. И счастливая детская улыбка осветила ее лицо. – Сэм! Милый Сэм! – прошептала она. Мы взялись за руки. – Я вернулся, Эдит. Какая ты стала большая! Тебя не узнать. – А ты… А ты совсем не изменился. Только… – она потупилась, – только стал еще… лучше. – Ты ждала меня?-спросил я и отдал ей букетик фиалок. – Спасибо, милый, – прошептала она, и ее теплые губы на мгновение коснулись моей щеки. – Конечно, ждала. Мы шли по шоссе очень медленно. Только раз в жизни бывают мгновения, которые хочется продлить навеки. – Я все время ждала тебя, – говорила Эдит. – Но третьего дня ты подошел к киоску… Я работаю в нем… Ты сказал Бобу, что его яхту унесло в море, а сам ты сейчас же убежал… – Разве ты узнала меня? – сйросил я. – Как же я могла не узнать тебя, Сэм? Только я думала, что ты загордился и знать меня теперь не хочешь. И я решила держаться так же. А сегодня… Ну, я не знаю, но что-то повлекло меня на мостик… Мы смотрели друг на друга и смеялись. – Знаешь, Эдит… Я пережил столько удивительных приключений, что их не сразу и расскажешь, – проговорил я. – А сейчас думаю одно: "Стоило ли мне уходить отсюда? Ведь счастье-то, оно вот, рядом со мной…". – Стоило, Сэм, – серьезно ответила Эдит. -Не спорь, милый. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. И кoгдa мы пришли в дoм- Дядюшка закричал, увидел – Гип, гип, урра!! Племянник! Самюэль! Жив, малыш!.. Старая Оливия, целуя меня, рыдала от радости. – Очень кстати, Сэм, – объявил дядюшка, когда первые восторги улеглись. Ведь тебе повестка из конторы "Литтл-юниор"… – Из банка? – спросил я. – Ну да… денежный перевод. И рассыльный что-то сболтнул о такой сумме, что я и не поверил… – Местный перевод? – осведомился я, думая о Паклингтоне. – Да отправляйся хоть сейчас, сам узнаешь, – заторопил меня дядюшка. Взяв с Эдит слово подождать меня, я отправился в банк. Старший клерк вскочил со стула, лишь только услыхал мою фамилию. – Мистер Пингль? Как же… как же… Мы посылаем вам уже третье извещение. Вам перевод из Голливуда. И письмо… Надеемся, что вы откроете текущий счет у нас, мистер Пингль! – Дайте письмо! – нетерпеливо попросил я. Вот что было в письме: "Уважаемый мистер Пингль. Позвольте сообщить вам, что… Нет, милый Сэм, не умею я писать официальных писем. Лучше я напишу тебе попросту, как своему талантливому ученику. Это пишет тебе твой Клипс. Здравствуй, парень. Надеюсь, что ты, наконец, добрался до своего городишки. Наш адвокат Годвин узнал твой точный адрес от своего приятеля, следователя Грега, и сообщил его мне. Оба они шлют тебе большой привет, особенно Грег. Он очень польщен твоим отзывом о его деятельности, переданным ему от тебя каким-то Беном, неизвестным мне. Пишу я тебе, чтобы разъяснить некоторые подробности, которые ты, вероятно, захочешь узнать, когда получишь посылаемые деньги. Видишь ли, когда тебя привели в суд в первый раз, то в ложе журналистов сидел наш Гарри Пимпернель, король сценаристов. Какими судьбами занесло его туда, он сейчас объяснить не может. Злые языки утверждают, что его двигатель внутреннего сгорания работает обычно на винных парах. И вот наш Гарри сидел на суде и скучал. Его терзали угрызения совести, так как он уже проел аванс за заказанный ему сценарий, но написал только половину первой части. И вдруг ты заявил суду, что ты "Человек легче воздуха". И тогда внезапное озарение снизошло на нашего Гарри, святое творческое вдохновение стало вырастать в его голове, как райское дерево, грозящее покрыться золотыми плодами. Сюжет, острый, как мексиканская наваха, был готов в ту же минуту.Мы, Сэм, люди деловой складки. Еще через минуту Годвин был нанят тебе в защиту. Ему пришлось попотеть, но он справился и положил судью на обе лопатки. Короче говоря, за ночь был написан сценарий. А на следующий день король экрана Чарли Биччер уже снимался в павильоне перед аппаратом. Чтобы тебя не тревожить, все делалось от тебя втайне. Но Чарли не рисковал кувыркаться в воздухе. Он плохой спортсмен. И гвоздь фильма смертельный прыжок должен был проделать ты вместо Чарли. Конец фильма предполагался в двух вариантах. Один – оптимистический, если ты угодишь в миску с соленой водой, а другой – печальный, если ты грохнешься мимо. Сюжет картины был не очень сложный. Газеты еще до съемки писали о нем и вкривь и вкось. Я играл твоего oтцa, миллиардера. Мамашу твою играла Флория Гет, звезда экрана. По сценарию она должна была умолять тебя не дeлaть прыжка. Вот она и выскочила, когда мы с тобoй выходили на арену. Короче говоря, все вышло отличчо. Может случиться, что ты и посмотришь себя на экранe; Чарли очень хорошо загримировался и похож на тебя. Теперь тебе посылается причитающийся гонорар. Десять тысяч долларов за прыжок. А за роль – по тысяче долларов за слово. Так как ты произнес два слова, то, следовательно, получи две тысячи. Итого дирекция посылает тебе двенадцать тысяч долларов. О получении извести." Дальше Клипс описывал какой-то новый номер программы и сообщал, что не теряет надежды увидеть меня на арене. Потеряв всякую способность удивляться, я получил новенькую чековую книжку и отправился домой. -Там я сел в отцовское кресло и рассказал об этой неожиданной милости судьбы. После шумных выражений восторга дядя сггросил меня: – Ну, а чего ты хочешь теперь? Я взглянул на родныз стены, нa знакомыe деревья, на дорогие лица и ответил: – Я нe хочу больше ни купальных вышек, ни змеиных пaрков, ни чековыx книжек. Я хочу жениться на мисс Эдит Уинтер. И хочу сделать это как можно скорее. Дядюшка подбросил аверх свою трубку. Оливия заплакала, а Эдит покраснела. Но недолго нам пришлось жить в мирной семейной обстановке. Недолго наслаждался я счастьем с Эдит. Пришла воина. Оправдались предчувствия дядюшки и моего благодетеля, Паклингтона. В Эшуорфском заливе появлялись подводные лодки фашистов. Их аэропланы сбрасывали бомбы на наши мирные города. С первого жe часа войны мы вce встали на защиту родины. Боб Бердворф дослужился до помощника капитана военного корвета и получил ряд почетных наград. Дядюшка принял участие в местной противовоздушной обороне и оказал ряд ценных услуг, обучая молодежь Эшуорфа военному делу. Я тоже надел форму и пошел служить в армию. Моя Эдит с новорожденным сыном нашим перестрадала. Но вернулся Паклингтон и помог им пережить трудное время. Война кончилась. Я стал работать помощником Паклингтоиа. Сын мой вырос и теперь доктор биологии. За это время я стал еще свидетелем многих замечательных происшествий. Но самые удивительные приключения выпали, на долю Вандока. Может быть, в какое-нибудь ясное утро я снова возьмусь за перо и напишу продолжение моих записок, если моя дорогая жена этого захочет… На этом обрываются записки СУМЮЭЛЯ Пингля. Вдохновенно дерзая, настойчиво прoкладывая новые пути в науке, советские ученые осyщeствляют самые смелые зaмыслы, ибо их творческие мечты реальны, как сама жизнь. Автор Дорогой друг! Вы мдпе о': вето,. Вместо него я напомню вам историю удивительного открытия, так занимавшего в 195… году газеты всего мира. История эта в общих чертах вам хорошо известна, но я считаю необходимым сообщить вам некоторые подробности, пока они еще достаточно свежи в моей памяти. Если вы внимательно прочтете эти тетради, в которых нет ни строчки вымысла, то поймете, почему я пишу их… Властелин молний ЧАСТЬ 1 ЖИЗНЬ ЗАГАДЫВАЕТ I. «Доброе утро!» Тот, кто хотя бы проездом бывал в городе Светлом, знает площадку над Зеленым озером, откуда открывается чудесный вид на изумрудные волны и на очаровательные холмы, поросшие могучими соснами. Вдали, на самом горизонте виднеются контуры гор, снеговые вершины которых сияют сквозь дымку палевых облаков, будто алмазы, покрытые тончайшей вуалью. В ту весну я надолго собиралась покинуть мою родную горную тайгу. С вокзала автобус доставил меня и мой тощий чемодан на пристань. Паром, который должен был переправить путешественников через озеро, запаздывал. Легкий завтрак со стаканом крепкого кафе в ресторанчике близ пристани занял у меня десяток минут. Сдав чемодан на хранение, я отправилась побродить по городу. После реконструкции, которая развернулась здесь в послевоенные годы, город Светлый чрезвычайно разросся и похорошел. Меня поразили величественные новые здания, пышные цветники и скверы, где среди яркой зелени били фонтаны и ласково журчали небольшие водопады. Можно было подумать, что это курорт. А на самом деле ведь это один из индустриальных городов, всем известный Светлый. Густые рощи и парки разрезали город на несколько частей и зелеными каскадами сбегали к зеркальной глади озера. От пристани я прошла к одной из таких рощ, потом поднялась по лестнице. Ближайшей улицей, не останавливаясь перед заманчивыми витринами магазинов, добралась до знаменитой верхней площадки и оттуда долгим взором попрощалась с милыми горами. Среди них прошло мое детство. Когда я, взволнованная и грустная, покидала площадку, уже кончились утренние часы, и теперь на улице лишь редкие прохожие попадались мне навстречу. Признаться, я не сразу сообразила, что слова, которые внезапно донеслись до моего уха, относятся ко мне. – Извините, осмеливаюсь побеспокоить вас, – сказал стоявший рядом незнакомый человек. Занятая своими мыслями, я не могла понять, откуда он появился. Я пожала плечами: – Не совсем понимаю… Светло-серый костюм очень шел к моложавому лицу незнакомца. Я быстро окинула взглядом всю его фигуру, от мягкой фетровой шляпы до темно-желтых запыленных полуботинок. И, вероятно, тень улыбки скользнула по моему лицу, потому что человек мягко улыбнулся. – Не сочтите мое поведение нахальством, – тихо произнес он. Улыбка осталась только в его голубых глазах. Тон голоса был умоляющим, почти смиренным, и тронул меня. – Что вам надо? – спросила я и сдвинула брови, подумав, что надо держаться сурово и сухо. Мы стояли около большого киоска, где молоденькая продавщица распределяла цветы по вазам, не обращая на нас внимания. Рядом, под развесистым платаном, была пустая скамья. Человек взглянул на нее. Поймав этот мимолетный взгляд, я сделала несколько шагов в сторону. Мне совсем не хотелось получать приглашение присесть здесь с этим незнакомцем. – Бывают в жизни положения, – очень искренне сказал человек, – когда один жест незнакомой девушки сможет помочь больше, чем усилия тысячи друзей. И я вас умоляю… Он кивнул на противоположную сторону улицы: – Видите тот симпатичный домик? Пожалуйста, подойдите к его двери. Вам придется подняться на три ступеньки и позвонить, два раза нажав кнопку. Вам откроют дверь. Скажите только: «Доброе утро!» Мне оставалось лишь пожать плечами. Даже рассмеяться не могла я над этим предложением. Оно звучало слишком необычайно, если не нахально. – Почему бы вам самому не нажать кнопку и не звонить, сколько вздумается? – сухо спросила я. – Можете сами поздравлять с добрым утром обитателей симпатичного домика, сколько вам угодно… – Но я же объяснил, что бывают обстоятельства, когда… – не повышая голоса, перебил незнакомец. – А я не хочу слушать, – жестко, сквозь зубы выговорила я и хотела идти своим путем. Однако лукавый бес любопытства придержал меня на месте. – Но… что надо говорить после приветствия, если меня впустят в домик? – неожиданно для самой себя пробормотала я. – Вас не пустят дальше порога, – серьезно сказал незнакомец. – Клянусь, не произойдет ничего особенного. Вам не надо больше ничего говорить. Просто вам ответят на приветствие, а вы, вернувшись, передадите мне ответ. Я подожду здесь на скамейке. Вот и все. Человек произнес эти слова с подкупающей искренностью. Он смотрел то на меня, то на окна домика с выражением такого ожидания, что я не смогла отказать. Очень глупо? Может быть… Но ведь это происходило так давно, когда я была еще совсем девчонкой. – Хорошо, – слегка кивнула я. – Благодарю вас, – поклонился он чрезвычайно учтиво. Я перешла через улицу и обернулась. Незнакомец сидел на скамье и читал газету, развернув ее перед собой. На меня он не обращал внимания. «Что за история? – подумалось мне. Все происшедшее походило на приключенческий роман. – В чем дело?..» Решила: если ответ из домика покажется подозрительным, немедленно сообщу куда следует. А если дадут записку – прочту. Несколько кустов роз в палисаднике перед таинственным домиком аккуратно подстрижены. Гравий хрустел под моими дорожными ботинками. Три окна домика затянуты узорчатыми кисейными занавесками. Мне показалось, что занавеска на крайнем окне слегка вздрогнула. Я взбежала по ступенькам крыльца, где в щелях растрескавшегося бетона пробивалась молодая травка. Вот и кнопка звонка. Я позвонила два раза. И тут мною овладело внезапное чувство неловкости. Что делаю? А если спросят, чего мне, собственно говоря, надо? Что отвечу? Но я была юна и легкомысленна. Решила – отвечу просто: «Простите, ошиблась». И откланяюсь. Пусть даже меня сочтут чудачкой. Сердце мое забилось, когда услыхала легкий шум шагов за дверью и звук поворачивающегося ключа. Дверь приоткрылась. Через неширокую щель ничего не увидела, кроме обычной дверной цепочки, преграждавшей вход. И тогда я сказала, признаюсь, с некоторым смущением: – Доброе утро! В ответ поверх цепочки ко мне просунулась тонкая женская рука в изящной черной нитяной перчатке. Пальцы этой руки держали что-то блестящее. Машинально и я протянула свою руку, и вдруг на моей ладони очутилось золотое кольцо. Я смотрела на кольцо с изумлением. Вот уж никак не ожидала такого ответа на мое приветствие! Когда же подняла глаза, дверь уже была закрыта. Не слышно было ни поворота ключа, ни шагов за дверью, как будто она и не открывалась. Зажав кольцо в руке, я быстро повернулась и перебежала улицу. Она была по-прежнему пустынна. Только где-то в стороне двигались прохожие. Почему-то мне отчетливо врезались в память рука милиционера с поднятым жезлом на дальнем перекрестке и немолодой человек, прошедший мимо. Он, видимо, изнывал от жары и обмахивал свое пухлое белое лицо парусиновой кепкой. Я приблизилась к сидевшему на скамье незнакомцу. Лицо его было закрыто газетой. – Посмотрите, что вам прислали, – с улыбкой, довольно громко произнесла я, ожидая, что тот встрепенется и поблагодарит. Но человек сидел неподвижно. – Вы, кажется, заснули? – спросила я, вплотную подходя к скамейке. Но человек не двинулся. Я дотронулась до газеты. Она медленно начала сползать с лица сидевшего, шурша скользнула по его коленям и упала на песок. Я чуть не вскрикнула от ужаса. Куда-то вдаль, мимо меня, смотрели страшные глаза мертвеца. II. КОЛЬЦО Это было так неожиданно, что на мгновенье жестокий спазм сдавил мне грудь, и я еле перевела дыхание. На мгновенье я застыла ошеломленная, но затем стала действовать. Никогда раньше не подозревала я за собой такого самообладания, которое проявила вдруг при этом странном происшествии. Ноги мои как будто сами передвигали меня по тротуару, дальше от роковой скамейки. Цветочница в киоске, погруженная в какие-то счета и накладные, даже не взглянула на меня. Как очутилась я на мраморной лестнице, ведущей вниз, не помню. Здесь было много прохожих, – прохладные аллеи рощ они предпочитали солнечным панелям жарких улиц. Я шла, не зная куда. Вот какую загадку загадала мне жизнь на первом же самостоятельном шагу! Надо обдумать все. Пойти заявить? Но кто поверит мне? Я остановилась перед фонтаном, вокруг которого задумчиво дремали широкие листья водяных растений. Мелодичное журчанье фонтанной струи успокоило меня. И в голову пришло решение. Быстро поднялась я по лестнице и очутилась на улице. Это была та же самая улица. Только теперь я шла к домику с другой стороны. Вот цветочный киоск. Цветочница вышла из него и оживленно разговаривала с покупателем. Он обмахивался парусиновой кепкой так яростно, как будто его одолевали тучи комаров. Продавщица указала ему рукой вдоль улицы, и я невольно посмотрела туда же. Белая санитарная машина заворачивала на перекрестке мимо милиционера. Подойдя к палисаднику знакомого домика, я через улицу взглянула на скамью, где умер неизвестный. Скамья пуста. Очевидно, труп увезли в морг. Человек, обмахивающийся кепкой, теперь держал в руках охапку только что купленных цветов и медленно двигался по направлению к пристани. Продавщица пересчитала на ладони деньги и скрылась в киоске. Очень живо помню я все детали того памятного часа. Бесчисленное число раз бешено нажимала я кнопку звонка на крыльце домика. Но за дверями в ответ не слышалось ни звука. Казалось, домик необитаем. А ведь мне необходимо было выяснить тайну. Оставив в покое звонок, я принялась стучать сначала кулаками, потом ногами… Хладнокровие оставило меня, и лишь благоразумие не позволило кричать. Махнув рукой, медленно начала я спускаться с крыльца. – Где пожар? – раздалось за моей спиной. Вздрогнув, я обернулась. Дверь широко распахнулась. На пороге стояла маленькая сморщенная старушонка и скрюченными короткими пальцами перебирала свой кухонный фартук. Она сердито смотрела на меня сквозь выпуклые стекла громадных очков. – Доброе утро! – ответила я, старательно подчеркивая слова. На старуху это не произвело никакого впечатления. – Ну и что? – спросила она, разводя руками в искреннем изумлении. – Доброе утро! Но кого надо? Почему так безобразно стучите? – Извините, – запинаясь, пробормотала я. – Мне необходимо сию же минуту видеть гражданку… – Какую такую гражданку? – подозрительно прищурилась на меня старушенция. – В черных перчатках, – пояснила я. И, вероятно, в моем голосе прозвучал излишек таинственности, потому что старуха раскрыла рот от изумления. – В черных, в нитяных, – продолжала я. – Она всего несколько минут назад… вот здесь… передала мне… Позовите ее, пожалуйста… Старуха помотала головой: – Ничего не понимаю. Вот здесь, говорите? – Да. – В черных перчатках? – Да. Вручила мне кольцо… А я не могла передать… Он только что умер. Старуха перешагнула через порог и посмотрела мне прямо в глаза. – Вы что, милая, нервная или немножко не в себе? Она повертела пальцами около своего морщинистого лба. Я вспыхнула. – Мне здесь через порог дали кольцо, – твердо сказала я. – И вы его хотите вернуть? – спросила старуха несколько мягче. – Да… И передайте той гражданке… – Я сунула руку в карман, ища кольцо. Его там не оказалось. Поискала в другом кармане. Потом раскрыла сумочку. Старуха смотрела на меня с жалостью. Так смотрят на безнадежно больных. – Где же кольцо? – прошамкала она. Слезы сами собой навернулись у меня на глазах. – Я, кажется, потеряла его. Кривая усмешка поползла по сморщенному личику старушки: – Ай-яй-яй… Такая молоденькая, а уже аферистка… Ой, батюшки мои… Не туда попала, голубушка! Иди прямо, потом налево, третий закоулок вправо, большая вывеска, психиатрический диспансер, – там рассказывай. А здесь, милая девушка, кроме меня, никто не живет и не жил никогда. Так и запомни. Прощай, ангел мой! Дверь захлопнулась, скрыв ехидную старушку. С минуту я стояла потрясенная. Снова перешарила по всем карманам и в сумочке. Кольцо потеряно. В недоумении я вытерла вспотевший лоб, стараясь вспомнить малейшие детали случившегося. Может быть, ошиблась домиком? Нет, кольцо мне сунула рука в черной перчатке именно вот здесь. Рядом домики были без роз в палисадниках. Свежий гравий на дорожке рассыпан только перед домиком старухи. А на калитке другого, сходного с этим домика, висела предостерегающая надпись со зловещими словами: «Злые собаки». Совершенно ясно, что кольцо мне передано именно из домика старухи. Но где я потеряла кольцо? Как это могло случиться? Очень медленно, сохраняя на лице полнейшее равнодушие, я прошлась мимо роковой скамейки. Можно сказать, что я обшарила глазами каждую песчинку дорожки, где произошла трагическая встреча. Но кольца не было видно. Его мог поднять любой прохожий. В киоске я купила пунцовую розу. Вдыхая ее сладостный аромат и ожидая сдачи, я подумала было спросить у продавщицы, как было обнаружено мертвое тело на скамье рядом с киоском. Но странная нерешительность заставила меня промолчать. Тихо шла я по улице, думая о происшедшем. Может быть, ничего и не было? Может быть, это только воображение? На повороте улицы я увидела поверх деревьев кусочек Зеленого озера и клубы дыма. Над городом поплыл басистый призывной гудок. Паром приближался к пристани. И я поспешила туда. По сходням двигался на посадку народ. На палубе парома стоял тот самый покупатель с белым пухлым лицом. Я узнала его по парусиновой кепке. Он перевесился через перила; в руках его алел пышный букет великолепных роз. Он купил их там, в киоске, около роковой скамейки… Странное занятие придумал себе этот человек. Медленно обрывал он лепестки роз и пускал их по ветру. И в то же время искоса, будто небрежно, посматривал на сходни. Я взяла из камеры мой легкий чемодан. Через окно камеры увидела снова лицо этого человека, его вялый, будто усталый взгляд, обращенный на сходни. И тут мелькнула беспокойная мысль: «Он видел, как я разговаривала с незнакомцем… Он следит за мной…» И эта мысль подсказала мне дальнейшее. В комнате для ожидания я быстро переменила платье на темное, вынутое из чемодана. Перечесала волосы, выпустила их из-под берета пышными локонами. Спрятала сумку в чемодан. Посмотрелась в зеркало и попудрилась. Теперь я более спокойно пошла к парому. Мне не хотелось, чтобы толстяк с розами заметил меня. Когда гигант носильщик с двумя огромными чемоданами на плечах загородил меня, я незаметно поднялась по сходням. Шла я очень скромно. Кто-то больно толкал меня, но я не протестовала Не стоит обращать на себя внимание. Понятно, что пунцовую розу я оставила на пристани. Да, история с кольцом казалась сном, но следовало насторожиться. Выбрав уютное местечко на палубе, я поставила чемодан рядом с собой и просидела здесь все два часа путешествия по Зеленому озеру. Любовалась приятной окраской волн и вдыхала влагу теплого ветра. Человек в кепке прошел по палубе. По выражению его тусклых глаз я убедилась, что он не обращает на меня никакого внимания. Это успокоило. Я старалась не думать о трагической встрече. Но мысль о человеке, которому было послано кольцо, не покидала меня. III. Огненные бусы В то лето, покинув край родных таежных гор, я провела некоторое время на пасеке колхозного поселка, затерянного в степных просторах. Меня чаровала прелесть молодого фруктового сада, наполненного жужжанием пчел. Дивны наши южные ночи! Звезды на темном небе кажутся крупными, как сортовые яблоки, и такими близкими, что хочется схватить их. Я чувствовала себя усталой. Прислонившись спиной к теплой стене омшаника, отдыхала я на завалинке после дня, наполненного мелкими заботами, которые заставляли меня забывать о недавнем прошлом. Ведь я была круглой сиротой. Следовало устраивать свою жизнь. Отец мечтал, чтобы его дочь занималась наукой. Но у меня были свои соображения о будущем. Однажды на школьном вечере я выступила с чтением своих стихотворений. Оглушительные аплодисменты восторженных подруг навсегда вскружили мне голову. После неожиданной смерти отца я продала все и уехала из родного района: мне было тяжело оставаться там. Было и еще одно обстоятельство, которое заставляло меня ехать. В столе отца я нашла большой запечатанный конверт, на котором было написано: «Танюша! После моей смерти разыщи профессора Дымова и вручи ему этот пакет. Исполни эту мою последнюю волю. Будь счастлива. Прощай. Твой отец». Сейчас я еще раз обдумывала мой план. Отдохну за лето, здесь, в тишине, подготовлюсь к экзаменам в театральную школу и к осени поеду в центр. Я была уверена, что на экзамене меня ожидают восторги и овации приемной комиссии. Потом буду разыскивать профессора Дымова, чтобы выполнить волю отца. Ночь была безлунная, и при величественном мерцании звезд виднелись силуэты далекой рощи, которую опоясывала мелкая степная речонка. Ее воды нежно поблескивали дрожащими отражениями неба. У ног моих послушно лежали две собаки – Альфа и Омега. Когда в направлении рощи мелькнул свет, я подумала, что это движется автомобиль. Но в том месте никакой дороги не было, и вряд ли кому нужно разъезжать по бездорожью в ночной степи. Свет мелькнул опять. Теперь я заметила его странный голубоватый оттенок. Вот лучистое пятнышко взметнулось вверх и застыло в воздухе. У меня хорошее зрение, и я отчетливо увидела, что огнистый шарик как будто повис над рощей. Потом он прыгнул несколько в сторону, и вершины деревьев четким контуром обрисовались на фоне звезд. А сам шарик казался звездой, спустившейся с неба на рощу. Приподнявшись с завалинки, я внимательно следила за странным красивым излучением. Оно пропало. Но через секунду у опушки рощи показалось несколько новых голубых светящихся шаров. Они плавно двигались по степи прямо ко мне. Через минуту исчезли все, кроме одного. Я видела, как шар на уровне человеческого роста плыл над землей, источая сияние, которое все время меняло окраску. Он казался то нежно-голубым и прозрачным, то светло-синим. Я слегка вскрикнула, собаки проснулись и залаяли. Шар приблизился, и собаки подпрыгнули к нему. Но тотчас же с визгом отскочили и исчезли в саду. А я стояла, как зачарованная. Это было удивительно красиво: светящийся шар, величиной с большую чайную чашку, коснулся ветви яблони почти рядом со мной и повис на ней, словно фантастический плод. Золотисто-голубоватые капли отделялись от него и, как огнистая смола, с легким треском падали на землю. Мне сделалось страшно. Я отбежала в сторону. Вероятно, движение воздуха при этом коснулось таинственного шара. Он соскользнул с яблони, сердито шипя, и перелетел через мою голову. Обернувшись, я увидела, что шар сидит на печной трубе моей маленькой хаты. А через мгновенье он подпрыгнул и провалился в трубу. И тогда окна скромной приземистой хатки внезапно осветились изнутри слабым желтым светом. Я бросилась в хату. Там светло. Кто-то в комнате зажег огонь! Очень заметно чувствовался острый серный запах. Он заставил меня зажмурить глаза и раскашляться. Раскрыв глаза, увидела, что на столе горит моя лампа, простая керосиновая лампа. Но я и сейчас готова поклясться, дорогой друг, что не зажигала лампы, перед тем как вышла посидеть на завалинке. – Кто здесь? – громко спросила я. Никто не ответил. В комнате, кроме меня, никого не было. Все на своих обычных местах. Стопка книг на полке. Крошечный комод с зеркалом. Фанерный шкаф, хозяйский сундук и стулья. Осторожно подошла я к печке и со страхом заглянула туда. Не сидит ли еще там огненный шар? Нет. Куда ж он девался? Выйдя на крыльцо, огляделась, прислушалась. Тихо вокруг, только где-то среди ульев стрекотали цикады. В степи темно. Серая земля сливалась вдали с рощей в однообразное полотнище. Из-под деревьев с легким визгом выскочили собаки. Альфа ласково потерлась о мои босые ноги, давая знать, что ей с Омегой хочется кушать. Это напомнило, что пора ужинать. Еще засветло у меня готов чугунок с очищенной сырой картошкой. Надо только затопить плиту, и ужин скоро будет готов. Чугунок чуть не выскочил из моих рук, когда я взялась за него. Хорошо, что быстро отдернула руки. Да, чугунок был горяч, как будто его только что вынули из раскаленной печки! Но ведь он мирно стоял до этого на табуретке у порога! Я подняла сковородку, прикрывавшую чугунок и… присела от удивления, да так и осталась сидеть на корточках со сковородкой в руках. При свете лампы увидала: чугунок полон отлично сваренной горячей картошки. А от воды, которую налила я под вечер в чугунок, не осталось и следа. Поставив чугунок на стол рядом с лампой, с любопытством разглядывала я эти вещи. Кто зажег лампу? И кто ухитрился сварить картофель? Собаки вертелись около стола. Из чугунка вкусно пахло. Наслаждаясь горячей картошкой, я не переставала думать о таинственных вещах, которые только что произошли здесь. Долго думала… Внезапно хлопнула оконная рама. Огонь дымным пламенем взметнулся в ламповом стекле. В хату влетел порыв ветра, чуть не сорвал ситцевые занавески. По крыше забарабанили крупные дождевые капли. Я выгнала собак кочевать в собачник и заперлась. IV. Грозовая ночь Никогда я не боялась гроз. Дома в детстве любила по ночам в грозу лежать в кровати и, слушая монотонный шум дождя, наблюдать, как за окном вспыхивают отсветы молний. При этом отсчитывала про себя секунды: «Раз, два, три, четыре…» Когда раздавался гром, я множила в уме цифру секунд на триста тридцать и получала в метрах расстояние от себя до места разрыва молнии. Этому вычислению научил меня отец, любивший разные занимательные вещи. Теперь над поселком бушевала хорошая гроза. Молнии вспыхивали за окнами непрестанно. И тотчас же раздавался треск разрывов, будто над крышей лопались бомбы. Иногда этот треск сливался в сплошной гул. Он заглушал порывы ветра, завывавшего в трубе. Наконец гроза пронеслась, и я подумала о деревьях в саду. Не переломала ли буря яблони? Не залило ли водой улицы? Как это не укрыла я фанерой пчелиные домики! Вот будет жалко… Только что спустила я ноги с кровати, чтобы взглянуть в сад, как ослепительная огненная нить внезапно вылетела из печки и ударила в угол комнаты. Нить как бы проложила путь. И тотчас же по нему непрерывным потоком хлынули голубые огнистые шарики. Они выскакивали из печки и, словно золотые блестящие бусы, нанизывались на невидимую нить. Они описывали в воздухе дугу, освещая странным дрожащим светом внутренность хаты. Мне показалось, что огнистые шарики пронзают сундук, стоявший в углу. Я застыла, боясь шевельнуться. Внезапно один из шариков разорвался на множество искр с таким треском, будто у меня над ухом выстрелили из пистолета. Я опрокинулась на постель, теряя сознание. …Через окна вползал утренний рассвет. В комнате удивительно свежий, бодрящий воздух. Полной грудью вздохнула я и совсем пришла в себя. Было такое ощущение, что прекрасно выспалась и видела очень занятный сон. Распахнула дверь. Деревья, омытые дождем, нежились на солнце. Деловито гудели пчелы. Альфа с Омегой, виляя хвостами, умильно скулили передо мной. В тени деревьев еще стояли грязные лужицы, но на солнце заметно подсыхала земля, легкий пар курился над ней. Высоко в небе летали острокрылые ласточки, а роща за речкой зеленела так невинно и приветливо, что я подумала, не сном ли действительно было это видение огнистых бус. Смешно тогда рассказывать про ночные приключения соседям. Лампа потушена, картошка съедена. Чем можно доказать, что огненный шар забрался через трубу в хату и занимался здесь хозяйственными делами? Сундучок в углу не носил на себе никаких признаков соприкосновения с огневыми шариками. Я открыла его: внутри тоже не было ничего необыкновенного. Но мне хотелось все-таки убедиться, почему огневые шарики прыгали именно сюда. Отодвинула сундук. В углу на уровне пола зияла дыра, как будто кто просверлил ее широким буравом, а стружки тщательно вымел все до одной. Через дыру виднелись земля и кирпичи фундамента. Что-то блестело там. Пришлось лечь на пол, чтобы рассмотреть, что же это такое. Там блестела шляпка металлического гвоздя… Снаружи хаты я подползла под пол и нашла металлический стержень. Раскачала его рукой и вытащила из земли. В нем не было ничего необыкновенного. Железный, простой на вид стержень длиной сантиметров сорок и толщиной с карандаш. Только верхний, оставшийся на поверхности земли, широкий конец казался отполированным до блеска. За чаем в то утро я раздумывала. Как просто и как вместе с тем странно! Кольцо, огненные шарики, молнии, стержень… А что, если между ними существует какая-нибудь связь? Маловероятно. Скорее всего, это простые случайности, рассыпанные жизнью… Но вот в голове мелькнуло смутное предположение… После чая я взяла стержень и заколотила его в землю на пустыре за садом, там, где кончалась изгородь. Это место и кусок рощи с изгибом речонки были отлично видны из маленького оконца в сенях. V. Грохотов В следующие дни не произошло ничего загадочного и таинственного. От хозяйки я узнала, что стержень она заколотила сама для заземления, так как хотела провести радио. Нашла у речки железный пруток да и заколотила его под углом хаты. А радиоприемник рассчитывала купить к осени. Я замяла разговор и никому не сказала, где теперь заземлен стержень. Я и не предполагала тогда, что сама втягиваю себя в какую-то таинственную игру. Тот памятный день выдался ненастным. Хозяйка уехала на Урал к родным месяца на два, оставила меня одну. Часто накрапывал дождь. Только позже, за полдень, прояснилось. Я разучивала монолог Жанны д'Арк, как вдруг Альфа и Омега разразились неистовым лаем. Вышла на крыльцо. У калитки стоял среднего роста человек в кепке, кожаной куртке и высоких охотничьих сапогах. Через плечо на ремне висела желтая потрепанная походная сумка. Собаки мои яростно лаяли и бросались на него. Но человек спокойно сказал им что-то, и псы, немножко поворчав, умолкли. – Разрешите укрыться от дождя? – попросил он, увидев меня. – И дайте мне, пожалуйста, глоток воды. – Входите, товарищ, – предложила я. – Спасибо, девушка,– сказал незнакомец, подходя к крыльцу. Мы поздоровались. – Я – профессор Грохотов, Степан Кузьмич. Извините, беспокою, но я немножко заблудился, – вымолвил он. Накрапывал дождь, и я пригласила Грохотова войти в комнату. Грохотов моложав и статен. Вероятно, бреется каждый день На лице чуть заметные морщинки. Понравилось мне, что он четко, по-военному, будто по давней привычке, вскинул правую ладонь к козырьку и глянул мне прямо в глаза. Когда я пригласила его, он опять вскинул ладонь и отозвался вежливо: – Благодарю вас! Простите, не расслышал вашего имени и отчества. – Зовите меня Танек. – Слушаюсь, – поклонился он. Поласкал собак, улыбнулся: – Отличнейшие псы… Я смотрела на плотную, крепкую фигуру Грохотова. Он показался мне похожим на охотника, который забыл дома ружье. Давно уже не видела я новых людей, и моему самолюбию польстило знакомство с профессором. Предложила ему выпить стакан чаю и начала хозяйничать. Сначала Грохотов отнекивался, но по выражению его черных глаз я видела, что ему хочется побыть здесь. Оказался приятным собеседником. – Полагается занимать дам, – сказал он, добродушно посматривая на меня. – Не думайте, что я охотник. Признаться, не люблю этого занятия. Меня можно считать путешественником. Я ведь чуть ли не весь Союз исколесил… буквально… На колесах всех сортов – на железнодорожных, автомобильных, велосипедных, на телегах и на арбах. А сколько верхом: на лошадях и верблюдах, на быках и буйволах, сколько на своих на двоих – и не сосчитать! Было интересно слушать Грохотова, и я вздумала угостить его заодно с чаем оладьями-скороспелками. Грохотов рассказывал, как на родине, под Рязанью, у них в семье на кухне жил замечательный черный кот. – Редкостный экземпляр. Звали его Кисюка-Масюка, – смеялся Грохотов. – Папаша мне бывало с ним фокус показывал. – Какой фокус? – спросила я, подкладывая Грохотову поджаристых оладьев. – Да как же… Начнет папаша в темноте Кисюку-Масюку железным гребешком чесать, а у того из шерсти искры, искры. – Это от электричества, – смеялась я. Вероятно, по выражению моего лица Грохотов догадался, что мне очень хочется подробней знать о должности путешественника, который обязан колесить по земле, и он сказал: – Изучаю кое-какие любопытные вопросы. Ими интересуется наука. А я служу науке… – Что же интересного для науки в этой степи? спросила я. Грохотов медленно вытер губы салфеткой. Мне показалось, что он пользуется этим, чтобы ответить не сразу и обдумать свои слова. – Как вам сказать? Я возглавляю небольшую экспедицию одного столичного института. Нас интересует метеорологические и некоторые другие данные этого района, – очень медленно и серьезно произнес Грохотов. Я промолчала, хотя и чувствовала, что он ждет; чтоб больше говорила я. Пришлось сказать: – Лето здесь очень жаркое. – Вот-вот, – подхватил Грохотов. – Именно. Я здесь уже два месяца, работаю почти рядом, вон там за рощей, и ни разу не собрался в поселок, такая жарища… А сегодня с утра пасмурно, это мешало наблюдениям, я и решил прогуляться по степи. Да вот, как видите, попал сюда. Пока разговаривали, погода разгулялась, и мы придумали перебраться пить чай в сад. Благодушествовали за самоваром, а Грохотов продолжал рассказывать о своей передвижной лаборатории за рощей. – Вокруг ни души. Жили там втроем, как отшельники. Я с лаборантом да еще одна сотрудница. Очень хорошая девушка, комсомолка. А теперь нас двое. Варя расхворалась и спешно уехала. Такая досада! Надо срочно переписывать ведомости, а некому. Почерк у меня корявый, а у моего помощника Симона еще хуже. Знаете, цифры надо писать четко. Уехала, и мы без нее, как без рук. Горе луковое, как говорится… Грохотов хвалил все, что попадалось ему на глаза: пчел, псов, яблони. Восторгался медом, просил продать «хоть черепушечку». – Угощу помощника… Пусть возвеселится, а то ведь мы живем по-походному. Консервы, сухари… Ездить в район за продуктами времени нет. Одним словом, такая несчастная наша планида. Особенно понравилась ему Альфа. – Украду я этого пса у вас, – шутил он. – Не продадите? Потом разговор опять переметнулся на то, что некому переписывать ведомости в экспедиции. Грохотов осведомился о моем образовании. Пришлось мне вскользь коснуться биографии. И тогда он вдруг спросил: – Может быть, согласитесь нам помочь? Я пожала плечами. А Грохотов чуть не вскочил со стула в неподдельном восторге: – Идея!.. Выход из положения! – Да сумею ли? – потупив глаза, пробормотала я, хотя самой мне страшно хотелось побывать за рощей, посмотреть, что там за экспедиция. – Наверное, по чистописанию имели только пятерки, – польстил мне Грохотов. – Не стесняйтесь. Похоже, боитесь, что за работу засажу и не дам передышки. Не беспокойтесь! Деньги буду платить, как хотите, сдельно или аккордно. Не обижу… И принялся доказывать, что, кроме меня, какие-то ведомости в экспедиции составлять некому. Взяв маленький горшочек с медом. Грохотов направился по степи напрямик к своей роще. Я проводила его. На прощание он взял с меня слово, что завтра явлюсь к нему ознакомиться с работой. Расстались. Грохотов удалялся неторопливой походкой бывалого ходока. Помню, солнце отсвечивало от блестящей пряжки на его кепке. И почему-то я прошептала: – Веселый ежик! Улыбаясь, в тот момент я невольно вспомнила острые глаза Грохотова и жесткие, ершистые, коротко стриженые волосы его, черные-черные, один к одному, только с проседью над левым виском. Что за человек? Я чувствовала к нему невольную симпатию. Все казалось в нем простым и естественным. Я в первый раз в жизни так близко видела ученого. Вероятно, это очень интересно – быть ученым. И тут подумалось: «А вдруг я делаю ошибку, собираясь стать артисткой?» Вспомнились слова папы: «И для искусства нужны знания…» Как сложна жизнь!.. Медленно двигалась я домой. Солнце коснулось края степи. По ней побежали прощальные мягкие лучи. В далеких ковылях протяжно крикнула невидимая ночная птица. От реки тянуло пряной влажностью трав… VI. Полевая станция ЭИВР Грохотов сидел на табурете за походным столиком против меня и просматривал очередные ведомости. – Прекрасно, – сказал он. – Для вас это только скучный ряд непонятных цифр. По вашим же глазам вижу, хотите узнать, что они значат. – Да, – ответила я, выдерживая строгий его взгляд. Кузов большого грузовика защищал нас от полуденного солнца. Вот уже несколько дней, как я по утрам прихожу сюда, в степь, за рощу. Могучие дубы и ясеня скрывают низину с речкой, за которой расположен поселок. По середине холма возвышается тонкая антенна в виде устремленной в небо острой металлической иглы. Ее удерживают тросы, которые укреплены на врытых в землю столбиках. От антенны проволоки идут в один из домиков. Зачем – не знаю. Я еще не бывала внутри. Мои обязанности несложны. Грохотов вручает мне узкие полоски бумаги, испещренные рядами цифр. Записаны они, видимо, наспех, карандашом, торопливым, не очень разборчивым почерком. А я должна переписать их чернилами. Вернее, как можно аккуратнее скопировать в разграфленные ведомости, чтобы получались стройные таблицы. В заголовке их – слова, значения которых я не понимаю, а в левом верхнем углу штамп с таинственными буквами: ЭИВР. Я не пытаюсь расшифровывать их, чувствуя, что Грохотов сам расскажет все необходимое, когда присмотрится ко мне. Казалось, этот момент наступит скоро… Грохотов сложил мою работу, спрятал исписанные листки в портфель. – Симон! Над нашими головами раскрылось окошко домика. Показалось лицо помощника. Он немногословен. Скосил на Грохотова большие черные глаза, буркнул: – Эге? Тот протянул ему портфель. – Положите на место. Симон взял портфель жилистой могучей рукой, произнес: – Ага. И захлопнул окошко. Ни разу я не слыхала, чтобы Симон сказал связную фразу. У него манера говорить только: «ага, эге, ого, угу», причем он придает одному и тому же слову самые разнообразные оттенки. Грохотов продолжал пытливо смотреть на меня. – Если не очень спешите, оставайтесь позавтракать с нами, – предложил он. – Кстати, познакомитесь ближе с Симоном. – Мне было бы приятно помочь вам и в приготовлении завтрака, – сказала я, вставая. – Ну, это не так сложно, как полагаете, – мягко отозвался Грохотов, взглянув на ручные часы. – Двенадцать двадцать четыре по местному времени. В Москве мои друзья еще только просыпаются… Симон! – Окошко снова распахнулось. Послышалось: – Эге? – Парадный завтрак в честь Тани. Срок изготовления – шесть минут. – Угу! – чуть усмехнулся Симон и захлопнул окошко. Через секунду он пробежал мимо к другому домику, прыгнул в дверцу сразу через все ступеньки, крикнул: – Ого! – Приглашает заняться делом, – кивнул на Симона Грохотов. – У нас рассчитан каждый жест… Раз-два! Мне не пришлось ничего делать, оставалось только смотреть и удивляться. Откидной столик и два сиденья ловко вмонтированы в стенку домика. Грохотов откинул их и подставил табуретку. Сервировка на три персоны производились молниеносно, будто передо мною работали цирковые жонглеры. В гнезде столика торчали два штепселя. Вот моментально включены электроплитки. Консервные банки Грохотов откупорил особым ножом с острозубым колесиком на толстой ручке. Колесико завизжало, словно миниатюрная циркулярная пила, и это напомнило мне районную лесопилку у нас в горном лесничестве. – Суп с мясом, – сделал любезный жест Грохотов, поставив банки на плитки. – А на второе… Симон! Угощаешь? – Aгa! Симон вынес сковородку. Грохотов потер руки: – Ухитрился вчера подстрелить дикого гуся. Вчера же половину и съели… Симон у нас мировой охотник… А хлеба хватит? – Ого… – развел руками Симон, показывая, что хлеба много. Завтрак был чудный. Никогда я не предполагала, что в консервных банках может находиться столько разнообразных вкусных вещей. Главное же, все подогревалось и кипятилось моментально. В поселке электричества не было. Откуда же оно у Грохотова? Мое торжество наступило после завтрака. Даже Симон широко раскрыл глаза, увидев, как быстро я управилась с посудой. Я все перемыла, вычистила ножи, вилки, ложки, перетерла тарелки. Захотела пошутить и как-то невольно многозначительно сказала Грохотову: – Ага! Грохотов засмеялся, а Симон утвердительно кивнул головой. В тот день Грохотов вызвался проводить меня. Он спросил, когда отошли от грузовиков: – Вы, наверное, собираетесь учиться дальше? – Да, – ответила я, соображая, какое направление может принять наш разговор. Я совсем не собиралась подробней рассказывать этому профессору мою несложную биографию дочери лесничего, которая мечтает стать знаменитой актрисой. – В какой же вуз хотите поступить? Я мельком взглянула на Грохотова. У него такой вид будто спрашивает меня только потому, что не находит другой темы разговора. Мы шли по опушке рощи. Грохотов поднял тонкий прутик и изредка сбивал им головки полевых цветов. – Ни в какой. Прутик застыл в воздухе. Грохотов остановился на полушаге: – Как так? – Очень просто, – потупила я голову. – Мне не так много лет, как кажется. Сама еще не знаю, какая специальность по душе. – Понимаю, – серьезно сказал Грохотов. – Выбор специальности – нелегкое дело. Кто ваши родители? – Не все ли вам равно? – спросила я, стараясь придать этому небрежному ответу возможно больше мягкости. – Простите, я не из простого любопытства… Мы пошли совсем рядом. Грохотов стал почему-то расспрашивать меня, как я отношусь к футболу. Это мне показалось скучным. Мелкую речонку у рощи мы перешли вброд. Это прервало рассуждения Грохотова о спорте. Вероятно, он ждал, что я попрошу его продолжать. Но я считала, что на первый раз достаточно сказанного. – Спасибо, что проводили, – просто и наивно вымолвила я. Грохотов понял и попрощался. Поднимаясь от речки к поселку, я на полдороге обернулась. Увидела, что Грохотов успел перейти на тот берег и теперь стоял, очевидно, в ожидании, что я с ним попрощаюсь. Сдернув с головы пестрый шелковый платок, я помахала им. Грохотов увидал и в ответ поднял руку. До меня донеслось: – Ау! VII. Опять огненные бусы Я могла бы побродить по поселковым дворам и узнать у словоохотливых хозяек что-нибудь о Грохотове, но не хотела делать этого. По-видимому, моя работа по переписке близилась к концу. Чувствуя себя нездоровой, я утром не пошла за рощу. А вечером, как и в тот памятный раз, сидела у омшаника. И опять голубоватый огнистый шар покатился от реки. Я увидела его совершенно отчетливо. Он катился по траве. Вернее – вкатывался на пригорок. Двигался по совершенно прямой линии к моему саду. Помня о первом знакомстве с этими загадочными шарами, я не шелохнулась. Но шар не докатился до самой изгороди, а исчез на пустыре. Вечер стоял безветренный, тихий и теплый. Только здесь, в степи, бывают такие вечера. Но в те минуты я уже не наслаждалась отдыхом. Напряженно вглядывалась я в силуэт рощи. Второй шар в точности повторил путь первого… Тонкий серп новой луны показал из-за яблонь серебряные рожки и пропал. Всю ночь я просидела у омшаника. Когда легкий утренний туман поднялся над речкой, я осторожно прошла в хату. Глянула в оконце: – Да, в том месте… Болела голова, но я выпила крепкого чаю, и сразу стало легче. Придя к Грохотову, я нашла его озабоченным. – Таня, – сказал он тихо, – мне кажется, что я могу рассчитывать на вашу помощь… Помнится, в ответ я слегка пожала плечами и сдвинула брови. Интересно знать, что я могу сделать для профессора? Мне, пожалуй, и хотелось бы помочь ему. Но история с кольцом была достаточным предупреждением, чтобы научить меня относиться осторожно и серьезно к случайным просьбам. – В чем дело? – почти сухо пробормотала я. Он ответил не сразу. Потом заговорил робко: – Не смею сказать, Таня, что мы подружились. Это с моей стороны было бы слишком самонадеянно и неуместно. Прошу лишь верить моей искренности. Как руководитель научных работ, имею некоторый опыт в выборе помощников. За эти недели я успел приглядеться к вам. И мне думается, из вас выработался бы прекрасный научный работник… – Но я хочу стать артисткой, – громко перебила я Грохотова. – Разве наука помешает вам? – спросил он. И я почему-то вспомнила слова отца об искусстве. – Мне хочется, чтобы вы помогали мне и дальше. Помогали в очень интересной работе… – Что я должна делать? Грохотов остро посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд этот я выдержала. Грохотов сказал: – Я поспешил поговорить об этом с вами сегодня. Возможно, нам придется неожиданно расстаться. Но, может быть, вы поступите учиться в технический вуз… Я снова пожала плечами: – Не знаю, в какой области техники пригожусь… – А это вы сейчас сможете сообразить, – чуть усмехнулся Грохотов. – Одно только для меня важно… Согласны помогать? Согласны быть помощницей в научной работе? Я тряхнула кудрями. Чем рискую? – Согласна, профессор. – Прекрасно. Грохотов поднялся по лесенке и раскрыл дверцу в домик. – Пожалуйте… Здесь наш Симон… Послышалось: – Эге! Единственная комната домика была заставлена непонятными мне приборами. Симон, повернув ко мне из-за них свое горбоносое лицо, слегка улыбнулся и кивнул. – Проверяем работу одного приспособления, – сказал Грохотов, – показывая на разные рычаги и кнопки. Видите, в какой мы тесноте? Эти аппараты автоматически записывают физические явления, которые происходят в окружающей нашу станцию атмосфере, записывают круглые сутки. Записи мы расшифруем у себя в институте. Но часть, наиболее интересную, записываем, я или Симон, на бумаге. Вот эти цифры вы и переписываете начисто… В то утро работы было мало. Провожая меня. Грохотов спросил: – Вы, кажется, плохо спали эту ночь? У вас очень усталый вид… – Пришлось встать сегодня несколько раньше, – отпарировала я показавшийся мне хитрым вопрос. – А вот Симон может не спать по пять суток, – сказал Грохотов. – Он что, не умеет говорить, ваш Симон? – Ему скучно в степных краях. Родился в горах и скучает здесь, как орел в клетке… Эти слова напомнили мне мои горы. – Я тоже родилась в горах… – сказала я с нежностью. Вернувшись домой, я прошла на пустырь. Выдернула стержень, отсчитала сто шагов влево, если смотреть от омшаника, и снова заколотила стержень в землю. Потом села у омшаника, на глаз определила местоположение заземления, запомнила его. И с нетерпением стала дожидаться вечера. Снова спустилась летняя ночь. Рожки месяца за сутки выросли. Он пободал ими розовое облако над горизонтом и быстро скатился вниз, спеша за солнцем. Голубоватый шар перепрыгнул через рощу и, вероятно, попав в речку, пропал. Мне подумалось: «А если это только кажется?» Легонько крикнув собак, я подошла к изгороди. Теперь был виден спуск в низину. Я оперлась об изгородь, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. И опять новый голубоватый шар покатился по траве. Он не спеша вкатывался вверх из низины. – Альфа… Омега… – позвала я собак. – Смотрите… там… Собаки увидали шар. Рукой я почувствовала, как на Омеге встала дыбом шерсть. Собаки взвизгнули и убежали, а шар двигался ближе. Вот он добрался до пустыря и исчез. Мне захотелось похлопать в ладоши и крякнуть; «Браво, Татьяна!» Таинственный огнистый шар исчез как раз в том месте, где я заземлила стержень. Надо действовать дальше. Рано утром я взяла с полки первую попавшуюся тетрадку, свернула ее в трубку, перевязала обрывком тесемки и пошла в степь. Тетрадку я держала под мышкой. Тетрадка была тяжела. И немудрено: в ней помещался металлический стержень. Ему теперь предстояло совершить небольшое путешествие подальше от пустыря и от рощи. Бескрайная степь начинала уже Пылать полуденным зноем. Нелегкую работенку придумала я на сегодня. Но ее надо сделать обязательно. Я не особенно спешила. Надо для стержня выбрать наиболее подходящее местечко, а там увидим. Туманным пятнышком маячил на горизонте поселок Волчий Лог. Перейдя через мостик, двигалась я по еле заметной тропинке среди выжженной, нескошенной травы. Ветер приносил густой аромат степной полыни. Направо остались рощи и бугор, где крохотными силуэтами вырисовывались домики Грохотова. В мои планы не входило, чтобы меня оттуда заметили. Огляделась. На всем пространстве кругом ни одной живой души. Я прошла чуть вправо от тропинки. Теперь я находилась от рощи примерно на том же расстоянии, что и моя хата. Я заземлила стержень в приметном местечке среди высокого желтого ковыля. Сделала это очень быстро и прежним неторопливым шагом свернула влево, где тянулась грунтовая дорога на Волчий Лог. Идя к Грохотову на работу, я придумывала, что сказать ему, если он заметил мою утреннюю прогулку по степи. И тут, раздумывая, вспомнила о предсмертной воле отца. Как это не пришло мне раньше в голову осведомиться у Грохотова о человеке, которому адресован пакет? Ведь Грохотов – профессор и, вероятно, укажет, как нужно действовать. Когда меня в этот вечер провожал Грохотов, я сказала ему о пакете. Упомянула о Дымове. Грохотов остановился и пытливо посмотрел на меня. Но это продолжалось только мгновенье. Глаза его приняли обычное выражение благожелательности. – Дымов – мой хороший знакомый, – сказал Грохотов. – Принесите пакет завтра. Я жду с часу на час, что ко мне приедет из института сотрудник. С ним я отошлю материалы, а заодно он захватит и пакет вашего отца для Дымова. – Какая специальность у этого профессора? – спросила я. – Он занимался изучением высоковольтных разрядов, – ответил Грохотов. – Вы знаете, что это такое? – Нет, – ответила я тоном полнейшего безразличия. На следующий день я принесла пакет моего отца и вручила Грохотову. И вскоре вернулась домой. Я пишу об этих кажущихся мелочах так подробно потому, что они важны для дальнейшего. Под вечер я мечтательно смотрела на красивый двурогий месяц и думала, как мне завтра узнать поподробнее о Грохотове и Дымове. Месяц скрылся в облачке у горизонта. Я внимательно смотрела по направлению к роще и влево от нее, где теперь заземлен стержень. Но там все спокойно. Голубой свет не появлялся. * * * Рано утром меня разбудили голоса на улице. Через окно долетел мужской голос, рассказывающий что-то очень интересное. Подошла к окну и прислушалась. – Сам видел, собственными глазами. Был я в Волчьем Логе, то да се, смотрю: уже поздно. К приятелю зашел. «Оставайся, говорит, ночевать, куда тебя ночью понесет!» А я не из трусливых. Темноты, что ли, бояться! Ночь не страшная. Хоть и половинка луны, а светит. Выехал из Лога, оттуда до нас рукой подать. Дорога ровная, светло, правда, не очень, но видать. А вокруг – тишина, воздух легкий. Привалился я бочком, вожжами пошевеливаю. «Ах, – думаю, – и до чего у нас тут хорошо…» И, тьфу, словно сам себя сглазил. Глянул налево, да так и обмер. Он самый и катит… – Кто? – спросило сразу несколько женских голосов. – Да шар! Большой такой – с дыню! Весь огненный. – Да тебе представилось! – Сначала и сам так подумал. И огонь какой-то чудной. То в синеву, то в голубизну ударяет. Оторопь взяла. А потом думаю: «Постой, это что за явление?» Попридержал лошадей, смотрю. Шар – ко мне. Будто бежит до степи, виляет, как заяц. – Где было-то? – Да около тропинки в ковылях. Я жадно слушала. – И провал сразу, будто ветром сдунуло, – досказывал рассказчик. – А лошади испугались. Ка-ак дернут вперед! Я даже затылком о задок приложился. «Тпру, черти!» – кричу. А они домой, домой… во все восемь ног. Вероятно, к рассказчику подошли новые слушатели, он повторял снова все в подробностях. – Скажете, приснилось? А я готов хоть сейчас то место показать, куда шар провалился. Подпрыгнул, завертелся, во все стороны – искры! Фукнул, а потом – раз!.. И ничего нет. Так день начался неожиданностями. VIII. Исчезнувшая антенна Собираясь к Грохотову, я обдумывала случившееся. Если из своей походной лаборатории Грохотов с Симоном выпускали огненные шары, то эти шары ведь повиновались мне, вернее, железному стержню, который я заземляла в трех местах: огненные шары каждый раз неукоснительно меняли свое направление. На почему шары не притягивались другими железными предметами? Следует ли прямо рассказать Грохотову о моих наблюдениях и о том, что произошло сегодня ночью в степи? Я приняла более осторожное решение. Постараюсь, чтобы мне подробнее рассказали об аппаратах, с которыми работал Симон. Может быть, все станет яснее. Я перешла речку. Сейчас за поворотом, как обычно, будет видна игла антенны. Но теперь я не увидела ее. Антенны не было. Я пробежала через рощу. Вот знакомый холм. Он пуст. Грузовиков с домиками не было на месте. Они исчезли! Я стояла ошеломленная. Глубокие колеи взбороздили вершину холма. И больше ничего,– никаких следов пребывания людей. Даже столбики для тросов, которые поддерживали антенну, пропали. Трава кругом вытоптана, но нигде ни клочка бумаги, ни одной консервной банки. Лишь на склоне холма в яме увидела я выжженную траву, как будто здесь недавно разводили костер. Все это было уже больше, чем просто интересно. Мне показалось, что я стою перед какой-то большой тайной. И захотелось ее раскрыть. Что здесь крылась тайна – в этом не было ни малейшего сомнения. Я посмотрела, куда вели колеи обоих грузовиков. Да, не позднее сегодняшнего раннего утра Грохотов и Симон покинули место стоянки. Направление – прямо на запад. А там, примерно в ста километрах отсюда, проходил большой шоссейный тракт, связывавший центр республики на севере с пустынным плоскогорьем на пограничном юге. Погруженная в размышления, шла я по степи прямо к тому месту, где в последний раз заземлила стержень. Вот и бугорок, где качается высокий золотистый ковыль. Желто-серый степной суслик-песчаник сидел на задних лапках и что-то жевал. Он удивленно повернул ко мне свою крысиную мордочку. Песчаники здесь не очень пугливы. За бугорком должен быть стержень. Но я знала, что не найду его. Вероятно, я громко рассмеялась, довольная, что вышло по-моему. За бугорком ковыль лежал безжалостно растоптанный, как будто по нему много и долго ходили люди в тяжелых сапогах. Вот вырванная с корнем трава. Вот и место, куда я загнала в землю стержень. А самого стержня не было. – Любопытно, – сказала я себе. И вдруг в ответ услышала позади себя тонкий свист. Вздрогнула. Быстро обернулась. Посвистывал суслик. – Вот напугал! – обозлилась я. Подняла ком сухой земли и кинула в зверька. Суслик испуганно бросился в свою норку. Следы ног в сапогах вели налево, к речке. Я не пошла туда. Для меня было вполне достаточно и обнаруженного. Ясно, что я перехитрила Грохотова. А может быть, лишь навела его на мысль, что кто-то третий знает про его фокусы с огненными шарами. И тогда он счел необходимым, по ему одному известным соображениям, убраться отсюда со своими таинственными грузовиками. Помнится, где-то я читала, что нет такой тайны, которую нельзя было бы в конце концов раскрыть. Надо только продумать все обстоятельства в строгой последовательности и сопоставить их. Домой я возвращалась с самым беспечным видом. Поселковые ребятишки с удивлением смотрели на огромный букет пышного ковыля, который, я насобирала на обратном пути. Этот букет в красной глиняной крынке украсил мою скромную комнату. В этот день, к вечеру, находясь в сенях, я случайно выглянула в оконце. То, что увидала на пустыре, заставило меня застыть на месте. По тем местам, где я дважды зарывала железный стержень, сейчас проходил неизвестный мне человек и пытливо смотрел себе под ноги, как будто искал потерянное. Проще всего было выйти из сеней и окликнуть этого человека. Но я не сделала этого. Я наблюдала за ним. А он прошел, и вот повернулся уже ко мне спиной. Я не видела его лица. Заметила лишь широкую спину, сумку через плечо и высокие сапоги на упористых медвежьих ногах. Это не Грохотов, не Симон. Человек медленно удалялся от поселка в степь, не оглядываясь. Он смотрел вниз, в землю. Большая круглая его голова в кепке была наклонена вперед, как у быка. Он не пошел к роще. Роща осталась влево от него. Он словно описывал вокруг памятной мне рощи огромный полукруг. Вот он и совсем исчез вдали. В памяти моей встали, как живые, стройные дубки рощи, песчаный берег мелководной речки и тропинка на взгорье. И почему-то глубоко и непривычно взгрустнулось. «А вдруг кто-нибудь еще подстерегает сейчас у крыльца?» – подумалось мне. Ясно, что я видела того самого человека, который вытоптал заросли ковыля в степи. Стержень покоился в его сумке, – я была в этом уверена. Конечно, сейчас этот человек проверял местность вокруг рощи: не было ли там еще стержней. Я вышла в сад. Меня тянуло посмотреть вслед исчезавшему вдали человеку. И вдруг ко мне, виляя хвостом, откуда-то приползла Омега. У нее был очень жалкий и странно-испуганный вид. Она тихо и жалобно скулила. – Кто тебя обидел, собаченька?– поласкала я Омегу. Омега – умная собака. Она залаяла в ответ, как бы жалуясь, и бросилась по тропке между деревьев. Останавливалась, поворачивала ко мне морду и лаяла, звала за собой. Я спешила за Омегой. Скоро ее лай сменился протяжным печальным воем. И я увидела, над чем выла Омега. Около поломанной изгороди на пустыре лежала мертвая Альфа. Признаться, я немножко даже всплакнула. Первой моей мыслью было, что собаку убили, и я подумала: кто сделал это? Да, убил человек с медвежьими ногами. Но я видела, что он проходил спокойно и не трогал собак. Да и не слыхала я их тревожного лая. Опустившись на колени, я погладила труп животного. Альфа не успела еще остыть. На ее теле не было ни одной царапины. Почему она умерла? Опять загадка… Надо зарыть бедную Альфу. Я вернулась с заступом. Но трупа Альфы не нашла на прежнем месте. Труп исчез. Я растерянно оглядывалась по сторонам. И вдруг услышала отчаянный лай. В радостном возбуждении ко мне бежали обе собаки – и Альфа и Омегa. Ах, если бы собаки могли рассказать, что же такое произошло с ними на пустыре! Помнится, я спросила себя вслух: – Татьяна, не кажется ли тебе, что ничего не было? Эта назойливая мысль не оставляла меня все то время, пока я у порога хаты кормила объедками воскресшую собаку. * * * А неожиданности, отпущенные в тот день на мою долю судьбой, не кончились. Смеркалось. В полумраке комнаты я нашла коробку спичек. Пора было зажечь лампу. Обе собаки крутились около моих ног. Они знали, что подоспело время ужина. Я вынула спичку и чиркнула ею о коробок. Спичка вспыхнула. И при свете ее я увидела, как Альфа и Омега в диком ужасе выкатили глаза и тотчас же с визгом выскочили из хаты. А ведь никогда раньше зажженная спичка не производила на моих собак ни малейшего впечатления. Много раз подолгу мучительно раздумывала я над тем, что сейчас изложила вам в этих строчках, мой друг… И бывало вдруг ярко вспомнятся сияющий жаркий день в городе, на берегу Зеленого озера, и пышные букеты пунцовых роз, и потрескавшиеся бетонные ступени крыльца таинственного дома, и странная встреча с незнакомцем. Была ли связь между этими событиями? Снова и снова припоминала я все детали таинственных происшествий, случившихся со мной в последнее время, и из отдельных штрихов составлялась картина, которая казалась все фантастичнее и невероятнее… Вспомнилось, как сидела я на палубе Парома, как мимо прошел человек в кепке. У него тяжелая, неуклюжая походка. А если здесь был он, человек с медвежьими ногами? Нет, не, может быть… А если человек с медвежьими ногами рыскал по следам Грохотова? Надо бы известить Грохотова. Но Грохотов исчез… Где он? Я ждала от него хотя бы открытки. Не дождалась… Пришлось сознаться, что у этого человека не хватило простого товарищеского чувства. Он уехал, даже не попрощавшись. Я не могла проследить за ним. В то время я готовилась к экзаменам в театральную школу и собиралась ехать в большой город. Телеграмма-молния пришла неожиданно: «Срочно выезжайте Саялы важное дело деньги переводятся Грохотов». В ту ночь я не ложилась спать. По карте в большом сельскохозяйственном календаре нашла, местечко Саялы. Это далеко на юге среди гор. Послать отказ? Или, распрощаться с мечтами о театре? Что ждет меня впереди? Трудности? Испытания? Я не боюсь их. Утром с почтой мне принесли деньги. Такую сумму, которой я никогда раньше не имела а своем распоряжении. На переводе – точным маршрут. Решила ехать: добраться до столицы республики, а там сесть в поезд. И вот я в экспрессе, который мчится на юг. ЧАСТЬ 2 ОХОТНИКИ ЗА МОЛНИЯМИ IX. Среди снеговых гор Утром на горизонте показались далекие горные вершины. Только тот, кто подолгу жил среди гор, сможет понять чувство трепетной радости, которое овладело мною, когда ближе увидела их очертания. Я родилась среди иных гор, и мне было теперь вдвойне интересно познакомиться с нашей солнечной союзной республикой, о которой я слышала так много хорошего. Степь кончилась. Становилось все теплее. Я думала о том, что наш дальний поселок сейчас заливают дожди и люди там ходят в непромокаемых плащах, а здесь на станциях все в легких одеждах. На платформе черноглазая горянка продавала цветы. Я купила пучок нежных фиалок. Раскрыла сумочку, чтобы достать деньги. Однако монетка завалилась за подкладку сумочки. Я запустила туда палец. И нащупала… кольцо. Кажется, я тут же вскочила обратно в вагон, растеряв цветы. Ни о чем я не могла думать, кроме кольца. В смятении я забилась в угол двухместного купе. Моя спутница, почтенная женщина, ехавшая лечиться на курорт, тихо лежала на верхней полке, погруженная в свои думы. Я смотрела на кольцо. Надела его на указательный палец правой руки – оно мне было свободно. Старинный мужской перстень, судя по весу – золотой, но без пробы. Сложнейший рисунок шел вокруг центральной плоской печатки – тонкие завитушки и листики. На печатке монограмма: две причудливо сплетенные буквы – «М» и «Л». И тут я отчетливо вспомнила, что в тот момент, когда увидела мертвые глаза незнакомца, я раскрыла сумочку и запихнула туда кольцо. А затем в моей памяти получился какой-то странный провал. В поселке сумочка мне не была нужна. Я забыла о ней и вспомнила только перед отъездом. Чем больше я смотрела на кольцо, тем интереснее становилось припоминать события, которыми одарила меня судьба. А что, если и правда существует связь между кольцом и всем тем, что случилось со мною в поселке? Я сняла с полки чемодан и спрятала в него перстень. Предстояла последняя пересадка. Пересаживаться пришлось на узкоколейку. Крохотный паровоз, пыхтя и отдуваясь, тянул три открытых вагончика вверх по извилистой колее. На каждом повороте открывались виды, один очаровательнее другого. То и дело нависали огромные серые скалы, готовые, кажется, обрушиться и раздавить наш игрушечный поезд. Но паровозик храбро проскакивал под ними. Временами мы двигались по краю ущелья, на дне которого бурлила и пенилась горная река. Смотришь вниз – и кружится голова… Становилось холоднее. Я жалела, что не купила бараний тулуп и шапку-ушанку. Наконец поезд уперся в тупик у скромной станции Саялы. Беспомощно озиралась я вокруг, раздумывая, куда теперь деваться. Дошла ли телеграмма, предупреждавшая Грохотова о выезде? – Товарищ Таня! – услыхала я рядом. – С приездом… Передо мною стоял Симон, улыбающийся, совсем не похожий на угрюмого, неразговорчивого человека, каким он был там, в степях. Он рассказал, что, получив телеграмму, каждый день честно выходил встречать поезд, что Грохотов с нетерпением ждет меня, что сейчас мне надо отдохнуть с дороги… Обычные фразы, которыми встречают гостя. Саялы – небольшое горное селение, расположенное в одном из юго-западных отрогов главного хребта. Уютная долина, защищенная со всех сторон высокими горами, примечательна минеральными источниками. Они бьют здесь из скал, как фонтаны, и каждый из них своеобразен по химическому составу и температуре. Словно нарочно, щедрая природа собрала в этой долине все оттенки лечебных вод – от горько-соленых до приятно освежающих углекислых, от холодных до горячих. Эти подробности я узнала позднее, но пишу сейчас, чтобы вы знали, мой друг, куда забросила меня судьба. Симон сказал: – Переночуете тут, в Саялах, отдохнете. Вам готова комната, а завтра мы должны выехать ровно в пять утра. Умеете ездить верхом? Отлично. Мы должны проехать далеко в горы, к профессору, не позднее одиннадцати. Позже нельзя. – Почему? – Опасно. – Что вы говорите! Опасно? Улыбнувшись, Симон отрывисто ответил: – За час до полудня начинаются грозы. Путь в горы свободен только по утрам. Мне оставалось только улыбнуться. Я не хотела, чтобы меня считали трусихой. Симон одобрительно взглянул на меня. Вдруг он сказал: – На работе я предпочитаю говорить коротко. Но это не значит, что вообще я – угрюмый… – Что вы, что вы, товарищ Симон, – насколько только могла, любезно отозвалась я. Вот мы у цели. Двухэтажный дом с плоской крышей прислонился к уступу горы. Рядом громоздился большой огороженный двор, похожий на склад. Тут возвышались кучи ящиков и бочек, строительные материалы, гусеничные тягачи и еще что-то очень тяжелое и сложное, похожее на отдельные части металлических конструкций. Приветливая женщина встретила нас. Симон внес мой чемодан в комнату и ушел. Женщина предложила мне искупаться в сарае под душем. Это было замечательно. Из скалы на дворе бил ключ горячей воды. Вода была приятная, очень мягкая, и я с наслаждением промыла мои густые кудри. В горной Долине быстро и рано темнеет. После ужина я легла в свежую постель, размышляя о том, что судьба устраивает мне интересные встречи. И первое, что решила, – это не быть излишне любопытной и назойливой. Когда женщина разбудила меня, за окнами было еще темно. Сон меня освежил, и я вскочила в прекрасном, бодром настроении. Долина лежала в предутренних сумерках. Верхом на поджарых, тонконогих лошадях я и Симон стала подниматься в горы. Давно я не ездила верхом. И теперь казалось, что еду с отцом, как, бывало, в дни его объездов по лесничеству. Ни с чем несравнимое чувство ожидания охватило меня. Скорее бы подняться на перевал, увидеть оттуда горные просторы! Дорога привела в лес. Дубы и буки стояли почти сплошной стеной. Стало как будто еще темнее. Напряженно всматривалась я вперед. Передо мной неторопливо двигался Симон. На нем была бурка. Такая же бурка была на мне. Как под ней тепло и удобно! И вдруг лес кончился. Его опушка ровной, словно по нитке срезанной, линией тянулась в обе стороны. Перед моими глазами расстилался подымающийся вверх луг, по которому вилась узкая каменистая тропа. Слева из-за далекого снегового хребта готовилось подняться утреннее солнце. Я натянула поводья и приостановила лошадь. Нельзя было не залюбоваться открывшейся картиной. Удивительное безмолвие гор очаровало меня. Полной грудью вдохнула я в себя живительный воздух. Какая тишина!.. Мы поднялись выше по тропинке. Симон, ехавший впереди, вырисовывался темным силуэтом на фоне прозрачно-синего неба. Солнце как раз встало и я увидела необычайное зрелище, на которое указал мне Симон широким взмахом руки. X. Странное сооружение Много раз потом пришлось мне путешествовать и видеть изумительные ландшафты. Сколько прочитала я восторженных описаний красот природы Индии, островов Тихого океана и Южной Америки! Но до сих пор помню тот миг, когда впервые увидела место, ставшее родиной величайшего из открытий. Небольшая полотая долина, покрытая зеленым бархатом густых трав, отделяла меня от горы. Вокруг нее красовались четыре другие совершенно одинаковые вершины. А вдали, во все стороны от этого пятигорья, виднелись снеговые скалистые громады, как мощные стражи, охраняющие очарование открывшегося видения. Снега искрились на дальних вершинах, будто щедро рассыпанные алмазы. Контуры гор вырисовывались со строгой четкостью. А зелень лугов между ними ласкала мягким, умиротворяющим теплом. – Вот наша станция, – указал Симон. На куполообразной центральной вершине увидела я строения, показавшиеся мне знакомыми. Две высокие мачты, будто иглы, вонзались в небо. Такие же мачты возвышались на каждой из четырех гор, расположенных вокруг центральной вершины. – Что это за мачты? – спросила я. – Степан Кузьмич, вероятно, подробно познакомит вас со всеми деталями, – уклончиво ответил Симон. Этот ответ показался мне лучшим, чем ожидаемое «ага», но все же мало объяснил. Следовало, видимо, смягчить этого суховатого человека, который умел быть по-настоящему отзывчивым. Искренне вздохнув, я вымолвила: – Но как красиво здесь!.. Милые горы… И тогда Симон посмотрел на меня тем теплым, доверчивым взглядом, которого я ожидала, и отозвался: – Родные горы. Мало любить и наслаждаться ими… Их надо чувствовать и понимать… Это было сказано от сердца. И я решила, что буду здесь работать, какие бы опасности и тайны меня ни ожидали. Долину и бурный ручей, намывавший белую пену на серые отполированные камни, наши лошади пересекли привычной ровной иноходью. Четыре горы на минуту скрылись снова. Когда мы стали подниматься к станции, я увидела, что от каждой мачты на горах тянутся тросы к двум мачтам на станцию. И вот мы на вершине горы. Между двух мачт стояли три дома. Один из них представлял довольно странное сооружение: окна узкие, прикрытые деревянными козырьками, а на крыше стеклянный купол. Он напоминал те стеклянные колпаки, которыми в лабораториях прикрывают микроскопы. Основанием ему служила площадка. Из нее во все сторона смотрели круглые окошки, как по бортам морского корабля. Я не успела рассмотреть ничего больше. Навстречу шел человек, обросший густой черной бородой, в больших дымчатых очках. Симон ловко спрыгнул с лошади и помог мне сойти на землю. Кто-то, видимо, сторож, взял лошадей под уздцы и отвел в сторону за дом. – Добрались? – спросил человек, протягивая руку. Я попятилась от незнакомца. А он засмеялся. – Меня трудно узнать? Некогда побриться. Здравствуйте, Таня! И снял очки. – Степан Кузьмич! – обрадовалась я. Позднее, примерно через час, Грохотов разговаривал со мною в одном из домов. – Рад, что приехали. Рассчитываю на вас, – сказал он. И неожиданно спросил: – А знаете, что заключалось в пакете, который вы дали мне? – Нет, – пробормотала я. – Тогда сейчас же читайте. Грохотов вынул из стола две тетрадки, которые я сразу узнала. В эти тетрадки отец по вечерам что-то подолгу записывал. Сейчас у меня нет этих тетрадей под руками. Они хранятся в рукописном отделе академической библиотеки. Но я приведу здесь для вас, мой друг, несколько выписок. С трепетом читала я страницы, исписанные старательным почерком моего дорогого отца. XI. Засвидетельствованные факты «Полагаю любопытственным для многих изложить факты и засвидетельствовать их собственноручно. Еще когда я был мальчишкой, случилось такое происшествие летним днем в деревне у моего дядьки. Сидел я у окна за столом, делал рогатку. А дядька у двери чистил ружье, собирался завтра с утра за дупелями. Вдруг в окно влетел огненный шар. Дядька кричит: «Не шевелись!», а шар повертелся по комнате и выскочил через другое окно на двор. Мы выглянули наружу. Небо чистое, безоблачное. А когда посмотрели, что в комнате, – только ахнули. Все в ней перевернуто вверх дном. Охотничьи сапоги дядькины очутились на шкафу. Стенные часы лежали на диване, но целые и невредимые. Большое теткино зеркало оказалось простым чистым стеклом, вся ртутная амальгама с него исчезла, но недалеко: ртуть высеребрила старую берданку, висевшую на стене рядом с зеркалом. Тетенька к вечеру хватилась кошелька с деньгами. Пропал. А утром нашелся в курятнике на дворе. Серебряные и золотые монеты сплавлены, а вместо бумажных денег пепел. Дядька сказал: – Это нас посетила круглая молния». «Очень интересуюсь атмосферным электричеством. Оказывается, огромное количество его содержится не только в грозовых тучах, но и постоянно в воздухе. Думают ли наши ученые, как добыть его оттуда?» «Был у меня разговор в учительской семинарии с таким же парнишкой молодым, как я, насчет электричества. Он мне: – Докажи, – говорит, – сперва, что в небе электричество, тогда и мудрствуй». «На всю жизнь запомнилось, как учитель показал на электрической машине подобие молнии. Долго вертел он стеклянный диск. Увидали мы сначала голубую искру. Ничтожный момент она дрожала между металлическими шарами машины и разорвалась с оглушительным треском». «Где мне, молодому учителю, дерзать, чтобы обладать молнией! И место наше глухое, и средств мало. Но хоть пускай и убьет меня, а попробую, нельзя ли заставить молнию работать…» С трепетом читала я, как отец мой в молодости, будучи учителем в селе неподалеку от крепости Иван-город, увлекся мыслью об использовании атмосферного электричества. Он думал построить машину, которая приводилась бы в движение электрическим током, получаемым из атмосферы. И тут шли страницы, которые было очень трудно читать. Многие строки были тщательно зачеркнуты. Изредка попадались какие-то отрывочные цифры. Я не могла в зачеркнутом разобрать ни слова. Перелистывая тетрадку, я заметила, что такие зачеркнутые места имелись на многих страницах. Но можно было понять из оставшихся строк, что отец запускал змея с каким-то «молниеловителем». Он писал, что совсем не надо запускать змея обязательно в грозовые тучи. Отец утверждал, что атмосфера всегда содержит электричество, хотя количество его и колеблется в зависимости от разнообразных условий, от времени суток, сезона, температуры. Он также утверждал, что в атмосфере существуют, подобно воздушным, также и электрические токи. Он мечтал изучать их посредством сети воздушных зондов, от которых по проводам вниз должны идти сигналы для научных приборов. Машины отец не построил. Но он, молодой учитель, смастерил небольшую самодельную модель «молниемотoра». Был даже пристроен счетчик оборотов какого-то вала… Очень красочно описывал отец первые испытания своей модели. Вечером после жаркого июльского дня, больше пятидесяти лет назад, заметьте, мой друг, – вблизи старинной русской крепости отец запустил к безоблачному небу огромного змея. В записках здесь было будто нарочно залито чернилами больше полустраницы. Мне удалось только разобрать три слова: «…должен был вращаться…» Я представила себе отца, как живого, в тот вечер. Еще, вероятно, сияло закатное солнце. С просторов окружавшей Иван-город степи несло ароматом трав. Отец решил проверить модель один, без свидетелей. Повернул рычаг. И вал в моделей машины завертелся. «У меня от счастья произошло такое потрясение, – записал отец, – что я потерял всякое соображение и даже онемели руки. Только через несколько минут я начал наблюдения, как раньше наметил. Счетчик показал семьдесят оборотов в минуту. Мало! Тут вдруг я вспомнил, что забыл смазать шестеренки. Остановил модель. Смазал. Модель стала давать двести пять оборотов – значит, почти втрое больше». Торжествующий отец решил пригласить на следующее испытание свидетелей. Я не помню записанных подробностей, но, кажется, присутствовали учитель прогимназии, фельдшер из больницы и сельский дьякон. Снова при подходящей погоде был запущен змей, сперва показанный свидетелям, причем отец сообщил им результаты первого опыта. Я представила себе всю картину – отца, свидетелей, которые с нетерпением ожидали, что получится. «…Мы будем иметь бесплатный источник энергии, писал, отец. – Смешно жечь уголь и нефть для приведения в действие машин, когда достаточно поднять в воздух мощный „уловитель“, и люди смогут располагать энергией в таком количестве, сколько понадобится». Змей гудел в воздухе. Отец включил модель. Но произошел величайший конфуз. Вал не имел ни малейшего желания двинуться. Когда я читала про это, мне было очень жалко моего бедного отца. Он готов был поклясться, что его модель при первом испытании работала. Но у него не было доказательств. Почему же она не работает теперь? И вдруг отчаянье овладело отцом. Он выхватил нож и одним взмахом перерезал веревку с проводом. Змей исчез в далекой степи. В тот же момент огромная голубая искра вылетела на конца провода и разорвалась с ужасным треском над головами людей. Свидетели опыта в страхе разбежались. Мой отец упал. Когда очнулся, никого не было. Модели тоже не было. Подавленный случившимся, отец вернулся домой. «…Напился я в тот вечер так, как никогда в жизни ни до, ни после не приходилось. В голове крутились цифры, провода и модели. Подумал: не схожу ли с ума? Полез на крышу, сел верхом на нее и сижу. Обдуло меня ветерком, протрезвел. Как не свалился и как ребра не переломал, удивительное чудо. Подошел к дому фельдшер. Кричит снизу: – Илья! Брось дурить. Слезай! Я тебе гостинец дам. Принес он модель, вручил, сказал: – Не горюй, Илья. Без труда не выловишь и карася из пруда. А ты экую искрищу выудил из небесного океана. Значит, двигай дальше…» Но отцу не пришлось больше заниматься опытами с моделью. Местному начальству показались подозрительными его занятия. Дьякон написал донос о якобы запойном пьянстве молодого учителя с «лазанием по крышам в безумном виде». Пришлось просить о переводе. Отец уехал из Иван-города за Урал, принимал участие в революционных событиях, служил в Красной Армии, потом устроился в горном лесничестве. «…Женился. Лесничим хорошо быть. Дочь Танюшка растет. Вот бы ее пустить по ученой части, занялась бы изучением того, что мне не удалось изучить в молодости…» В другой тетрадке было что-то вроде дневника. У меня сохранились копии этих страниц. XII. Пройденный этап Писал отец так: «Приехал ко мне в лесничество человек, говорит: – Еле разыскал вас, дорогой Илья Акимыч. В какую глушь забрались, ай-яй… Голос деликатный. Глаза неопределенные. Одет по столичному, при галстуке. – Чем обязан? – спрашиваю. – Кто вы такие? – А я, – отвечает, – изучаю историю русских изобретателей-самоучек. Фамилия моя – Дымов. Разыскиваю же я вас по личному вашему интересу… – В каком смысле понимать? – спрашиваю. Стоим на крыльце и беседуем. А гость вынимает из портфеля старую газету и показывает: – Да вот в этаком смысле. И вижу, в дореволюционной газете написано про меня как змея запустил, как модель построил и как искра распугала всех. И смотрю – подпись учителя иван-городской прогимназии. Вот штука! Никогда не подозревал, что про меня было напечатано. Я уж на свои бредни давно рукой махнул. – Да, – говорю, – был такой грех. Что же из этого следует? А он картузом свое пухлое лицо обмахивает, от жары отдувается, просит: – Нельзя ли с вами, товарищ лесничий, побеседовать. Ведь ваши опыты… И начал, и начал… На меня тут воспоминания нахлынули. Сказал я жене, чтобы самовар поставила. Стала она хлопотать. Угощение предложил гостю. Он тоже приехал не с пустыми руками. Заставил меня наедине рассказать ему все подробно. Слушает, а сам в книжечку чирк-чирк. – Не сохранилась ли модель? – спрашивает. Ну, какая модель, так, жалкие остатки! Сломанные клеммы, да валик без… (здесь слово было зачеркнуто). Дымов все рассмотрел, потом глядит на меня и руку протягивает: – Поздравляю. – С чем это? – изумляюсь. – А с тем,– говорит,– поздравляю, что вы – талант! Про вас, Илья Акимыч, надо книги печатать. Уж он хвалил-хвалил! Пробыл до позднего вечера, обещал сделать доклад обо мне и написать. Сказал, что вызовет к себе и вместе будем писать сочинение о машине по извлечению электричества из воздуха. Уехал и остатки модели увез с собою. А у меня – полное головокружение. Ни о чем не могу думать, только о машине. Замечтался, заставил Танюшку выучить стихотворение Козлова «Грозы! Скорей грозы!». Хорошо она читает. Ждал я весточки от Дымова. Посылать письма? А куда? Адреса не знаю. Обозлился, запросил Исторический музей: где, мол, такой Дымов? Ответили через полгода: «Такого историка у нас не значится…» Приезжал недавно сюда аспирант один, комсомолец, охотиться. Познакомился с ним, рассказываю историю. Сели на берегу речки под пихтой. Начал я ему про уловитель и про модель. Он слушал молча. Сорвет травинку, в пальцах крутит. Потом вынул блокнот и карандаш, протянул мне: – Пишите расчеты, дедуся… А я их, признаться, позабыл. Пишу. Чувствую, что не так. А парень, видимо, серьезный, не улыбнется. Берет у меня карандаш, спрашивает: – Вы, вероятно, рассуждали вот так? И начал говорить точь-в-точь, как будто знал мои мысли. Написал он цифры, вычислил, подвел итог: – Ваша машина не могла работать, дедуся! Я даже обиделся. – Как же, – говорю, – не могла, когда вал вертелся! Двести пять оборотов в минуту! Один раз вертелся, а второй – нет. Почему так? – Ваши прежние представления об атмосферном электричестве – пройденный этап. Раньше чем построить машину, которая двигалась бы под влиянием тока из атмосферы, надо – изучить вопрос в свете новейших данных. Я пристал к нему: – Почему же в первый раз вал вертелся? – Очень просто, – отвечает. – Если построить модель точно по вашим вычислениям, то она не будет работать. Посылайте ваш проект хоть в Академию наук, там скажут то же самое. Но я верю, что она один раз работала. Значит, модель была вами сделана не точно. Значит, было в ней какое-то еще новое, непредвиденное условие, которое и позволило ей работать. При первом испытании это условие существовало, при втором – отсутствовало. – Какое условие? – спросил я. – Не знаю. Аспирант этот все расспрашивал о моих опытах в Иван-городе. Признаться, отвечал я ему неохотно. Помню, сказал он мне, между прочим: – В вас есть изобретательская жилка. Но вам нужно быть в курсе современных идей. Надо знать больше фактов. Тогда скорее придет в голову интересная мысль». Дальше отец приводил какие-то очень сложные свои рассуждения об электричестве, проверить которые просил Дымова. В них я в тот момент не могла разобраться. В школе я всегда имела по физике тройку. Опыты с маятниками, искрами, оптическими стеклами казались мне скучным занятием. Но я уже писала вам, дорогой друг, что была тогда глупа. К счастью, как оказалось, не безнадежно. Мне сейчас стыдно, что на уроках физики, ох, бывало тайком, под партой, таясь от глаз учителя Виктора Ивановича, держала я затрепанный томишко Понсона де Террайля «Фиакр № 13», читала «Похождения графа Фруа», равнодушная к объяснениям учителя. Вызванная к доске Виктором Ивановичем, плела иной раз такую чепуху, что класс дружно покатывался со смеху. Но меня выручали природная память и способность отвечать с величайшим достоинством. Записи отца повернули ко мне физику новой стороной. Я подумала, что никогда не разберусь в звеньях цепи описываемых событий, если не буду знать. Чего? Всего. Надо знать как можно больше. И знать так, чтобы уметь применять знания. Впрочем, эти соображения пришли гораздо позднее. Но мне кажется необходимым упомянуть об этом сейчас… Я опустила тетради отца. Подняла голову. Встретились взглядом с Грохотовым. Он серьезно посмотрел на меня, спросил: – При каких обстоятельствах умер ваш отец? – Его нашли мертвым в лесу… После грозы… Помолчав немного. Грохотов перевел разговор на другое. – Дымов возвратил мне эти рукописи. Он занят другими делами. И просил меня… Да… Как раз я интересуюсь теми же вопросами, которые в молодости интересовали вашего отца. Эта станция, где мы находимся, – первый пункт одного большого начинания. Здесь начало дела… альфа… – произнес Грохотов и улыбнулся. – Обратили внимание на мачты? – Да. – Их антенны имеют общую протяженность свыше двадцати километров. Не то, что там, в степи, в полевой лаборатории. Мне хотелось спросить Грохотова, почему он так внезапно исчез тогда. Но вместо этого я спросила: – Меня здесь все интересует. Особенно после того, как только что я прочитала дневники моего отца… Что за странный дом со стеклянным колпаком? – Это опытная станция. Здесь есть несколько особо ценных и редких приборов, – ответил Грохотов. – С ними требуется, я бы сказал, нежное обращение. Каждый научный аппарат имеет свою индивидуальность. И я знаю, что с этими приборами лучше всего управляются руки девушек… наших смелых советских девушек… Одна работает здесь – Оля. Вы с ней сейчас познакомитесь. Она вас и проинструктирует. Мне нужна вторая лаборантка. Хотим иметь человека про запас… – Понимаю, Степан Кузьмич, – ответила я, польщенная словами Грохотова. – Про запас, чтобы не очутиться в положении, как тогда, помните? Я успел присмотреться к вам, и, кроме того, признаться, мне хочется, чтобы именно вы были при деле, которым интересовался ваш отец. Грохотов посмотрел на меня очень пристально, и я выдержала этот взгляд. Грохотов медленно проговорил: – В вас есть упорство и выдержка… Да, да, знаю о вас больше, чем вы думаете… XIII. В вихре молний На вершинах гор лежали черные, зловещие облака. Со всех сторон на площадку станции стремительно наползали густые слои тумана. Грохотов взял меня за руку и провел к двери дома, который я еле различила в быстро наступающей мгле. Над нашими головами сверкнула ослепительная молния. Она разорвалась с таким невероятным треском, что я содрогнулась. Я вспомнила слова Симона о грозах в этой местности. Грохотов ввел меня через дверь в помещение станции. Тонкая фигура девушки виднелась у аппаратов, похожих на ящики радиол. На щитках около нее вспыхивали разноцветные лампы. Грохотов быстро поднялся по лесенке и крикнул вниз: – Оля. Это – ваша помощница. Звать ее Таня. Учите ее… Грохотов сказал еще что-то, но снова раздался оглушительный гром. Казалось, будто горы сдвигаются со своих мест и низвергаются в бездонные пропасти. Многоголосое эхо рокотало непрерывными залпами тысячи пушек. Оля показала мне на два щитка, где виднелись цифры 4 и 5. – Как увидите, что вспыхнет лампа, говорите в этот рупор: «Четвертый сработал… Пятый сработал…» Я кивнула головой. Отвечать казалось бесполезно, потому что треск молний слился в дьявольскую перестрелку. – Ну, как вы там? – услыхала я спокойный голос Грохотова над самым ухом. Обернулась, но Грохотова в лаборатории не было. При свете лампы увидела только острый профиль Оли, сосредоточенно смотревшей на три щитка рядом. Она на секунду обернулась и ткнула пальцем на мой четвертый щиток, где загорелась лампа. – Четвертый сработал, Степан Кузьмич! – крикнула я. – Не глухой. Не кричите, – послышалось у меня над ухом. – Спокойнее… И тут только я заметила, что Оля, не отрывая глаз от щитков, все время шевелила губами перед рупором. В паузах между оглушительными ударами молний слышала я ровный голос Оли: – Сработал второй… третий… второй… первый… Мне нельзя отказать в понятливости. Работу наблюдателя я усвоила с первого же урока. Пришлось сосредоточить все внимание на щитках, быстро и ясно говорить полагающееся, вернее, спокойно шептать, потому что очень скоро я почувствовала, что могу охрипнуть. Сколько времени продолжалась гроза, это я не могла представить. Лампы на щитках погасли. В ушах еще, казалось, грохотали громы. Виски заныли от напряжения. Тяжелая рука, стараясь быть ласковой, коснулась моего плеча. – Занятная работенка? – услыхала я голос Грохотова. Обернулась. Грохотов держал меня за плечи. – Устали? Не нравится? Тяжело? Я медленно опустилась на подвернувшийся табурет. – Нет, ничего. Буду работать здесь. Грохотов протянул мне тетрадку: – Отлично… Тогда… продолжайте прерванные занятия. Перепишите вечером у себя эти цифры тщательно, как вы умеете это делать. Тетрадь пестрела карандашными каракулями. Надо их разбирать. Так болели виски, что хотелось упасть и заснуть. – Оля, – обратился Грохотов к лаборантке. – Познакомились? Подайте друг другу руки… Вот так. Мы обменялись с Олей рукопожатием. А Грохотов, продолжая улыбаться, вынул из кармана плитку шоколада, протянул ее нам. – На двоих… Скушать сейчас же. Перестанет стучать в висках. И на свежий воздух, марш. Отдых десять минут. Потом разрядка аппаратуры новыми пленками. Обед через час двадцать… Через десять минут после витаминного шоколада боль в дисках и усталость исчезли. Освежил я прохладный горный воздух. Клочья тумана стремительно сбегали с площадки, формировались в длинные полосы облаков и исчезали в широком промежутке между двумя горными массивами. – Ты боялась? – спросила Оля. – Боялась, – ответила я. Мне хотелось быть совершенно искренней перед этой черноволосой девушкой. Глаза у нее были такие милые и такие по-хорошему знакомые, что я шутливо повела плечами. – Ух, как боялась!.. – А бояться нечего, – пояснила Оля. – Все антенны заземлены. И знаешь, радиус безопасности равен высоте мачты. Наши мачты по семьдесят метров. Значит, в круге диаметром в сто сорок метров ни один разряд молнии не может тронуть здесь ничего – ни построек, ни нас. Зарядка аппаратов. Я занялась этим делом вместе с Олей. Надо было открывать дверцы аппаратов, вынимать из них круглые металлические коробки с кинолентами, затем вместо них вставлять новые коробки. Оля рассказала мне, что в этом «гнезде бурь» во время грозы молнии часто ударяют в антенны, выставленные вокруг на горных вершинах, поток электродов мчится по проводам и, раньше чем уйти в землю, проходит через аппараты лаборатории. Самопишущие приборы записывают, как выразилась Оля, «характеристику молнии», или, иначе говоря, высоковольтного разряда, который происходит в сотые и тысячные доли секунды. Сложные и тонкие приборы отмечают на фотопленке мельчайшие изменения сил и напряжения тока. После проявления пленки причудливые линии подлежали микрометрическому измерению и тщательнейшему изучению. Пока мы с Олей следили за работой аппаратов, Степан Кузьмич, словно капитан в рубке, сидел на крыше лаборатории под стеклянным колпаком и непосредственно вел наблюдения над молниями. Цифровым шифром он записывал характерные особенности разрядов и производил фотосъемки молний. Я узнала, что на этой высокогорной станции установлены многолинзовые фотоаппараты, которые являются последним достижением советской науки. Представьте себе, друг мой, что те тридцать шесть окон, которые видела я в основании стеклянного колпака направленными во все стороны, на самом деле были тридцатью шестью объективами единого фотоаппарата для изучения молний. Благодаря такому полному охвату горизонта можно было фотографировать все молнии, вспыхивавшие в районе станции. Стеклянный колпак служил надежной изоляцией и защитой от молний. Степан Кузьмич по мере нужды включал ту или иную серию фотокамер так, чтобы сверкнувшая молния фиксировалась на пленке во всей своей сложности. Простите, я немного забегаю вперед. Но мне хочется, чтобы вы поняли, что фотографирование молнии – сложнейшее дело. Сначала я думала, что просто в фотокамере движется пленка с определенной скоростью, как в кино, и на ряде кадров запечатлевается вся история молниевого разряда от зарождения до полного его угасания. Однако оказалось, что каждая камера производит одновременно три фотокадра – один неподвижный, а два других на кинопленках, движущихся в противоположных направлениях. Позднее я подробно ознакомилась с этими камерами. На лошадях вьюком доставили мой чемодан. Мне отведена крохотная комната, похожая на вагонное купе. Дверь ее отодвигается на бесшумных шарнирах. Рядом – купе Оли. Началась моя трудовая жизнь. XIV. «А если тайны нет!» На следующий день поздно к вечеру я очень уютно устроилась в моей комнате. И только успела удостовериться, что перстень благополучно покоится на дне чемодана, как звякнул звонок внутреннего телефона. – Это я, – послышался голос Грохотова. – Если не очень заняты, то зайдите сейчас ко мне. Я в лаборатории… Ущербная луна равнодушно смотрела на меня с холодного неба. Внизу серебрился туман, будто волны странного белесого моря. Казалось, что я не среди гор, а где-то на далеком острове, и даже не на нашей Земле, а на другой планете. Над входом в лабораторию горела лампа. Дверь не была заперта. – Можно? – спросила я. – Разумеется, – послышался голос Грохотова. Он сидел за столом. Рядом облокотился Симон. – Собаки необходимы, – входя, услышала я слова Симона. – А раз необходимы, то и достаньте тех самых, – сказал Грохотов и кивнул Симону на меня. – Вот, кстати, и Таня. Она отлично умеет обращаться с собаками. У нее были два чудесных пса. И клички расчудесные. Садитесь, Таня… Поблагодарила и села. Симон простился и вышел. Грохотов проводил его. Я слышала, как он повернул ключ в замке. Но не пошевелилась. Давно решила быть готовой ко всему. Стоя у двери, Грохотов любезно сообщил: – Со вчерашнего дня вы зачислены в помощницы лаборантки ЭИВРа – Экспериментального института высоковольтных разрядов. Сейчас я приказал Симону, чтобы вам выдали полагающуюся одежду. Тут часто приходится менять ее. Ночи холодны, дни жарки. Попадете в облако – промокнете, надо переодеваться. А с аппаратами лучше работать в прозодежде. – Целый гардероб? – улыбнулась я. – Да… И целый набор обуви. Скоро начнет выпадать снег. Без валенок не обойтись. Говоря это самым любезным и спокойным голосом, Грохотов занял свое место за столом. Он взглянул на меня так, что на мгновенье показался чужим и далеким. Выдвинул ящик стола, пошарил, потом вынул оттуда что-то и положил на стол. – Вам знаком этот предмет? – спросил он тихо. Я взглянула. Чуть вздрогнула. На столе передо мною лежал железный стержень с блестящей, будто отполированной головкой. Смешно было бы отрицать. Ведь Грохотов мог тогда отлично видеть в бинокль, как я путешествовала по степи и как заземляла стержень среди желтого пятна пушистых ковылей. А на следующее утро Грохотов мог спокойно обследовать местность и найти стержень, потому что голубой шар исчез именно на том самом месте. Эти мысли вихрем пронеслись в моей голове, и я ответила, стараясь быть совершенно спокойной: – Да. Грохотов повертел передо мною стержень и положил его в плотный футляр синевато-свинцового цвета и закрыл крышкой. – Очень прошу рассказать все, что вы знаете об этой модели. Я прервала Грохотова: – Модели? Но это же простой железный стержень! – Пусть пока будет так, – отозвался Грохотов. – Слушаю вас, Таня. – Я сидела вечером в саду… – начала я, упомянув предварительно, что совершенно не знала о существовании какой-либо лаборатории за рощей. Рассказывала не спеша, чтобы не уклоняться от истории со стержнем. Созналась, что мною руководило простое любопытство, – ведь из физики я кое-что помнила о шаровых молниях и о заземлении. Этим и объяснились мои поступки. Передала и слышанный рассказ возчика, ехавшего по степи из Волчьего Лога. Вспомнила его манеру говорить, и мне хотелось точнее передать интонации испуганного рассказчика. – Да вы могли бы выступать на эстраде, – вскользь заметил Грохотов, отрываясь от блокнота, куда заносил коротенькие заметки. – Я перестала мечтать о сцене, – ответила я, притворяясь обиженной. – Помните, как вы говорили, что наука нужна для искусства? Вы меня убедили. Теперь лаборатория кажется мне более подходящим местом, чем сцена. Говоря так, я слукавила. В мои планы вовсе не входила излишняя откровенность с Грохотовым. Втайне я продолжала мечтать о сцене. Грохотов ответил с искренней улыбкой: – Вы так живо представили изумление возчика – просто удивительно… Но ближе к делу. Что дальше? Я сама решила перейти в наступление. – А дальше вы, Степан Кузьмич, исчезли, не попрощавшись, – сказала я, смотря на него в упор. Произнесла это я укоризненным тоном. Потом добавила тише: – Даже записки не оставили… Этим вы очень огорчили меня. Ничем не заслужила такого отношения. Разве я плохо выполняла то, о чем вы меня тогда просили? – О да, вы правы. Простите меня, – защищался Грохотов. – Но уж так сложились обстоятельства. В этом году мне не везло. Сначала захворала техническая помощница. Хорошо, что выручили вы. А потом испортилась аппаратура, да так, что застопорилась вся работа. – Грохотов выпрямился. – А ведь вы знаете меня. Я в решениях быстр. Сели мы с Симоном за штурвалы и покинули вашу гостеприимную степь… Ну-с, вы и теперь обижаетесь на меня? Я постаралась войти в тон его коротенького монолога и ответила, чуть пожав плечами: – Теперь нет. Дела прошлое. Не будем упоминать о нем. Я увидела, что Грохотов ждет более пространного ответа, и продолжала: – Вы по-своему отзывчивый человек, Степан Кузьмич… В то утро я спешила к вам рассказать, что случилось ночью в степи. Но когда не застала даже признаков походкой лаборатории, то самые невероятные предположения пришли мне в голову. Говоря так, я хотела застать Грохотова врасплох. И действительно, он встрепенулся! Спросил: – Какие же невероятные? – Что я проникла в вашу тайну… Что вы видели, как я заземляла стержень… Что утром вы пошли в степь, вынули стержень и подумали, как от меня избавиться… Хорошо еще, что вы не направили огненный шар мне в голову, а только сами исчезли, оставив меня в глуши. В новом месте вам уже не могла вредить глупая девчонка. Грохоток прервал меня раскатистым хохотом: – А вы не хотели ведь упоминать о прошлом! Слушаю ваши тирады и думаю: ужель, передо мной та самая Татьяна, которой я наедине в глупой далекой стороне в благом пылу…. – Оставим в покое Пушкина в Чайковского, – очень сухо возразила я. – Мне сейчас совершенно не хочется смеяться. Я хочу знать… – Почему зажглась лампа? Почему сварился картофель? – спросил, все еще улыбаясь, Грохотов. – Хотя бы это… – вымолвила я, чувствуя, что могу обозлиться. Но он повертел в пальцах взятый со стола карандаш и шутливо спросил: – А если тайны нет? Я призвала на помощь все мое хладнокровие, чтобы не выдать волнения. Я понимала Грохотова. Он хотел что-то внушить мне. Сильно сжав карандаш в кулаке, он произнес мягким, сердечный тоном, который подкупил меня своей искренностью: – Я затем и пригласил вас сюда, чтобы вы не думали о несуществующих тайнах. Зачастую многое нам кажется тайной. Но путем научного анализа эти загадки скоро разгадываются. Вот, например, один штрих. Он сыграл некоторую роль в моих математических вычислениях… Грохотов рассуждал непоследовательно. Ага, он не хотел распространяться о тайне! И я пробормотала: – Ах, как интересно!.. – Не бойтесь, что заведу вас в дебри логарифмов, – полушутя проговорил Грохотов. Он взял со стола старые ведомости, переписанные начисто моею рукой еще там, в степи: – Смотрите, каждую пятерку и каждую девятку вы пишете с такими хвостиками вверх и вниз, что они даже стали мне сниться, честное слово… Действительно, в школе мне здорово попадало за эти хвостики. Но я никак не могла отделаться от привычки ставить у цифр занятные завитушки. Мне казалось, что так красивее. – Вернемся к стержневой модели… Грохотов положил тяжелую руку на синевато-свинцовый футляр. – Итак, думаете, что я видел вас в степи и утром вырыл стержень? – Да. – Ошибаетесь, – тихо ответил Грохотов. – Я должен был уехать по иной причине. Я не выкапывал зарытого вами стержня. Я откинулась на спинку стула и посмотрела Грохотову в глаза. Мне важно было уловить и понять их выражение. Но глаза Грохотова были непроницаемы. Я могла только удостовериться, что они у него не черные, а темно-карие. Он смотрел на меня, видимо, ожидая вопроса. И я задала его: – Почему же у вас очутился стержень? Грохотов быстро ответил: – Это другой экземпляр модели. И слегка вздохнул, будто с облегчением. А я подумала, что он ждал от меня другого, более серьезного вопроса. Какого – я не знала и не догадывалась. Только почувствовала, что о трагически погибшем незнакомце, о человеке в кепке и о человеке с медвежьими ногами не надо здесь говорить никому. А тем более Грохотову. Но он довольно ловко расспрашивал меня о событиях памятного дня. Когда я упомянула про смерть и воскресение Альфы, Грохотов небрежно закурил. За густыми клубами плотного едкого дыма увидела, что глаза собеседника жадно впились в меня. Он жаждал подробностей. Но я ни словом не обмолвилась о медвежьих ногах и не имела охоты высказывать свои соображения. Грохотов задумчиво поерошил бороду. Глаза его смотрели просто и дружелюбно. – Вероятно, вы ошиблись… Собака и не думала околевать… Впрочем, если воскрешают людей в клиниках… Но я молчала. Спорить с Грохотовым не входило в мои расчеты. Полушутя он что-то говорил о причинах мнимой смерти, о летаргическом сне у животных. Шутливый тон у него был тем же самым приемом, что и односложное угрюмое «ага» у Симона в соответствующих ситуациях. Грохотов опустил голову, и я подумала, что ему надо хорошенько обдумать сообщенные мною факты. Я притворно прикрыла рот рукой, как бы скрывая невольный зевок. При прощанье Грохотов будто вскользь заметил, что через несколько недель, а может быть и раньше, работа станции здесь свертывается на зиму и мне придется работать в центральном институте. Грохотов не поднялся, чтобы отпереть дверь. Она сама распахнулась передо мною. Эту небольшую неожиданность я отметила в уме, когда произнесла вслух на прощанье: – Спокойной ночи. На площадке меня охватил морозец. Безветренная величественная тишина благостно успокаивала душу. Мелкие снежинки, будто звездочки, беззвучно падали с неба. ХV. Как тесен мир! Стою на небольшой площадке и наблюдаю за показаниями амперметров. На мне серый лабораторный халат. Глаза защищены темными большими очками. Прямо передо мною в долине, покрытой зелеными лугами и крохотными цветущими садами, расположились изящные белые домики, похожие на деревянные игрушки. Впрочем, сейчас все передо мной окрашено в однообразный темно-синий, почти фиолетовый свет. А наверху над этим поселком медленно сдвигались две большие сияющие луны. Они висели в воздухе на тонких, еле видимых нитях, эти два блестящих металлических шара. Рука Грохотова рывком включила генератор водяных паров. Густые клубы пара со свистом вырвались из раструбов. Искусственные облака поплыли над поселком, заслоняя от меня прелестную картину. – Как естественно… не правда ли? – улыбнулся Грохотов и включил напряжение. Большая линейная молния тотчас же блеснула над поселком, разрывая сгустившиеся низкие облака. Молнии мелькали между металлическими шарами. Раздавался треск и гул, будто Грохотов стрелял из пушки. И вот одна из молний стремительно ударила в домик. Вспыхнула соломенная крыша. Горели тряпки, смоченные бензином. Сегодня с утра я их нарочно положила внутрь этого домика. – Возьмите стакан воды и залейте пожар, – распорядился Грохотов, выключая напряжение и раздвигая металлические шары. Потом он принялся диктовать результаты опыта. Испытывалась игрушечная модель новой системы грозозащиты. Часть домиков была снабжена молниеотводами системы нашего института. Опыт удался. Загорелся лишь тот кукольный домик, который не был оборудован приборами грозозащиты. – Вот и репетиция для технического фильма, – улыбнулся Грохотов. * * * Мне нравилось работать в институте. Я узнала, что наша лаборатория лишь часть отдела, изучавшего особенности высоковольтных разрядов. Научные труды института славились мировой известностью, в них был размах и смелость, свойственные только нашим советским ученым. В нашем большом коллективе процветала хорошая товарищеская дружба. Отношение ко мне было прекрасное. Елена Федоровна, наш профорг, узнав, что я круглая сирота, не упускала случая сказать мне ласковое слово. Она надоумила меня учиться. С жадностью я принималась штудировать книги. Мне помогала Оля, а иногда Симон. Школьные уроки по физике теперь представлялись мне в новом, интересном свете. Я знала, что существуют отрицательные и положительные электрические заряды. Отрицательные несут в себе крохотнейшие электроны. Но для меня было откровением, когда я узнала, что электричество есть в каждой отдельной капле воды. Оказывается, в центре капли скапливаются положительные электрические заряды. А равное им количество отрицательных равномерно распределено по поверхности капли. Здесь был ключ к разгадке, почему одни тучи бывают грозовые, источают молнии, а другие прольют дождь – и все. Ветер! Вот что делает тучи грозовыми! Ветер ударяет в капли воды, из которых состоят облака! Он разбивает каждую капельку на части. И что же? Наружные частицы, отколотые ветром, несут на себе заряды отрицательного электричества. А оставшиеся внутренние части капель оказываются заряженными лишь положительно. Так ветер разделяет противоположные заряды электричества. Дождь уносит часть электричества из тучи на землю, и тогда между ними возникают электрические силы, которые, нарастая, могут приводить к образованию молний. После теоретических занятий в группе лаборанток мне казалось, что я уже знаю многое, почти все… Но я жестоко ошибалась. Грохотов не возобновлял разговоров о тайне. Я же старалась казаться равнодушной ко всему, что могло бы показаться ему хотя бы намеком на старые истории со стержнем. Угрюмо начался октябрь. За окнами лаборатории моросил холодный, скучный дождь. Как обычно, я следила за показаниями аппаратов. Грохотов включал напряжение, и извилистые молнии пролетали между электродами. Я уже так привыкла к опасным опытам, что треск высоковольтных разрядов, подобный пушечным выстрелам, не производил на меня никакого впечатления. Зажглась желтая лампочка – Грохотов приказывал выключить искровое реле и добавочное сопротивление. А я зазевалась. Это с моей стороны было очень нехорошо. Ведь меня же совсем недавно приставили к одному из самых замечательных аппаратов новой советской конструкции – к катодному осциллографу. Благодаря ему можно регистрировать все кратковременные и быстропротекающие электрические явления. С помощью электрического луча в нашем осциллографе можно детально изучать явления, протекающие в одну двестимиллионную долю секунды. Конструкция этого аппарата была гордостью нашей лаборатории. Мы и тут оказывались впереди зарубежных энергетиков. Желтая лампочка меня раздражала. Она напоминала мне другую желтую лампу… Дело в том, что тайком от Елены Федоровны и от других я все же пробовала держать экзамен в театральное училище. Мне предложили прочитать басню и стихотворение. Почему-то я начала со стихотворения, которое мне очень нравилось и приводило в восторг моих подруг по школе. «Я угасаю с каждым часом…» – начиналось стихотворение. Дрожащим голосом произнесла я эту фразу и вдруг забыла, что дальше – какие слова. Никогда не думала я, что сцена – страшное лобное место. Снизу бьют в глаза отсветы старых, запыленных ламп. За рампой в зрительном зале почти ничего не видно. Полутьма. Кажется, что кто-то балуется, наводит прямо тебе в глаза карманные фонарики. То ли это прожекторы из крайних лож, то ли прибавили освещение в верхнем софите. Мелькнула трясущаяся козлиная бородка, контуры качающихся голов. Послышался наглый смешок, потом кашель. Меня всегда раздражает нудный кашель в зрительном зале. «Зачем идти в театр, когда надо отлеживаться дома?» – часто и теперь думаю я. Звуки моего голоса проваливались в зияющую пустоту. Оттуда, будто из бездонной пропасти, раздавался нудный, отвратительный кашель. А я бормочу: Угасаю с каждым часом… Моя душа полна тобой… В это время перед моим лицом и загорелась желтая ехидная лампа. Почтенный председатель в раздражении нажимал кнопку. Лампа – это сигнал, что, по мнению экзаменаторов, с меня довольно. Лампа подмигивала, как старушечий глаз с бельмом: «Ну и угасай!.. Хватит!.. Долой со сцены!» Да, я жестоко провалилась. Дома ревела, как дура. А потом как-то забылась в лабораторной работе. Но мечты о сцене не оставляли меня. – О чем думаете? – раздался строгий голос Грохотова. – На работе не следует мечтать о посторонних предметах… Я выключила реле, ожидая дальнейших выговоров. Но неожиданно в лабораторию вбежала Оля. Никогда раньше я ее такой радостной и возбужденной не видала. Подняв руки, она восторженно крикнула: – Вернулся! Леонид Михайлович приехал!.. Грохотов сдвинул на лоб защитные дымчатые очки и бросился к дверям. Но они раскрылись сами собой. В лабораторию вошел человек. Я сразу узнала его. Это был тот самый, кого я оставила мертвым на скамье!.. Что делать? Как мне держаться? В одно мгновенье события недавнего прошлого ярко и живо промчались в моей памяти. Захотелось, чтобы Леонид Михайлович узнал меня, и я сняла очки. Смотрела, как Леонид Михайлович порывисто обнял Грохотова. – Все как раньше, – громко сказал он, оглядывая нашу лабораторию. Поздоровался с Олей. – Отлично выглядите. Как загорели в горах! – Наша вторая лаборантка – Таня, – представил меня Грохотов. Леонид Михайлович пожал мне руку с рассеянным видом человека, который занят более важными мыслями, чем знакомство с лаборанткой. Рука моя задрожала, и я ждала, что он догадается. Но он меня не узнал. Его голубые глаза смотрели на меня вскользь. Так большой ученый смотрит на предмет, непосредственно не относящийся в данный момент к его работе. Признаться, это меня немного огорчило. Могло быть и по-другому. Появлением Леонида Михайловича Грохотов был потрясен и обрадован чрезвычайно. Из фраз, которыми они обменялись, обращаясь друг к другу на «ты», я поняла, что это близкие друзья, давно не видевшиеся. Грохотов стал показывать новые аппараты – электромагнитные и катодные отметчики грозовых разрядов. – Я ведь с большими новостями, Степан, – произнес Леонид Михайлович, осмотрев аппараты и наши модели. – Тогда пойдем ко мне и потолкуем, – предложил Грохотов. Они ушли. А мне казалось, что этот человек с голубыми глазами еще находится здесь, в лаборатории, что он стоит рядом у окна и смотрит на меня. Оля восторженно шептала, как бы отвечая моим мыслям и безмолвному вопросу: – Замечательный человек! Мы его зовем просто Леонид. Он не обижается. – Кто он? – спросила я. – Работал здесь. Все знает, удивительно… Весной отправился на Север… Как тесен мир! Вот где пришлось встретиться снова! Да, я должна напомнить ему о себе, рассказать все. Я сгорала от любопытства узнать, что же произошло с ним в те минуты, когда таинственная рука в черной перчатке передала мне кольцо. Вензель – «ЛМ». Ведь это же «Леонид Михайлович»! Два приглушенных звонка и вспышки фиолетовой лампы были сигналом, призывавшим Олю и меня в кабинет Грохотова. Наш шеф сидел в обычной позе за письменным столом. А Леонид расхаживал по кабинету. Вероятно, он закончил большую речь, что-то доказывая Грохотову. А тот прикидывал вычисления на логарифмической линейке и отозвался: – Пожалуй, ты прав! – Не «пожалуй», а или прав, или не прав… В этот момент вошли мы. Леонид повернулся, сделал рукой быстрый жест: – Садитесь, девушки. Не люблю терять времени даром. Тут я заметила Симона, скромно сидевшего в углу. Он молча восторженными глазами смотрел на Леонида. – Теперь я с вами, друзья, – говорил Леонид. – Нам придется работать над новой темой. Не с линейными молниями, а с шаровыми. Очень кстати, что вы, Симон, занялись изучением нового изоляционного материала. Если удастся то, о чем сейчас говорили, это уже половина успеха. Вы, девушки, извольте взять в институтской библиотеке литературу. Список получите у Симона. На прочтение дается три дня сроку. – А как быть с аппаратурой по линейным? – спросила я. – Мы ее передадим вместе с грозозащитной в шестую лабораторию, – быстро ответил Леонид. Разговор перешел на неинтересные технические детали. * * * Потом у себя в лаборатории я разговорилась с Олей. Мы были обе очень довольны, что предстоит работа с шаровыми молниями. Признаться, линейные молнии нам достаточно надоели. Ведь загадка линейной молнии при всей внешней сложности оказалась очень простой. Путь молнии подобен ручейку, кропотливым трудом пролагающему себе длинную дорогу между бугорков и камней, а не водопаду, бурно низвергающемуся с высот и несущему свои воды по кратчайшему пути. Лавина электрических зарядов, прокладывающая извилистый путь к земле, называется лидером. Он создает как бы мостик, по которому устремляются заряды из земли по направлению к туче. Их встреча с зарядами в лидере рождает яркие искры молнии. В центральном канале бегут и разрываются искры. Они накаливают воздушные частицы, составляющие стенку канала. Мы видим ослепительный свет, предшествующий оглушительному треску разряда. На фотоснимке линейная молния выглядит так, будто засняты десятки молний. На самом же деле это одна. Каждая отдельная молния на фото – это лишь раздельный импульс одного грозового разряда. А шаровая молния? Это оказалось совсем другое… В тот день к вечеру в вестибюле я увидела, как Леонид надевал пальто. Улучив удобный момент, чтоб никто не слышал нас, я подошла к нему и тихо сказала: – Вы знаете меня… – О да, имел удовольствие познакомиться сегодня, – ответил он просто. Я напомнила ему: – Леонид Михайлович! Я та самая девушка, которую вы посылали сказать «доброе утро». Леонид посмотрел на меня изумленно. – Очень интересно. Что же дальше? – А потом я нашла вас на скамейке мертвым, – торопливо продолжала я. Пожимая плечами, Леонид отшатнулся от меня. Почти испуг зажегся в глубине его выразительных глаз. – Простите, не понимаю, – пробормотал он. – Вы ошибаетесь. Говорите что-то очень странное. Уверяю, совершенно не знаю вас. Не видывал никогда до сегодняшнего утра… Я густо покраснела. Меньше всего ожидала я от Леонида такого ответа. Ведь была так уверена, что он – тот самый человек! Леонид приподнял над головой мягкую шляпу и прошел к выходной двери. Растерянная, прислонилась я к холодной мраморной стене и смотрела вслед Леониду. Он шел легкой походкой, как и тот незнакомец… Неужели может быть такое изумительное сходство? Нет, никогда не должна я больше думать о том таинственном происшествии и о том человеке! XVI. Дерзновенные мечты С приездом Леонида работа у нас в институте пошла по-новому. Мы перебрались в верхнюю лабораторию на четвертом этаже, где стоял новый прибор для сверхмощных разрядов. Я с Олей помогала Леониду и Грохотову монтировать добавочную аппаратуру, полученную с ленинградского завода. С нетерпением дожидались мы дня, когда начнутся опыты с получением искусственных шаровых молний. Задержка была за тем, что для одного из аппаратов требовался ртутный насос исключительной мощности. Леонид работал с раннего утра. Он всегда был в сером новом костюме. Видимо, любил синие и лиловые галстуки в полоску. Всегда гладко выбрит и причесан. В его присутствии Грохотов держался очень сдержанно. Во всем чувствовалось неуловимое превосходство Леонида над Грохотовым. Мне хотелось присмотреться к Леониду, так как я все-таки не верила, что Леонид и тот человек связаны лишь изумительным сходством. Понятно, я не стала возобновлять разговор, который произошел в вестибюле. А на работе Леонид, подобно Симону, не был разговорчивым. Он не любил отвлекаться. У него особая манера держаться и разговаривать. Иногда во время работы он, как бы отвечая своим мыслям, громко говорил Грохотову: – Вот получим шаровую молнию – накуролесит она здесь у нас! А дальше что? Грохотов буркнул в ответ: – Нужна система в изучении. Однажды Леонид сказал: – Закон развития обязателен и для науки. В ответ Грохотов лишь покачал головой: – Кому говоришь? Я начинала понимать, что между друзьями идет скрытая борьба. Часто они запирались в кабинете, и я слышала отголоски их жестоких споров. * * * Однажды я вышла из института поздно вечером. Шла к себе домой. Не хотелось дожидаться институтского авто. Приятно пройтись по прохладной улице. Стоял ноябрь, но ясный теплый вечер, по-весеннему прозрачный и радостный, неожиданно спустился на окраинные улицы нашего большого города. Вдруг чья-то рука осторожно дотронулась до моего левого локтя. Я повернула голову и встретилась… со взглядом Леонида. Почему-то подумала, что сейчас он скажет обычную фразу о теплой погоде, совершенно непохожей на осеннюю, или о том, как приятно идти вдвоем по пустынной улице при свете звезд и любоваться тонким серпом новой луны. Но Леонид заговорил просто, будто продолжал прерванный разговор. – Зачет по техминимуму вы сдали не блестяще. – Постараюсь к следующему зачету… – отозвалась я, чувствуя, как у меня от стыда краснеют кончики ушей. – Долго ждать, – произнес Леонид. – Послезавтра начнем первый опыт. Хочу, чтобы вы понимали каждую деталь эксперимента. Хочу вам помочь. Очень спешите? Отрицательно покачала головой. От этого разговора многое зависит, почувствовала я. Мы шли по улице одни. Ничего не замечала я вокруг себя. Слушала, что говорил Леонид. Мне хочется записать существенное из сказанного. И не сердитесь на меня, мой друг, за строки, которые сейчас собираюсь писать. – Меня еще на студенческой скамье интересовала загадка шаровой молнии, – говорил Леонид. – Года два по этому вопросу я работал в институте вместе со Степаном. Но пришлось поехать на Север. И теперь займусь шаровыми не только из-за теоретического интереса. Прочитал я записки вашего отца. У него был размах мысли, который нельзя не уважать. Ильей Акимовичем руководили практические соображения. Он смотрел в будущее и во многом был прав. Но, чтобы уметь смотреть в будущее, надо совершенно отчетливо представлять себе место человека во вселенной, знать и управлять законами развития человеческого общества, знать и управлять законами природы, подчинять себе ее слепые, стихийные силы. Леонид мечтательно посмотрел на звездное небо. – Когда думаешь о большой вселенной, хочется совершенно отчетливо и ясно представлять себе все ее величие. Если не скучно, поделюсь своими мыслями, которые сейчас владеют мною… – Говорите, – просто отозвалась я. – Наша планета Земля несется в пространстве к созвездию Геркулеса по винтовой линии. Линия слагается из поступательного движения всей солнечной системы и вращения Земля вокруг Солнца. В земной атмосфере постоянно происходят нарушения ее электрического состояния. На высоте примерно восьмидесяти километров имеется насыщенный электричеством так называемый слой Хевисайда. Вот и представьте себе, что Земля и названный слой образуют как бы сферический конденсатор. А между этими «обкладками» находится проводящий слой воздуха. Слой Хевисайда заряжен положительно, а поверхность Земли отрицательно. Каждую секунду к земному шару сверху через воздух подводится тысяча триста шестьдесят кулонов положительного электричества. На Земле каждую секунду в среднем разыгрывается тысяча восемьсот гроз и сверкают сто молний. Это ежесекундно! Но в атмосферном электричестве имеются неразгаданные странности. Положительное электричество все время подводится из атмосферы к Земле, а отрицательный заряд Земли остается без изменения. Спрашивается: куда же девается этот электроток? Странно также, что для всей громадной земной поверхности в пятьсот девять миллионов девятьсот пятьдесят тысяч квадратных метров общий ток не так велик – всего лишь тысяча четыреста ампер. Если бы, скажем, удалось сделать полный разряд между слоем Хевисайда и земным шаром, то он произошел бы в течение пятидесяти шести минут, и тогда земной шар потерял бы свой заряд отрицательного электричества… Несколько минут мы прошли молча. – Линейные молнии изучены, – заговорил Леонид снова. – Еще немного усилий, и мы сможем получать искусственный лидер, создавать в атмосфере искусственный канал для молний… Но что дальше? – Разве вы не видите практических перспектив? – робко спросила я. – Изучение линейных молний привело уже к большим практическим результатам. В нашей стране лучше и полнее, чем где бы то ни было, организована и осуществляется грозозащита. На высоковольтных сетях у нас в СССР чрезвычайно редки аварии из-за гроз. Молнии почти перестали быть причиной пожара общественных зданий и колхозных построек. Надо идти дальше… – Вас интересуют шаровые? – Да. В ранней молодости я зачитывался описаниями тех удивительных фокусов и эффектов, которые может производить шаровая молния. Некоторые из них на первый взгляд казались совершенно невероятными. Но какое я имею право не доверять очевидцам? Люди свидетельствовали, что видели, как шаровые молнии переносили по воздуху людей и животных и оставляли их невредимыми. Шаровые молнии пробуравливали гранитные скалы, звонили в колокола, срывали крыши, осушали бочонки с вином. Забавно? Но шаровые молнии причиняли и большие разрушения. – А может быть, никаких шаровых молний вообще не существует? – изумляясь своей дерзости, осмелилась спросить я. – Да, некоторые считают, что объективные научные доказательства существования шаровой молнии отсутствуют. Но я не сомневаюсь… И меня в шаровых молниях интересует прежде всего, что такое они представляют собой. Существуют десятки гипотез и теорий, и все они дают, по-моему, неудовлетворительный ответ. – Почему? – Потому что настоящую добротную шаровую молнию никому еще не удавалось получить в лабораторных условиях… – Как не удавалось? А опыты… – Хотите напомнить мне, – улыбнулся Леонид, – как некоторые исследователи уже представляли фото искусственных шаровых молний? Да, знаю. Между электродами получались искры. Но, признаться, никаких свойств шаровых молний на этих фото и не усматривал. По-моему, сфотографирована обычная крупная искра, а излучения делали ее похожей на голову легендарной Медузы. Такая лохматая, пушистая искра, знаю, получалась в среднем один раз на шестьсот опытов. В самых удачных случаях диаметр искры не превышал четырех миллиметров. А существовала такая искусственная искра лишь пять седьмых секунды… Леонид остановился, мечтательно посмотрел вперед, где над одним из домов сняла большая лучистая звезда, и улыбнулся: – Мне хочется, чтобы из нашего прибора вырвалась шаровая молния величиной с хороший кулак. – А мне бы хотелось поймать ее и рассмотреть… Леонид остановил меня, придержав за локоть. – Вот это и есть самое трудное. И это второе, что меня интересует… – серьезно сказал он, смотря мне прямо в глаза. – А третий момент? – Если бы мы поймали шаровую молнию… – прошептал Леонид. – Не знаю пока, что бы мы с ней делали. Думаю над этим, но прихожу к заключению, что поймать ее невозможно. Как мне хотелось в тот момент рассказать ему об огненных шарах, которые я наблюдала вылетающими из-за рощи. Как мне хотелось рассказать о заземлении стержней! Но ведь за рощей была станция Грохотова, его друга. Грохотов первый должен был рассказать Леониду обо всем, раньше меня. А если Грохотов смолчал, то мне незачем вмешиваться… И вдруг Леонид заторопился. Он небрежно попрощался и почти побежал на противоположную сторону улицы, словно хотел догнать кого-то. У меня хорошее зрение. Вдали двигалась знакомая фигура человека с медвежьими ногами. Но лица его я не видела. ЧАСТЬ 3 УКРОЩЕННАЯ МОЛНИЯ XVII. Лаборатория высоковольтных разрядов Самые различные исследователи уже давно пытались не только теоретически объяснить происхождение шаровых молний, но и получать искусственно подобия их. Считали, что шаровая молния – это особое уплотненное соединение азота с кислородом, да еще вдобавок пропитанное гипотетической «молниевой материей». Другие полагали, что это шар из водяного пара, пропитанный гремучим газом. Иные рассматривали шаровую молнию, как ионизированные вихри воздуха или как газообразные лейденские банки. Пытались воспроизвести шаровую молнию между двумя металлическими листками, заряженными под напряжением свыше трехсот тысяч вольт. Пробовали заряжать электричеством даже мыльные пузыри. Они лопались с оглушительным треском, но не обладали свечением, как шаровые молнии. В общем же тайна шаровой молнии так и оставалась нераскрытой. Углубленная работа над вопросами высоковольтных разрядов натолкнула коллектив института на мысль сконструировать особый аппарат, благодаря которому наша лаборатория надеялась искусственно получить подлинную шаровую молнию. Основу аппарата составляло приспособление, благодаря которому мощные потоки электронов приобретали необычайную скорость. Этот аппарат был назван после длительного обсуждения в коллективе мегалотроном. В нем на пути сверхскоростных электронов ставилось препятствие, и тогда… Впрочем, последующее будет описано ниже. Мегалотрон был приведен в боевую готовность. Каждая деталь отделки его блестела, как медаль на параде. И вдруг опыт с получением шаровой неожиданно отменили. Грохотов собрал нас в кабинете. На столе у него лежал большой кусок хрусталя, а рядом все было заставлено пустыми рюмками, бокалами, графинами, колбами и пробирками. Мы с Олей этому страшно удивились, но Леонид потихоньку шепнул нам, чтобы мы внимательно слушали и не высказывали изумления. У Симона торжественный вид, будто он собирался защищать докторскую диссертацию. – Мне было поручено изучить и сконструировать наиболее надежные изоляторы, – начал Симон, обращаясь к Леониду. Тот утвердительно кивнул головой. – И вот удалось получить вещество с необычайными, я бы сказал, свойствами. Симон приподнял со стола глыбу и показал нам. – Это наилучший изолирующий материал, – пояснил он. – По виду хрусталь, но это не хрусталь и даже не стекло, хотя я и назвал его «стеколь». Вещество это абсолютно прозрачно, но не хрупко. Вот эти рюмки, – улыбнулся Симон, взяв в руки несколько бокалов со стола, – сделаны из стеколя. Они довольно крепки. И Симон изо всей силы бросил рюмку на пол. Я ахнула. Думала, что рюмка разлетится вдребезги. Но рюмка только звякнула и даже не треснула. За ней Симон побросал на пол и остальные рюмки и бокалы. Ни одна вещь не разбилась. Потом протянул Грохотову колбу и молоток. – Прошу, Степан Кузьмич, будьте любезны, разбейте эту колбу. Под ударами молотка колба звенела, как стеклянная, но не разбивалась. А Симон с воодушевлением докладывал: – Изделия из стеколя нельзя разбить, как стекло! И в то же время его можно штамповать и отливать из него что угодно. Но это не металл. Стеколь не обладает основным свойством металла – электропроводностью. Мы понесли новые пробирки и колбы в лабораторию. При нагревании на бунзеновских горелках они вели себя как обычные, из добротного тугоплавкого стекла. В них можно было кипятить что угодно, производить любые химические реакции. Симон рассказал о своей работе в лаборатории новейших пластмасс. Производство стеколя должно обходиться вчетверо дешевле стекла. Мы поинтересовались сырьем для стеколя. Сырьем оказалась особая губчатая смола, недавно в изобилии найденная под Саратовом. К смоле прибавляется мельчайший янтарный порошок. Смесь нагревается, а затем охлаждается по определенной схеме. Я смотрела на Леонида. Во время доклада Симона он забился глубоко в кресло и сидел молча, с закрытыми глазами. Вдруг он медленно произнес: – Товарищ Симон! Можете ли вы сделать для ртутного насоса трубку из стеколя? – Будет готово через два дня. – Разве тебе не нравятся обычные насосы? – спросил Грохотов. Леонид приподнял веки, посмотрел на Симона. – Просто думаю, что такую трубку сделать труднее, чем рюмку. Ровно через два дня Симон принес сделанную, из стеколя широкую трубку. Вместе с Леонидом он смонтировал ртутный насос. На испытаниях насос дал исключительно высокий вакуум. Посуду из стеколя Симон раздарил товарищам по институту. Несколько колб осталось на полках в нашей лаборатории. Знаменательный день первого опыта получения шаровой начался как обычно. Мы проверили все мелочи, надели предохранительные очки. Замысел Леонида основывался на том, что форма искр должна зависеть от подбора плоскостей электродов мегалотрона. Когда в первый раз Леонид включил напряжение, никакой шаровой молнии не получилось. Мы видели, как между электродами протянулась светящаяся голубая тесьма. Она брызгала мелкими искрами. Электроды накалились, и Леонид выключил ток. Часа три отняла замена электродов. А потом нам посчастливилось. Действительно, от одного из электродов вдруг оторвался огненный шарик и поднялся в воздух. Нужно было спешно, соблюдая крайнюю осторожность, направить фотоаппаратуру так, чтобы заснять его. Шарик медленно подплыл к окну. Будто вихрем распахнуло верхнюю форточку в окне. И через нее шарик покинул лабораторию. Мы бросились смотреть, куда девался шарик. Улица была пуста. А мне все-таки показалось, что на противоположной стороне, сливаясь с колонной большого серого подъезда, стоял человек в коротком пальто с поднятым воротником. Лица его я не видела. Но медвежьи кривые ноги выдали его. Я подавила невольный крик. А человек исчез в подъезде. В это мгновенье Леонид выбежал из лаборатории. Тут я вспомнила, что напряжение еще не выключено, и поспешила выключить его. Когда через несколько секунд я с Олей подошла опять к окну, то увидела Леонида с Грохотовым на противоположной стороне улицы. Промчался грузовик, и опять не было никого постороннего. Грохотов и Леонид вернулись в лабораторию молча. Они пытливо смотрели друг на друга, и казалось, что между ними происходит молчаливый, не слышный никому разговор. – Жаль, что не успели заснять молнию, – осмелилась нарушить молчание Оля. Грохотов только махнул на нее рукой в непонятной для меня досаде. А я успела уловить быстрый взгляд, который Леонид бросил в этот момент на Грохотова. – Ничего не заметили интересного? – спросил меня Леонид. Я с нарочитым удивлением пожала плечами. XVIII. Вероятная невероятность На следующий день с утра я застала в лаборатории тот хозяйственный разгром, который бывает, когда вдруг вздумают спешно производить запоздалый ремонт. Рабочие вставляли во все рамы новые стекла. Распоряжался Симон. Молодой рабочий спросил его о чем-то. Симон ответил: – Эге! И тут же изо всей силы ударил стулом в только что вставленное стекло. Ножки стула отскочили от стеколя, как от гранитной стены. К обеденному перерыву наша лаборатория оказалась надежно изолирована от внешнего мира. Форточки заперли и плотно замазали специальной пастой. Поздно вечером Леонид осмотрел каждый закоулок в лаборатории. Он, видимо, не доверял даже Симону. А под конец изумил нас. Вынул из кармана длинную шелковую белую тесьму и один конец ее прикрепил к ручке двери, которая вела в кабинет Грохотова. Мы с Олей заняли свои места. Грохотов – у фотоаппарата, Симон – у ртутного насоса. – Приготовились, – негромко, но властно произнес Леонид. Я не заметила движения его руки, включившей напряжение. Красный огнистый лохматый шар возник между сблизившимися электродами. Вот он оторвался и медленно начал подниматься к потолку. – Степан, – прошептал Леонид. И это было сигналом, чтобы каждый из нас занялся своим делом. Я слышала стрекотание ленты в моем аппарате. Грохотов регулировал объективы фотоаппаратов. Сначала шаровая медленно сделала круг под потолком, потом забилась, как испуганная птица, случайно залетевшая в комнату. – Осторожно, товарищи! – тихо приказал Леонид. Тут я поняла, что опыт грозит нам смертью. Отчетливо помню непередаваемое выражение лица Леонида в тот момент, когда он взял в руку свободный конец тесьмы, потянул за нее, и дверь в кабинет приоткрылась. И тогда, будто повинуясь какому-то неслышному зову, шаровая проскользнула в щель приоткрытой двери. А через секунду там, за дверью, раздалось стрекотание, будто опытный мотоциклист пробовал заводить маломощный мотор. Леонид осторожно подошел к двери и заглянул в кабинет. – Сюда, ко мне! – крикнул он. Мы бросились к двери и столпились у нее. Никогда не забыть картины, представившейся нашим взорам. Шаровая хозяйничала на письменном столе. Она бегала по нему, словно взбесившийся звереныш, описывая круги над письменным прибором. Потом вдруг она неожиданно подлетела к замку шкафа, стоявшего в углу, будто хотела пролезть в замочную скважину. Леонид осторожно подошел к окну и вышиб раму форточки. Шаровая, перелетев через его голову, выскочила на улицу. Я ждала, что сейчас Леонид объяснит нам случившееся, но поверх наших голов из лаборатории через дверь в форточку летели один за другими огненные крупные бусы, как тогда в моей хатке. Люстры и лампы на столах погасли. И только разноцветные мчавшиеся шарики освещали нас фантастическим светом. Симон стоял сзади всех в лаборатории, и мы услыхали его голос: – Я выключил мегалотрон! Откуда же они берутся? Расталкивая нас, Леонид подошел к общему выключателю энергии для всего института и дернул рычаг на себя. Поток шаровых прекратился. – Вот такие эксперименты я люблю, – нервно потирая руки, улыбнулся Леонид. Мы молчали, надо было прийти в себя. Потом все сразу заговорили. Откуда брались шаровые после того, как мощный мегалотрон был выключен? На это никто не мог ответить. – Странно… Даже очень странно… – бормотал Грохотов, потирая руки, будто ему было холодно. – Что ж такое получается? Я же предупреждал, что даже сверхмощный мегалотрон, в сущности, не даст ничего, кроме внешних эффектов… Леонид и Симон при свете ручных фонарей стали осматривать мегалотрон. Работали они молча. Не было слышно даже отрывочных восклицаний. А Грохотов продолжал: – Теперь для меня ясно, что наш бедняжка мегалотрон… Леонид махнул рукой и посмотрел на Грохотова. – Вот что, Степан. Первая шаровая где-то проделала трассу. Поэтому, хотя мегалотрон и был отключен от сети, он продолжал работать за счет… – За счет чего? – глухо спросил Грохотов. – Во всяком случае, не от электросети, – быстро ответил Леонид. – Мы с тобой сделаем расчеты, и ты увидишь, какое колоссальное количество энергии прошло через мегалотрон. Грохотов пожал плечами. А Леонид отрывисто спросил Симона: – Проба воздуха взята? – Четыре пробы отправлены в газовую лабораторию. – Поторопите! Симон поспешно вышел с Олей. Пробы воздуха были взяты в те минуты, когда по лаборатории гуляла шаровая. На листке, вырванном из карманного блокнота, Леонид написал несколько слов, свернул его плотно, как записку, и вручил мне: – Спрячьте, не читая. Грохотов изумленно посмотрел на нас. В глазах у Леонида мелькнул лукавый огонек: – Ты скоро узнаешь секрет этой записки, Степан. А вы, Таня, прочтете ее вслух, когда я вам прикажу. Пришли дежурные монтеры исправлять освещение. При свете ламп мы увидели, что натворила в кабинете шаровая молния. Позолота с багетных рам картин, украшавших стены, исчезла. Зато дубовая темная мебель была вызолочена и блестела, как в музее. Грохотов подошел к столу, протянул руки и вскрикнул: – Что случилось? – подбежали к нему я и Леонид. В руках Грохотова темнел пепел от сгоревшей бумаги. Книги и ведомости, лежавшие на столе, сохраняли свой обычный вид. Но достаточно было дотронуться до них, и они рассыпались в пепел. – Отопри, Степан, шкаф, – попросил Леонид. Грохотов распахнул дверцу. На обугленной деревянной полке покоился знакомый мне футляр серо-свинцового цвета. Грохотов дотронулся до футляра и отдернул руку. Примерно через час снизу, из газовой, лаборатории, вернулись Симон и Оля. Они принесли анализ проб воздуха. – Разрешите прочитать? – спросил Симон, обращаясь к Грохотову. Но Леонид вырвал протокол из рук Оли, спрятал его за спину. – Прочитайте мою записку вслух, – обратился он ко мне. Я прочитала. – «Закись азота». Тогда Леонид протянул листок протокола Грохотову. – Теперь читай это, Степан… Взглянув на протокол. Грохотов высоко поднял брови: – Любопытно… Они тоже пишут; «Закись азота». Ну и что же? Мы все смотрели на Леонида, ожидая от него ответа. – Пока секрет, – произнес он. – Кое-что становится ясным. Напомню лишь один факт. Ведь и раньше, Степан, в ваших опытах при разрыве шаровидных искр между электродами можно было заметить ничтожную дымку. Иногда ощущался запах, характерный для окислов азота, серы… И нам с тобой известно, что после разрыва шаровой 11 июня 1950 года в районе Саялы ощущался сильный запах фтористого водорода. Ты сейчас меня будешь ругать, а я тебе скажу одно: азот к шаровидной молнии имеет такое же отношение, как и все остальные девяносто один элемент химической таблицы Менделеева. Грохотов наморщил лоб и медленно опустился в кресло. – Начинаю понимать, Леонид. Но это приводит к невероятности… Леонид призакрыл глаза в раздумье и очень медленно выговорил: – К невероятности, которая более чем вероятна. XIX. Голова Медузы Наша лаборатория бездействовала недели полторы. Грохотов сидел у себя в кабинете, не показывался и даже выключил телефоны. Его никто не смел беспокоить. Леонид и Симон проводили дни и ночи в стеколевой лаборатории и мастерили какие-то приспособления к мегалотрону. Мне и Оле было поручено проверить всю аппаратуру в лаборатории. Может быть, шаровидная молния что-нибудь напортила? На фотоснимках, сделанных Грохотовым, ничего не получилось. Пластинки моментально чернели, лишь только их погружали в проявитель. Лабораторное хозяйство оказалось в порядке. Правда, один из ртутных насосов испортился. Это был как раз стеколевый насос, сделанный Симоном. Нужного вакуума не получилось. Вчетвером мы осмотрели насос. Леонид сказал: – Очевидно, где-то образовалась ничтожная трещина. Через нее устанавливается нежелательное сообщение полости насоса с внешним воздухом… Мы заменили стеколевый насос простым металлическим. А испорченный насос положили на полку. Оля узнала, что Леонид придумывает новую обстановку для третьего опыта с шаровой. Это было заметно. В лаборатории рабочие устанавливали большой изоляционный колпак из стеколя. Он должен был прикрывать тех, кто будет находиться здесь при эксперименте. Потом Леонид и Симон принесли из лаборатории широкогорлую стеколевую колбу. Ее поставили под новыми гребенчатыми электродами мегалотрона. Колбу можно было закрывать, нажимая кнопку, находившуюся на пульте управления. Это была своего рода ловушка, в которую предполагалось поймать молнию. Все детали ловушки были вылиты и отштампованы из стеколя. Однажды я была одна в лаборатории. Вошел Леонид. Он обратился ко мне: – Прошу вас, Татьяна Ильинична, приходите сюда сегодня ровно к десяти вечера. Кроме вас и меня, в институте будет только Симон. Он остается в резерве вне лаборатории. На всякий случай… – Что вы хотите делать? – пробормотала я. – Хочу проверить одно предположение, – тихо ответил Леонид. – Мы будем под надежной защитой, – улыбнулся он, кивнув на стеколевый колпак. – Так или иначе, но шаровая не выйдет из стен лаборатории. Посмотрим, как она будет вести себя. Я не сделаю прежней глупости и не открою двери… И вот наступил вечер. Я в лаборатории. Леонид пригласил меня занять место рядом с ним. Шаровая не могла выйти из лаборатории. Все стены были изолированы стеколем. – Кажется, удачно подобрал форму электродов, – сказал Леонид. Он закрыл дверцу изоляционного колпака. Включил подачу кислорода и аппарат для поглощения углекислоты. Двинул рукоятку рубильника. Часы показывали ровно 22.40. Шаровая – редкостный экземпляр! – подлетела к колпаку. Нас от нее отделяла только толстая стеколевая стенка. Огненный шар весь светился изнутри, но не ослеплял глаз. Леонид осторожно выключил напряжение. Шаровая мягко и ласково, словно пушистый котенок, обогнула колпак, будто постучалась к нам: «Пустите меня к себе, пожалуйста». Она не имела никакого желания прятаться в колбу и легко избегала ловушку, которую Леонид подставил ей у электродов. Вот она опустилась к углу и покатилась по полу, словно отыскивала, нельзя ли ей пролезть в щель у порога. Потом она стала резвиться под потолком и вдруг упала на полку с лабораторной посудой. Я ожидала разряда шаровой. Но никакого разряда не произошло. Мне показалось, что шаровая упала с полки и все-таки нашла щелочку, чтобы незаметно исчезнуть. Леонид засмеялся и неожиданно открыл дверцу: – Прошу вас, – сказал он, приглашая меня выйти. Я остановилась на пороге, пораженная необычайным зрелищем. Шаровая мирно лежала на полке. Лаборатория была освещена таким необычайным светом, что я зажмурила глаза. Потом открыла их снова. Свет излучался из прозрачной надтреснутой трубки насоса. Той самой, которую положили мы с Олей. И я не сразу сообразила, в чем дело. Подошли ближе и увидели – шаровая молния забралась в трубку и сидела там. – Симона! – приказал Леонид. Я бросилась к двери. Тот явился через считанные секунды, готовый на все. – Фото! – было второе приказание. Симон приготовил аппарат. – Раньше, чем документировать такую необычайную вещь, – серьезно произнес Леонид, – примем необходимые меры предосторожности. Вдруг шаровой надоест сидеть в заключении и она вздумает выскочить на свободу! Симон умел понимать все с полуслова. Он быстро помог Леониду протянуть от заземлительного шпунта идеально изолированный трос. Мы подтягивали конец троса к полке с таким расчетом, чтобы шаровая при первой же попытке выбраться из цилиндра натолкнулась на трос и ушла по нему в землю. – Отставить! – вдруг очень весело произнес Леонид и смело дотронулся пальцем до светящегося цилиндра. Трос выпал из рук Симона. – Почему? – пробормотал он. – А потому, что она попалась, милая! – усмехнулся Леонид. Он гладил цилиндр, как любимую собачонку, и говорил нам: – Видите? Понимаете? Шаровая, проникнув в цилиндр, запаяла за собой выход. Может быть, она сейчас разорвется и разнесет все вдребезги вокруг? Но у меня такое предчувствие, что нет! Думаю, обойдется благополучно! И еще одно условие: никому не говорить о происшествии. Степану я скажу сам. – Ага, – отозвался Симон. – Теперь давайте ее фотографировать, – предложил Леонид. Это было нелегким делом. Симон снимал шаровую и справа и слева. Даже вскарабкался на стол и заснял цилиндр с шаровой сверху. Это был очень торжественный момент, когда Симон, будто священнодействуя в фотолаборатории, освещенной таинственным густо-красным светом, опустил негатив в ванночку с проявителем. Мы все трое наклонились над ней. Вот обозначился неясный контур взлохмаченного фантастического очертания, и я вспомнила про голову Медузы. В середине ночи автомобиль отвез меня домой. Мне было разрешено явиться в лабораторию после полудня. Леонид с Симоном остались. Они были осторожны и предусмотрительны. При шаровой следовало дежурить, как около бомбы замедленного действия. XX. Туманность в созвездии Южного Циркуля Грохотов рассматривал негативы и отпечатки, которые подавал ему Симон. Леонид стоял рядом с самым непроницаемым видом. Голубые его глаза казались мне потемневшими и усталыми. – Ну-с, дорогой Леонид, на темном фоне я вижу туманное, как бы слоистое, светлое пятно, неясный контур… – бормотал Грохотов со значительным видом. – Да, пожалуй, с намеками на спиральность. Но из этого ровно ничего сверхвероятного не следует. Леонид слегка улыбнулся. – Следствие придет само собой. – О да, конечно, – заторопился Грохотов. – Случай требует тщательного изучения. – Он строго посмотрел на меня и Симона. – Прошу вас хранить эту тайну. Полагал бы поставить в известность академию. – Я бы сам полагал так, – сухо произнес Леонид. – Но повременил бы. Я бы и тебя, Степан, просил хранить пока эту тайну. Всего только несколько дней. Мне хочется действовать наверняка… Кое-что проверить, посоветоваться кое с кем. И не открывать прежде времени секрета. – Как ты полагаешь? – прищурился на него Грохотов. – Вряд ли согласятся физики… Леонид смотрел на один снимок, далеко отставив его от себя. Наконец сказал неожиданно: – Сейчас меня интересуют не физики и не химики. – А кто же? – строго нахмурил брови Грохотов. – Астрономы. Это было неожиданно и необычайно. Больше Леонид не проронил ни слова. Он молча сложил фотоснимки в папку и вручил их мне. Через час я сидела рядом с Леонидом в кабине двухместного автомобиля и бережно держала папку. Леонид очень ловко управлял машиной. Он молчал, а мне не хотелось нарушать этого молчания. Мы выбрались за город и теперь неслись по темному, влажному асфальту между аллеями по-осеннему безлистных деревьев. Ужасно хотелось знать, куда мы едем. Леонид круто повернул руль, и мы свернули с шоссе. Впереди я увидела высокое здание и возле него какие-то башни с куполами. Леонид умерил бег авто и пояснил: – Перед нами ЦАИ, или, что то же, Центральный астрономический институт. Директор академик Лунин ждет нас. Вы слыхали о нем? – Нет. – Лунин – известнейший астрофизик. Сейчас у нас произойдет интересная встреча. И я вас взял, как своего доверенного свидетеля. Вы будете только слушать и молчать. Я покажу ему фото… – Леонид кивнул на папку. – Здесь имеются такие, которых вы еще не видели. Академик Лунин поразил меня. Великолепная рыжеватая шевелюра, окладистая борода. Почему-то на его носу сидело две пары очков. С непостижимым проворством он вскидывал на лоб то одну, то другую, то обе вместе. А на его письменном столе лежало еще несколько очков и пенсне в самых причудливых оправах. Леонид мне потом объяснил, что Лунин любит рассматривать все в мельчайших подробностях и считает оптические стекла самым замечательным достижением человечества. Мы были приняты чрезвычайно любезно. Леонид вынул одно фото и протянул академику. Академик снял очки и вооружил глаз каким-то очень сложным пенсне. – Разрешите продемонстрировать снимки, о которых я имел удовольствие сообщить вам по телефону. – Посмотрим, посмотрим, – профессионально, почти безразличным тоном выговорил он, принимая фото из рук Леонида. Посмотрел, погладил бороду, спросил: – Интересная туманность… Откуда это? В северном полушарии нет такой… – Вы правы, – ответил Леонид с суховатой вежливостью. – Снимки попали ко мне случайно. Они сделаны моим другом Пирсом в Антарктике… Туманность в созвездии Южного Циркуля… – Любопытно, – пробормотал несколько раз академик, рассматривая ряд фото с точнейшим изображением нашей шаровой молнии, мастерски отпечатанных Симоном. Я с интересом наблюдала за выражением лиц собеседников. – Туманность? – спросил как бы вскользь Леонид. – Самая обыкновенная туманность, – пробормотал сквозь густые усы академик, откладывая последнее фото. Он взглянул поверх пенсне на высокие стоячие часы очень сложного, видимо, устройства, с десятками циферблатов и циферблатиков. Академик делал этим взглядом недвусмысленный намек, что нам пора бы убираться отсюда, потому что побеспокоили мы знаменитого ученого по совершеннейшим пустякам. – Считаю приятным долгом информировать вас и о дальнейшем, – каким-то ласкающим голосом произнес Леонид. Он открыл второе отделение папки и тщательно выбирал оттуда новые фото. – У меня имеется также и несколько спектрограмм этой туманности. – Что вы говорите? – поднял лохматые брови академик, протягивая руки – одну к Леониду, другою к чрезвычайно выпуклым очкам, покоившимся среди других на столе. А Леонид показал академику несколько негативных лент, говоря: – Снято нашей южной экспедицией. Полагаю что это – результат полиспектрографа вашей конструкции. – Вот как? – заинтересовался академик, заменяя на носу пенсне выпуклыми очками. – Посмотрим, посмотрим… – Мне говорили, – невозмутимо прибавил Леонид, – что посредством вашего портативного прибора можно заснять спектральные линии любого светящегося предмета, будь то кончик зажженной сигары или блестящий Сириус. Спектрограф, я знала, имелся у нас в институте. И не было ничего удивительного, что шаровая успела уже попозировать Симону и перед спектрографом. Академик скользнул сперва небрежным взглядом по первой ленте. И внезапно приподнялся с кресла. – Показывайте спектрограммы! – почти крикнул он на Леонида. Тот развернул перед ним небольшую коллекцию. К моему изумлению, в движениях академика не осталось и следа размеренности и солидности. Теперь он ожесточенно ерошил то свою шевелюру, то бороду. Рассматривал спектрограммы через очки и лупы. Наконец размашистым движением он изо всей силы надавил кнопку, которую держала бронзовая статуэтка Меркурия, стоявшая на столе. За дверью раздался оглушительный трезвон. И тотчас в кабинет вбежал молодой секретарь, сам чрезвычайно похожий на Меркурия. Академик буркнул какое-то приказание. Через несколько минут спектрограммы были помещены на матовом стекле освещенного сзади экрана. Академик имел необычайно взволнованный вид. Рядом с ним склонился над снимками человек, про которого Леонид успел мне шепнуть, что это тоже известный ученый-астроном. – Что это такое, по-вашему? – спрашивал Лунин, показывая на спектрограмму. – Как вам нравится общая картина? Впоследствии я узнала, что спрашиваемый имел сорок восемь работ по анализу спектрограмм небесных светил. – Нравится, – отозвался тот. – Картина сложна. Думаю, что перед нами линии… Но академик перебил размеренную речь своего сотрудника. Быстро сказал: – Вы правы. Перед нами спектр… От необычайного волнения он не мог договорить, чем был замечателен спектр на экране. А в действительности спектр был замечателен… Леонид спрятал все снимки в папку. Вручил ее мне. Тщетно академик с ассистентом упрашивали Леонида оставить фото им. Леонид дипломатично отговорился необходимостью получить дополнительную информацию от сотрудника, который должен вскоре вернуться к нам в институт. Когда мы возвращались, Леонид улыбнулся; – Будет очень жаль, если мой друг заставит себя долго ждать… Почему? – Не знаю, – недоумевала я. – Потому что никакого Пирса не существует. Придется извиниться перед Луниным за эту маленькую мистификацию. Но она была необходима. XXI. Двенадцатый этюд Скрябина Чем ближе присматривалась я к Грохотову, Леониду и другим сотрудникам института, тем большим уважением проникалась к работникам науки. Я поняла, что великие изобретения не валятся готовыми с неба. Знания и настойчивость в труде – вот что приносило успех. Разными путями пришли в науку эти люди. Случилось, что Леонид рассказал о себе: – Мой отец работал учителем в большом селе, а мать там же врачом. Однако я не воспринял ни любви, ни простого влечения к этим профессиям. Сначала почему-то хотел сделаться шофером. Потом страстно отдался разведению кроликов. Видел раз, что отец мой всем знакомым с гордостью показывает свою статью в журнале «О правилах поведения учащихся». И я решил сам сделаться писателем. Старательно крупным почерком исписал я три толстые тетради и озаглавил этот опус так: «Руководство к разведению кроликов». Помню даже, как начиналось сочинение: «Пушистый дружок детства, милый кролик пришел к нам из стран Средиземного моря…» – Вы много читали… Вы так много знаете… – вымолвила я, заинтересованная рассказом. Леонид сидел на краю лабораторного стола, смотрел в окно и рассказывал, будто кому другому, а не мне. – Читал все, что подвертывалось под руку. Многим я обязан книге. Но живое человеческое слово часто сильнее книги. Признаться, в детстве самое потрясающее впечатление произвела на меня не книга, а беседа со случайным прохожим. Вот и сейчас вижу ту встречу, как наяву. Летом раз в лесу попался мне старик-бродяга. Лохматый, бородатый, с красным опухшим носом, а я – мальчишка – собирал грибы. Бродяга попросил показать ему дорогу к станции, чтобы пройти покороче. Повел я его по тропинке, а в лесу у нас была одна достопримечательность: огромный дуб, расколотый пополам чудовищным ударом молнии. Словно великан разрубил огненным топором это дерево от вершины до корней. Но обе половинки дуба, опаленные молнией, продолжали жить, зеленели, и желудей под ним валялось страсть как много! Мы остановились там с бродягой. Тот посмотрел на дуб и стал мне, мальчишке, рассказывать о молнии, об электричестве… Этот босой бородатый старик был талантлив. Он обладал настоящим даром педагога и пропагандиста. – И вы забросили своих пушистых дружков? – Не сразу. Но с того дня, после встречи в лесу, я стал бредить электричеством. Многое потом передумал я под ветвями того дуба. Часто навещал его. Решил, что обязательно стану инженером. У дяди моего в городе, куда меня отдали учиться, изобретал я электрические мышеловки, выдумывал звонки собственной системы. Понятно, в квартире перегорали предохранители. Дядя выговаривал мне, но я упорствовал в своем желании… Кто-то вошел в лабораторию и помешал Леониду продолжать рассказ. И хотя потом он ни разу не возвращался к воспоминаниям своего детства, но с того дня я стала лучше понимать Леонида. Он всегда придумывал что-нибудь. Иногда мне казалось, что все ему дается очень легко. Но, разумеется, я неправа. Работа его блестящего ума никогда не прерывалась именно потому, что он постоянно учился и трудился. Грохотов обладал мягким, благодушным характером, но был способен вести ожесточенные споры, когда затрагивались принципиальные вопросы или речь заходила о достоверности научных фактов. Он поражал нас всех своей феноменальной усидчивостью и добросовестностью ученого. Часто он просиживал несколько вечеров за вычислениями, чтобы проверить какую-нибудь одну цифру в своих выводах. И он на самом деле исколесил весь Советский Союз, чтобы собрать исчерпывающие материалы для своей работы о физических явлениях в атмосфере, которую он задумал, будучи еще студентом третьего курса. Достойным помощником обоих друзей был наш дорогой Симон. Когда-то он был скромным фотографом, работал в заводском парке культуры. И вот юноша, уличный фотограф, увлекшись цветной фотографией, задумал создать универсальный проявитель. Перечитал все книжки о проявителях, какие мог достать, перепробовал сто рецептов. Написал большую статью об этом. Редактор посоветовал ему учиться. Сложный путь прошел Симон, пока, наконец, не попал в техникум. В химическом кабинете он поразил всех своими способностями. Он окончил вуз, учился в аспирантуре, получил степень кандидата наук. На одной из конференций Симон встретился с Грохотовым и Леонидом. Он оказался для них драгоценнейшим помощником. У Симона был дар экспериментатора. Он знал мельчайшие детали аппаратуры, с которой приходилось иметь дело в институте. Без его согласия друзья не осмеливались приступить ни к одному опыту. Они слушались его в этом отношении беспрекословно. Раз Симон сказал «нельзя» – значит нельзя. Если «можно» – значит можно. Прошел Новый год. Начинало пригревать солнце. Грохотов обмолвился, что придется опять отправляться на работу в горы. Однажды поздно вечером я заканчивала затянувшуюся работу. Вахтер снизу принес в лабораторию телеграмму. – Передайте, пожалуйста, Леониду Михайловичу, – попросил он. Взяв телеграмму, я пошла разыскивать Леонида. Знала, что он где-то в институте. Лаборатории были заперты, только в коридорах горело дежурное освещение. По одному из коридоров я прошла в пристройку института, где находится малый зал отдыха. И здесь услышала звуки рояля. Потихоньку приоткрыв дверь, я при свете небольшой лампы увидела, что над клавиатурой склонился Леонид… Помните, друг мой, год назад в Колонном зале пианист Григорьев играл Скрябина? И вы тогда спросили, почему у меня слезы на глазах. Тогда я не ответила вам. Хотите знать, почему? Теперь скажу. Григорьев играл дисмольный этюд № 12. И я, слушая, вспомнила, что Леонид в тот вечер тоже играл этот чудесный скрябинский этюд, энергичный, зовущий к жизни, утверждающий могущество человеческого чувства. Леонид играл, весь отдавшись музыке. Вот отзвучал последний аккорд. Леонид не отнимал пальцев от клавишей. Он поднял голову и посмотрел поверх рояля, вероятно, забыв обо всем. А я замерла и боялась нарушить очарование минуты. В игре Леонида вдруг раскрылось мне все богатство его души. Я и не представляла себе раньше, что ученый может быть одновременно и художником, музыкантом. Дверь скрипнула. – Кто там? – повернулся на табурете Леонид. – Простите, помешала вам, – пробормотала я, входя. – Вот телеграмма. Леонид долго читал телеграмму. Это была обширная фотограмма, насколько я заметила, исписанная тонким женским почерком. Листок бумаги дрожал в его бледной руке. – Что-нибудь неприятное? – осмелилась спросить я. – Нет, – прошептал Леонид. – Это с Севера. Приходится решать новую задачу. Крупными шагами Леонид ходил по залу и разговаривал как бы сам с собой, в своей обычной манере. Но я чувствовала, что он говорил это для меня: – В далекой тундре… два года назад… найдены мощные залежи минерала… с огромным содержанием радия… Он подошел и взял меня за руку. Я увидела его голубые глаза близко. И вдруг он заговорил как-то по-особому сердечно: – Бывают минуты, когда хочется поделиться мыслями… Ищешь решения и не находишь. Тогда помогает музыка. Играешь, и чувство вытесняет мысль. А потом мысль с новой силой заполняет тебя всего. Хочется сказать вам… – Говорите, слушаю, – пробормотала я, осторожно освобождая свою руку и отступая за рояль. Леонид облокотился на разделявший нас рояль и заговорил, как бы посвящая меня в свои тайны: – Лабораторные исследования образцов показали, что если наладить заводскую разработку на месте, то советского радия мы будем давать кило-полтора ежегодно. Затаив дыхание, я слушала эту удивительную новость. – В тундре за Полярным кругом пока трудно. Климатические условия там тяжелые. Ах, если бы рядом был уголь или хотя бы торф, можно было бы развернуть широкую добычу радия. Я ездил туда. В течение полугода с невероятными трудностями открыли мы экспериментальный завод. Уголь, продовольствие, материалы везли через топи, горы и овраги на грузовиках, вьюком на оленях и собаках, несли на себе. Дорог нет. Кое-что сделали, но автодорогу летом размывает, зимой заносит снегом, мороз – сорок шесть градусов. Я оставил там своих близких друзей. Мало о них сказать, что это энтузиасты. Это подвижники, герои. Сейчас они мне телеграфируют: «Если будет электроэнергия, засыплем мир радием. Давай электроэнергию». А нужно ее миллионы киловатт-часов, чтобы пустить хотя бы четверть проектной мощности завода. Ну, что молчите? Что думаете? – перегнулся Леонид ко мне через рояль. Неожиданный прилив смелости нахлынул на меня: – Вам будет неинтересно, что отвечу… Я поправила непокорные кудряшки, выбивавшиеся из-под моей лабораторной шапочки, и продолжала: – Я – глупая… фантазерка… Смейтесь надо мной, ругайте. Но если б имела ваши знания… я бы подумала об атмосферном электричестве… – Ждал от вас этого ответа, – отозвался Леонид. – Вы любили своего отца и хотите, чтоб его мысли осуществились. – Да. Не теряю надежды… Потому что записки, мне кажется, попали в надежные руки. – Фантазируйте дальше, – серьезно вымолвил Леонид. – Я бы подумала, как наладить транспортировку шаровых на аэропланах в тундру. – Почему? – Потому, – твердо сказала я, – что шаровые, мне думается, представляют собой электричество… электроны. Леонид забарабанил пальцами по крышке рояля и очень тихо вымолвил: – Может быть, вы отчасти и угадали. Но нужны не догадки, а факты. Я писал об этой возможности в одной своей статье. Вы, наверное, ее читали. Но… ваша идея насчет воздушного транспорта… это… И Леонид засмеялся. XXII. Светофильтры и фото Я никак не ожидала, что Грохотов, потом, при случайной встрече, спросит меня: – Вы серьезно надеетесь, что мы будем посылать в тундру грузы шаровых на аэроплане? Я сделала вид, что не понимаю. Пожав плечами, постаралась придать лицу наивное выражение. Мне не нравилось, что Грохотов так обращается со мной. Впрочем, он понял и в тот день был чрезвычайно любезен. Даже предложил билет на концерт, от которого я отказалась. Однажды я случайно зашла в кабинет Грохотова и увидела на столике около окна новый макет. Это было точное изображение прошлогодней грохотовской станции в степи. Художники очень похоже сделали не только рельеф местности, но и рощу, и бугор, окраину поселка с садом, с моей хатой и омшаником, где, бывало, я мечтала. Изгиб степной речки из стекла блестел под кабинетной люстрой, как настоящая вода на солнце. За рощей, на бугре, была воспроизведена миниатюрная модель станции с антенной и домиками на грузовиках. От дверей меня в этот момент окликнул голос Грохотова: – Вас просит к себе Симон! Это был замаскированный приказ выйти из кабинета. Я сообразила это потом, когда оказалось, что Симон совершенно не нуждается в разговоре со мной. Впрочем, в тот же день я нашла предлог снова зайти к Грохотову. Макет на столе у окна был прикрыт большим картонным футляром. Позднее мне не раз приходилось видеть через приоткрытую дверь, как Леонид подолгу стоял около этого макета, рассматривая его. Иногда подходили Симон и Грохотов. Велись длинные разговоры. Если они замечали, что дверь приоткрыта, ее захлопывали. Только раз мне удалось услышать обрывок разговора: – Получится заколдованный круг? – Проверим, но в более сложных условиях… В лаборатории при мне произошел странный разговор. – Где ты возьмешь шаровую? – бурчал Грохотов. – Я не дам тебе музейного аппарата. Это собственность института. – Придется перевезти мегалотрон в поле, – невозмутимо отозвался Леонид. Удивленно смотрел Грохотов на Леонида, будто хотел спросить, зачем тот насмехается над ним. Любой лаборантке ясно: мегалотрон громоздок, возить его нельзя. Симон сохранял непроницаемое молчание, делая вид, что всецело занят проверкой прочности припоя. В это время стеколевая пробирка выскользнула из рук Грохотова и покатилась со звоном. Грохотов выругался. А Леонид улыбнулся: – Ты, Степан, стал нервничать. И пошутить нельзя. Береги драгоценную пленницу. Как-нибудь обойдемся и без мегалотрона. – Опять выдумываешь, Леонид, – уже мягче произнес Грохотов. Стоял ранний март. Знакомые остроконечные антенны вонзились в глубокую синь неба. Влажная земля чавкала под ногами, когда приходилось ходить по низинам степи. Впрочем, это не была степь, только пологая долина, похожая на старый, заброшенный полигон. Ионизаторы «Р-2» были расставлены в одну линию. Они как бы составляли радиус, исходящий из центра, где возвышалась антенна. «Р-2» представляли собой метровые пирамиды из пластмассы. В вершинах их были впаяны излучатели, работавшие от аккумуляторов. Так объяснил Симон. Около антенны помещался знакомый домик на колесах. В нем располагалась аппаратура, на которую Леонид, видимо, возлагал какие-то особые надежды. – Попробуем направить разряд в нужном направлении, – строго сказал Леонид, посмотрев метеорологические сводки. Ночью ждали грозы. Но это, кажется, не должно было мешать эксперименту. Мой пост был расположен на опушке леса точно в одном километре от группы «Р-2» и в шести километрах от станции. Я должна была наблюдать за работой ионизаторов и заснять на ленте световые эффекты, если они будут ночью в моем секторе. Ночь выдалась холодная. Гроза прошла стороной. Закутавшись в теплую кофту, я с нетерпением всматривалась в светящийся циферблат ручных часов, ожидая назначенной минуты. Ровно в 0.15 Леонид должен был приступить к опыту передачи искусственной молнии в заранее заданном направлении – вдоль ионизаторов «Р-2». Время наступило. Но не произошло ничего особенного. По-прежнему высоко в небе мигали тусклые звезды. А вокруг расстилалась серая туманная мгла. Начало опыта могло задержаться. На этот случай было предусмотрено запасное время – ровно 0.30. Я напряженно вглядываюсь в серую мглу. Но в моем секторе все было спокойно. Вот и полчаса первого. Вдруг из темноты ко мне донесся слабый крик. Я вздрогнула. Неожиданно застрекотал мой фотоаппарат. Вероятно, я нечаянно задела спусковой рычаг. А вокруг лежала прежняя мгла. Она показалась мне еще более густой и жуткой. Я выключила фотоаппарат. Вскоре на востоке стало светлеть. Я сильно продрогла, мысли были только о теплой постели, о стакане горячего сладкого кофе с ванильными сухарями. Подъехал наш институтский маленький грузовик. Мы с Олей принялись складывать ионизаторы, чтобы отправить их обратно на станцию. Таково было распоряжение Леонида в записке, которую вручил мне шофер. В тот же день в институте Леонид расспрашивал меня, как прошло ночное дежурство. Я узнала, что станция свертывается. Значит, из опыта ничего не вышло? Заикнулась об этом. Леонид утвердительно кивнул головой. – Думаете, в науке все должно идти гладко, без сучка, без задоринки, как по писаному? Я смолчала. Леонид по телефону вызвал Симона. Тот явился со свежепроявленной пленкой. – Что вы хотели заснять? – строго спросил меня Леонид. – Почему пустили аппарат в ход? – Я уже докладывала, что это произошло нечаянно, – ответила я. – Мне послышался крик. Я вздрогнула. Рука моя лежала на рычажке… – Странно, – мягко сказал Леонид. – А теперь посмотрим, что получилось. Покажите, Симон. На развернутых фотокадрах, которые проявил Симон, можно было заметить, что какая-то точка двигалась справа налево параллельно линии ионизаторов, но по направлению к станции. – Значит, движение этой точки противоположно направлению, по которому должна была двигаться наша молния, – строго произнес Леонид, глядя в упор на меня. Что это такое, по-вашему? – спросил он. – Не знаю, – ответила я, недовольная подобным экзаменом, а еще более настороженным тоном Леонида. – Тогда думайте! Если даже придет в голову что-нибудь необыкновенное, скажите мне. Я сочла это за окончание разговора и приподнялась со стула. – Нет, пожалуйста, не уходите, – попросил Леонид. – Вы должны остаться. Хочу дать вам пищу для размышлений. И Леонид обратился к Симону: – Ну как, Симон, вы сможете выполнить работу, о которой я вам говорил? – Разумеется. Я уже получил светофильтры. – Ах, уже получили? Тогда, значит, можно сделать и… Леонид взял трубку телефона, и я услыхала его разговор с Грохотовым: – Степан, ты? Будь добр, пришли мне сейчас с Олей тетрадки, о которых я говорил вчера… Зачем? А меня интересуют некоторые цифры. Не могу их вспомнить… Через несколько минут Леонид медленно перелистывал тетради моего отца. Вот он показал страницу, где больше половины строк было зачеркнуто. – Вся надежда на вас, – обратился Леонид к Симону. – Здесь ничего нельзя разобрать. Требуется ваше искусство… Симон взял тетрадь. Долго рассматривал строки. Смотрел страницу на свет. Потом вооружился лупой. – Замазано очень основательно, – усмехнулся Симон. – Кто-то постарался, только не сумел. Замазано разными чернилами. Если подберу светофильтр, может быть, и удастся. * * * Через несколько дней мы снова встретились втроем. Симон положил на стол несколько больших фотографий. – По вашему предложению, Леонид Михайлович, я применил фотографическую экспертизу. Это наилучший способ исследовать документы. Посмотрите. Вот здесь текст дневника был залит чернилами. В подлиннике разобрать ничего нельзя, сплошное черное пятно. – Я применил цветоделительное фотографирование, светофильтры в зависимости от цвета чернил… Леонид взял в руки фото. – Спасибо, дорогой Симон. Вы – гений фотография. Не будем пока искать, кто зачеркнул строки в записях Ильи Акимовича. Главное вами сделано, Симон, – восстановлен текст. – Что же там написано? – воскликнула я. Леонид всматривался в фото и говорил: – Ваш отец, Таня, приводил расчеты для использования атмосферного электричества и пишет о своей машине. Его машина должна была состоять из остроконечных гребенок, между которыми вращается тонкозубчатый вал. Он учитывал разницу потенциала в высоких слоях атмосферы и на поверхности Земли. Эта разница достигает почти полутора тысяч вольт. Вот Илья Акимович и ожидал, что вал придет во вращательное движение. Свой уловитель атмосферного электричества он сделал из легкой металлической кисти и поднимал его на змее в воздух. От кисти шел тонкий изолированный провод, вплетенный в бечевку для запускания змея. На земле конец провода прикрепляется к вводной клемме модели. По расчетам Ильи Акимовича, ток, раньше чем уйти по специальному заземлителю, должен был пробежать по зубцам гребенки. А они рассчитаны были у него так, что соответствующие зубцы на валу никогда не могли поставить его на «мертвую точку». Мы просмотрели целую серию фотографий, в которых искусный Симон восстановил текст рукописи моего отца. – Самое интересное, друзья мои, – сказал Леонид, – это одна фраза в записках Ильи Акимовича. Он пишет, как настоящий провидец: «Шаровая молния – не молния, а совсем другое». – Но что же? – задала вопрос я. – Чтобы узнать, мы должны работать. Я еще не нашел ответа на многие интересующие меня вопросы, – задумчиво сказал Леонид. – Какие опыты производил Илья Акимович в лесу? Может быть, он работал там со своей собственной «громовою машиной»? Был убит молнией, как самоотверженный служитель науки? При этих словах у меня навернулись слезы на глазах. Я представила себе отца, когда он спускался по ступенькам крыльца, быстро вскакивал на лошадь и приветливо махал рукой. Вспомнилось, как охотники привезли его из лесу мертвым. – Еще у меня вопрос, на который ищу ответ, – очень тихо говорил Леонид. – Зачем Илья Акимович зачеркнул в своих записях самые важные строки? * * * Через несколько дней вышло распоряжение, чтобы наша лаборатория в полном составе выехала в Саялы. XXIII. Догадка Апрельское чистое небо расстилалось над знакомым мне саяльским лугом, сплошь покрытым большими, необычайно красивыми цветами. Лилии, орхидеи, колокольчики, горные фиалки огромной величины наполняли воздух тонким ароматом. Был день отдыха, и Леонид придумал прогулку. Наверху, на станции, дежурил старый Лука, смотревший обычно за лошадьми. Мы оставили его, когда он возился со своей лошадью, смазывая ей копыта. Впятером мы спустились ниже на луг. Две огромные кавказские овчарки с забавными кличками Анод и Катод сопровождали нас. Еще в прошлом году Симон достал их щенками. Они перезимовали здесь со стариком Лукой и теперь превратились в огромных лохматых псов. Каждый из них был способен разорвать волка. Они не любили лаять, а если видели чужого, предпочитали рычать и устрашающе скалить зубы. Это действовало, как гипноз, и чужак беспомощно застывал на месте. Псы были хорошо выдрессированы и нападали только по приказанию. Наша компания выбрала место для привала около большого красного камня. Мы сидели и молчали. Вокруг было так хорошо, что не хотелось ни о чем говорить. Я полузакрыла глаза. Вспомнила родной домик в алтайской тайге… – Ты плачешь?– услыхала я голос Оли рядом. Слабо улыбнувшись, я вытерла невольную слезу. – Так, Ольгушка, что-то взгрустнулось. – А ты посмотри, как красиво… На горах лиловые тени. Кушай шоколадку… – ласково говорила Оля. – Степан Кузьмич, где вы? Грохотов сидел под тенью камня около корзинки с продовольствием. Мы только что позавтракали на свежем воздухе. И теперь Грохотов собирался оделять нас десертом. Я задумчиво жевала шоколад и смотрела на Леонида. Он растянулся на траве и мечтательно глядел в небо. Случайно поймал мой взгляд. – Понимаю древнего Антея,– сказал он. – Вероятно, Антей тоже лежал среди подобной роскоши и молил: «Земля! Дай силы мне!» Честное слово, он прав. Лежу и чувствую, как в меня вливаются новые силы. – Или ревматизм… – пробурчал Грохотов. – У тебя окончательно испортился характер, Степан, пошутил Леонид. – Надо блаженствовать, а ты про ревматизм. Лучше дай сюда мою порцию сладкого. – Кушай на здоровье, – вяло сказал Степан Кузьмич и бросил Леониду конфету, которую тот ловко поймал на лету. Сам Грохотов рассеянно грыз сорванную травинку. Оля в венке из лилий сидела на высоком камне. Держала перед собой пышный букет орхидей. Симон восторженно смотрел на нее. – Повелительница гор! – говорил он, сверкая глазами. – Ага! – засмеялась Оля, передразнивая. – Вы, Симон, забыли фотоаппарат… Это вам не простится во веки веков. Здесь надо сняться на память… – Вы уже сняты, повелительница, – ответил Симон. Завтра увидите серию снимков, где вся наша прогулка сплошная фотовыставка. – Не сочиняйте. – Зачем сочинять? – упрямо покачал головой Симон. – А это видали? За бортом его куртки оказался крохотный аппарат. Объектив удачно имитировал пуговицу. – Хочешь снимать, раз – и готово. Увеличить – пустяки. Мы посмотрели аппарат. Он удачно пришелся к моему жакету. Я попробовала снять Олю. Симон перезарядил кассету на двадцать четыре снимка. Аппаратик остался на мне. Леонид быстро вскочил. – Хватит валяться. Пойдемте бродить! Давно собираюсь к западному перевалу. Мне показалось, что Леонид слегка кивнул на Симона. Тот продолжал влюбленными глазами смотреть на Олю. Я поняла и пошла среди густых трав. Леонид скоро нагнал меня. – Они предпочитают сидеть на месте… Я обернулась: – А Степан Кузьмич? – Он сегодня не в духе. Говорит, что устал, и отправляется домой спать… И действительно, я увидала Грохотова, как он с корзинкой медленно поднимался к станции. Леонид шел позади меня, потом обогнал. – Надо выбирать расстояния покороче… Здесь есть тропка… Вот и перевал, – сказал Леонид. – Роскошный вид, не правда ли? Горы будто раздвинулись. Прямо на западе, далеко-далеко расстилалась бирюзовая гладь, сливавшаяся со светло-синим небом. – Что там? – воскликнула я, показывая в бирюзовую даль. – Это море. – Никогда не видела моря, – ответила я. – Оно прекрасно. Но горы лучше. Я обернулась. Все пятигорье, со станцией на средней, самой низкой горе, показалось мне, не знаю почему, поразительно родным и близким. Леонид кивнул на далекие вершины: – Чап-Тау… Там помещается самый лучший в мире регистратор разрядов. Его показания автоматически передаются по радио на метеорологические станции в Тбилиси и Баку. Самая высокая точка на земном шаре, где имеется такой отметчик… А вот на том пике, чуть правее, и подальше… Киндар-гора… Ном-гора… Ор-Баш… Выше четырех тысяч метров над уровнем моря поставлены регистрирующие приборы… Сигналы с них может принимать Москва. – Как высоко! Вокруг ледники… Вы поднимались? – спросила я. – Только на Ор-Баш. Приборы ставили мои друзья альпинисты. – У вас много друзей. Леонид посмотрел на меня очень внимательно. – Не хотелось, чтобы вы видели во мне одиночку… Я простой советский человек… Люблю науку, кое-что сделал, и мне предоставлены все возможности. Работаю здесь только с Грохотовым и тремя помощниками – вами, Олей и Симоном – потому лишь, что в данный момент так надо. Мы получили уже много важных данных. А разве мы вдвоем с Грохотовым сможем обработать колоссальный материал экспериментов и наблюдений? На основе наших материалов сейчас идет работа в нескольких институтах. Я не считал института в Москве… да еще на Крайнем Севере. – Люблю, когда вы говорите так, – пробормотала я, сама удивляясь своей смелости. Леонид рассказывал удивительные новости. Спектр шаровой, полученной у нас в лаборатории, оказался сходным со спектром одной из редких шаровидных космических туманностей. Здесь, на станции в горах, Леонид проектировал повторить опыты моего отца и попытаться получить шаровую прямо из земной атмосферы. – Не уверен в успехе, – говорил Леонид, – но мне кажется, что я правильно понял содержание записок вашего отца и восстановил, – конечно, в измененном и улучшенном виде, – его примитивную аппаратуру. – Что вас затрудняет? – спросила я. – Нужно подобрать численное соотношение зубцов двух гребенок для концентрации энергии из атмосферы. Нужна какая-то пропорция. Отец ваш касается этого вопроса, но две строки в его записях так старательно зачеркнуты, что бумага прорвана, и восстановить цифры нет возможности. Если удастся последний эксперимент, то это будет большой успех. – А вдруг не удастся так же, как не удался опыт с ионизаторами? – спросила я. – Опыт с ионизаторами и не мог увенчаться успехом. Простите, я заставил вас тогда проскучать ночью. Вы на меня в претензии. – Оля тоже ужасно продрогла на своем посту, – сообщила я. – Очень жаль, что опыт не удался… Леонид улыбнулся. – Напротив, опыт прекрасно удался, но только в особом отношении. Успеху способствовали вы. – Я? – Да. Вы засняли, хотя и случайно, очень интересную светящуюся двигающуюся точку. – Она имеет отношение к шаровым? – Пожалуй… Представьте, что кто-то, очень интересовавшийся нашими опытами, бродил по полю с карманным фонариком. Мы это предвидели, настоящего опыта и не думали производить. Но наши подозрения лишний раз подтвердились. И этот «опыт» мне удался. Вообще мы должны оберегать наши работы от чересчур любопытных посторонних взглядов. Солнце коснулось вершины Чап-Тау. Длинная причудливая тень легла на луга. Я любовалась, как темнели краски в долине. – Не заблудимся мы в темноте? – спросила я с долей естественного беспокойства. Но, признаться, мне очень хотелось, чтобы солнце не спешило к закату. – Пожалуй, пора… – отозвался Леонид. – Да вам, кажется, и неинтересно, что я рассказывал… – Кое о чем и сама давно догадываюсь, – тихо отозвалась я. Леонид молча ждал продолжения. Я чувствовала это по выражению его глаз. Он никогда раньше не смотрел так. Неожиданный порыв смелости нахлынул на меня. – Вы все считаете меня глупенькой девчонкой. Вижу, догадываюсь, и мне страшно, что все вы так покровительственно относитесь ко мне… Молчите! Дайте мне высказаться… Шаровая – скопление энергии. Вы хотите разгадать тайну моего отца. Узнать, в чем его изобретение, каково устройство его модели. Может быть, вы уже узнали. Не сомневаюсь, что если узнали, то улучшили… Ведь техника идет вперед… Мне хотелось сейчас наговорить этому человеку как можно больше дерзостей. Я небрежно бросила ему его же фразу: – Но вам кажется неинтересным то, что я рассказываю? Леонид в волнении закусил нижнюю губу и процедил сквозь зубы: – Договаривайте. – Договорю… Хотите передавать шаровые в тундру. Это будет передача энергии без проводов… – Совершенно верно, – очень серьезно произнес Леонид после большой паузы. – Я не ошибся в выборе, когда сделал вас своей помощницей… А пока дайте руку, догадливая девушка… Идемте. Не оступитесь… ХХIV. Накануне решения Наша станция бездействовала. Привезли новую аппаратуру. Вокруг площадки поставили зоны заграждений. Лишь только кто-либо посторонний вступал на территорию нашей горы, автоматически включались прожекторы и сигнал тревоги. Заградители были расположены так, что всякий приближавшийся к станции неизбежно пересекал луч телемеханического оборудования и включал реле тревоги. Видимо, на станции готовились важные опыты. Когда оборудование было закончено, Леонид позвал меня в лабораторию: – Посмотрите новый аппарат. Идея вашего отца получила современное техническое оформление. Смотрите, вот гребенки из иридиево-платинового сплава. Расчет зубцов мне подсказал Степан Кузьмич. Не буду описывать, друг мой, всех технических подробностей. Наступил день, когда включена была новая аппаратура, и цилиндры из стеколя поймали двух новых пленниц. Они были выловлены прямо из атмосферы. Великолепные шаровые источали в лаборатории странное голубое сияние. – Симон предложил для искусственной воздушной трассы использовать радиоволны, – сказал однажды Леонид, когда мы сидели за утренним завтраком. Оля вспыхнула и взглянула на Симона с величайшей гордостью. Грохотов, медленно допивавший свой кофе, одобрительно буркнул: – Любопытно. Пусть рассказывает… Хотя обстановка и неподходящая для научного доклада. – Не стесняйтесь, Симон, – невозмутимо произнес Леонид. – Обстановка, по-моему, наоборот, самая подходящая. Довольно с нас кабинетных заседаний. Но если ты, пунктуальнейший Степан, хочешь, я могу сказать вступительное слово. А пока, девушки, налейте мне еще стаканчик. Медленно размешивая сахар ложечкой, Леонид сказал: – Теперь для нас нет сомнения, что шаровая – сгусток, скажем пока, энергии. На страницах журналов будут спорить. Пусть спорят. Но в институтском музее имеется препарат шаровой. Лунин подтвердил, что спектр шаровой близок к спектру космической туманности, в которой, по его мнению, нет строгой дифференциации на отдельные элементы, известные по таблице Менделеева… Но дело оказалось несколько сложнее, – продолжил Леонид после небольшой паузы. Я заметила, что он стал говорить медленней, как будто подбирал слова для формулировок. – Здесь у нас имеются две шаровых. Вы знаете, как они получены нами. В высокогорных районах, где воздух постоянно насыщен электричеством, ваша система воздушных антенн, включенная в приемники, обладает способностью собирать электроэнергию. Она как бы сгущается – я не настаиваю сейчас на точной формулировке – и стекает со стеколевыx хранилищ. По-видимому, стеколь создает наиболее благоприятные условия для такого сгущения. Как бы то ни было, мы уже сейчас имеем в нашем распоряжении два сгустка огромной мощности… И мечтаем передавать эту энергию. Возить на аэропланах стеколевые банки с энергией сложно… – Ближе к делу, Леонид, – перебил Грохотов. – Говоря прямо. Нужно пересылать сгустки энергии непосредственно из места их образования к месту потребления? Так? – Да, перед нами стоит такая задача, – сдвинул брови Леонид. – И ты согласен, – продолжал Грохотов, – что нужна искусственная трасса. Ну что ж, можно ионизировать воздух, используя препарат радия… – Я думал об этом, – произнес Леонид. – Но разве возможно, например, на протяжении трех тысяч километров, отделяющих нашу высокогорную станцию от радиозавода в тундре, уставить поверхность земли радиевыми иониагаторами, хотя бы они были в сотни раз мощнее старых «Р-2»? Понадобится громадное количество радия. А как мы будем фильтровать и дозировать нужные лучи радия? Гамма-лучи устремятся вверх к слою Хевисайда и пропадут там. Альфа– и бета-лучи беспорядочно рассеются в атмосфере на высоте не больше одного километра. Не сердись, Степан, но боюсь, что получится довольно смешная картина. Наши шаровые начнут прыгать по земле от одного ионизатора до другого, и трудно будет следить, чтобы трасса всегда была в полном порядке. – А что предлагает Симон? – Вам слово, – предложил Леонид Симону. – С моей стороны, разумеется, большая дерзость вносить принципиально новое предложение, – начал Симон и обвел нас всех своими черными выразительными главами. – Но меня увлекает возможность передавать электромагнитную энергию по воздуху за сотые доля секунды. Я уже говорил Леониду Михайловичу, что пора нам от передачи ничтожно малых мощностей без проводов, как это делается в радиотехнике, перейти на беспроводниковую передачу больших доз энергии. Я попробовал подсчитать… – Любопытно, – прервал его Грохотов. – Я мог бы помочь вам в вычислениях… – Ориентировочные расчеты я уже сделал, – деликатно ответил Симон. – Коэффициент полезного действия будет минимум девяносто восемь процентов. Грохотов в нескрываемом волнении оттолкнул от себя стакан и уставился на Симона. – Более чем любопытно… Что же вы предлагаете? Мне показался несколько туманным ответ Симона. – Мы могли бы попробовать работать, используя некоторые достижения радиотехники. Вынув портсигар, Грохотов начал медленно выбирать папиросу. Видимо, он обдумывал ответ Симона. – Какое же именно достижение вы разумеете? – наконец спросил Грохотов, пряча портсигар в карман. Симон любезно протянул Грохотову зажигалку. – Имеется несколько возможностей. И начал сыпать терминами, непонятными для меня. Грохотов обрушился на Симона, обвиняя его в том, что он не продумал до конца своего предложения технически и даже не остановился на определенном варианте. Начинался спор. – Мне нравится задача освободить поверхность земли от опутавших ее электропроводов, от технической сверхсложности, – сказал, между прочим, Симон. – Представьте, Степан Кузьмич, хотя бы на минуту возможности будущего… Попробуйте хоть минуту помечтать… Когда думаю о будущем, мне хочется стать поэтом. Мы распахиваем с вами окно в будущее и видим, что электромагнитная энергия передается свободно, без проводов, что человек полностью овладевает колоссальной силой электричества… Земля становится цветущим садом… Как это красиво и увлекательно! Никогда раньше не думала я, что наш немногословный Симон умеет так говорить. Как проникновенный художник, рисовал он перед нами грядущую красоту обновленной земли… Ах, как спорил Грохотов с Симоном! Но когда Леонид подвел итог спору, Степан Кузьмин был вынужден согласиться с доводами своих друзей. Он медленно поднялся со стула и покачал головой. – Попробуем действовать. Но если ничего не выйдет, пеняйте на себя… Леонид ответил ему: – Без риска и без творческой фантазии нельзя браться ни за какое дело. Чудак ты, Степан! Как ты мог забыть наши первые с тобой опыты? Ведь тогда мы тоже о многом только мечтали. Начались дни и ночи напряженной работы. Из Саян прибыли ящики с радиоаппаратурой. К моему изумлению, Леонид и Симон не спешили распаковывать их. Грохотов, ожесточенно дымя папиросами, сидел за вычислениями. К Симону нельзя было приступиться. Он опять превратился в прежнего немногословного человека со своими «ага» и «ого». Леонид в редкие свободные минуты уходил на южный склон нашей площадки и рассматривал оттуда в бинокль окрестные горы. Особенно часто смотрел он туда, где начинался величественный ледник Чап-Тау. ХХV. При вспышке фонаря Кто-то прошел под моим окном. Утомленная событиями последних дней, я спала тревожным сном. Я проснулась. Стрелка на светящихся часах показывала полночь. Мне послышалось, что голос Грохотова зовет меня. Я встала и тут только заметила, что спала, не раздеваясь. Опять кто-то прошел под окном моей комнаты-купе. Я знала шаги обитателей станции. Эти были мне незнакомы. По территории станции ночью мог ходить только Лука. Остальные спали. Но Лука уехал вниз еще засветло. Я вспомнила, что собаки увязались за ним. Они иногда провожали его до леса, хотя Лука старался отучить их от этой привычки и даже драл их плеткой. Но это были упрямые псы. Очень тихо я открыла дверь, чтобы не разбудить Олю. Вторая наружная дверь оказалась незапертой. Я приоткрыла ее. На меня пахнуло густой сыростью ночного тумана. Где-то смутно мелькнул огонек. Я подумала, что Грохотов с Леонидом засиделись в лаборатории. Они иногда сами передавали радиограммы в Москву в институт. Меня словно кто-то подтолкнул, и я ступила на землю. Сразу же меня поглотил непроницаемый туман. Тьма вокруг была такая, что не описать. На случай тумана, чтобы не заблудиться, у нас от дома к дому были протянуты веревки с условными узелками. Держась за них, можно было ходить по территории. Я ухватилась за веревку и пошла. Два узла означали, что веревка приведет меня к лабораторному дому. Расстояние – тридцать шагов. На тридцать первом – приступок и дверь. Шагов я не считала. Шла ощупью, но смело, как ходят в темноте по знакомому коридору. Двери не было. Остановилась. Не выпуская веревки, сделала еще шаг. Под ладонью снова два узла. Следовательно, иду правильно. Двигаюсь дальше, а веревка все тянется и тянется, и, кажется, ей нет конца. Под ногами зашуршали камни. Догадалась, что веревка привела меня на южный скат горы. Остановилась. Тут был обрыв, и скатиться с него – значило разбиться насмерть. Надо возвращаться обратно к себе. Некогда раздумывать, почему и что такое произошло с веревкой. Только бы вернуться! Но при повороте я сделала непростительную глупость: выпустила из рук веревку. Оставалось только кричать. Но все равно до утра никто из наших не доберется сюда в этом проклятом тумане. Значит, выбора нет, надо опуститься на землю и ждать рассвета. Зубы мои стали стучать от волнения и от холода. Туман пронизывал до костей. Одна защита – хорошая бурка. Но о ней оставалось только мечтать. Я похвалила себя, что догадалась накинуть жакетку. Надела ее в рукава, стала застегивать на пуговицы, и что-то попалось мне под руки. Это был крохотный фотоаппарат, который я не вернула Симону на прогулке. Было ужасно холодно. Челюсти сводило судорогой. Невдалеке послышался голос, как будто знакомый, и я услышала звуки шагов. – Кто это? – спросила я, повернув голову по направлению голоса. Трудно описать подробности того, что произошло дальше. Чья-то рука дотронулась до моей головы, нащупала мое лицо, потом взяла за руку. Молча прошла я несколько шагов с моим невидимым спутником. – Садитесь, – прошептал он, и теплый бок лошади толкнул меня в плечо. Я вскарабкалась, а в следующий миг мой спутник очутился позади меня. Лошадь помчалась. – Симон, что вы делаете? – крикнула я. – Вы с ума сошли, Симон!.. В это мгновенье наверху, в тумане, вспыхнули три большие луны. Они двигались в разные стороны. Шарили своими лучами, но были бессильны пронзить туман. И я только потом догадалась, что это зажглись прожектора нашей защитной зоны. – Симон!.. Мягкая рука плотно прикрыла мне рот. Луны погасли. Под копытами лошади заплескалась вода. – Не бойтесь, – услышала я за ухом незнакомый шепелявый голос. – С вами ничего не случится. Вот мы и приехали. Слезайте… – Помогите мне слезть, – ответила я с суховатой грубостью. – Будьте учтивы, если даже вы – разбойник. Опираясь на невидимую руку, я соскользнула на землю. Ощутила под ногами каменистую почву. Похититель, я слышала, прыгнул рядом со мною. – Вы стоите на краю пропасти. Осторожнее. Один неверный шаг и… Вы понимаете? – услыхала я снова и теперь по голосу вполне убедилась, что этот человек – не Симон. Но кто? – Не собираюсь делать неверного шага, – медленно и сравнительно спокойно произнесла я. – Говорите, что вам надо от меня? Говорите же! Как бы в нетерпеливом волнении я сделала резкое движение ногами. Из-под моих башмаков в разные стороны разлетелись камешки. Прислушалась – ни один из них не зашуршал так, как шуршит, скатываясь в овраг или в пропасть. На сердце стало легче. Я стояла вовсе не на краю пропасти. А запугать меня не удастся. – Скажите, каким способом предполагают ионизировать воздух для искусственной трассы? – услышала я вопрос. – Не понимаю, о чем вы меня спрашиваете, – обидчиво возразила я. – Нет, вы отлично понимаете. Я перебила неизвестного: – Ничего не знаю. Тут я сочла нужным заплакать. Слезы мне прекрасно удавались, и я очень естественно всхлипнула. – Не хнычьте, отвечайте, – послышался из темноты голос. – Я не хочу знать технических подробностей. Мне достаточно даже слабого намека. Я продолжала делать вид, что не могу прийти в себя и всхлипнула еще раз. – Вы будете говорить? В ответ я переменила тон: – Что вы ко мне пристали? Это смешно. Каждый мелкий воришка, украв, спешит сначала удостовериться, то ли самое он украл, что хотел… А вы… Свет от сильного фонаря ударил мне в лицо. – Черт! – выругался голос. Мне послышалась в нем нотка удивления. – Вы и тут очутились? – Ведите себя вежливее, – прервала я незнакомца. – Извините, – пробормотал торопливо голос. – Но время дорого. В моем распоряжении две минуты… «И в моем!» – остро подумала я. Снова на мгновенье вспыхнул фонарь. Я увидела опушку леса, неоседланную лошадь и приземистую фигуру человека в низкой круглой шапке. Свет погас. Фонарь полетел вверх, вышибленный мною из рук человека. Я очень точно рассчитала все движения. Вскочила на лошадь, держась за ее гриву. Не было стремян, и пришпоривать лошадь было нечем. Но я знала от отца способ заставить даже уставшую лошадь мчаться вскачь. Нащупав уздечку, я резко дернула ее, и лошадь рванула вперед, как угорелая. Пригнулась к лошадиной шее. Над моим левым ухом пронеслась тонкая огненная струйка, опалив волосы. Ветви деревьев исступленно хлестали меня по лицу. О, это была прекрасная бешеная скачка! Я снова почувствовала себя озорной девчонкой. Казалось, лошадь мчит меня в бездну. Это было жутко и хорошо… Я понимаю лошадей. Дала своему скакуну свободу. Лошадь перешла на мелкую рысь. Но вот она оступилась, и я полетела через ее голову на землю. «Только бы не камни!» – подумала я, падая. И тотчас же очутилась на траве. Больно ушиблась. Слышала, как испуганная лошадь быстрым аллюром, галопируя, убежала от меня. Я осталась лежать в мокрой траве. Встать и идти было бы с моей стороны неосторожностью. Потом услышала, как очень далеко лошадь заржала тонким нетерпеливым ржанием… Наступало утро. Туман исчезал. Где-то лаяли чужие собаки. А я надеялась на своих, что они найдут меня. Все равно мне было трудно идти. Туман промочил платье до нитки. И оно плотно облепило меня. Утомленная, закрыла глаза. Разбудил меня влажный поцелуй в щеку. Это милый Анод нашел меня и, нежно повизгивая, лизал мое лицо. XXVI. Скучно быть улиткой! Не знаю, какое поручение дал Леонид Грохотову и о чем просил его. Но вскоре после завтрака Грохотов в сопровождении Луки отправился на лошадях в Саялы. Леонид вызвал меня к себе. На столе перед ним лежали большой фотоснимок и маленькая овальная коробочка, похожая по форме на разрисованную пудреницу или табакерку, какие делают под Москвой, в Федоскинской артели. Леонид протянул мне фотографию. Я слышала, как он пробормотал: – Лучше и нельзя… Портрет хорош. Такое начало разговора мне не понравилось. У Леонида взгляд был жестокий, острый и чужой. Но я успокоила себя тем, что Леонид сейчас раздумывает над новыми затруднениями, которые возникли в связи с ночным происшествием. С фотографии на меня смотрело лицо человека, который тогда (помните?) обмахивался парусиновой кепкой, потом обрывал лепестки роз на пароме и ехал со мной через Зеленое озеро. – Видели вы когда-нибудь этого человека раньше? До того, как он похитил вас? – спросил Леонид. Мне показалось, что лучше не быть уверенной настолько, чтобы сказать твердое «да». Подумала и решила – пусть сначала Леонид узнает меня. Успею еще заняться узнаваниями малознакомых мне людей. – Нет, – ответила я, глядя прямо в лицо Леониду. Тот кивнул головой. – Вполне вероятно. Леонид отобрал у меня фото и показал пальцем на овальную коробочку. – А это видали когда-нибудь? – Нет. – До настоящего момента не видали? – Да, не видала до настоящего момента. – Тогда возьмите в руки и внимательно рассмотрите. Я взяла коробочку. Она раздвигалась, как пенал. Две крошечные кнопки на поверхности делали ее похожей на карманный фонарь. – Обратите внимание на отверстие сбоку, – сухо выговорил Леонид. – С виду очень невинная, хотя и странная вещица. Ее вчера принес мне Анод. – Что это? – спросила я. Леонид насупился. Никогда раньше не замечала я, чтобы он мог смотреть таким, почти злым, взглядом. И голос его показался неприятным и чужим. Нет, это не он! Это не прежний мой знакомый незнакомец! Леонид ответил на мой вопрос очень официально, как обвинитель или следователь: – Из этой маленькой вещицы в вас стреляли… – Кто стрелял? – прошептала я, вздрогнув, будто от неожиданности. – Тот, кто напал на вас вчера ночью. Тот, чью фотографию вы сейчас видели. – Как стрелял? – невольно еще раз спросила я, хотя и знала, что огненная струйка, просвистевшая ночью мимо моего уха, вряд ли была игрушечным фейерверком. – Очень просто, – произнес Леонид уже спокойнее. Аппарат примитивен, но не безопасен. Электронный разрядник, – так можно бы, пожалуй, назвать эту вещь. Леонид не вдавался в подробности, а я считала излишним добавлять что-либо к тому, что уже было мною рассказано о похищении. Леонид не спросил даже, как это я ухитрилась сделать фотоснимок нападавшего. По-видимому, Леонид считал это вполне естественным даже в том положении, в каком я тогда очутилась. Втайне я гордилась, что сумела использовать маленький фотоаппарат Симона. Но Симон, не говоря ни слова, отобрал его у меня, лишь только я вернулась из невольного ночного путешествия. В ту минуту я внезапно осознала, что события, происшедшие со мною и описанные выше, тесно связаны между собою. А человек, которого я впервые увидела в Светлом, владеющий, как я теперь узнала, оружием нового типа, играл во всей этой истории не последнюю роль. Незаряженный или, вернее, разряженный странный пистолет я держала сейчас в руках. Вероятно, из этого самого электронного пистолета человек убил там, на скамье, моего знакомого незнакомца. Может быть, незнакомец и Леонид – близнецы? Здесь начиналась тайна, в которую ввязываться было для меня, как мне тогда показалось, излишним. Человек в кепке пытался застрелить меня! Вдруг я вспомнила смерть Альфы. Ведь у меня тогда создалось впечатление, что Альфа убита. А она умерла только на некоторое время и затем воскресла. Значит, и я могла очутиться в положении временно умершей. – Вы не слушаете? – прервал мои размышления голос Леонида. – Очень жаль. Я надеялся, что это должно было бы заинтересовать вас… – Простите, – пробормотала я. – События вчерашней ночи взволновали меня… – Отлично понимаю, – тихо, как бы стараясь излишне не беспокоить меня и смягчаясь, произнес Леонид. Мы с Симоном подняли вас внизу и принесли сюда в очень плохом состоянии. Как вы чувствуете себя сейчас? Мне хотелось скривить губы в озорной усмешке. – Прекрасно, – пробормотала я. – Совершенно замечательно. Безумно заинтересована нашим разговором. Леонид не обратил внимания на иронический тон моих слов. А я скрыла улыбку и, придавая голосу серьезность, добавила: – Но в таком важном деле, по-моему, не следует уделять особого внимания деталям личного порядка. Если все существенное для вас ясно… – Что вы предлагаете? – договорил за меня Леонид. – Задержать человека, – самыми естественным тоном ответила я. – Потом поговорить с ним начистоту. Леонид постучал карандашом по столу. – Это было бы слишком просто и не очень дальновидно. Представьте себе, что этот субъект, – Леонид при этом показал на фото, – может быть, только и мечтает, как бы встретиться со мной и поговорить начистоту. А разговор этот пока преждевременный. Он задумался, не обращая больше на меня никакого внимания. С моей стороны было бы бестактностью прерывать его и высказывать свое мнение. Я не смела сказать ему, что мне хочется знать все о взаимоотношениях этих людей. Становилось очевидным, что я уже не должна произносить более ни одного слова о человеке в парусиновой кепке и о тех обстоятельствах, при которых увидала его впервые. Это надо было со всей искренностью рассказать раньше. Момент упущен, и я кляла себя за наивную скрытность. Теперь, казалось мне, надо было продолжать молчать. Молчать еще упорнее и настойчивее. Леонид посмотрел на меня. – Скрытность хороша до поры до времени, – неожиданно выговорил он тоном, в котором я уловила мягкие нотки дружеского участия. Я вздрогнула: Леонид совершенно точно отвечал на мои мысли. – Искренность прекрасна всегда, – добавил он. Я молчала. И тогда он сказал еще так: – Но все-таки хорошо, что вы не знаете многих деталей нашей работы, планов и возможностей… Я вскочила с табурета и воскликнула: – Если б и знала, то смолчала бы! Мне хотелось сказать Леониду, что я знаю гораздо больше, чем он полагает. – Неужели вы сомневались? – вырвалось у меня. И я укоризненно покачала головой. Мне показалось в этот момент, что Леонид имел какие-то свои особые соображения, которыми не считал возможным делиться со мной. И мой похититель, человек в парусиновой кепке, тоже представился мне вдруг как некоторый объект эксперимента, который проводил Леонид. Леонид посмотрел на меня снизу вверх: – Вы сделали снимок в совершенно невероятных условиях. И этим оказали нам большую услугу. Я решила не поддерживать разговора больше, потому что Леонид ускользнул от прямого ответа на мой вопрос. Как скучно быть улиткой, замкнувшейся в свою скорлупу! XXVII. Анод К вечеру вернулся Грохотов. Он казался усталым. О чем-то переговорил короткими фразами с Леонидом и пошел к себе отдыхать. Я помогала Оле монтировать небольшой прибор по схеме, которую дал нам Симон. Заработались до полуночи. Вдруг рядом в кабинете, где занимался Леонид, зазвучали невидимые колокольчики. На стенном щитке перед нами вспыхнули три белые лампы. Через секунду средняя погасла, потом загорелась ярким сиреневым светом. Сигнал тревоги! В лабораторию вбежал Симон. – Опять неблагополучно! – крикнул он возбужденно. На пороге кабинета показался Леонид. Я увидела, как он торопливо выхватил из кармана револьвер, ахнула и застыла от неожиданности. – Спокойно, друзья, – раздался властный голос Леонида. – Не торопитесь, Симон. Птичка попалась. Симон потряс своими громадными кулаками. Его зубы скрипнули. – Надо включить прожектор! Тогда увидим, что за птица. – Вы правы. Надо посмотреть, в чем дело. Включайте. Симон выскользнул из кабинета. Оля за ним. Леонид взял меня за руку: – Идемте! В непроглядной тьме мы остановились недалеко от крыльца лабораторного домика. Тонкий яркий луч, как солнечный, просверлил темноту и начал быстро шарить по склонам горы. Потом остановился. Я напряженно вглядывалась, следя за лучом. Сердце мое нервно забилось. Показалось, что луч прожектора осветил лицо человека в кепке. Прожектор погас. Я схватила Олю за руку. – Тебе почудилось… – прошептал мне на ухо ее голос. Вероятно, я сказала вслух о том, что увидела. Леонид вполголоса разговаривал с приблизившимся в темноте Симоном. Потом подошел Грохотов. Я могла расслышать только отдельные фразы: – Кто-то лежит у реле… – Пойду посмотрю… – А если это приманка? – Ага… – Где наши собаки? Послышался резкий свист Симона. Он звал собак. – Это ты, Катод? А где Анод? И опять свист и ответное беспокойное урчание Катода. Вторая собака пропала. В ту ночь мы не ложились спать и с нетерпением дожидались рассвета. В темноте бесполезно было производить дальнейшие поиски. Когда забрезжило, мы осторожно спустились по тому склону горы, откуда был дан сигнал тревоги. Помню, по вершинам гор ползли прозрачные красноватые облака. Искрился дальний ледник. А вокруг нас лежала густая тень. Солнце как будто не хотело заглядывать сюда, за крутой склон горы. И вот мы остановились, пораженные неожиданным зрелищем. В пасмурном полусвете увидали на каменистой площадке окровавленный труп нашего бедняжки Анода. В плотно стиснутых, окоченевших челюстях собака держала кусок материи, по-видимому, вырванный из одежды. Леонид показал по направлению к лесу: – Кажется, не ошибусь в некоторых деталях происшествия. Милый наш Анод боролся там, ниже. Был смертельно ранен. Видите, кровавые следы? Но нашел в себе силы добраться сюда, чтобы дать нам знать об опасности. Симон склонился над Анодом, разжал челюсти собаки, вынул клочок материи и протянул его Леониду. Грохотов пожал плечами: – Что за тряпка? Леонид развернул материю и показал нам. – Но это же карман! – вскрикнула Оля. – И притом вырванный из мужского пиджака, – добавил Симон. – А внутри кармана клочок бумаги, – жестко усмехнулся Леонид. – Что такое? – заинтересовался Грохотов. Он посмотрел и пробурчал: – Совершенно непонятно! Какие-то линии и зигзаги. А!.. Да ведь это более чем любопытно! Может быть, ты, Леонид, разберешь? Леонид спрятал в карман клочок бумаги и предложил: – Давайте похороним Анода здесь. Он был верным сторожем. Мы принесли кирки и заступы. На холмик положили тяжелый красивый камень. Симон черной краской написал на камне одно лишь слово: «Анод». Южное солнце ожесточенно жгло, когда мы, печальные, поднимались к себе на гору. Вечером Оля шепнула мне новость: – Получена радиограмма. Степан Кузьмич и я выезжаем в центр. Немедленно. Пойду укладываться. Ах, да!.. В таинственной записке был план нашей станции. Рано утром, когда фигуры Грохотова, Оли и сопровождавшего их Луки исчезли внизу за деревьями, Леонид, как будто вскользь, сообщил мне: – Придется преодолевать новые трудности. Не боитесь? – Не боюсь, – ответила я. – Привыкла, и мне нравится здесь. Леонид остро взглянул на меня: – Будем работать не здесь. – Где же? – Строится пункт, откуда будут отправляться шаровые. Период весенних гроз в Саяльском пятигорье кончился. Весенние грозы начинались, как по расписанию, ровно в половине двенадцатого дня по местному времени. Теперь же восточный ветер приносил громадные тучи по ночам. С вечера воздух густел. Становилось душно. Зарницы полыхали в горах, как пожары. А по остроконечным вершинам, ночью бегали разноцветные языки пламени. Но днем грозы прекращались. Время за работой мчалось незаметно, без всяких происшествий. Ежедневно Леонид и Симон подолгу разговаривали с кем-то по мощному радиотелефону. Меня в подробности не посвящали, но я была даже довольна этим. Так было спокойнее. Правда, я знала, что постройка новой, постоянной станции где-то здесь поблизости, в горах, уже подходила к концу. Однажды Симон сказал при мне Леониду: – Послезавтра приступят к наружному монтажу. – Тогда надо подумать, кто будет дежурить в большом гольдере, – отозвался Леонид. – Где? – изумилась я. Леонид указал пальцем на пол: – Там, внизу. Мне раньше и в голову не приходила мысль о подземных помещениях. Но ведь их здесь не было! Где же они? В другом месте? Прошла приблизительно неделя. Как-то Леонид сообщил, что я должна сопровождать его. Я так привыкла к неожиданностям, что не стала даже спрашивать, куда едем. – Ага, – ответила я. Мне казалось удобнее быть немногословной, как Симон. XXVIII. Молнии в плену Верхом на лошадях мы с Леонидом спускались в Саялы. В лесу встретилось несколько всадников, с которыми Леонид обменялся какими-то фразами. – Ну, поехали! – весело предложил мне Леонид, кончив разговор. Мы помчались и скоро очутились в Саялах. Там пересели на машину и довольно долго кружили по хорошему, бетонированному шоссе. – Сейчас мы будем на восточном склоне Чап-Тау, – обмолвился Леонид. Авто остановилось. В темноте я успела рассмотреть, что стоим у подножия горы. Наверху слышались голоса и горели неясные огни. Мы вылезли из авто. Рука Леонида дотронулась до моего локтя: – Где вы? Держитесь за меня. Не хочу зажигать фонаря… Быстро темнело. Но я уже привыкла двигаться по территории станции в полнейшем мраке и смело сказала: – Идемте. При отсвете крупных звезд, выглянувших в просвет облаков, я спокойно шагала рядом с Леонидом. Невидимый шофер подошел к авто и стал пробовать мотор. Мы прошли немного. Скрипнула дверь. По-видимому, Леонид открыл ход, который был ему отлично знаком. – За мной… Не споткнитесь о порог. Нащупайте его ногой. Благополучно? Ну, мы, кажется, на площадке… Тогда… Позади с легким скрипом закрылась дверь. И сейчас же ровный, приятный дневной свет поразил меня. Мы находились в красивом вестибюле. Розового мрамора стены окружали площадку, от которой вверх вела широкоступенчатая лестница. Тщетно искала я источники света. Их не было на потолке. Ни люстр, ни ламп, ни свечей. А стены словно сами излучали дневной свет… – Что это? – могла только прошептать я. Леонид улыбнулся. Этой улыбкой он задавал мне безмолвный вопрос. Я всплеснула руками: – Как замечательно!.. В тот момент мне хотелось говорить самые восторженные слова. Вероятно, лицо мое слишком ясно выразило все эти чувства, потому что Леонид сказал: – Да, здесь хорошо… Взгляни… те! Мы поднимались по ступеням в молчании. Леонид снял кожаную кепку, и я видела, что его волосы как будто потемнели. Собственно говоря, продолговатый, не очень высокий вал, в котором, пройдя нижнюю площадку, мы очутились, не представлял собой на первый взгляд ничего потрясающего. Тот же приятный дневной свет озарял золотистосердоликовые стены. Вдоль них, как в музее, тянулись два ряда белоснежных мраморных столов, образуя довольно широкий проход. На столах покоились полуметровые прозрачные толстостенные колбы. Сначала они показались мне совершенно пустыми. Леонид остановился посредине зала. Наши силуэты отражались от матовых плит, которыми был устлан пол. Леонид обвел глазами вокруг. – Мы в помещении большого гольдера. Знаете, что называют гольдерами? – Нет. – Гольдер значит «хранилище», – объяснил Леонид. – В газотехнике большие сооружения, содержащие в себе какой-нибудь газ, называются газгольдерами. – Понятно, – ответила я. – А в этих гольдерах тоже газ? Леонид посмотрел на меня, чуть сдвинув брови. – Нет. В колбах содержится то, что до сих пор обычно называли шаровыми молниями. – Значит, это молниегольдеры? – сообразила я. Леонид засмеялся: – Хорошо сказано! Да, да… Я склонилась над одной из этих цилиндрических колб. Но сейчас же отшатнулась. Дневной свет в зале вдруг погас, и теперь ряды цилиндров на столах источали тонкое голубоватое сияние. В ближайшем цилиндре я ясно увидела небольшой огнистый шар, совершенно такой же, как тот, что в памятную ночь висел около меня на ветви яблони. Шар медленно передвигался внутри цилиндра от одного края до другого, потом обратно. Он напоминал мне зверька, запертого в клетке и ищущего выхода на свободу. Рядом, в другом цилиндре, маленький, с орех, желто-красный шарик прислонился к прозрачной стеколевой стенке и не двигался. – Шаровые молнии? – пробормотала я. – Как же с ними… Дальше я не могла говорить от волнения. Незаметно для меня Леонид снова включил дневное освещение. Теперь я могла по достоинству оценить всю величественную простоту обстановки, всю торжественность геометрических линий, оттенявших изящество архитектуры. – Этот зал я назвал большим гольдером. А вот как бы индивидуальные гольдеры – для каждой молнии. – Леонид показал на цилиндры. – Мы находимся под новой постоянной станцией. Мы получаем здесь шаровые молнии и будем использовать их. Это «склад» шаровых. Все стеколевые гольдеры, как видите, заряжены. Сегодня вам придется дежурить здесь. Не боитесь? Признаться, у меня сейчас доверенных лиц, кроме вас, нет никого… Это было правдоподобно. Я хотела было упомянуть о других работниках института, но Леонид уже ответил, не дав мне раскрыть рта: – Оля и Степан далеко… Поджидаю Симона. Он ведь едет следом за нами. Но мы с ним будем сегодня работать наверху. Леонид прошел по залу, проверяя стеколевые хранилища. У него блестели глаза. Вдруг он повернулся ко мне на каблуках: – Итак, не боитесь? – Нет. Мне очень хотелось выполнить его поручение. – Ваше дежурство кончится к утру… В дальнем, против входа с лестницы, конце зала увидела я широкое окно. А рядом дверь с надписью «Диспетчерская». Леонид ввел меня туда. Если сесть на мягкий удобный стул за столом, на котором расположены щитки со знакомыми мне контрольными лампами, то через окно диспетчерской можно отлично наблюдать всю внутренность большого гольдерзала. – Что надо делать? – спросила я. – Ваши обязанности несложны… Садитесь за стол. Я села. Леонид объяснил: – Вы заняли место диспетчера. Теперь слушайте внимательно. На столе перед вами двадцать четыре счетчика. Они фиксируют поведение шаровых молний, заключенных в стеколевые гольдеры. Ваша обязанность – смотреть на циферблаты. Следить за молниями. Вот здесь… Если стрелка двигается вправо от нуля, то все в порядке. Если же стрелка начнет двигаться влево, вы обязаны точно отметить время и цифру, на которой стрелка остановится. Совершенно новенькая тетрадь и две прекрасные автоматические ручки лежали перед часами, вделанными в борт стола. – Что значит, если стрелка двигается? – поинтересовалась я. – Нуль наверху – состояние равновесия. Направо приток новой порции… шаровой молнии. Налево – утечка. – Понимаю, – кивнула я головою, не столько понимая, сколько догадываясь. Стрелки счетчиков мирно стояли примерно на нуле. Некоторые слегка вздрагивали. Две стрелки на крайних циферблатах медленно двигались вправо на несколько делений круга, потом также медленно возвращались к нулю. Я с любопытством наблюдала за движением стрелок. Это мне напомнило детство, когда отец поднимал меня на руках и показывал стрелку барометра, который всегда мне казался чудом: ведь он мог предсказывать погоду! – Этот рычажок, – продолжал объяснять Леонид, выключатель ртутных ламп дневного света. Вот… – Леонид показал действие рычажка. – Можете управлять светом, как хотите. Здесь – указатель. Здесь – переключатель… Попробуйте. Передвинув рычажки и выключив совершенно свет ртутных невидимых ламп, я полюбовалась волшебной перспективой молний, источавших все оттенки голубоватого неподражаемого сияния. Леонид сверил показания своих ручных часов с показаниями часов диспетчерской. – Двадцать два двадцать. Мелодичный гудок заставил меня вздрогнуть. Леонид взял лежавшую направо от меня трубку телефона. – Прибыл? – спросил в трубку Леонид. – Отлично… Что? Да, поняла все. Разумеется. Он положил трубку. – Симон срочно зовет меня. Он уже наверху. Поэтому – последние наставления. Телефон в вашем распоряжении. Он соединен наверху только с моим кабинетом. В столе ваш ужин. Вода в графине. Если надо вымыть руки, туалет рядом. Вентилятор и электроотопление – вот. Регулируйте температуру, как хотите. Он взглянул на термометр: – Девятнадцать Цельсия… Не холодно? – Что вы? – засмеялась я. – Ну и отлично! Принимайте дежурство. Пишите: «Двадцать два часа двадцать пять минут» – и так дальше, что полагается. До свиданья. – Леонид подошел было к двери из диспетчерской, потом повернулся: – Ах, забыл! Пожалуйста, не трогайте никаких других рычажков… Еще раз до свиданья. Выйду другим ходом. Дверца в стене казалась похожей на дверцу большого шкафа. – Здесь у нас лифт, – сказал он, открывая дверцу, за которой было темно, – Можно быстро подняться на вершину, особенно в случае… – Леонид вынул ключ из двери и держал его в руках, – в случае аварии. Перешагнул через порог. Дверь бесшумно захлопнулась. Через секунду послышался звук поднимающегося лифта. Я осталась совершенно одна. XXIX. Необычное дежурство Мертвую тишину диспетчерской нарушало лишь размеренное слабое тиканье механизмов. Я огляделась. Позади стояла удобная кушетка с кожаной подушкой. Рядом столик. На нем поднос, графин с водой и два чистых стакана. Мне очень понравилось, что здесь предусмотрены все удобства для дежурного. Стало хорошо и приятно. Старательно рассмотрела показания приборов. Почти все стрелки дрожали рядом с нулем, отклоняясь иногда чуть вправо. Некоторые совершенно застыли на нуле и не двигались. Тогда я принялась записывать в тетрадь мою первую диспетчерскую вахту. Стряхивая перо, я измазала палец в чернилах и решила, что надо вымыть руки. Да, пожалуй, и вообще хорошо бы умыться. Холодная вода освежает и прогоняет сон. Быстро вошла я в комнату с умывальником и была обрадована, найдя душистое мыло и чистое полотенце… Чудесно! Только что успела снова усесться за стол, как гудок заставил снять телефонную трубку. – Слушаю. Голос Леонида отчетливо проговорил: – Дежурный диспетчер? Как дела? – Прекрасно, Леонид Михайлович… – Ничего прекрасного пока не вижу, товарищ дежурный… Вы что там за иллюминацию устроили? Сейчас же извольте выключить свет во всем помещении. Оставьте лишь лампу на столе. Выключатели у вас слева… Ну? – Выключила, Леонид Михайлович, – сконфуженно ответила я, выполнив приказание. – Так вам будет удобнее. Кстати, если к утру не пришлю Симона, то с шести можете вздремнуть… – Помолчав, Леонид добавил: – Но до шести часов извольте, как часовой на часах… В голосе Леонида послышалась легкая усмешка. Я сама улыбнулась его не очень тонкому каламбуру. Дежурство оказалось скучным и однообразным. Уже через час я привыкла к голубоватому мерцанию шаровых молний. Волшебное зрелище этих таинственных излучений в зале стало казаться мне ничем не примечательным. Почти равнодушно посматривала я изредка в зал через толстое огромное стекло перед собою. Главное, надо было следить за циферблатами счетчиков. Так же скоро привыкла я и к дрожанию двадцати четырех стрелок. Они, по-видимому, не имели никакого намерения двигаться влево. Пошарив в ящиках стола, я нашла несколько бисквитов и принялась грызть их. Стрелка на одном из циферблатов так стремительно скакнула влево от нуля, что сначала я и не осознала этого. Стрелка застыла на девятом делении. Потом закачалась, как бы раздумывая, куда ей деваться, и вдруг мгновенно описала полный круг, подскочила справа к нулю и застыла. Я поспешила сделать записи в тетради. Но мне показалось этого мало. Мелькнула тревожная мысль: «Неужели полная утечка?.. Не лучше ли сообщить Леониду?» Оказалось, что мы с ним взялись за телефонные трубки сразу оба и заговорили тоже сразу: – Как дела, дежурный? – Полная утечка из тринадцатого гольдера. – Не тревожьтесь. Записывайте, выполняя указания. Я бросила трубку, потому что стрелки еще на двух циферблатах стали вести себя безобразно. Они двигались влево, а потом перебегали через весь циферблат к нулю. Я еле-еле успевала записывать. Шел третий час. Пальцы и голова моя устали от напряжения. А потом вообще записывать в тетрадь стало невозможно. Стрелки словно взбесились. Они метались из стороны в сторону. Мне захотелось доложить об этом наверх. Взяла трубку и стала трясти рычаг. Никто не отзывался. Решила, что никого в кабинете нет и, следовательно, до утра звонить бесполезно. Стрелки, как мертвые, торчали на нулях. Поинтересовалась, что в зале. Выключила свет в диспетчерской. Взглянула в окно гольдера. Ожидала увидеть голубое сияние молний. Но там была полная темнота. Нащупала случайно какой-то рычажок и повернула. Вздрогнула: передо мной на оконном стекле, как на экране кино, показались лица Грохотова и какой-то женщины, не похожей на Олю. Я остолбенела. И сейчас же где-то под потолком послышался резкий голос Леонида: – Не включайте телевизор! Мешаете нам! Лица на экране исчезли. Шел пятый час. Вскоре, к моему удивлению, стрелки некоторых циферблатов начали медленно двигаться направо. Мне захотелось доложить об этом. Взяла трубку и тщетно звала Леонида. Никто не отзывался. Выждала пять минут. Опять попыталась связаться. Но опять никто не ответил. Значит, наверху, в кабинете, нет никого. Нетерпеливо поглядывала я на часы. Вот придет Симон, и можно будет подышать свежим воздухом. Без пяти шесть. Показалось, что кто-то идет от лестницы по залу. Торопливо передвинула я рычаг освещения на столе слева. Но за стеклянным окном в зале было по-прежнему темно, и лишь из некоторых гольдеров начинало лучиться нежное голубоватое сияние. Вскочив со стула, я прильнула к стеклу, но никого не увидела. Подбежала к двери в зал, но она оказалась запертой. Повернулась к запасному выходу и вспомнила, что ключ Леонид взял с собою. Схватила трубку. – Леонид Михайлович! – кричала я. И вдруг меня поразила мысль, простая и ужасная: «Заперта нарочно…» XXX. Утро Как очутилась я на кушетке, не помню. Очень хотелось плакать, но слезы куда-то пропали, и глаза мои были сухи. По-новому отчетливо стала я воспринимать окружающее. Часы на столе показались самым обыкновенным плохоньким будильником. Перспектива за окном выглядела уродливой. Голубые цилиндры искривились. Силуэты столов вдали приняли странные очертания. Сделалось страшно, как никогда в жизни. Хотелось оттолкнуть от себя этот кошмар. Протянула вперед руки, защищаясь. И вдруг то, что я видела, закачалось и запрыгало передо мною. Я засмеялась, и раскатистые звуки смеха в этом изоляторе вернули меня к действительности. Какая глупая!.. Сидела на кушетке и, оказывается, в упор смотрела на графин с водой. В нем все предметы, отражаясь, представлялись мне искаженными. А когда толкнула столик, то вода в графине закачалась и… Показалось, что звонит телефон. Быстро подняла трубку и поднесла к уху: – Алло! В трубке щелкнуло, и снова наступило молчание – то характерное молчание, когда в аппарате нет тока. Я опустила голову на стол и застыла. Сколько так просидела – не знаю. Помню, одна мысль сверлила меня: «Наверху авария. Может быть, шаровые, вырвавшись на свободу, разрушили все… И Леонид с Симоном погибли…» «Какая ты дура, Татьяна, – думала я о себе. -Почему сразу не рассказала все, что произошло с тобой?» Вероятно, вдали хлопнула дверь. Я еле приподняла усталую голову и увидела… По ярко освещенному залу, прямо от лестницы, сюда, к диспетчерской, шел Леонид. Но я не поднялась со стула. Я была зла, как черт. «Все расскажу, только не этому человеку, – подумала я почему-то. – Лишь бы мне выбраться из этого проклятого помещения…» Взяла ручку, начала выводить в тетради, предварительно посмотрев на часы. «7 часов 38 минут. Телефон без тока. Освещение в зале стало работать. Вошел товарищ Леон…» Не успела записать. Сам Леонид стоял рядом теперь и заглядывал через мое плечо в тетрадку. – Дописывайте: «Вошел и сказал, что дежурство закончено». Устали? – Наоборот, готова просидеть здесь еще несколько суток, – смягчая сухость тона, ответила я и постаралась изобразить подобие любезной улыбки. – В этом нет необходимости, – почти весело сказал Леонид. – Встряхнитесь – и скорей на воздух. Тут такая жара… Разве казалось холодно? Испортился вентилятор? – Было испорчено освещение… Леонид взглянул на выключатели. – Вы, по-видимому, больше интересовались электроотоплением? Смотрите… Мне оставалось только хлопать глазами. Действительно, я орудовала на столе не теми выключателями, какими нужно. Снова в уме я назвала себя дурой и выругала за невнимательность: «Какая ты никудышная девчонка!» Леонид что-то оживленно объяснял мне. Но я плохо понимала его. Мне было все равно, что вчерашние шаровые куда-то умчались из гольдеров и что теперь стеколевые цилиндры заряжаются снова. И никакой аварии наверху не произошло. Самое главное – он жив! Я стеснялась смотреть на него и задавать вопросы. Только бы он не заметил, что у меня пылают щеки. И совсем не от жары. Но он не заметил. Отпер дверцу, предложил: – Прошу… Лифт начал поднимать нас. XXXI. «Эпсилон-4» И вот мы вышли на террасу. Передо мною раскрылась незабываемая, освещенная солнцем картина. Слева величественно поднималась могучая вершина Чип-Тау. Прямо, как башни громадного города, возвышались острые, стройные пики Киндар-горы. А справа сиял ледниками угрюмый Ор-Баш. Внизу, на площадке, кипела работа. По дорогам непрестанно шли мощные тягачи с прицепами. Большие краны на автоплатформах поднимали готовые железобетонные блоки и складывали из них дома. Белые стены возвышались на склоне к югу. – Главное здание, где мы сейчас с вами, вполне готово и оборудовано, – пояснил Леонид. – А там достраивают жилые дома для персонала станции… Еще ниже, в долине, увидела я, как бесконечной лентой по шоссе движутся грузовики. – А вон где, смотрите, наша старая станция, – мягко вымолвил Леонид. – Глядите в просвет между двух массивов. Возьмите бинокль… Не туда. Чуть левее. Там, где сосны… Совсем ясно увидела я в бинокль: на скамейке под антенной сидит Лука, покуривает трубку. У ног его нежится на солнце лохматый Катод. Незнакомые люди стояли около домиков. Может быть, тоже искали в бинокль нашу новую станцию. Кажется, Леонид хотел показать мне устройство станции, но я так непритворно зевнула от усталости, что он спохватился. – Какой я неисправимый эгоист! – воскликнул он.– Ведь вам же нужен отдых. Великодушно простите… И я отдыхала. После завтрака заперлась в предоставленной мне комнате. Растянувшись на походной узкой кровати, с непонятным для меня волнением думала, почему Леонид не интересуется моим дежурством. Пришла мысль, которую я постаралась отогнать: «Дежурить тебе совсем было и не надо. Просто ты была удалена, как ненужный свидетель». Чтоб отвязаться от этого назойливого впечатления, стала повторять в уме: «Отдыхать… Спать… Отдыхать…» И не заметила, как крепко заснула. * * * Разбудил меня Симон. Постучался. Когда вошел, показался уставшим и осунувшимся. Но говорил он бодро и ласково: – Мы с Леонидом ждем вас. Решили разбудить. – Что-нибудь случилось? – Нет. Но мы хотели бы еще до темноты показать вам интересную вещь. Я умела уже не надоедать расспросами и покорно пошла за Симоном. Такой лаборатории я еще не видывала. Кроме знакомой уже мне аппаратуры, здесь были еще какие-то приборы, о назначении которых я могла только догадываться. Я узнала телевизор. Рядом с ним было расположено еще какое-то сложное радиоустройство, очень мощное, судя по внешнему виду. Леонид протянул мне руки навстречу. После обычных вопросов, как отдохнула, он сказал: – Симон настаивает, чтобы мы показали вам то, над чем работали здесь сегодня ночью в то время, когда вы дежурили в диспетчерской. Мне хотелось спросить, почему Симон, а не он, Леонид, додумался до такой простой вещи? Но в тот миг я снова почувствовала себя улиткой и только вопросительно посмотрела на обоих товарищей. – Мы с Симоном пробовали, как происходит разрядка энергии из гольдеров, – пояснил Леонид. – Вы помните разговор о предложении Симона, как лучше ионизировать воздушную трассу для молний? – Да, – коротко ответила я. – Симон предложил направленный ультракоротковолновый радиолуч. Это не вызвало во мне никаких особенно знакомых ассоциаций, но я постаралась сделать вид, что страшно заинтересована. – Попробуем еще раз, – кивнул Леонид Симону. – Но направим энергию на объект… Да, на тот самый. Симон сел за аппарат. – Пока Симон готовится, посмотрите в стереотрубу, – предложил мне Леонид. Приложив глаз к окулярам, я увидела величественный ледник Ор-Баш и посредине снежного ската темно-серую скалу. – Луч, которым мы пользуемся, имеет некоторые особенности и преимущества, – говорил между тем Леонид. – Радисты называют его «Эпсилон-4». Сейчас Симон проверит, правильно ли работает «Эпсилон-4». Мы попробуем дать крошечную порцию энергии на скалу, которую вы видите. Послышался голос Симона: – У меня готово! Мне показалось, что невидимая когтистая лапа начала царапать гранитную поверхность скалы. – «Эпсилон-4» работает, – услышала я голос Симона. – Трасса готова. Даю чуточку… Я ждала увидеть полет шаровой молнии. Но ничего подобного не увидала. Просто в скале стало просверливаться небольшое, но хорошо заметное отверстие. А снег вокруг начал исчезать. – Ледник тает! – крикнула я. – Зачем кричать? – отозвался Симон. – Ясно, если стало теплей, тает! Холодней – замерзает… – А хорошенькое отверстие получилось, – заметил Леонид, глядя в стереотрубу. Он даже не попросил уступить ему окуляры, а просто наклонился и головой своей отодвинул мою. На мгновенье я почувствовала мягкость его волос на моем виске. Помню, вечером в тот день я вышла на террасу, прислонилась к мраморной колонне и любовалась ущербной луной, разливавшей вокруг свое чарующее сияние. Из двери на террасу, мягко ступая, вышел Леонид. Он не заметил меня. Подошел к другому пролету террасы и так стоял, задумавшись. При отсвете луны я отлично видела его лицо. На нем было выражение спокойствия и непоколебимой воли. И еще что-то светлое, одухотворенное… Так, по-моему, бывает у людей, которые работают и думают только радостно, думают не только о себе, но о всей стране, о всем народе, для которого они трудятся. И вот они уже накануне достижения своей цели, того дела, которому посвятили свою жизнь. Завтра наступит день окончательного торжества и заслуженной славы. Ничем, никогда, ни одним неосторожным движением, ни лишним словом нельзя мешать человеку, когда он, вот так же, как Леонид, думает молча, думает о лучшем, о будущем… Мне не хотелось уходить, хотя я и продрогла. Я смотрела на Леонида и вдруг ощутила, что он дорог мне. ЧАСТЬ 4 ВСТРЕЧИ. РАСКРЫВАЮЩИЕ ВСЕ XXXII. В Заполярье Утром Леонид неожиданно объявил: – К вечеру поедем в Саялы, а оттуда вылетаем. Я не спрашивала – куда. Симон ласково попросил: – Увидите Олю, передайте ей мой горячий привет. – Обязательно передам… Вы разве не с нами? – Остаюсь здесь, на центральной станции. Когда зашла в свою комнату привести в порядок прическу, я нашла на стульях меховую одежду, какой никогда не видала раньше. Оленьи сапоги, пыжиковая шапка с наушниками, огромные варежки и просторный хорошенький беличий балахон с капюшоном. В дверь просунул голову Симон: – Неужели не готовы? Одевайтесь скорее… – Разве это мое? – изумилась я. – Теперь ваше, – усмехнулся Симон. – Ведь летите на Север, в Заполярье… А там морозище… Это самая удобная одежда, говорят. Позвольте, помогу. – Спасибо. С удовольствием нарядилась я в меха. Пожалела, что нет зеркала. – Придется там пожить, на Севере, – сказал Симон. – Я звонил на аэродром, чтоб вам в кабине самолета было как можно удобнее… – О, как вы любезны, Симон! Я этого никогда не забуду… Уже спустилась темная южная ночь. Вся площадка была ярко освещена прожекторами. Под огромным звездным куполом шумела стройка. Откуда-то донесся голос Леонида: – Сюда!.. Можно было и не наряжаться. Переоделись бы в самолете… Кричал он с большого вездехода. Я вскарабкалась к нему и уселась на какой-то ящик. – Мы поедем напрямик, – сказал Леонид. – Надо спешить. Мне не хочется опаздывать на аэродром. У вездехода стоял Симон. – Прощайте, Симон! – сказала я, возбужденная спешкой и ожиданием предстоящего воздушного путешествия. – Что вы! Когда-нибудь да увидимся, – улыбнулся Симон. Он прыгнул на приступку, протянул руку и крепко пожал мою. Вездеход медленно тронулся, но вскоре начал быстро спускаться с горы. Гусеницы его зачавкали по воде. Мы перебирались через горный поток. Я любовалась прожекторами, которые, будто праздничные салютные огни, волшебно сияли над Чап-Тау. А на фоне их рисовались нежные контуры красивых зданий. Не стоит описывать, как добрались до аэродрома. Очутившись в кабине самолета, я откинулась головой на мягкую подушку удобного кресла и закрыла глаза. Напротив меня поместился Леонид. Кроме нас, в кабине этой скоростной машины никого не было. Я чувствовала, как Леонид в упор смотрит на меня. Он ждал, вероятно, что я буду разговорчивой. А мне хотелось его помучить. Притворилась усталой и взволнованной, хотя на самом-то деле успела отлично отдохнуть и теперь могла спокойно отдаться своим мыслям. Почему-то шум моторов казался мне музыкой, и приятная лень овладела мною. Наконец это наскучило. Не открывая глаз, спросила: – Когда прилетим в Москву? – Мы летим совсем не туда, – услыхала я в ответ. И тут же открыла глаза. Леонид сидел, расстегнув шубу. Чемоданчик мой покоился на полке. – Куда же? – воскликнула я, забыв, что хотела помучить спутника молчанием. – В Радийград… Так назван завод и поселок в тундре… Об этом я рассказывал вам. – Как интересно! – начала было я очень живо. Но Леонид посмотрел мимо моего лица. – Простите… Голова моя сейчас занята совершенно другими делами, – тихо и даже будто с какой-то печалью произнес он. Наступил мой черед мучиться. Леонид тоже не имел желания разговаривать со мной. Скудные огни освещали утрамбованную снеговую площадку, где приземлился наш самолет. Солнце, тусклое и неприветливое, еле касалось горизонта и, кажется, очень неохотно катилось вдоль него, прячась за мглистой, туманной дымкой. Оно напоминало мне старую коптилку в лесничестве. Незнакомые мне люди приветливо встретили нас. Леонид здоровался со своими друзьями, с кем-то знакомил меня. Но я не знала никого, хотя кому-то отвечала дружескими рукопожатиями. Потом увидела Грохотова и Олю. Стало легче на душе. Передала Оле привет Симона… Крохотный тесный автомобиль плелся по сумрачным уличкам. Вокруг виднелись небольшие домики. – Леонид помчался прямо на станцию приема, – сказала Оля. Ее милое личико, опушенное беличьим капором, казалось мне совсем новым. В деревянном доме, куда мы приехали, оказались две комнаты, напоминавшие мне давнишнюю хату. Оля хозяйничала, не переставая рассказывать. – Не удивляйся… Я ведь ужасная болтушка. Но за работой – стоп! Привязываю язык веревкой… Знаешь новость? Сказать? Симон мне сделал предложение… – Да что ты? – Он еще тогда, помнишь, на прогулке, вздыхал ужасно. Перед отъездом, увидела его и говорю: «Уезжаю я надолго». А он сначала свое «ага», потом: «Прошу вас быть моей женой». – Ну, а ты что? – спросила я, вытираясь полотенцем после умывания. – Ну, я… «Прошу вас, – говорю, – быть пока моим женихом». А Симон – умница… Ах, Татьяна, какие они все замечательные! И Симон, и Грохотов, и… Она взглянула на часы и всплеснула руками: – Ой, времечко! Леонид приказал прибыть ровно через два часа после приезда. Мы засуетились. Оля торопила меня: – Надо спешить, Татьяна! Опять автомобиль потащился по заснеженным, засугробленным уличкам поселка. За оконцами – темь. Потом справа зажглись слабые огни. В воротах станции дежурные проверили пропуска. Я и Оля вышли около приземистого здания, выстроенного из бетонных блоков. Поднялись на крыльцо, вошли – и на меня сразу повеяло теплом и знакомой обстановкой института. Светлый вестибюль, приятный коридор с золотистыми дверями. Сдали верхнюю одежду. Оля провожала меня, она распахнула одну из дверей и сказала: – Войди… Тебя ждут. В маленьком кабинете, куда я вошла, Леонид ожесточенно спорил с Грохотовым. Они, казалось, не обратили на меня никакого внимания, только как бы случайно увидали и оба сразу вместе показали на пустое кресло в углу. Я поняла это как приглашение сесть. – Почему ты раньше не рассказал мне так подробно о стержнях и о том, что произошло в степи? – спрашивал Леонид у Грохотова. – Не придавал этому особого значения, – сухо отозвался Грохотов и посмотрел на меня. – Это были весьма несовершенные эксперименты. У меня не получилось того, чего ждал. Леонид поймал его взгляд и подошел ко мне. – Расскажите, как было дело? Мною овладело бешенство. Меньше всего я ожидала, что меня будут заставлять снова и снова рассказывать о происшествиях в степи. Я очень зло посмотрела на обоих друзей. – Кажется, я подробнейшим образом уже рассказала все Степану Кузьмичу. – Все ли? – загадочно спросил Грохотов. – А я настаиваю, – посмотрел на меня Леонид. – Прошу, будьте добры, расскажите сейчас, если не все, то хотя бы самое существенное. Расскажите то, что больше всего поразило вас. Я помедлила несколько секунд и потом сразу, быстро, не допуская никаких вопросов, которые перебивали бы меня, рассказала о том, как в первый раз увидала человека с медвежьими ногами и что потом произошло с Альфой. Кончила рассказ. Грохотов курил молча. Леонид произнес: – Вопрос к тебе, Степан. Ты заряжал аккумуляторы через антенну? – Да. – У тебя в запасе были «Р-1»? Сколько? – Два. – Один был украден? – Нет. Потерян. – Когда ты заметил утечку энергии? – Я не заметил ее. Ведь приток атмосферного электричества по антенне шел непрерывно. Леонид быстро прошел по кабинету, подошел к окну и стал смотреть на улицу в темноту. А Грохотов закурил от окурка свежую папиросу и вдруг заворчал, повышая тон: – Почему ты меня спрашиваешь о таких пустяках? Леонид громко говорил сам с собою, не обращая на нас, находившихся в кабинете, никакого внимания: – Каким образом произошла утечка на станции? Почему утечка энергии реализовалась в виде шаровых? Интересно… Молодая девушка, не имеющая никакого понятия о нашей работе, распоряжается шаровыми, как хочет… Следовательно, даже старая модель «Р-1» годилась для установления воздушной трассы в желаемом направлении. – Потом он подошел к Грохотову и взял его за рукав: Скажи Татьяне Ильиничне, кто был человек с медвежьими ногами. Грохотов пожал плечами: – Да она же и без меня отлично знает. – Не знаю. Скажите, кто? – потребовала я. – Будто бы не знаете? – шутливо усмехнулся Грохотов. – Это же Дымов! – Дымов! – пробормотала я. – Кто он? – Ну, что же, если Таня не знает, пора ей сказать, – пробурчал Грохотов. – Да, следует, – резко сказал Леонид. – Таня должна знать все. Помнишь, Степан, к нам в институт пришел скромный пухлый человек неопределенного возраста. Отрекомендовался – Дымов. И ты взял его под свое покровительство. А у него за душой не было ничего своего. Он подхватывал крупицы идей и старался нажить на них капитал. Мы с тобой спорили при нем. А потом оказывалось, что наши мысли напечатаны в журналах, как взгляды Дымова. – Дымов… – пробормотала я. – Очень яркий человек. Он и у вашего отца успел побывать, Таня… Мы не могли работать с Дымовым… Он вечно суетился и мешал всем. Но ему хотелось славы и еще чего-то большего. О, ему нельзя отказать в догадливости и в хорошей памяти. Он всегда вертелся около института и старался быть в курсе наших работ. Он отлично запомнил планы, которые мы разрабатывали с тобой, Степан… И ты знаешь, что похитил Татьяну Ильиничну не кто иной, как тот же Дымов… Я всплеснула руками: – Значит, человек в кепке и человек с медвежьими ногами – это он, Дымов? Леонид наклонил голову утвердительно. Грохотов же только улыбнулся. – Ну и давайте ловить Дымова, как преступника! Мало того, что он хотел украсть у нас научную идею, – он начал воровать по ночам молодых лаборанток! Ха-ха! Леонид заложил руки за спину и выпрямился. Пронзая Грохотова остриями голубых глаз, он сказал: – О, если бы только это! И, повернувшись, как обычно, на каблуках, вышел из кабинета. * * * Я была совсем подавлена только что происшедшей сценой. «Человек в кепке, человек с медвежьими ногами и Дымов – одно и то же лицо!» «Докатился» до того, что напал на меня. Его надо поймать… А может быть, рано? Может быть, надо выявить еще какие-нибудь детали в его поведении? Может быть, у него сообщники? Откуда он берет средства? Добивается узнать секрет важной научной работы. Вряд ли для себя лично. Но для кого? Тогда я и не подозревала, что ответы на эти вопросы окажутся в конце концов и очень простыми и в то же время чрезвычайно сложными. Но ведь так и бывает в жизни… XXXIII. Торжество в Радийграде В ту ночь под 12 октября 195… года, одиннадцать лет тому назад, в жизни Радийграда отмечалось торжественное и знаменательное событие. Есть сто секунд паузы после того, как радиоволны разнесут по всему миру полночный звонок кремлевских курантов и величественные аккорды государственного гимна СССР. В эти секунды на улице Алексея Толстого в Москве радиостудии готовятся к ночным концертам. И вот тогда, в эти секунды, ультракороткая волна «Эпсилон-4», как невидимый прожектор, пронзила тысячекилометровые пространства, ионизируя на своем пути воздух и устанавливая этим прямую трассу для полета сгустков энергии, воздушный путь от высокогорной станции Чап-Тау до Радийграда в Заполярье. Помню ту ночь в энергоприемной станции Радийграда. Главный зал наполнился людьми. Лаборанты, ассистенты, инженеры заняли места у аппаратов и на контроле. Я стояла рядом с Олей. – Разница поясного времени ровно три часа, хронометры сверены, – торжественно произнес Грохотов. – Симон сообщил, что готов к передаче. Леонид! Как думаешь, управимся в восемьдесят девять секунд? – У нас будет еще одиннадцать секунд в запасе, отозвался Леонид, приближаясь к телевизору. Огляделся: – Где Таня? Займите место рядом с диспетчером… Оля! Дожидаетесь приглашения? На контроль с инженером… Грохотов тяжело сел на табурет перед распределительным пультом. Леонид встал около черноволосой стриженой радистки. Запомнились ее блестящие глаза. Она надела наушники и повернулась лицом к Леониду. Показав на хронометр, он кивнул головою. Радистка включила аппарат. И тогда сюда, в зал, хлынул далекий шум родной Красной площади, отрывистые восклицания прохожих, шуршание шин и мелодичные гудки московских автомобилей… Зазвонили кремлевские куранты… Раз… два… три… – Внимание! Приготовиться… Все мы замерли. Куранты отбивали полночь… Перед Леонидом засветился экран телевизора. Мы увидели на нем строгое, напряженное лицо Симона. Союз нерушимый республик свободных… Наш гимн! Он звучал сейчас особенно торжественно. Он раздавался по всей земле. Каждое слово его, каждый аккорд вливались в наши сердца… Знамя советское, знамя народное Пусть от победы к победе ведет… – К приему! – Есть к приему! Трудно передать все, что произошло здесь в считанные мгновенья после того, как отзвучал гимн, а радиостанции всего Союза на сто секунд прекратили свои передачи. – Начинаю. Я хорошо узнала четкий голос Симона. Он сейчас главенствовал на станции Чап-Тау. И тотчас же молодой басок инженера от щита с циферблатами прорезал напряженную тишину. – Девятый принял! Ликующий голосок Оли сейчас же добавил: – И десятый сработал… Двенадцатый… – Двадцать четвертый! Все! На экране Симон кивнул головой: – Передал двадцать четыре. Кончил передачу. Экран погас. Леонид быстро подбежал к циферблатам, окинул их взглядом. Громко спросил: – Почему не сработал одиннадцатый? Он кинул приказание радистке, и та застучала ключом. Через минуту пришел ответ: – Чап-Тау сообщает, что энергия передана последовательно из всех двадцати четырех гольдеров. Подошел Грохотов. – Да ты посмотри, Степан! – сказал в волнении Леонид. Стрелка на циферблате № 11 застыла, как мертвая. Приемный гольдер не получил энергии со станции Чап-Тау. Значит, один из двадцати четырех сгустков энергии пропал где-то на трассе, имеющей протяжение свыше трех тысяч километров. – Надо сейчас же разобраться, в чем дело, – волновался Леонид. Люди в зале поздравляли друг друга. Они ведь были свидетелями и участниками великого события современности. – Включите полное освещение города! – распорядился Леонид. – Даю из четвертого гольдера, – послышался ответ. Все подошли к окнам. И вдруг на улицах Радийграда вспыхнули огни. Они загорались пачками, квартал за кварталом, и сразу же радужное сияние встало над городом. Стихийно возник торжественный митинг. Молчать было нельзя. Всем хотелось выразить свои чувства. Первый опыт передачи большого количества электромагнитной энергии без проводов на значительное расстояние знаменовал собой новую величественную победу советской науки. Мне запомнились слова женщины-инженера, говорившей о значении этого открытия. – Открылась новая глава в космической физике, – сказала она. Из ее яркой речи я узнала, что спектр шаровой, полученный Леонидом и Симоном, в свое время был правильно объяснен. Только вещество с огромной плотностью излучения могло дать такой спектр. Лунин тогда же подтвердил предположение Леонида, что в шаровых мы имеем дело со скоплениями тех тяжелых электрических частиц, которые поступают в верхние слои атмосферы в виде так называемого ультра-жесткого космического излучения. В обычных условиях тяжелые частицы не достигают поверхности нашей планеты. Атмосфера «тормозит» и разбивает их. Они разделяются на мириады электронов, несущих элементарные электрические заряды, которые насыщают собой всю толщу атмосферы. Но при некоторых особых условиях, например, при очень сильной ионизации атмосферы, сгустки тяжелых частиц, или, проще говоря, сгустки электромагнитной энергии, принимают вид шаровых молний. Искусственное получение тяжелых частиц с помощью мегалотрона показало, что наука способна не только разрушать атом, освобождая энергию, заключенную в нем, но и преобразовывать одни виды свободной энергии в другие формы. В этом, пожалуй, самое великое достижение науки. Многое запомнилось мне из того, что говорили тогда ученики Леонида. Опускаю неинтересные для вас подробности об условиях, необходимых для успеха передачи. Об учете состояния слоя Хевисайда, высота которого над земной поверхностью колеблется в течение суток от восьмидесяти до ста пятидесяти километров. О температуре воздуха, упругости водяных паров, колебаниях атмосферного давления на трассе лидера «Эпсилон-4». Леонида вызвали к телефону. Он с волнением слушал. И лицо его омрачилось. Оглядевшись вокруг, он поманил меня к себе: – Я хотел, чтобы вы сопровождали меня сейчас… – Что случилось? – спросила я. Леонид отвел меня в сторону, где не было посторонних, и сказал: – Энергия, отправляемая из Чап-Тау, не вся дошла сюда. Вообще потери на трассе мы со Степаном предвидели. Но такой большой утечки не должно быть. Она превосходит наши предположения в тысячи раз… Я кивнула головой, но не знала, что ответить. Леонид вынул носовой платок и вытер капли пота со лба. Он очень волновался и глухо добавил: – Только что мне сообщили, будто большой огненный шар упал с неба в районе оленеводческого совхоза «Сухое Стойбище». Туда на авто не проехать. – Но надо ехать туда! – воскликнула я, начиная понимать самое важное. XXXIV. Молния и пепел Пока для поездки готовили оленью упряжку, Леонид вместе со мною наскоро закусывал перед дорогой. Прожевывая бутерброды и обжигаясь горячим чаем, он говорил: – Многое становится понятным. Вероятнее всего, Дымов сумел где-нибудь в роще, недалеко от станции Грохотова, смонтировать подобие наших антенн. А может быть, ухитрился сделать отвод. Но мне думается, что шаровые тогда явились для него сюрпризом, объяснить который он не мог. Ему вообще не хватает не только знаний, но и сообразительности. Все, что ему удалось, это скопировать трассу для движения молний вдоль ионизаторов в виде наших же моделей типа «Р-1», которые вы назвали стержнями. Теперь вы уже знаете, что головки «Р-1» и «Р-2» состоят из иридиево-платинового сплава. А в ней крупица элемента, занимающего в менделеевской таблице восемьдесят седьмую клетку. Как только один из стержней оказался заземленным в другом месте, вся схема была нарушена. Шаровая вышла из повиновения. Это она зажгла у вас лампу и занялась варкой картошки в чугунке. Может быть, разразившаяся гроза застала Дымова в степи, и его аппаратура испортилась. Вероятно, отказался работать рычаг выпуска и дозировки. Воздух же был достаточно ионизирован грозой, трасса проделана. Вот по этому каналу и помчались мелкие порции шаровой, которые образовали поток искр, похожих на бусы, той ночью в вашей хате. – Вы говорите, как будто сами видели, – пробормотала я, – Да, вижу, потому что обдумываю факты… А вы поступили тогда очень остроумно. Я покраснела от похвалы. – Не скромничайте, – сказал Леонид. – Ваш поступок, несомненно, отличался новизной и смелостью. Заземляя стержень в разных местах, вы серьезно помешали Дымову. Так, по крайней мере, я теперь думаю. Олени быстро мчали нас. Это было незабываемое путешествие при свете северных сполохов. Воздух дивно чист и спокоен. Вот позади в снегах исчез Радийград, но его огни еще соперничали с огнями неба. «Сухое Стойбище» состояло из нескольких деревянных домов, вокруг которых стояли юрты. За изгородями виднелись рогастые морды оленей и слышалось их посапывание. – Вон там, – показал Леониду рукой подошедший человек. Леонид сделал мне знак, и мы втроем подошли к одному из домов. Осторожно вошли в него. Под потолком и на столе ярко горели керосиновые лампы. Спиной к нам у окна с раскрытой форточкой стоял человек. Я узнала его. Это был он, человек в кепке, человек с медвежьими ногами. – Дымов! – громко крикнул Леонид. Но человек стоял неподвижно. Морозный пар, врывавшийся через форточку, оседал инеем на его лысеющей непокрытой голове. Правую руку он высунул в форточку и застыл так. Леонид подошел ближе. Я тоже. И увидела мертвое лицо Дымова. – Он замерз? – прошептала я. Вероятно, при этом я сделала неловкое движение и дотронулась рукой до трупа Дымова. И тут произошло то, чего никогда не забуду. Мертвец внезапно рассыпался в тончайший прах. Весь без остатка – кости и одежда. Порыв ветра через форточку развеял этот прах по комнате. В ней сразу стало пыльно и запущенно. Равнодушный свет ламп озарял то место, где шаровая молния испепелила человека, сохранив его очертания лишь до первого прикосновения. – Несколько минут серьезного разговора, – произнес утром следующего дня Леонид, встретив меня в лаборатории. – Прошу выслушать… Он прошелся по комнате, как бы обдумывая выражения, и остановился против. – Можете упрекать меня и профессора Грохотова за скрытность. Не во всех ситуациях она полезна. Но мы с вами квиты. Вы тоже страдаете этим недостатком. Я сделала удивленные глаза: – Не совсем понимаю, зачем вы это говорите? Лучше без предисловий. – Тогда прямо к делу, – просто выговорил Леонид.– Еще недавно я допускал, что история с похищением могла быть подстроена вами нарочно. Теперь я знаю все. Я прищурилась и небрежно процедила сквозь зубы. – А именно? – Вы почти разгадали тайну голубых шаров, – серьезно ответил Леонид, – Когда дневник вашего отца, предназначавшийся Дымову, попал в руки Грохотова и я узнал об этом, я радировал, чтобы вас вызвали на станцию. Если бы вы не приехали, расспросить вас можно было бы и другим путем. Но вы приехали. Признаться, мы думали, что вы выполняли поручения Дымова… Что касается самого Дымова, и не только Дымова, а и еще кое-кого, то в этом отношении теперь все ясно. Некоторые подозрения подтвердились, а недостающие улики найдены. Могу только сказать вам, что Дымов заслужил свою участь. Хотя судьба наказала его неожиданно, но приговор этот справедлив. Я слушала, ошеломленная. Меня подозревали в том, что я могла быть соучастницей Дымова! – Вы нарочно засадили меня в диспетчерскую тогда? Чтобы я не мешала? – с ноткой злости тихо спросила я. – Не совсем так, – твердо ответил Леонид. – Но теперь мы оба ценим вас и верим. Хотим, чтобы вы стали научным сотрудником нашего института. Я выпрямилась. – Довольно, Леонид Михайлович. Отец всегда звал меня гордой и самолюбивой. И теперь я холодно спросила Леонида: – Вы убедились, что я все время честно выполняла свои обязанности? Леонид утвердительно качнул головой: – Да. И я вплотную приблизилась к Леониду. В тот момент я желала, чтобы мои глаза изрыгнули тысячи молний и сожгли его, превратили в пепел, в прах! Досада и оскорбленное самолюбие сотрясали меня. Задыхаясь, я могла только пробормотать: – И вы… вы… могли так думать! Быстро подошла к письменному столу и на листе, вырванном из большого блокнота, написала заявление с просьбой освободить меня от обязанностей лаборантки ЭИВРа. Подписалась и молча подала Леониду. – Прощайте, – сказала я очень твердо и с достоинством повернулась к двери. – Постойте, не уходите, – услышала я голос, в котором звучала почти мольба. Я остановилась. – Мое решение вызвано вовсе не уязвленным самолюбием, как вы, может быть, думаете. Вы знаете, я всегда собиралась в театральную школу. И вот… Я выдержала экзамен… успешно… Впрочем, вас это, наверное, не интересует? Леонид спокойно подошел ко мне, но глаза его горели. Он прошептал: – Вы ошибаетесь во мне. От души желаю вам успеха! И вдруг в его глазах мелькнуло подобие усмешки. Он добавил: – На ваше место надо найти заместительницу. У меня есть такая. Завтра я отправлюсь к ней и возьму вас с собой, если не возражаете. – Не возражаю. XXXV. Тайна кольца и парча-шм Через шесть часов воздушного путешествия аэроплан начал снижаться. Внизу развернулась панорама города. Она показалась мне знакомой. Я не ошиблась. Мы прилетели в город Светлый. На аэродроме мы сели в разные автобусы. При прощаньи Леонид дал мне адрес хорошего отеля и сунул в руку записку. Только в номере отеля я развернула ее и прочла: «Очень прошу вас ровно к пяти часам вечера прийти на Озерную улицу, 26». Глупышка! Я пошла по этому адресу! Номер 26 на Озерной улице оказался цветочным киоском. Прежняя продавщица, пополневшая и ставшая еще более солидной, торговала георгинами и астрами. Платановая аллея, скамейка под развесистым деревом, песочная дорожка… Все, как тогда… Медленно шла я по знакомой улице. – Извините, осмелюсь побеспокоить вас,– сказал человек, подойдя ко мне. Это был тот «знакомый незнакомец». – Зачем вы меня звали, Леонид Михайлович? – спросила я. Человек изумленно пожал плечами: – Извините, не совсем понимаю. Мое имя-отчество другое. – Что вам надо? – сурово спросила я, сдвинув брови. Человек, похожий на Леонида, кивнул на противоположную сторону улицы. – Видите домик? – спросил он меня. – Вижу, – быстро и насмешливо ответила я. – И прошу вас об одном одолжении. Пройдите туда, поднимитесь на три ступеньки, позвоните два раза. Вам откроют дверь. Скажите только: «Добрый вечер!» Человек удивленно уставился на меня. – Как странно! Вы что же, ясновидящая? Ведь я как раз только что хотел просить вас об этом. Я усмехнулась: – Впрочем, могу сопровождать вас туда. Позвоним вместе. Он одобрительно кивнул головою, и мы перешли через улицу. Знакомая старушка отперла дверь. Мы вошли в маленькую переднюю. Человек, похожий на Леонида, извинился и скользнул в одну из дверей. Там послышался разговор. И вдруг навстречу мне из другой двери быстро вышел Леонид. – Как я рад! – весело сказал он мне, протягивая руку. Ввел меня в зал. Там на овальном преддиванном столе, покрытом белоснежной скатертью, лежала черная перчатка. Да, та самая… черная, нитяная. Я вздрогнула, когда увидела, что Леонид взял эту черную перчатку и сделал мне знак следовать за ним: В комнате, выходившей окнами в сад, вполоборота ко мне за столом сидела молодая женщина. Ее тонкий красивый профиль нежным силуэтом рисовался на фоне светло-золотистой стены. – Маша! – тихо произнес Леонид. – Ты забыла свою перчатку. Женщина повернулась к нам. – Спасибо, милый… Я смотрела на женщину и не сразу поняла, почему у нее такое странное лицо. Потом увидела глубокий шрам на правой щеке, безжалостно исказивший необычайную красоту этой женщины. Темно-русые тугие косы лежали над ее умным лбом, а под густыми бровями искрились бесконечно добрые, проникновенные глаза. Она взяла черную перчатку изящными тонкими пальцами левой руки и положила на раскрытую книгу перед собою. – Маша… – опять тихо сказал Леонид. – Познакомься, Татьяна Ильинична! Это моя жена Маша. Лучистые глаза Маши взглянули на меня с лаской. – Я видела вас, Таня… К сожалению, лишь один раз… Но так много слышала о вас… Неловко протянула я ей руку. Маша пробормотала торопливо: – Простите… Быстро надела левой рукой свою черную перчатку на правую и лишь тогда ответно протянула мне для рукопожатия. Я почувствовала, как слаба и тонка рука, и очень осторожно дотронулась до нее. Леонид незаметно шепнул мне: – У Маши болят руки… Маша усадила меня рядом с собою. Мы глядели друг другу в глаза и не знали, с чего начать разговор. Так много нужно было сказать. Леонид нарушил молчание: – Распоряжусь, чтобы нам принесли сюда чаю. Маша сказала: – Распорядись, милый. Леонид ушел. Рука в черной перчатке легла на мое плечо. Маша не улыбалась. Вероятно, рубец на щеке был болезнен и мешал ей. Только глазами улыбалась Маша: – Надо благодарить вас, Таня… очень, очень. Я раскрыла мою старую сумочку и вынула оттуда перстень. – Возвращаю вам. Вы тогда дали мне эту ценную вещь. Задумчиво смотрела Маша на перстень, который я вручила ей. – Леонид не хотел встречаться с тем злым человеком, – тихо говорила Маша. – С Дымовым? – спросила я. – Да. Леонид позвонил по телефону сюда, в дом, где я остановилась. Сказал, что пришлет кого-нибудь за этой вещью. Вы позвонили и сказали: «Доброе утро!» – это был наш своеобразный пароль. Через окно я увидела вас. Видела и Леонида, как он сидел на скамье. Я вручила вам кольцо. Когда через несколько минут я выглянула в окно, ни вас, ни Леонида на скамье не было. Ваш вторичный визит был некоторой неожиданностью. Моя домработница не знала всех обстоятельств. Она не должна была никому выдавать, что я здесь. Это нужно было скрыть от Дымова. Он преследовал тогда нас, добивался встречи, каких-то объяснений с Леонидом, вмешивался даже в нашу семейную жизнь… Домработница открыла вам дверь. Вы были так возбуждены и вели себя так странно… – Не стоит об этом вспоминать, – обмолвилась я. Маша наклонила голову в знак согласия и задумчиво смотрела на перстень. – Этот перстень был бы нашим подарком Степану Кузьмину в день его рождения. Мы долго с Леонидом думали: что подарить? Этот антикварный перстень я купила случайно. Меня уверяли, что он принадлежал Михаилу Васильевичу Ломоносову. Маша протянула мне перстень. – Видите вензель? «М» и «Л» – Михаил Ломоносов… Улыбнувшись, я возразила: – Хочется верить, что перстень принадлежал Ломоносову. Но ведь вензель можно читать и по-другому. Например: «Леонид Михайлович». – Или «Маша» и «Леонид», – шутливо добавил Леонид, входя в комнату. За ним старушка, та самая (помните?), но совсем не ехидная, внесла красивый поднос с чайными принадлежностями. Леонид взял перстень и повертел его в руках. – А все-таки насчет Ломоносова не одни предположения… Он принес лупу в старинной серебряной оправе и протянул ее мне вместе с кольцом. – Рассмотрите внимательнее. Видите тонкую вязь среди листьев орнамента? – Это буквы, – вымолвила я. – Читайте. Я прочитала: – «Ш-у-в-а-л-о-в». Шувалов? Кто такой Шувалов? – с недоумением пробормотала я. – Это современник и друг Ломоносова, – пояснил Леонид. – Известно знаменитое письмо Ломоносова к Шувалову «О пользе стекла» в стихах. Помните? Было стыдно сознаться, что забыла стихи Ломоносова, и я потупила глаза… Рядом позвонил телефон. Леонид ушел. Маша рассказывала о Дымове. Ее волновали воспоминания о нем. – Тот злой человек следил за Леонидом. Но Леониду не хотелось даже, чтобы Дымов знал, где мы остановились. Случайно на улице Леонид увидел вас. И ему пришла мысль попросить вас. У меня мелькнула догадка. – Простите, – перебила я Машу. – У Леонида Михайловича есть брат? Очень они похожи? Может быть, близнецы? Маша с удивлением посмотрела на меня. – Почему вы спрашиваете? У Леонида нет братьев… – Но меня привел сюда другой человек, – пробормотала я и рассказала оба приключения с «добрым утром» и «добрым вечером». Маша приложила платок к глазам, смеясь до слез. – Это так похоже на Леонида, – произнесла она. – Это же он! Он пошел встречать вас. Знает, что умеет разыграть любую шутку с предельной естественностью. И пользуется этим. О Леониде Маша говорила с необыкновенной любовью. – Он – фантазер… Но его нельзя ни за что упрекать. Он придумал строить Радийград. Он придумал заниматься изучением шаровых молний. Я понимаю его… Жаль, что вы бросаете работу в институте… Но когда я вкратце рассказала о себе, Маша заметила: – Вы правы. Нельзя пренебрегать талантом. У вас жизнь впереди. Искусство – великое дело. Она не осталась передо мною в долгу и рассказала: – По специальности я – химик. Познакомилась с Леонидом в лаборатории. Полюбили, поженились. Но нам редко за последние три года удавалось быть вместе. А я, работая с радием, обожгла себе лицо и руки. Видите, изуродована. Как радовался тот злой человек! Предсказывал, что Леонид бросит меня, урода… Но Леонид – замечательный человек… Мы замолчали и прислушались. Из соседней комнаты доносился голос Леонида, говорившего по телефону: – Да, так и скажи им. Пусть напишут у себя за океанами, что у нас работают и изобретают не одиночки, а коллективы… …Что? Их интересует, что может наделать искусственная шаровая молния величиной с булавочную головку? Сможет ли разрушить шестиэтажный дом? Скажи, что нас здесь этот вопрос не интересует. Человечество больше выиграет, если использует все виды энергии на мирное созидание… Конкретнее? Скажи им, и пусть у себя напишут, что мы попробуем использовать энергию шаровых молний для того, чтобы проделать тоннели в Уральских горах, под Азовским морем, соединить Заволжье мощными электро-передающими магистралями с Сибирью, растопить вечную мерзлоту в Заполярье. Еще конкретнее? Скажи, что одной шаровой молнии хватит на то, чтобы приводить в движение станки и машины большой текстильной фабрики в течение года. Скажи, что мы собираемся строить автомобили и самолеты с новыми молниемоторами. Пусть они приезжают и купят у нас такой автомобиль. Его не надо заправлять горючим. Он будет содержать энергию шаровой. Ее хватит на тридцать лет. Пусть разъезжают на здоровье. А через тридцать лет мы снова перезарядим мотор молниевой энергией. Что? Да, да, и многое другое… Откуда мы берем эту энергию? Ну, уж это дело наше… Что? Не успеваешь записывать?.. – Слышите, что он говорит? – тихо спросила меня Маша. – Он всегда такой. Он хочет будущее сделать настоящим. – Он любит вас, Маша, – проговорила я. – Да… Маша задумалась. Я не смела задать ей вопросы, которые настойчиво просились на язык. – Перстень сыграл такую роль в нашей жизни, – сказал Леонид, вернувшись от телефона, – что я раздумал дарить его Степану. Знаешь, Маша, я сам буду носить твой подарок… – Хорошо, милый, – ответила Маша и надела перстень на палец мужу. Леонид нежно поцеловал жену. – Ты не устала? Я поднялась и стала прощаться. Меня вежливо задержали, но не настаивали. Маша сказала мужу с шутливой строгостью: – Извинись, дорогой, перед Таней. Что это ты наговорил ей, когда встретил сегодня? Ведь ты же пошел ее встретить? Я нашла в себе силы улыбнуться: – О, я догадалась, что Леонид Михайлович шутит. Я узнала его сразу. Возвращалась я в отель взволнованная и потрясенная. Глупая, я даже чуточку поплакала! Хорошими, искренними слезами… Донесся басистый призывный гудок парома. Я поспешила на пристань, даже не умывшись. Пусть мои глаза заплаканы, пусть! Но скорей отсюда! Ничто теперь не связывало меня с этим городом. Осенний безлунный вечер, помню, был тепел и тих. На палубе я выбрала уютное местечко. Паром двинулся по Зеленому озеру. Вдыхая влагу теплого ветерка, смотрела я, как удалялись сверкающие огни пристани и памятного мне города. Так фантастична, жизнь! Будто ничего со мной и не случилось. Будто я впервые еду по Зеленому озеру. И будто взрослая, самостоятельная жизнь лишь только с этого вечера начинает раскрываться передо мной по-настоящему… На прощание я зашла в отдел кадров института. Елена Федоровна пожелала мне успехов: – Скажу тебе; как старший товарищ… Изволь готовиться к новому делу по-серьезному… Учись! Если есть талант, работай так, чтобы и на сцене приносить пользу народу. И добавила нежно: – Тебя здесь любят и ценят… Дорожи этим. А мы всегда тебе поможем. Она поцеловала меня. Слова ее глубоко запали мне в душу. Я уже давно поняла, что нельзя жить, подобно улитке. Надо с раскрытой душой идти в жизнь… XXXVI. В чем заключалась ошибка Все это было достаточно давно, мой друг. С тех пор тайна шаровых молний полностью разгадана. Леонид стал директором крупнейшего института. Он и его товарищи осуществили передачу электромагнитной энергии большими количествами уже не по одной, а по нескольким ионизированным трассам без проводов на тысячи километров. Для наших дней это так же просто и естественно, как восход и заход солнца. Приобретенный мною опыт, привычка работать со страстью и настойчивостью очень пригодились мне на сцене. О днях моего лаборантства я храню самые лучшие воспоминания. Вы знаете, что я стала драматической артисткой. Выступала под новой сценической фамилией. О моих успехах в театре вы тоже знаете. И вот совсем недавно грозовой бурей налетело на меня мое прошлое. Я должна была выступать в концерте на юбилее крупнейшего нашего ученого. По старой театральной привычке подошла к кулисе и посмотрела в «дырочку» на публику. В первом ряду с Луниным сидел Леонид. На его пальце блеснул перстень… Я позвала конферансье (Мишу, знаете?). – Когда будете объявлять мой выход, Мишенька, назовите только мою фамилию. Имени-отчества не называйте. – Слушаю, Татьяна Ильинична. Что изволите исполнить? – Прочту стихотворение Козлова «Грозы! Скорей грозы!». – Превосходно. А что на бис? Озорная мысль заставила меня улыбнуться: – Отрывок из письма Ломоносова к Шувалову «О пользе стекла». Конферансье сделал удивленную гримасу и почесал свой изумительный пробор: – М-м… что-нибудь трагическое? Не скучновато? – Не беспокойтесь. Как раз подходящее для этого зала… – Осмелюсь ли возражать? Разрешите, запишу в блокнот, чтобы не перепутать… * * * Меня долго вызывали. Раскланиваться выходила раз пять. Последним номером прочитала стихи «Помнишь, мы вместе мечтали у моря?». Потом сидела за кулисами и слушала, как моя подруга играла Скрябина. Я просила ее исполнить дисмольный этюд № 12. Леонид разыскал меня после концерта: – Узнал вас… Пришел поблагодарить за удовольствие, которое вы доставили мне своим чтением. Догадываюсь, вы нарочно подобрали такую программу… Я ответила: – Вы догадливы, как всегда… Мне не хотелось вести длинный разговор. Но как-то само собою вышло, что мы разговорились. Сидели где-то в неуютном закоулке за сценой. Пахло пылью и красками. Леонид спросил меня: – Почему вы тогда пропали? Так сразу… Сердце мое забилось. Он требовал ответа. А я сама боялась ответить себе. И внезапно снова почувствовала себя семнадцатилетней девчонкой, какою была одиннадцать лет тому назад. Смело посмотрела Леониду в глаза, ответила. – Потому что любила вас тогда… Любила. Но когда увидела Машу… узнала, что вы любите ее, а она обожает вас… Разве я могла остаться около вас? Стать между вами? Молчите… Я тогда была девчонкой. Но я была воспитана в уважении к людям и к семье… Не помню, что еще говорила. Леонид отвернулся и закрыл лицо руками. Плечи его чуть вздрогнули. – Что с вами? – наклонилась я к нему. Слезы пробивались сквозь его тонкие пальцы. – О чем вы? Случилось что? Он глухо вымолвил: – Маша умерла. Год назад… Мне стало очень жалко его. Ох, как жалко!.. * * * Недавно Леонид Михайлович приехал ко мне, и мы вспомнили прошлое. Он рассказывал новости. Оля вышла замуж за Симона, начальника филиала института на Чап-Тау. Естественно, что я тут же спросила и о Грохотове. Леонид Михайлович сказал, что Грохотов работает в радийградском филиале. Так и не женился. – Большой спорщик, каким всегда был, – добавил он. – В науке это бывает нужно. И простота у него такая, доверие к людям. Черта хорошая… Но не всегда она… – И Леонид Михайлович замолчал, охваченный воспоминаниями. Я не стала его перебивать. Молчание нарушил сам Леонид Михайлович. Он вынул из кармана стертый конверт и положил его передо мной. – Вот письмо, прочтите его на досуге, – произнес он очень серьезно. – Оно, по-моему, небезынтересно для вас… – Кто писал? – спросила я и удивилась, услыхав, что писал Дымов. – Да, представьте. Дымов. Мне доставили письмо из «Сухого Стойбища» после того, как вы исчезли. Доставили и новый электронный разрядник. Он валялся под форточкой, куда, помните, высунул руку Дымов. Ломоносовский перстень по-прежнему блестел на руке Леонида Михайловича. Мы полюбовались им и помолчали, потому что очень печальные воспоминания овладели нами. Леонид Михайлович изредка покашливал и, наконец, стал откланиваться. Мне показалось, что он приезжал лишь для того, чтобы вручить мне письмо Дымова, и я не задерживала его. Из вежливости спросила о его новых работах. Он оживился и рассказал об исследовании ливней космических лучей и о некоторых новых возможностях использования позитронов. В ответ я сказала ему, что опыт моего участия в научной работе института очень помогает мне. Только поэтому мне, например, так удалась роль женщины-профессора в пьесе «Стройка». Перечитываю письмо Дымова. Вот места, которые мне кажутся значительными: «Да, я сделал ошибку и расплачиваюсь за нее. Я хотел достигнуть славы и почестей легким путем. Завидовал вам и не хотел понять, что великое строится из малого, что путь к вершинам идет по узким, каменистым тропам, по которым могут пройти только люди ясной цели и большого терпения…» «…Вы помните чужестранных гостей, побывавших у нас. Грохотов радушно показывал им наши лаборатории и аппараты… Ах, ах, какие уверения в вечной дружбе, какие сладкие комплименты слышали мы от них! А потом… Потом один из благовоспитанных чужестранцев просто и наивно попросил меня дать крошечную консультацию о емкости спиральной антенны, о которой вы доверчиво рассказывали мне. С какой почтительностью были записаны мои слова в изящную книжечку! Мне это льстило… Потом еще разговор за завтраком: моему собеседнику очень по вкусу пришлись наши кулебяки… Трудным для меня оказался только первый шаг…» Мне противно было читать письмо. И досадно. Трусиха! Недальновидная девчонка! Сколько было случаев схватить этого сударя с медвежьими ногами! «…Должны знать все… мне выхода нет. Меня бесили ваши успехи. Электронный разрядник – всецело ваша идея. А я кустарно смастерил его. Помните то утро? Я видел, как вы разговаривали с девчонкой и послали ее в дом напротив. Я подошел к вам, чтобы объясниться. Показал разрядник. И вдруг от неосторожного движения электроны сразили вас. Правда, я надеялся, что не смертельно… Побежал звать скорую помощь… Но эта девчонка – хитрая бестия! Она, вероятно, видела, как я вынимал разрядник. Девчонка нашла вас мертвым и бросилась куда-то бежать. Потом вернулась в дом предупредить ваших. Не знаю, кто научил ее следить за мною на пароме. Она даже переменила платье и прическу. Ах, как я нервничал! Изорвал в клочья букет роз. Проклятая девчонка! Мне хотелось утопить ее…» «Грохотов вел с вами научные споры, он не во всем соглашался с вами. Пока вы были в Заполярье, Степан Кузьмич пробовал самостоятельно получать шаровые. Он делал опыты, когда Симон уходил в степь на охоту. Возможно, что Степан Кузьмич хотел сделать вам сюрприз. Но он был очень недоволен, когда узнал, что я наблюдаю за степной станцией. Представьте мое удивление, когда увидел, что та хитрая, пронырливая девчонка уже здесь. Должен заметить, что вы с Грохотовым умеете подбирать помощниц в работе… Грохотов не захотел иметь со мной дела. Он исчез. А я принял его вызов. Ранним утром после его исчезновения я разыскал в степи один из «Р-1», с которыми он работал независимо от вас. Это было доказательством против него… Я хотел найти и другие, чтобы поссорить вас. Но девчонка, вероятно, по вашим указаниям, довольно ловко путала мои расчеты. На окраине села за мной увязались собаки. Пришлось отпугнуть их разрядником…» «Откуда Грохотов раздобыл дневники старого самоучки – непонятно. Он дал их посмотреть мне. Они ведь были мне адресованы. Перед тем как вернуть Грохотову, я замазал самые важные места. Зачем это сделал? Так посоветовал мне тот заморский любитель кулебяки, которому я показал дневники…» Торопливо пробежала я заключительные строки: «Не могу ничего узнать, даже подступиться к вам. Иногда мне кажется, что вы, Леонид Михайлович, разгадали меня или, во всяком случае, не доверяете… Грохотов молчит, должно быть, предупрежденный вами… А мои «друзья» требуют от меня новой и свежей «технической консультации». «Когда догадался, что вы хотите стать властелином молний, я пробрался к вам, словно одержимый. Будь что будет… Осветил ей лицо. Вот наваждение! Опять та девчонка-бестия… Ничего от нее не добился… Сторожевые собаки разорвали мой пиджак. К тому же потерял разрядник. Со злости убил одну собаку камнем по голове…» «Наконец нашел способ попасть в Радийград. Решил что-нибудь испортить. Сделаю перерыв в трассе… Чувствую, что и мне несдобровать… Если погибну, прочтите это письмо и не жалейте меня…» Так заканчивалось письмо Дымова. Написала все это я вам, друг мой, потому, что, по всей вероятности, в скором времени выйду замуж за Леонида Михайловича, которого уважаю и люблю. Вы, конечно, поймете также, что эти строки – мой отказ на лестное для меня предложение стать вашей женой. 196 … г. Радиомозг I. ПРОПАЖА Поздним осенним вечером в докторском кабинете Центральной городской больницы сидели три человека. Большая лампа освещала бледное лицо и белый халат доктора Таха. Tax задумчиво курил тоненькую папироску и тихим голосом отвечал на вопросы, которые ему задавал чернобровый и жестковолосый инспектор уголовного розыска. Третий человек примостился у края письменного стола и, согнувшись, старательно стенографировал разговор. – Должен сознаться вам, доктор Tax, что сейчас личный осмотр рентгеновского кабинета, которым вы изволите владеть, дал мне очень мало. Единственно, что можно пока сказать, это – дело умелых и привычных рук. – Да… Украденные миллиамперметры вывинчены даже слишком умело. Все провода разъединены. Иначе было бы короткое замыкание. – Кто имеет доступ в рентгеновский кабинет, кроме вас, доктор? – Помощница – врач Людмила Федоровна и кабинетная няня. Обе они вне подозрений. Кроме того, в последнее время они бывали там только на моих глазах. Разумеется, в приемные часы в кабинете бывают больные, которых мы просвечиваем и делаем снимки по запискам ординаторов. В остальное время кабинет заперт, и ключ у меня в кармане, как, например, сейчас… – Где дожидаются больные очереди? – В вестибюле. Из него три входа, кроме палатного коридора и наружу: сюда, в докторскую, в рентген и в приемный покой. – Ваша няня показала, что вы, доктор, часто долго оставались в кабинете один. Не было ли возможным, что вы в тот вечер отлучились на минуту? – И оставил дверь незапертой? Повторяю: с вечера все было на месте, а утром я отпер дверь и обнаружил хаос и пропажу. – Замок был цел? – Он у меня особой системы, моей собственной. Винтообразный нарезной ключ… Подобрать его, я думаю, невозможно. Проникновение вора через окно исключено: окна у меня в кабинете изнутри забиты досками и войлоком, а снаружи – решетки. Ведь здание больницы очень старинное… Это – бывший дворец князей Щеповских. – Мы думали об этом. Стены, пол и потолок не дают указаний на существование потайного хода… Отверстие вентилятора невелико. Через него может пробраться в лучшем случае котенок. Инспектор добавил вопрос: – Скажите, доктор, в день кражи, две недели назад, когда именно вы ушли окончательно из рентгеновского кабинета? – Около часа ночи. – Что вы там делали до такого позднего времени? Тах кончил курить и потянулся с окурком к пепельнице. Ответил не сразу: – Занимался. – Он еле заметно двигал своими бровями. – Превосходно. Итак, если я правильно представляю то, что произошло, предварительные обстоятельства рисуются в таком виде: вы занимались в рентгене приблизительно до часа ночи. После занятий вы зашли сюда, вот в эту докторскую комнату, попрощались с дежурным врачом, который должен был остаться дежурить на ночь, с товарищем Рудаковым? Он показывает, что не слышал ничего подозрительного. За его дежурство в палатах было все спокойно. В приемный же покой были доставлены: одна отравившаяся женщина, гражданка Семенова (отравилась из ревности: брошена мужем с тремя детьми), и старик в бессознательном состоянии… Больше ничего? Tax кивнул головой. – Ровно ничего. У Рудакова было на редкость спокойное дежурство. Инспектор будто улыбнулся кончиками бровей. – Гражданка Семенова помещена в палату № 4. Старик пришел в себя, полежал в приемном покое на кушетке, поблагодарил товарища Рудакова и отправился домой около четырех часов ночи. По справкам оказалось: старик этот – Егор Картузов, 60 лет, безработный, нищенствует, Глиняная улица… – Совершенно верно. И внезапный пристальный взгляд из-под жестких бровей – прямо в бледное лицо Таха. – Почему вы так хлопочете о розыске этих двух миллиамперметров? Вы даже использовали кой-какие ваши личные знакомства в нашей «секретке», чтобы поднажать на следовательскую часть… Будем откровенны, доктор… Ну, украли два миллиамперметра… Правда, цена им до революции была по тридцати рублей, теперь вы их оцениваете в тридцать червонцев. Эти вещицы у нас дороги, ведь мы еще в фактическом окружении иностранного капитала… Но собственно, в чем дело? Здравотдел должен отпустить вам деньги на покупку новых… потому что без рентгена тормозится вся больничная работа. Ясно? Tax попробовал улыбнуться, но это у него не вышло. – Ясно-то ясно… Но попробуйте, выцарапайте у нашего здрава денежки. Три пары калош износишь… Да и то не добьешься. Кроме того… – Tax запнулся и не договорил. Инспектор выпрямился на стуле. – Кроме того… разрешите, я докончу за вас? Отсутствие украденных миллиамперметров существенно тормозят вашу работу? Tax нахмурился и оглянулся назад, на плотно прикрытую дверь, словно боялся, чтобы его не подслушали. Он шепотом спросил инспектора: – На что вы намекаете? Откуда вы знаете о моей работе? Черные брови на лице инспектора разгладились, пытливые глаза посмотрели на Таха дружески. – Вы уже взволновались, доктор, от одного моего намека? И я понимаю. Все для меня обрисовывается довольно четко. Не знаю, покажется ли это вам убедительным. Но сначала еще два-три вопроса… Кроме обычной больничной работы, вы занимаетесь и чисто научной? – Я – физиолог, – просто ответил Tax. – Рентген не совсем моя специальность… Но надо иметь место, чтобы кормиться… Врачи и физиологи не составляют исключения из общего экономического закона о спросе и предложении труда… И о безработице также, – добавил Tax с горечью. – Но все же, доктор, сидя один в рентгеновском кабинете до поздней ночи, вы ведете там какое-нибудь определеннее исследование? Tax секунду колебался, потом кивнул головой. Инспектор осторожно понизил голос: – Вы имеете некоторые основания держать пока ваши труды в секрете? Интересные опыты, возбуждающие зависть и конкуренцию среди ваших коллег, которые тоже не составляют исключения? Инспектор заставил этими словами улыбнуться Таха и добавил: – Мажет быть, важное открытие? Tax рассмеялся: – Ни то, ни другое… Врагов у меня нет. А о таинственных открытиях пишут только в приключенческих романах. – Tax передохнул и сказал прежним задумчивым голосом: – Просто я – скромный радиолюбитель. Немного теоретических вычислений… Интересные выводы… Но практически, кажется, ничего существенного… – Глаза Таха оживились. – Все же это очень увлекательная штука… С ней просидишь и до утра иной раз… – Украденные миллиамперметры имели отношение к вашей этой работе? – Д-да… У меня нет средств купить… Я пользовался казенными. При помощи крошечного приспособления я их делал сверхчувствительными. Они становились микроамперметрами. Но это не существенно. – Пожалуй, – согласился инспектор. – У вас в кабинете, конечно, радиоустановка? Tax смешно развел руками. – Сознаюсь… Но разрешения на нее не имею и денег не платил… Судите меня как радиозайца… Впрочем, мою установку никто не может заметить. Она вором осталась неповреждена. Инспектор приподнялся со стула и протянул Таху руку. – Будьте уверены, доктор, что стенограммы нашего разговора не выйдут из стен «секретки». А насчет поисков пропажи мы примем все меры, обещаю вам. Хищения народного достояния из советских учреждений требуют самого строгого внимания. В дверь постучали. – Войдите, – отозвался Tax. Вошел дежурный санитар в сером фартуке поверх теплой тужурки и отрапортовал Таху: – В приемный покой доставлен гражданин… Свалился с подножки трамвая, что ли… Без сознания. Tax извинился перед инспектором: – Простите, долг дежурного врача призывает меня спешить… – Пожалуйста, доктор, – поклонился инспектор и надел кожаную фуражку. – Мы выйдем вместе. Скорей, Аркадий! – кивнул он стенографисту. Аркадий подхватил свой портфель и бросился за инспектором. В вестибюле на носилках лежал пожилой бритый человек. Взлохмаченные волосы его были мокры. Пальтишко в грязи. Tax подошел и взял лежащего за руку. Пульс не прощупывался. Tax еще больше наклонился над стариком и приподнял его опущенное веко. Оттуда на Таха уперся мутный мертвый взгляд, который сказал Таху, что все кончено. Tax огляделся. Инспектор с Аркадием стояли тут же рядом и смотрели на работу Таха. – Санитары! – крикнул Tax и пожал плечами. – Не слышат… Опять в приемке с милиционером разговоры разговаривают… Санитары!.. Оглохли… – Он повернулся к инспектору. – Не хотите ли ознакомиться с нашим приемным покоем? В приемке Tax распорядился, чтобы балагурившие санитары отнесли труп старика в мертвецкую. Инспектор присел на скамью и смотрел, как дежурный лекпом с милиционерам быстро и ловко осмотрели снятую с покойника одежду. – Никаких документов, товарищ Tax, – официально заявил лекпом и отошел к столу. – Пишите протокол, – в тон ему ответил Tax. Лекпом окунул перо в чернильницу и яростно завозился над бумагой. Санитары унесли труп вместе с одеждой, засунутой в брезентовый серый мешок. Tax посмотрел на часы. – Скоро двенадцать… Я пройду к себе в рентген… Всего хорошего, товарищи. Он поклонился инспектору с Аркадием и вышел из приемки. Инспектор тоже поднялся и двинулся через вестибюль к выходной двери. Но внезапный крик из рентгеновского кабинета остановил его – кричал Tax. Аркадий неловко повернулся и выронил портфель. Наклонился его поднимать. Инспектор бросился в кабинет. – Что с вами, доктор? Tax стоял посередине кабинета и хохотал: – Глядите!.. Миллиамперметры наши на месте… Чистая работа… А? Он бросился к распределительному щиту, щелкнул выключателем. На мгновение вспыхнул яркий свет контрольных ламп. Потом раздался сухой короткий треск перегоревшего предохранителя, и лампы потухли. – Черт возьми… – вскрикнул Tax, – ведь это не те… Они не те… Аркадий быстро вошел в кабинет и взял инспектора за руку. Прошептал ему почти на ухо: – Товарищ Акст… Сейчас… Исчезли стенограммы… Я забыл несколько листков там, на столе… Вспомнил, а их нет… – Что такое? Tax вопросительно взглянул на инспектора. Но инспектор ничего не ответил, а только подозрительно прищурился, смотря на бледное лицо Таха. II. НОЧНАЯ ВСТРЕЧА Звонили по прямому проводу из Кремля. Глаголев, главный начальник химической промышленности Союза, поднес трубку к уху. – Да, я… Здравствуй… Что? Заменить Андрея Николаевича? Ах, заболел?.. Постой, сейчас запишу. Глаголев придвинул к себе настольный блокнот и черкнул автоматическим карандашом. – Завод «Красный химик»… за заставой… Открытие нового здания клуба в честь 15-летия Октябрьской революции… Приветствие от имени правительства… Слегка коснуться международного положения… внутреннего успеха в области промышленности… Превосходно… К восьми? Не успею… В девять? Да… До свидания. Телефонная трубка с металлическим звоном улеглась на две рогульки никелированного рычажка. Глаголев нажал кнопку звонка и, вытянув ноги под письменным столом, откинул голову к спинке кожаного кресла. Дверь приоткрылась, и молодой секретарь в синем двубортном пиджаке, осторожно и мягко скользя по полу, приблизился к столу. Глаголев вскинул глаза на безбородое пухлое лицо секретаря. – Не напомнишь ли ты мне, Николай, что это за завод «Красный химик»? Признаться, я его себе не представляю. Секретарь наклонил лицо вниз. – Завод помещается за …ской заставой. До сего времени был местного значения. Ныне же, во исполнение директив особого совещания и последнего пленума, переводится на учреждение всесоюзного значения, с расширением физического отдела по изготовлению специального научного инструментария… – А… помню, помню… Сегодня там что такое? – Я только из газет знаю, товарищ Глаголев… Там сегодня торжество… Доклад Таруссина… Потом шикарный концерт… На трансляцию и через «Новый Коминтерн» передача по радио. – Таруссин захворал… Вместо него делаю доклад я… Распорядись, чтобы вечером, без четверти девять, мне подали маленький «Бенц»… Кто нынче дежурный шофер? – Никеев… С ним можно ехать… Опытный… А то в такую погоду не всякий справится. Крошечный, почти игрушечный автомобиль быстро промчал Глаголева по вечерним городским улицам. Выехали за заставу. Никеев задержал машину около постового милиционера и на ходу спросил дорогу к заводу. Милиционер махнул рукой вперед и опять закутался в клеенчатый плащ. Шел снег. Глаголев прижался в углу каретки и думал о письме, которое он сегодня получил из-за границы. Когда-то, много лет тому назад, был Глаголев рабочим, снимал комнатушку у бедной чиновницы, жил там до самого ареста. Потом ссылка, побег, подполье, эмиграция… Полуголодное существование… 1917 год… Опять Россия… Революционная работа… Октябрь… Гражданская война… А теперь сын чиновницы-хозяйки пишет ему письмо из Парижа. Теперь он – белый эмигрант, уверяет, что невольный… Умоляет, во имя прежнего, оказать помощь и содействие, помочь вернуться сюда, «на могилку дорогой матери, которая к вам, товарищ Глаголев, так хорошо всегда относилась»… Но так ли было хорошо это «прежнее», чтобы просить во имя его? Глаголев смутно вспоминал черноватого приготовишку, которого чиновница звала Мишелем и нелепо баловала гостинцами. Мишель нравился Глаголеву, потому что был озорник и выдумщик, а ребячье озорство Глаголев любил, считая это задатком будущего геройства и изобретательности. Пожалуй, в те времена между Глаголевым, только что начинавшим свои первые партийные шаги, и озорным занятным мальчуганом была и дружба… Та, что бывает не так уж часто… Почему-то очень ярко вспомнил Глаголев, как при аресте уводили его из квартиры, поздней ночью, а Мишель проснулся и горько плакал, догадавшись, что Глаголева хотят '»посадить»… Конечно, из Мишеля потом получился маменькин сынок, неврастеник, а дальше – известная история: белогвардейский прапорщик, разгром, бегство, попал в лапы к иностранному хозяйчику. Это тебе не наша последовательно социалистического типа промышленность с профсоюзами, пособиями, культработой и прочим. Ясно, что скрутило в чужих краях Мишеля, туго жить, пардону запросил, как говорится… Да стоит ли помогать? Но ведь и другое присловье имеется, что, мол, лежачего-то… Никеев своротил с шоссе и осторожно ехал снежной дорогой между двумя рядами маленьких загородных домиков. У колодца на углу стояли две женщины с ведрами. Мальчуган, несмотря на валивший снег, баловался с прыгавшей собачонкой. Темный силуэт хохочущего мальчика показался Глаголеву знакомым и напомнил Мишеля. Собачонка залаяла на застопоренный глазастый автомобиль. Женщины оставили ведра у колодца и подошли к машине. – Далеко до завода? – спросил Никеев. Глаголев прислушался, как женщины обе вместе ответили: – Недалече… Прямо катись… Мимо заборов, а там налево… Как раз к воротам угодишь… Никеев тронул. Каретка подпрыгивала на проселочных выбоинах. Глаголев схватился за ременную петлю и выглядывал в оконца. Справа тянулись бесконечные заборы. Слева мелькали сплошные кусты и редкие высокие деревья, за которыми просвечивали отдаленные огни, затуманенные падавшим снегом. Автомобиль внезапно крякнул и остановился. Никеев вылез и, тяжело шагая в громадной дохе, обошел вокруг, потом постучал в оконце кузова. – Поломка, товарищ комиссар… Придется обождать… Глаголев вышел из каретки. Никеев возился у мотора и ругался. Время тянулось. Снег перестал кидаться хлопьями, и только мелкая холодная крошка сыпалась с черного неба. Ветер неприятно посвистывал в кустах, нагоняя с далекого поля крутящиеся снежные столбики. Глаголев зябко повел плечами. – Кажется, у тебя, товарищ Никеев, эта история до утра? Никеев огрызнулся: – А кто приказал подать эту пигалицу? По такой погоде разве на этой фиговине надобно ехать? На лимузине, это б в самый раз… Она – машина настоящая… Броневик, а не ландо… А мое какое дело? Мне приказано, я исполняю. Скажет секретарь Николаша; «Никеев, приладь мотор к корыту!.. Езжай!» – я и в корыте поеду… Разве я ему могу перечить? Не могу. А ехать… могу. «Никеич мой, кажется, хлебнул по случаю сегодняшнего торжества», – подумал Глаголев и спросил вслух: – Как тебе объяснили дорогу? Прямо? Вероятно, тут недалеко. Я дойду до завода… Оттуда тебе подмогу пришлю. Глаголев твердо зашагал по дороге. Ветер крутил и сбивал сугробы по краям проселка, обнажая оледеневшую ноябрьскую землю. Заборы кончились. Проселок упирался в расстилавшееся огромное заснеженное поле. И тут же, у придорожной канавы, притулился маленький домик, окруженный крохотным палисадником. Три-четыре березы солидно наклонялись над крышей, качались под порывами ветра и возили жесткими ветвями по холодному железу. Глаголев постучал в освещенное окошко. Занавеска изнутри отдернулась, и кто-то из-за окна помахал рукою. – Входи через крыльцо, – послышался глухой через стекла ответ. Рядом тявкнула собачонка, но сейчас же смолкла. – … Да это из Напсвета? Не старый еще, плотный рабочий, в домашней рубахе навыпуск и полосатых штанах, стоял перед Глаголевым на пороге распахнутой двери из сеней в домик. – Входи товарищ. Признаться, жду я тут приятеля со склада… Да он что-то опоздал… А у меня только что начата… – Я, кажется, заблудился, – поспешно сказал Глаголев. – Мне надо поскорей попасть на завод. – Будьте добры, проведите меня, товарищ, или укажите дорогу. – Да в горницу-то зайди! – предложил Глаголеву рабочий. Через сенцы и кухоньку они вошли в низенькую комнату. В углу на кровати лежала больная женщина. К кровати был придвинут простой обеденный стол, на котором черным раструбом торчал рупор громкоговорителя. Женщина слабо приподнялась с подушек и смотрела на Глаголева. Рабочий кивком головы показал на лежавшую: – Хозяйка моя… Аннушка. – Здравствуйте, – поздоровался Глаголев с женщиной. Рабочий почесал себе правый висок и обратился к Глаголеву: – На завод тебе? Вот дело-то. А мы с Аннушкой только что приготовились заводской доклад слушать… По радио… Да и заодно Мишутку тоже послушаем… Глаголев улыбнулся: – Какого это Мишутку? Рабочий с гордостью объяснил: – Сын. Голова-парень. На заводе помощником мастера. Такой любопытный, сердце за него радуется. Это он свет оборудовал… и радио. Глаголев тут только обратил внимание, что в комнатке горела электрическая лампочка и вспомнил, что видел два высоких шеста антенны на крыше домика меж качающихся берез. А рабочий продолжал рассказывать про Мишутку. – Музыку знает. На заводе оркестр домрачей устроил… Сам на курсы музыкальные бегает, какую-то гармонию учит… Да ты садись, отдохни, обогрейся… Ведь ишь тебя куда занесло. – Ну, и что же ваш Мишутка? – заинтересовался Глаголев, присев на табуретку около двери. – Выбивается в люди… Самоуком учился… самотеком выплывет… Оно конечно, если бы кто подтолкнул его… Так он бы скорей… по службе-то… Да где уж… Вот я да Аннушка добрым словом его бодрим. – А вы, товарищ, сами на заводе работаете? – спросил Глаголев. – Нет, теперь не работаю… Я свое отработал… Инвалид… В давние поры два пальца мне раздавило, вот… Так я сторожем на складах. Заборы-то видал? Это складские… Сегодня не моя смена… Так я и налаживаю говоритель, нам с Аннушкой сынишку послушать… В рупоре на столе слабо пискнуло. Рабочий быстро повернулся туда, поправил рычажок, включил усилитель. – Ага… Начинается… Ну-ка, послушаем. Из рупора послышались далекие, но отчетливые слова: – …И докладчик, товарищ Глаголев, должен быть очень скоро. Он уже выехал сюда… Рабочий кивнул головой на рупор: – Докладчика ждут… Запоздал, поди. Снова из рупора объявили: – А пока наш заводской оркестр, под управлением товарища Михаила Зубова, исполнит несколько вещей в его же гармонизации… Последнее слово заглушилось шумом аплодисментов и восклицаниями. Рабочий пошевелил губами, и Глаголев догадался, что это было произнесено имя «Мишутка». Рупор замолчал. Очевидно, Мишутка занял дирижерское место и поднял руку. Маленькая комнатка наполнилась звуками. Глаголев слушал. Оркестр играл «Дубинушку». Мелодия оставалась нетронутой и лилась красивая и мощная. Но талантливая рука гармонизатора Мишутки рассыпала по мелодии нежные украшения, дала новые обороты. Это было подлинное искусство, крепкое, новое. Глаголев почувствовал, как Мишуткина музыка захватила его сразу и глубоко. Аннушка слушала, закрыв глаза. Рабочий стоял, смотрел в рупор и улыбался. Музыка кончилась, из рупора летел громкий гул рукоплесканий, а рабочий все еще стоял и смотрел. Потом серьезно сказал: – Вот это – да… Наш Мишутка… Аннушка… А? – Проводи, Лука, их… – показала Аннушка на Глаголева. – Ведь им надобно на завод-то. – Поехали, – ответил Лука и стал надевать старенький тулупчик. Вьюга уже не мела. Небо вызвездилось. В воздухе было морозно и ясно. Лука вел Глаголева через поле по еле заметной заснеженной тропке. – Ты ведь эва куда загнул… Надо было у второго колодца свернуть, а ты гаку дал… Сейчас мы к заводу подойдем, только с другой стороны… Да вот еще история. Ворот там нету… А калитка заколочена. Вчерась и заколотили… Она только с весны у нас действует до снегу… Ладно… Покличем сторожа… А ты через забор полезешь. Глаголев думал о Мишутке. В ушах еще раздавалась полнозвучная музыка «Дубинушки»… Сколько их, талантливых, молодых таких Мишуток, таит в себе рабочий класс… Самоуком и самотеком… Лука стучал руками в забор и кричал: – Трофим!.. Идол!.. Встречай гостя!.. Товарищ Глаголев прибыл!.. Эй!.. – Как же это… узнал меня? – спросил Глаголев. Лука улыбнулся: – Как не узнать… Мы своих вождей в лицо знаем. Кого видать доводилось, а тебя… – Лука докончил тише: – Тебя по усам узнал… В календаре портрет имеется… Похож. Да при Аннушке не сказал… Взволнуется, а у нее сердце слабое. После скажу, кто такой ты… – Он опять застучал в забор. – Трофим!.. Принимай!.. За забором слышались голоса и шум. – Кажется, идут? – Глаголев протянул руку Луке. – А твоего Мишутку я подтолкну, чтобы он дальше по науке шел… – Спасибо, – пожал Лука руку Глаголеву. – Лезь на забор. Дай-ка я тебя подсажу… Так они лестницу прилаживают… Вот так. Глаголев взобрался на верх забора. Лука чуть придержал его за ногу. – Слышь!.. Ты очень-то за Мишутку не хлопочи. Пусть он сам… самотеком. За забором смеялись, кричали и хлопали в ладоши. Глаголев исчез, спустившись по лестнице. Лука пошел по тропке домой. Он спешил к больной Аннушке, которая осталась одна. Около калитки своего палисадника Лука поднял глаза и вздрогнул. Перед ним, прижавшись к березе, стоял и дрожал голый человек. III. НОВАЯ ДАЧА Это был еще июль, жаркий и душный, когда к только что отремонтированной даче, стоявшей на краю загородного поселка, подъехал извозчичий экипаж, привезший два чемодана и молодую, скромно одетую девушку. В лучах вечернего солнца ее красивое лицо отсвечивало фарфором, а выбившиеся из-под шляпы непослушные черные волосы казались синими. Из двери на балкон выглянула пожилая женщина, всплеснула руками, радостно вскрикнула: – Илона!.. Илона приехала!.. Через секунду женщина в кухонном фартуке уже спешила с террасы к стоявшей у калитки девушке. – Илона, мы ждали тебя не раньше среды, а ты приехала сегодня… Какая ты выросла большая… – Тетка Глафира? А ты все такая же! Вечно варишь варенье и по ночам подаешь отцу крепкий чай? Давай поцелуемся… Чемоданы не тяжелые… Я их донесу… Я сильная… В Штутгарте по легкой атлетике у меня второй приз… Недурно? Илона расплатилась с извозчиком и легко приподняла чемоданы. – Ну, Глафа, показывай, куда мне идти… Мне отдельная комната? Ура!.. А там пишут, что здесь каждому для жилья дается по маленькому квадратику… Ах, это раньше? А теперь другое? Илона бросила чемоданы на пол террасы. – А где отец? Сидит, запершись, и даже не выходит встретить свою единственную дочку? Глафира распахнула дверь в комнаты. – Профессор сейчас в городе… Он прибудет сюда поздно вечером… Может быть, и утром… Он очень занят. Илона капризно надула яркие красные губы. – Он обещал меня встретить, а сам в городе? – Профессор ждал твоей телеграммы, Илона. – Я не хотела тащиться из Кенигсберга поездом и разорилась на аэро, – рассмеялась Илона и сняла шляпу. – Если отец вернется ночью, то ты, Глафа, передай… Что я хочу, чтобы он пришел ко мне, если я буду спать… Я соскучилась… Глафира покачала головой. – Еще бы не соскучиться… Сколько лет без родных. Ученая стала, говорил мне профессор. А у него тут дела, Илона. Постоянно в городе, только ночевать иной раз сюда приезжает… А ты иди, отдохни с дороги. У меня скоро и обед поспеет. А то погуляй. У нас тут хорошо… Воздух какой… И спокойно, тихо… В городе-то духота… Профессор решил тут обосноваться, в поселке… Скоро сюда автобусы будут ходить, прямо к даче. Илона осмотрелась. Невысокая загородка окружала дачу и садик. Прямо шла дорога к роще, в которой скрывался дачный поселок. Вправо тянулась бесконечная луговина, перерезанная небольшими овражками. Вдали смутным силуэтом вставал город. Дачка, очевидно, была приспособлена для зимнего жилья. Солидная изразцовая печь обещала греть в зимние морозы. Высокий камин, два кресла, шкаф с посудой, две знакомые картины на стенах напомнили Илоне детство и отца, всегда с трубкой во рту, голубоватый дым которой заволакивал печальный взгляд серых затаенных глаз. Да, отец оплакивал свою молодую жену, которая умерла, подарив ему дочь Илону… Илона помнит рукописные книги, старинные раскрытые грузные фолианты, рабочий стол с микроскопом, а за ним отец… Оторвет глаз от окуляра, посмотрит на дочь, погладит по голове эту маленькую синеволосую девочку, вздохнет, скажет: – Илона… Иди к тетке Глафире… Спать тебе пора… Я приду к тебе, поцелую… А мне пусть тетка чаю крепкого подаст… Илона подошла к книжному шкафу. Да, те же знакомые названия на корешках толстых переплетов. Она прошлась по даче и заглянула в одну комнату: узенькая походная кровать, тумбочка с лампой, раскрытый томик английского романа, шкура волка на полу и пара ночных мягких туфель. В другой комнате с большим венецианским окном – письменный стол с обычными, небрежно расставленными предметами и валяющимися книгами… На полке глобус и начатая работа по выпиливанию. Лобзик висит рядом на гвоздике. В углу – большой зеркальный шкаф, плотно стоящий на полу, словно вросший в него. – Это кабинет профессора, – тихо сказала Глафира за спиной Илоны. Илона слегка вздрогнула. – Ты испугала меня… Где моя комната? – Наверху… Светелочка – чистая игрушка. И постелька новая… Голубое одеяльце… Вся комната голубая… Любимый твой цвет. Пойди, полюбуйся… После осмотра Илона прошлась по роще. Седоволосый юноша в светлой куртке сидел на пенечке и играл на самодельной свирели. Тонкие руки высвистывали что-то похожее на птичье пение. Илона остановилась и прислушалась. Юноша опустил свирель и поднял на Илону синие глаза. – Вам нравится? Илона качнула головой вниз. – Это какая-то птица… Не знаю… Иволга?.. Щегол? Но очень похоже. Юноша довольно улыбнулся. – Похоже? И даже очень? Это и требовалось доказать… Благодарю вас. В роще звонкий девичий голос раскатисто аукнул: – A-y.. Эй-эй!.. Юноша легко вспрыгнул на пенек, вытянулся всем телом и взмахнул свирелочкой. – Иду!.. Эй-эй! Крепко отталкиваясь тугими носками, он убежал и скрылся за стволами деревьев. Илона медленно пошла домой. От луговины поднимался блеклый туман. Новый месяц осторожно показал из-за деревьев свои тонкие серебряные рога. В светелке наверху Илона быстро разделась и легла. Хотелось спать. Она закрыла глаза и забылась. Уже совсем засыпая, она вспомнила белые волосы и синие глаза юноши, игравшего на смешной свистульке, и улыбнулась. Роща… Золотые стволы берез… Звонкое ауканье… Из рощи выходит человек в серой шинели… Ближе к Илоне… Отец? Он кладет ей руку на голову, но не ласкает, как прежде, а давит, больно, сильно… – Отец! Илона проснулась и, дрожа, осмотрелась вокруг. Тусклый свет проходил через балконную дверь и бросал два холодных пятна на голубую стену. Цепкая тишина окутывала Илону. Захотелось крикнуть. Молодая девушка спрыгнула с постели и подошла к окну. Над бугристым краем луговины далеким смутным миражом трепетали огоньки города. Деревья в палисаднике спали. Илона прильнула горячим лбом к холодящему стеклу и посмотрела на крупную зеленоватую звезду, висевшую в пустом небе. На нее она любила смотреть и раньше, когда не спалось. Названия звезды Илона не знала, но вид этого далекого мира всегда успокаивал ее. В светелке показалось душно. Под потолком в темноте жалобно скулил одинокий комар. Илона захотела открыть дверь и выйти на балкон. Она нащупала ключ и повернула его. В это время чужие холодные руки легли на ее плечи. Илона слабо вскрикнула. IV. НА ТОРЖЕСТВЕ Глаголев кончил доклад и теперь смотрел на толпу, которая забила весь клубный зал и возбужденно аплодировала. Глаголев был доволен своим докладом. В нем заговорила старая кровь рабочего и массовика. Он сказал именно то, что нужно было сказать, лишний раз подчеркнуть необходимость сплоченности и единства, цементирующего рабочий класс в мощный гранит. Он сказал так, и эти бурные аплодисменты, оживленные лица, клики и трепетания красных платков – вот сейчас перед ним, значит, показывают, что он нашел верные нотки, нащупал пульс, который бьется в жилах развертывающейся новой полнокровной жизни. Глаголев сошел с эстрады, сел рядом с директором завода и любопытным взглядом посмотрел, как беловолосый юноша, стройный и ловкий, стал на возвышении перед оркестром заводских домрачей и поднял уверенную дирижерскую руку. – Подмастерье Михаил Зубов, – наклонился к уху Глаголева директор, чуть кивнул на юношу и протянул Глаголеву узкий листок программы. Глаголева неприятно покоробило слово «подмастерье». Он подранил директора. – Помощник мастера, вы хотите сказать? – Да, помощник… В отделении точной механики… Новое наше начинание… Физические приборы и части к ним… Зубов – талантливый юноша… Но фантазер… Глаголев хотел возразить директору, но не стал. Сказал тихо: – После концерта… Я хочу говорить с товарищем Зубовым… Сзади на Глаголева зашикали комсомолки. – Шшшш!.. Не мешайте слушать! Глаголев подумал: «Они правы… Не следует разговаривать во время музыки…» – и сделал знак директору, который хотел продолжить беседу. Директор дернулся и обиженно замолчал. Концерт кончился. В зале шумно раздвигали по сторонам стулья и скамейки. Молодежь готовилась танцевать. На эстраду взбирался красноармейский оркестр с блестящими тяжелыми трубами. Директор пригласил Глаголева: – Ко мне в кабинет… Чаю откушать… Прошу… Глаголев склонил голову вбок. Это у него за последние годы образовалась такая привычка, наклонять голову. На всех руководящих постах, куда его ставила революция, он всегда сам принимал посетителей, которые обращались к нему. Он считал личный пример очень важным делом. И никогда не передоверял этого секретарю Николаше. Слушал посетителей наклоном головы вбок, на правую сторону. Может быть, это давала себя знать старая контузия в левую сторону головы во время комиссарства на фронте гражданской войны. А потом и здоровье поправилось, а Глаголев вообще, когда слушает кого, то всегда наклоняет голову особым своим наклоном, внимательным и чутким. – Спасибо, товарищ, – мягко поблагодарил Глаголев. Только раньше вы мне Мишутку представьте… Глаголев сказал именно «Мишутку». Ему вспомнилось недавнее знакомство с Лукой и то, как тот ласково зовет сына. Глаголев чуть улыбнулся самому себе и повторил раскрывшему глаза директору: – Да, Мишутку… Зубова. Он такой молодой. Огляделся. – А где же у вас рабочие пируют? Самое ихнее веселье? Глаголева и начальство обступила толпа заводских. – К нам сперва, товарищ Глаголев… к нам. – Бери его… Айда в буфет. Заводские оттерли директора и повели Глаголева. Работницы весело захлопали в ладоши. – Милости просим. Старые рабочие солидно покрикивали на ребят помоложе: – Сторонись! Один, в чистом пиджаке, шел рядом с Глаголевым и говорил ему: – Откушай с нами. Хоть присядь да пригубь… У нас в буфете столы понаставлены, складчинка махонькая… Мы тебя звать думали, а товарищ директор опередил нас, с чаем-то своим… Хорошо, что уважишь. Глаголев почувствовал, что действительно хорошо, если он уважит рабочую складчину. Вдоль буфетной комнаты были поставлены длинные столы, на которых лежали нехитрые яства: колбаса, сыр, жареная баранина, огурцы, картофельные салаты и корзиночки с хлебом. Бутылки с пивом и дешевым вином придавали столам праздничный вид. Глаголев подошел к краю среднего стола. Ему подвинули стул. – Спасибо, товарищи, – просто сказал Глаголев. – Сядем, поговорим. Опять гром аплодисментов и довольный смех присутствующих взметнулся под ярким светом висячих ламп. Поднялась возня, которая бывает, когда много народу сразу усаживается за столы. Глаголев смотрел на приготовленное угощение и на рабочих, которые уселись, но не дотрагивались до еды. Сзади сидящих сплошной стеной стояли те, кому не хватало места. – Да ты откушай, – подтолкнул под локоть Глаголева пожилой рабочий, тот, в чистом пиджаке, который шел сюда с ним рядом. – С рюмочкой поздравь… Они с тебя начало полагают. – Знаю, товарищ, – опять просто ответил Глаголев и поднял руку. Стоя и опираясь о край стола, он заговорил, не докладчиком, а беседовал с такими же рабочими, каким был сам и каким не переставал себя чувствовать. А когда окончил и поднес к губам рюмку, то уже все кругом кричали так радостно и так хорошо. Старый рабочий крепко обнял Глаголева за плечи, и они троекратно расцеловались. Хохотали и весело гомонили. Кто-то шутил: – Чего он со стариками-то? У нас и помоложе есть… На середину в просвет между столов вытолкнули молоденькую работницу. – Дуня!.. Товарищ Рогова!.. Ну-ка! Опять захлопали в ладоши. – Не стесняйся… Запевай… А мы подтянем… Работница посмотрела на Глаголева, словно разрешения попросила, и запела в притихшей комнате: – Травушка-муравушка, лазоревый цветок… Громадным хором присоединились зычные заводские голоса, и хороводная песня поплыла по всему клубу. Потом веселая, сразу наперерез хороводной: – Эх, тень-петень выше города плетень… Пели с присвистом, ухарски, но стройно и красиво. Беловолосый дирижер стоял с группой молодежи и жадно смотрел на певунью-работницу. Глаголев понял выражение его влюбленных синих глаз. Потихоньку поманил его к себе, когда все с пением и криками пошли танцевать в зал. – Товарищ Зубов? – спросил беловолосого Глаголев. Синие глаза сверкнули смехом и задором: – Да… Только меня здесь все Мишуткой зовут… К вашим услугам, товарищ начальник. – Я познакомился с вашим… с твоим отцом, Мишутка. Слышал по радио оркестр… Это твоя гармонизация «Дубинушки»? Мишутка неожиданно скромно опустил глаза. – Это ерунда… У меня лучше есть… Пролетарскую симфонию для дома сочинил… Сколько ребята разобрать не могут. Говорят, что очень густо ноты пишу и диезов много… А переписать некому. – Ты учишься музыке? – В техникуме вашего имени, товарищ, начальник. Глаголеву стало немножко совестно, что он ни разу не додумался навестить музыкальный техникум, носящий его имя. – На каком курсе? – У нас нет курсов, товарищ начальник… А я только во вторую группу с этого сентября перешел… Дел много. С утра на завод, потом в группу, да еще в радиокружке… Прямо разорваться… Суток мало. – Я рад познакомиться с тобой, товарищ Мишутка. Глаголев пожал молодую твердую ладонь Мишутки. – Иди в залу веселиться… Там тебя дожидаются. – Он шутливо подмигнул Мишутке, который покраснел и поклонился. Директор вырос перед Глаголевым. – Автомобиль ваш, товарищ Глаголев, сейчас исправлен и доставлен к нам, стоит в гараже… Шофер отогревается. – Хорошо, – улыбнулся Глаголев, потому что живо представил себе, как «отогревается» Никеев. Директор не переставал расшаркиваться и делал рукой пригласительные жесты, все время говоря. Глаголев понял несколько слов: – А теперь к нам… Администрация вверенного мне завода просит вас не отказать. Из залы неслись оглушающие звуки трубящего оркестра и топот танцующих. Глаголев поднимался по широкой лестнице и слушал директора. – Вот сюда… Прошу… В этот кабинет. Через распахнутую дверь лился раздражающий яркий свет люстр. Нарядная толпа гостей и администрации теснилась, чтобы пропустить Глаголева к белоснежному праздничному столу. Опять раздались аплодисменты. Глаголев облегченно вздохнул, когда они кончились. Он хотел спросить о чем-то директора, но директор в это время озабоченно слушал торопливый доклад молодого инженера, который, видимо, прямо с дежурства только что пришел с работы и чувствовал себя неловко среди блестящего общества. – Что это такое? – посмотрел Глаголев на инженера в фланелевой рабочей куртке. Бритое лицо инженера было возбуждено и озабочено. На минуту все притихло. Но директор оторвался от инженера. Инженер поспешно вышел. Директор хлопнул в ладоши. – Товарищи!.. Граждане!.. Будьте как дома… Вы у нас в гостях… Прошу! Заиграла музыка салонного оркестрика, спрятанного где-то в углу. Наверху топали танцующие в зале. Директор подвинул севшему Глаголеву стакан с чаем и незаметно прошевелил губами: – Инженер Гэз сейчас донес мне, что… V. НЕОЖИДАННОСТЬ Tax стоял около распределительного щита в рентгеновском кабинете городской больницы и горячо говорил главному врачу: – Непостижимая штука… Чертовщина… Две недели назад у меня отсюда крадут два миллиамперметра… Останавливается вся работа рентгена… Угрозыск ищет без результата… Превосходно? А вчера вечером я вхожу сюда и вижу: пропавшие два миллиамперметра, извольте, довольно аккуратно ввернуты в соответственные места. Не верю глазам… Включаю ток, чтобы рассмотреть их при свете… Трах! Реостаты перегорают, предохранители тоже, все к черту… И самое главное… Амперметры – не те… Это черт знает какие… Одним словом, не мои, не наши… Рентген испорчен… Чьи это симпатичные шуточки, хотел бы я знать! – Я тоже хотел бы, – отозвался главный врач и погладил свою пушистую бороду. – Все это очень неприятно. В здравотделе косо смотрят на эту историю… Говорят: слаб надзор… – Черт с надзором! Не можем же мы по часовому ставить у каждого казенного больничного предмета. Если это свой вор, то от него не убережешься… Впрочем, я не думаю, что это свой… – Не ручайтесь, Tax, ни за кого… Лучше скажите… Наладить рентген можно? Tax перестал волноваться и вслух подумал: – Сразу этого не скажешь… Я только что сдал дежурство… Устал, как собака… Всю ночь не давали спать… Везли и везли больных. Один заворот кишок оперировали в три утра с Николаем Ивановичем, спасибо, он рядом в клинике дежурил… Старика принесли, скоропостижно умершего… Ожоги… Два перелома конечностей… Опять песком тротуары не посыпают… Калечится народ. Главный врач собрался уходить. – Все-таки сметку мне нельзя ли поскорей? Я пошлю бумажку, успокою здравотдeльцев… А то там запорют горячку. Главный врач ушел. Tax походил по кабинету и вскрикнул: – Неужели? – Остановился на секунду, потер руки и опять вскрикнул: – Неужели?.. Не может быть… А вдруг? – Он топнул ногой. – Но это же чудовищно… Невероятно. Если так, то, значит, я… Ах, черт возьми… В дверь просунулась из вестибюля голова ассистентки. – Доктор Tax, вы на вскрытие пойдете? Tax непонимающими глазами смотрел на ассистентку. – Что? Кто?.. Это вы, Людмила Федоровна? – Ну, я… На вскрытие, спрашиваю, пойдете? – На какое вскрытие? – спохватился Tax. – Да вчерашнего старика… Борис Глебыч прислал сказать, что начнет через полчаса… Если интересуетесь, он подождет вас. Tax озабоченно провел рукой по вспотевшему лбу. – Вскрытие старика? Вчерашнего? Да… Мне интересно… Я пойду на вскрытие. Ассистентка захлопнула дверь. Tax остался один. Подумал и прыгнул к двери. Заперся. Постоял посередине комнаты, потом медленно подошел к мраморному распределительному щиту. Дрожащею рукой вывинтил из патрона миллиамперметр и долго смотрел на него. Понюхал, всматриваясь каждую деталь. – Те-те-те, постой-ка, – прошептал Tax и воззрился в миллиамперметр. Фабричный номер на нем был стерт, как будто нарочно. Tax вывинтил другой аппаратик, на нем тоже номер был стерт напильником. Tax положил оба аппаратика на стол и выругался. – Хорошенькое дельце… Опять тянуть уголовного инспектора? Придется. Но их дело своим чередом, а ты, доктор Tax, прими свои меры… Иначе… – Он помотал головой, как бы стряхивая с себя неприятные мысли, и надел поверх белого халата теплое пальто. Через черный ход Tax вышел из больничного здания, наискось пересек двор и распахнул дверь анатомички. Кислый покойницкий воздух не произвел на Таха никакого впечатления. В прозекторской передней комнате стоял прозектор, доктор Борис Глебыч, в теплом френче, воздев руки кверху. Служитель Федор надевал на Бориса Глебыча анатомический желтый кожаный фартук и завязывал тесемочки на его шее и пояснице. – Здравствуйте, Борис Глебыч… Не начинали? – Никак нет, коллега Tax… Здравствуйте… Со спецодеждой вот возимся… – Борис Глебыч покрутил головой. – Федор!.. Ты мне бантиком завяжи… Не затягивай… А то, знаете, он мне раз мертвой петлей спьяну затянул, снять было невозможно. Трагедия… Хоть домой в этом наряде поезжай. Усатый Федор отступил на шаг и осмотрел Бориса Глебыча. – Не извольте беспокоиться… Все в порядке… Бантиком. Борис Глебыч опустил руки. – То-то… Открывай дверь. – Пожалуйте-с… Федор открыл дверь, ведущую в комнату, где производились вскрытия. Трупы лежали на высоких столах и были закрыты старыми цинковыми ящиками. – Ну, где же ваш вчерашний старичок? – спросил Федора Борис Глебыч и взглянул в окно. – Из милиции должен человечек подойти. Следует протокольчик вскрытия нацарапать, так как доставлен был старичок в больницу в мертвом виде. Можно на смертоубийство нарваться. Федор подошел к крайнему столу и взялся за цинковый гвоздик. – Тут… Аккуратный старичок… Жилистый. Tax достал из портсигара тоненькую папироску и предложил Борису Глебычу. Федор гремел ящиком. Борис Глебыч зажег спичку и протянул ее Таху закуривать. – Что это такое у вас с рентгеном? Говорят, будто чудеса в решете? А? Tax затянулся. – Сказать вам откровенно… Но не докончил фразы. Его перебил испуганный крик Федора: – Убег… Убег… Tax обернулся. Федор держал тяжелый ящик и недоумевающе хлопал глазами. Борис Глебыч сморщил нос и обратился к Федору: – Какая это тебя муха укусила, братец? Кто убег? Федор только кивнул головой на стол. На столе трупа не было. VI. ЗА РУБЕЖОМ В штамповальном отделении французской фабрики консервных жестянок «Поль Шарпи и Кє» ровно в пять часов вечера резко просвистел сигнальный свисток. Рабочие выключили моторы у двадцати четырех давильных станков. Шум и стук в отделении сменился говором мужских голосов. Семьдесят два человека, спеша и толкаясь, как школьники после уроков, двинулись в раздевальню. Там надевали пиджаки и кепки, которые в отделение брать строжайше запрещалось администрацией. – Идем, Мишель. Черноволосый курчавый рабочий обернулся на зов, запутался ногами в обрезках блестящей жести и выругался. – А, Франсуа? Черт знает… Тут ноги переломаешь. Коротенький крупноносый француз оскалил желтые зубы. – Ругаться будешь после. А пока надо спешить. Раз ты проиграл мне стаканчик водки, то я имею намерение поскорее перелить ее в мой желудок. Не так ли, дружище? Мишель тряхнул черными волосами, словно смахнул с них фабричную жестяную пыль. – Можешь не беспокоиться, мальчик. Проигранную порцию считай собственностью твоей утробы. Что твое, так то твое… Перед выходом они повесили на черную доску свои контрольные номерки и встали в черед на обыск. Администрация следила за тем, чтобы с фабрики не уносились составы для пайки, составлявшей гордость производства. Живая вереница рабочих продвигалась к выходу № 9. Здесь Мишель поднял руки вверх. Улыбающийся гасконец быстро обшарил тело Мишеля на груди, боках и животе, крикнул: – Хорошо. Грузный привратник нажал рукоятку, – выходная калитка образовала широкую щель. Мишель выскользнул на улицу. Через несколько мгновений калитка опять приоткрылась, и Франсуа очутился рядом с Мишелем. Сутулый рабочий стоял на краю тротуара, набивал табаком черную крючковатую трубку и смотрел на калитку. Франсуа прищелкнул языком и крикнул сутулому рабочему: – Тра-ля-ля… Ты сегодня ошибаешься, Пьер… Если хочешь подкараулить свою Мари, то иди к калитке № 2, а здесь только мужской выход. Пьер спрятал порт-табак в карман рваных штанов и передвинул трубку в левый угол рта. – Парижане – болтливый народ, – сказал Пьер. – И ты, Франсуа, не представляешь исключения из этого общего правила… Франсуа не остался в долгу. – А бретонцы жуют вечную жвачку и думают, что это – философия. Рассматривание заводской калитки № 9 в то время, когда надо идти к тетушке Генриетте насыщаться, я считаю идиотизмом… Не так ли, старина? Идем, а то нам останутся одни объедки. Пьер шагал рядом с Мишелем и бросал угрюмые слова, которые вырывались из угла его рта вместе с клубами табачного дыма. – Ты вглядись как-нибудь в фасад нашего фабричного здания. Колоссальный корпус с этими решетчатыми тюремными окнами… О-о… Да это же морда, красная окровавленная морда Дьявола-Капитала… Многоглазый страшный Дьявол… Две фабричные трубы – это рога его. А двенадцать занумерованных выходов – это пасти дьявольские… Каждый день смотрю я на фабрику, и у меня в груди озлобление и ужас… Сейчас смотрел… Из калитки, как из пасти своей, изрыгает Дьявол-Капитал нас… тебя, меня… Отжимает там, у себя, в своем брюхе. Капитал отжимает от нас все, все, чем мы живы, чем дышим… А взамен – бумажные франки, которые будут падать до бесконечности. – Ты наслушался анархистов, бедняжка, – отозвался Франсуа, который шел за Пьером и слышал его слова. – Все это очень хорошо, но надо же кушать, мой друг. Пойми: надо кушать. – Ты не столько кушаешь, сколько пьешь, Франсуа, – чуть обернулся Пьер и переложил трубку в другой угол рта. – Но и обильное питье, я думаю, не настолько залило твои мозги, чтобы ты перестал понимать, что парочка хороших бомб… Франсуа толкнул Пьера в спину. – Не так громко, милый друг. Сзади идет Альберт, и это мне не нравится… У него скверная манера подслушивать… А слышит он чуть ли не за километр любой разговор, о чем шепчутся такие бунтари, как Пьер… У Альберта в каждом ухе по радиоусилителю, честное слово. И, кроме того, он в приятельских отношениях с синими мундирами. Поэтому – тише… Мишель не слушал завязавшегося между Франсуа и Пьером спора. Он шагал по сбитым плитам тротуара, мимо заборов и больших грязных домов, в которых, он знал, гнездились нищета и беспомощность. Полуголые ребятишки визжали и баловались в канавах, которыми отделялся тротуар от вымощенной дороги. Старухи, покрытые черными косынками, сидели на табуретах у входов в жилища, вязали бесконечные вязанья и грелись скупым теплом закатного солнца. Проститутки стояли вдоль тротуара, как часовые, перекидывались замечаниями одна с другой, подмигивали возвращавшимся с работы мужчинам: – Пойдем?! Сбоку из шести переулков на большую улицу выливались потоки кончивших свой трудовой день рабочих. Пыль из-под тысяч ног золотой паутиной дрожала под солнцем. Автомобили мчались посередине улицы, и там пыль стояла как монументальная стена, нарочно вылепленная из клубастых пышных облаков. Харчевни и кухмистерские зевали широко распахнутыми дверями, чадили, щекотали ноздри прохожих, звали насыщаться. Пахло жирной пылью и горелым салом. На предместье надвигался будничный вечер. В полутемной низкой харчевне, носившей громкое название «Золотой павлин», зажгли газ. Трепетное пламя четырьмя язычками тускло моргало в прокуренном жарком воздухе и освещало восемь столиков, за которыми ели и пили пришедшие рабочие. В углу спорили и ругались две пьяные уличные девицы. Хозяйка харчевни, тетушка Генриетта, величественным сверхдредноутом плавала между столами, огибая их, как подводные скалы. Из сводчатой арки, ведущей в кухню, несло смрадом жарящегося мяса. Помощница тетушки Генриетты, тяжело стуча своими деревянными башмаками по каменному полу, собирала грязную посуду со столов, быстро исчезала с посудой в кухню и так же быстро опять появлялась в харчевне. Мишель быстро вошел с улицы и столкнулся лицом к лицу с тетушкой Генриеттой. Ее когда-то черные глаза вонзились в него. – Сегодня ты аккуратен, Мишель. – Я спешил помочь тебе, Рьетта, – простым тоном ответил Мишель и пожал жирную руку тетушки Генриетты повыше локтя, здороваясь этим движением с ней, как всегда. Она ответила ему улыбкой, которая когда-то сводила с ума всех мужчин предместья. – Глупыш!.. Ну, иди, надень фартук. В углу взвизгнули, потом захохотали. Хохот неожиданно перешел в ругань. Тетушка Генриетта проплыла в угол к ругающимся девицам. Франсуа и Пьер прошли за ней. У тетушки Генриетты своя манера разговаривать с посетительницами, которые переходят все границы приличия. В «Золотом Павлине» свои законы и обычаи. Тетушка Генриетта здесь высшая законодательница, и ей – беспрекословное повиновение. – Вечер сегодня чудесный, милые мои пташки, – ласково сказала тетушка Генриетта двум девицам. – Прогуляйтесь по чистому воздуху. Пора подумать, где вы встретите завтрашнее утро. Девицы поднялись из-за столика и ушли. Франсуа успел ущипнуть на ходу одну из них. Та не обратила на щипок никакого внимания. А Мишель в это время умывался в кухне над раковиной. Холодная струя освежала его. Он подставил голову под край и слушал, как тугая струя глухо бьет его по черепу. Он встряхнул курчавыми волосами и провел по ним полотенцем, потом посмотрел на него, словно хотел убедиться, не стер ли он со своих волос жесткую жестяную пыль, которая носится в воздухе там, на фабрике. Мишелю всегда кажется, что эта твердая фабричная пыль садится к нему на голову, запутывается в его черные кудри и мешает думать. Оловянные тарелки с грохотом посыпались на кухонный стол. Помощница тетушки Генриетты наливала ковшом дымящийся кипяток в засаленную лохань и смотрела на Мишеля. – Добрый вечер, мсье Мишель. – Добрый вечер, мадемуазель Жанна. В кухонную арку просунулся колыхающийся бюст тетушки Генриетты, широкий, как палуба морского корабля. – Два рагу и зелень. Кухарка, мадам Риво, зачерпнула, как машина, длинным половником из котла, вмазанного в плиту, соусную коричневую жижу, ответила, будто эхо, деревянным голосом: – Два рагу и зелень. Мишель вытер свою мокрую голову и прошел в комнату за кухней. Двуспальная кровать, пузатый комод. На комоде зеркало, в рамке фотография женщины под зонтиком. Широкополая соломенная шляпа с целым кустом роз на боку. Ленты от шляпки завязаны у подбородка пышным бантом, концы ниспадают на бюст, уверенно выдвинутый вперед. Под широкими полями просторной шляпы круглое лицо усмехалось откровенным призывом полураскрытых сочных губ и слегка прищуренных глаз. – Рьетта, – посмотрел на портрет Мишель и сам усмехнулся. Ему вспомнилось, как он сейчас вошел в харчевню и столкнулся с тетушкой Генриеттой. У нее в руках был поднос с оловянной посудой и стопками. И это хорошо, что у нее руки оказались занятыми. А то она могла броситься ему на шею. Мишель прочел это в том, как глаза ее вонзились в него. Последнее время на нее находят приступы влюбленности, последние порывы затихающей бурной зрелости, за которой неслышными шагами тихо подкрадывается старость. Мишель надел фартук и посмотрелся в зеркало. Оттуда на него смотрел гарсон третьеразрядной харчевни. И опять Мишель улыбнулся. На круглом столе посередине комнаты в глиняном кувшинчике стояли свежесломанные ветки с большими желто-зелеными, лапчатыми листьями. Мишель остановился на полушаге, провел рукой по осенне-окрашенному листу, склонившемуся на матовую поверхность стола, как будто поласкал лист, и усмехнулся в третий раз. Потом завернул газовый рожок и вышел через кухню в харчевню. Там прибавилось народу. Франсуа кричал Мишелю через столы, напоминая о стаканчике. Мишель повернулся. За буфетной стойкой на высоком табурете сидела тетушка Генриетта, широкая и строгая, как языческий бог. Мишель вопросительно посмотрел на нее. – Один средний, Рьетта… Я проспорил сегодня утром Франсуа. Тетушка Генриетта в ответ сказала краями еще подцвеченных губ: – Не балуй его, Мишель. Он пьяница и норовит выпить на дармовщинку… Он нарочно выдумывает дурацкие пари, в которых выигрывает сам наверняка. – Ты слишком строга к моим товарищам, Рьетта, – покраснел Мишель. – Я только справедлива, мой дорогой,– любезно улыбнулась тетушка Генриетта и налила стаканчик абсента. Высоко подняв подносик с поставленным на нем стаканчиком, Мишель скользнул в угол к столику Франсуа. Тот хохотал и показывал на Мишеля пальцем: – Ого!.. Гарсон!.. Два рагу и зелень!.. – Мишель стиснул зубы и дожидался, пока Франсуа выпьет и отставит стаканчик обратно на подносик. Ему казалось, что Франсуа нарочно пьет медленней обычного. Франсуа облизал губы и поставил стаканчик. – Теперь мы квиты, – остро сказал Мишель и отвернулся от Франсуа, который смеялся, несколько раз приговаривая: – Надо спорить – надо и выигрывать… Пьер передвинул трубку в правый угол рта и пыхнул сизым дымом. – У тебя скверная манера шутить, Франсуа. От буфета послышался тонкий звоночек. Это постучала тетушка Генриетта концом ножа о край салатной миски. Это был знак Мишелю, что в харчевне новый, не бывавший ранее, посетитель. Мишель пересек простор харчевни и остановился у крайнего столика. Там сидел посетитель, в больших круглых очках. Поднятый воротник скрывал нижнюю часть лица. Из-под полей надвинутой шляпы Мишеля тронул стеклянный блеск очков. – Возьмите тарелки… и дайте мне. Мишель наклонился над столиком. Большие очки приблизились к лицу Мишеля. Посетитель почти беззвучно произнес: – Я знаю, о чем вы писали в Россию. VII. ЗАГАДКА МЕРТВЕЦКОЙ Борис Глебыч посмотрел на пустой стол и крикнул на Федора: – Да объяснишь ты толком или нет? Федор стукнул ящиком о кирпичный пол и тяжело передохнул. – Да что же толком объяснять, Борис Глебыч, если трупа на месте нет?.. Только и делов. Борис Глебыч переглянулся с Тахом и приказал Федору: – Говори по порядку… Труп был? – Был. Вчера Никифор с Гаврилой принесли его, как полагается. Мне сдали. Я ему место вот на этом самом столе определил. Мешок с одежиной у меня заперт в шкафу, опять как полагается… – Накрыли вы его футляром, ящиком, – перебил Федора Tax, – а сейчас? Федор развел руками. – Верно-с, доктор… А сейчас нету трупа. Воскрес из мертвых и вознесся на небо, не иначе. Федор теперь окончательно пришел в себя от неожиданности и даже начал острить, что вообще любил делать, несмотря на свое мрачное занятие служителя больничной мертвецкой. Борис Глебыч почесал в ухе. – Значит, одним вскрытием меньше? Тем лучше… А ты, Федор, посмотри-ка по другим столам, не разбежались ли остальные покойники? Таху Борис Глебыч сказал: – Как же это вы, батенька, живого в покойники определили? Зрачки смотрели? – Смотрел. Не реагировали. – Гм… Вот черт! Это Торама какой-то… Впрочем, не нашего разума это дело… Какая пинкертоновщина свалилась! Это уж пускай милицейские спецы разбирают, загадочки разгадывают, я тут ни при чем, не я загадывал. Да вот, кстати, и товарищ… Легок на помине. Молодой следователь выслушал рассказ о пропавшем трупе и пожал плечами. – Я, товарищи, служу очень недавно… Самому мне, по совести сказать, в деталях не разобраться. Напишу протокол, направлю дальше… А вы заявленьице напишите, доктор. Борис Глебыч всплеснул руками. – А ну вас… Мне вскрытия надо делать, а тут еще заявления писать? Мерси, не намерен… Федор покойника потерял, Федор в контору заявит, контора разберется… У нас в конторе такой спец Баран Баранович сидит, он выкрутит… А я еще раз – мерси… Следователь примостился у высокой конторки, на которой обычно пишутся протоколы вскрытий, и начал писать, старательно выводя буквы. Федор в это время ходил по мертвецкой, приподнимал цинковые футлярные ящики над столами, проверял, все ли трупы в наличности. – Остальные трупы на месте, Борис Глебыч, – наконец доложил Федор, проверив последний стол, и опять почесал в ухе. – Вот что… Ты теперь, Федя, мешок с одеждой этого пропащего принеси. – Да, да, – живо подхватил следователь. – Принесите, товарищ. В брезентовом мешке оказалось старенькое, забрызганное грязью пальтишко, рваная куртка, штаны и опорки. Федор перебирал этот хлам и ворчал: – Все в целости, как полагается… Извольте удостовериться. Следователь кончил писать и закурил махорочную самокрутку. – Значит, труп был положен на этот стол, прикрыт футляром? Так… Дверь была заперта? Ах, эта не заперта? Почему? Федор даже зубами заскрипел на непонятливость молодого следователя. – Да где же это видано, чтобы их, бездыханные тела, запирать? Лежат они себе смирно, как полагается… Не убегут. – А этот вот убег? Все засмеялись. Федор со злостью запихнул старенькую одежонку в мешок. – Так, значит, он живой был, ежели убег… Эта дверь не запирается, зато вон та запирается… На крючок изнутри… Я же здесь, при мертвецкой, и живу. – Ночью-то ты ничего не слыхал? – спросил Борис Глебыч. – Ничего… Собака раз под окном полаяла, только и всего. Следователь встал и спрятал исписанный лист бумаги в портфель. – Заеду сейчас в контору, отберу выписку из приемного покоя и направлю в инспекцию. Как там решат, так и будет. Tax задумчиво смотрел через окно на больничный двор. Молодая санитарка в белом халате пробежала, как кошка, осторожно встряхиваясь, по выпавшему за ночь снегу. Снег был пухлый, белый, похожий на расстеленную гигроскопическую вату. Санитарка крепко прижимала к себе большую бутыль с дистиллированной водой. Tax подумал про санитарку: «Это Ксюша… Из аптеки бежит в хирургическое…» Потом стал думать о своем. О том, что думал еще в рентгеновском кабинете сегодня с самого раннего утра. – А зачем вы трупы ящиками накрываете? – уже простившись, спросил следователь. – От крыс, батенька, – ответил ему Борис Глебыч. Федор только дернул плечами с досады: и этого, мол, не понимает… Но следователь понял: – А-а… Неужели? Борис Глебыч кивнул головой. – Объедают. – Как полагается, – добавил Федор и понес на плечах мешок за следователем в больничную контору. – Недурненькая историйка? – спросил Борис Глебыч Таха, когда следователь с Федором ушли. – Впрочем, я не удивляюсь. В детской у Михаила Александровича лет пять назад было подобное происшествие. Принесли мальчишку в подобное учреждение. Умер, и ладно, тащи из палаты… А он очухался, да как заорет благим матом. Соскочил, прибежал к служителю… А там у служителя гости были будто, выпивали… Явился мальчишка, воет. Гости от него… Шум, гам, паника… Прибежали, говорят, из корпуса, опять в палату переправили. Tax не слушал. Он смотрел через оконное стекло на двор. Из ворот по вытоптанной тропиночке к аптеке шла старая слепая женщина, ее вел за руку мальчонка-поводырь. Навстречу им из дверей аптеки выскочила санитарка с корзинкой пузырьков. Старуха остановилась. Мальчонка снял измятую клочкастую шапку и поклонился санитарке, попросил милостыню. Санитарка левой рукой попридержала корзинку, а правой пошарила в кармане, достала большой кусок сахару и сунула его в руку мальчонке. Что-то сказала ему, потому что изо рта ее вырвались клубки морозного пара, и побежала к корпусу. Мальчонка размашисто, по-деревенски перекрестился, надел шапку и дернул за руку старуху, отрывисто и деловито, тоже по-деревенски. Так крестьяне дергают клячу, застоявшуюся у водопоя. У ворот стоял дворник Антон, грозился метлой на мальчонку и кричал: вероятно, гнал нищих со двора. Tax отступил от окна и провел рукой по внезапно вспотевшему лбу. – Несомненно… – прошептал он. Потом крикнул – Да ведь это был нищий! Борис Глебыч переспросил: – Какой нищий? Tax глядел на Бориса Глебыча, не видя его. Говорил вслух, отвечая своим мыслям: – Егор Картузов… Глиняная улица… – Батенька, – воскликнул изумленный Борис Глебыч, – проснитесь. Но Tax уже выбежал из мертвецкой. VIII. ГОЛЫЙ ЧЕЛОВЕК Лука от неожиданности раскрыл рот и не мог сказать ни слова. Голый человек еще больше прижался к березе и, казалось, плакал… Лука несколько раз зажмурил и разжмурил свои глаза, чтобы проверить себя, не кажется ли это ему, не привидение ли? Но Лука в привидения не верил и поэтому громко произнес первое попавшееся ему на язык слово: – Цыц! – Добрый товарищ… – в ответ заговорил голый человек, задрожав еще больше. И тут Лука понял, что перед ним действительно живое существо. – Батюшки… Да что же ты это на морозе нагишом! – воскликнул Лука. – Иди-ка сюда, в горницу… Там поговоришь. Он помог человеку войти в сени. Отпер внутреннюю дверь и вошел в крошечную кухоньку. Человек от изнеможения тут же повалился на пол. – Это ты, Лука? – раздался из следующей комнаты слабый голос Аннушки. – Я… да еще с гостем… – Лука схватил с кухонной полки большую глиняную миску, выбежал в палисадник, набрал в миску только что выпавшего пушистого снегу и вернулся. Человек лежал, закрывши глаза, шептал еле внятно: – Разотрите мне ноги и руки… Правую, правую, пожалуйста… Лука стал растирать человека снегом, потом влил ему в рот хорошую порцию водки. – Что это такое? – спрашивала несколько раз Луку Аннушка из-за перегородки, слыша возню хлопотавшего мужа. – И сам не знаю… Сейчас разберем… – отвечал Лука, стараясь изо всех сил растирать распластанного на полу человека. Правая рука человека закоченела, кулак был сжат и не разжимался. Лука удвоил усилия… Наконец пальцы правой руки разомкнулись, и пачка скомканных бумажных листков выпала к ногам наклонившегося Луки. Человек раскрыл глаза. – Спасибо, – слабым голосом произнес он. – Дайте мне во что-нибудь одеться. Лука пошел в комнату достать человеку одежду. Пока он снимал с гвоздей, вбитых в стену, старые штаны и рубаху, он вкратце рассказал Аннушке о странном голом человеке. – Самовар ставь, самовар, – заторопила Луку Аннушка. – Гляди-ка, дело какое… Как еще до смерти не замерз… Вот оказия… Лука вздувал у печки самовар. Человек дрожащими руками надевал на себя штаны и рубаху, вздыхая и всхлипывая. Лука поднял с полу валявшийся комок и подал человеку. – Документы-то возьми. Человек взял их плохо сгибавшимися пальцами, сунул в карман штанов и кряхтя взлез на табуретку. Лука наставил трубу на самовар и принялся разглядывать сидевшего человека. Седые волосы его были взлохмачены и местами смерзлись. По грязному бритому лицу полосами текли струйки воды. Мутные глаза тяжело двигались под нависшими отечными веками. Человек дрожал и постукивал пятками об пол. Луке стало жалко человека. – Что, в озноб бросило? Надевай-ка мой тулупчик, он согреет… Да в комнату пройди, ничего, там у меня хозяйка… А самовар сей минут поспеет. Напьешься тепленького, спать уложу. – Спасибо. Человек надел тулупчик Луки и, нагнувшись, прошел из кухоньки в большую комнату, где лежала Аннушка. – Да что же это с вами случилось такое? – любопытно спросила она у человека, который, однако, не сразу ответил на вопрос. Он упер свои мутные глаза на рупор радио, стоящий на столе. Тяжело передвигая ноги, он подошел к радио поближе и потрогал рычажок, что-то проворчал себе под нос, потом заговорил, отвечая на вопрос Аннушки. – На меня напали какие-то хулиганы… Затащили в поле, раздели догола, бросили в снег… Только я, сейчас не знаю как, удостоверения спас. Зажал их в кулак, так и спас… Застыл… Очнулся – один в поле. На ваш огонек побрел… и вот… Человек присел к столу и стал рассматривать устройство стоявшего радио. Лука принес кипящий самовар и стал заваривать чай. – Да ты чего на радио воззрился? Это мой сын Мишутка наорудовал. На «Красном химике» помощником мастера… Пей горячий. Bезет мне сегодня на нежданных гостей. – А неожиданные гости… вроде татарина? Как это говорится по-русски? – подмигивая своими мутными глазами, сказал человек, но потом перевел разговор на другое. – На «Красном химике»? На том, что рядом? – Он самый… Да тебя-то как звать? Человек отхлебнул из чашки, будто ожегся и подул на кипяток. – Звать-то меня?.. Миронов… Иван Петрович… Сыром торгую… Лука налил еще две чашки чая. – Ну-ка, хозяйка, садись! – Потом кивнул головой человеку. – Говоришь, ограбили? – Ограбили… Только что получил из седьмого кооператива партию сыра… Еще к товарищу надо было зайти, он в слободке у вас тут живет. – Грехи, – вздохнула Аннушка, – здесь не вывелись… Да и место глухое. – Автобус с лета пойдет, – оторвался Лука от чаепития. – А ваша фамилия – Зубов? – почти шепотом спросил его человек. – Зубов, Лука Василич… А что? – отозвался Лука, снова наливая чашки. Человек посмотрел на Луку, но не в глаза, а как-то выше, в лоб ему, словно чего боялся. – Да я слышал о вашем сыне… Он учится в техникуме с моим сынишкой… У меня тоже есть сын… Музыкой и радио увлекается. Так он говорил, что вашего Мишутку все очень хвалят… Да и я сейчас вижу… Посмотрите, этот радиоаппарат сделан мастерски… Я немного знаю толк в этих вещах. – А я-то не очень силен, – сознался Лука. – На меня Мишутка сердится, что плохо смыслю в этих волнах, кристаллах да проволоках… Длинные да короткие… волны эти самые… А вот тут у него штуковина вставлена, будто что ни на есть крохотную волну и то поймает. Набухшие веки человека приподнялись над его мутными глазами и на секунду вспыхнули. Лука поймал этот взгляд. – Хорош мальчик? А все – наука. – Я понимаю, понимаю… – закивал головой человек и, не отрываясь, смотрел на радиоприбор Мишутки. Под окном залаяла собака. – Кого еще несет? – заглянул Лука в оконце. – Эка темь, ни зги не видать… Пойти посмотреть… Может, Никита заявился?.. Да ведь уж ночь на дворе. Лука вышел в сени. Собака жалась у крылечка и лаяла в темноту. Он посмотрел с крылечка в палисадник. Никого не было видно. Тогда Лука повернулся и взялся за скобу двери в кухню. Но дверь распахнулась сама. В сенцы из кухни шагнул Иван Петрович. – Чего тебе? – выговорил Лука. Иван Петрович ничего не ответил и оттолкнул Луку в сторону. Лука вытянул руку и схватил Ивана Петровича за голову. Иван Петрович спрыгнул с крылечка и исчез в темноте. – Вот так черт, – поежился Лука и прислушался. Из домика его звал встревоженный голос жены. Он вбежал в комнату. Аннушка сидела на постели и показывала рукой вперед. – Где он? Лука развел локти. – Сумасшедший… убежал. Аннушка торопливо говорила: – А он сейчас из Мишуткина радио какую-то катушку вывинтил, в карман спрятал и за тобой следом. Тут она внезапно вскрикнула и с ужасом посмотрела на руку мужа. Лука посмотрел тоже. У него в руках был мокрый лохматый парик. IX. ГОЛОВНАЯ БОЛЬ Илона, закутавшись в расписную заграничную шаль, сидела у пылавшего камина и задумчиво смотрела, как на поленьях от жара скручивалась сухая береста. Потом белая березовая шелуха вспыхивала, и в комнате по стенам начинали бегать новые отсветы. Илона отложила недочитанную книгу и потянулась к стоявшему на круглом столике звонку. Вошла Глафира. – Ты звонила, Илоночка? – Да… Сколько времени? – Полчаса седьмого. – Спусти портьеры на окнах. Уже темно… У меня все время болит голова… И кажется, что кто-то подглядывает в окна. Глафира задернула портьеру. – Ну, кто может подглядывать? Это твои фантазии, Илона. – Она стала шевелить каминными щипцами прогоравшие поленья и повторила: – Сильные фантазии, да. – Может быть, – слабо согласилась Илона. – Сядь, тетя Глафа, со мной… Посиди… Снег идет? Глафира села в кресло напротив Илоны. – Сыплет понемногу. К ночи разыграется метель. Барометр идет на понижение… Ах, эти русские метели. Один падающий снег, который сдувается ветром, и свист… А помнишь, в Шварцвальде? Ветер играет симфонию… Ущелья трубят… Жутко… А здесь от русских знаменитых метелей мне только скучно и хочется опять домой. – Отца еще нет? – спросила будто саму себя Илона. – Он рано ушел в город… Вернется, как всегда, после полуночи. Илона, не отрываясь, смотрела на каминное пламя. – Как это странно. Я почти не вижу своего отца. Хотя живу в его доме… на этой русской даче… И эта головная боль, непохожая ни на какую боль, ни с чем не сравнимая… Я как будто и вижу отца, но словно во сне, в каком-то странном тумане, словно сквозь тонкую пелену дыма… голубого, заволакивающего. – Она отвела лицо от огня и взяла Глафиру за руку. – Тебе не кажется это странным? Глафира погладила тонкую руку Илоны. – Что же тут странного? В ту ночь, когда ты только что приехала, ты перепугала нас с профессором… Закричала… Мы нашли тебя без чувств, в обмороке… Профессор как раз вернулся… Он ухаживал за тобою, все время просиживал около твоей постели, пока ты хворала. А теперь у него дела. – Ну какие же могут быть дела у отца? – в раздумье опустила Илона голову. – Впрочем, он зарабатывает деньги… Здесь большие средства отпускаются, чтобы догнать нашу европейскую науку. У нас писали, что большевики на этот затраченный капитал получат одних процентов в десять раз больше заграничного. Отец бросил родину, политехникум… из-за денег? Или из-за славы? – Дела профессора – его дела, – сухо заметила Глафира и отняла руку от руки Илоны. – А я? – продолжала думать вслух Илона. – Я никак не могу выздороветь. У меня все время болит голова. По телу разлита невероятная слабость. Мне днем лень шевельнуться. О прогулке по воздуху я думаю с ужасом. Я забываю иногда самые простые вещи. Не могу вспомнить, какое вчера было число… Когда читаю, то не понимаю смысла фраз, которые читаю… Может быть, я схожу с ума? Глафира жидко засмеялась: – Опять фантазии? Ты просто устала за время болезни… Профессор говорит, что это скоро пройдет… И ты опять будешь бегать на лыжах, как бегала, помнишь, в Шварцвальде… Будем верить профессору. Он очень знающий человек. Недаром он в городе делает дела. – Какие? – горьким тоном спросила Илона. – Он, может быть, читает лекции, может быть, ведет работу по специальности… Есть места… Одних университетов в городе три. Впрочем, он раз сказал, что, может быть, его работа в городе скоро кончится… Его контракт с большевиками кончается, и он может вернуться домой… А ты, я думаю, скоро выздоровеешь. Поленья в камине прогорели и рассыпались блестящими угольями. Илона слабо улыбнулась. – Это тоже твои фантазии, тетя Глафа… Они тоже рассыпятся, как уголья в камине… Мне кажется, что я стала другой… Прежнее никогда не возвратится. Она замолчала и прислушалась. Из-за окон донесся отдаленный гудок. – Автомобиль? Отец? Она наклонилась к Глафире. – Нет, не профессор. Это автомобили на дороге, за полем… Сегодня на соседнем заводе справляют какое-то торжество. Так это туда едут из города гости. Ветром доносит гудки. – Гости… Торжество, – печально вздохнула Илона. – Неужели есть еще жизнь с гостями, с балами, с торжественной музыкой? Я не верю этому. Все теперь другое. Жизнь другая, я сама другая. – Она наклонилась к Глафире. – Слушай… Я боюсь подумать, что… Боюсь сказать… Но мне кажется, что мой отец сейчас не тот, не прежний… Он тоже… другой. Глафира приподнялась. – У тебя, дитя, расстроены нервы… Смотри, восемь часов, и тебе пора принимать лекарство. – Не хочу, – почти простонала Илона. – От этой кислой микстуры у меня еще больше заболит голова… Нет, я просто лягу вот здесь на диване… Постараюсь уснуть. Слабыми, неверными шагами Илона доплелась до дивана у стены и опустилась на него. Глафира налила в ложку микстуры из зеленоватого аптечного пузырька. – Прошу тебя, выпей… Ведь профессор разбранит меня, если ты не примешь лекарства… Ну, будь паинькой, детка. Закрыв глаза, содрогаясь от отвращения, Илона проглотила невкусную кислую смесь и склонила голову на подушку. Глафира прикрыла Илону шалью и заправила ее Илоне за плечи поудобней. Заставила низкой ширмой камин, чтобы свет оттуда не беспокоил Илону, и тихо вышла. Илона слышала, как в кухне заскрипела дверь и потом загремела посуда. «Это хозяйничает тетя Глафа», – подумала очень отчетливо Илона и плотней сжала веки. Болит голова. Виски сжимаются раскаленными железными ладонями, а на темени лежит странно холодная свинцовая доска. В ушах гудят автомобильные гудки… Кажется Илоне, что перед ней дорога, по которой скачут автомобили. Дорога все шире и шире, как бесконечное белое поле… И автомобили летят, кувыркаются и дудят, дудят… Илоне кажется, что она встает и подходит к окну. Не отдергивая портьер, сквозь них, Илона остро и ясно видит снежное широкое поле, заметенную дорогу и глазастые мчащиеся автомобили, выскакивающие из пышного снежного простора. Падает снег. Автомобили смешно, как игрушечные, вереницей крутятся по белой снеговой скатерти. Железные ладони не сжимают висков. Свинцовый холод ползет с темени на затылок, спускается на плечи. Холодно и неприятно, как от чужих мертвых рук… Как тогда ночью… Илона открыла глаза, моментально проснувшись. В комнате бродил слабый свет догорающих каминных огней. Кто это притаился за ширмой? Илона сползла с дивана и заглянула за ширму. Там никого не было. Уголья в камине подернулись тонким пеплом. Илона выпила из графина воды и отставила ширму. Опять легла на диван. Под полом шуршали мыши. В камине тонко позевывал ветер. Илона, прищуриваясь, смотрела на отсвет камина и уснула. Из кабинета в комнату неслышно вошел высокий человек и посмотрел на спящую девушку. В руках он держал большой ком одежды. Тихо, еле ступая на носках, высокий человек прошел через комнату в кухню. Там послышался говор голосов. Илона осторожно подняла голову. «Отец? Как же я не заметила, что он вернулся и переоделся в своем кабинете? Ведь я схитрила… Не спала…» Она встала с дивана и шагнула к двери. В камине на двух угольках умирал синеватый огонек. Илона подкралась по коридорчику и заглянула в кухню. Там Глафира растапливала печь. Высокий человек держал в руках старенький тулупчик и говорил: – Сейчас же сжечь… Чтоб никакого намека. Илона бесшумно переступила порог и произнесла: – Отец… X. «ЗОЛОТОЙ ПАВЛИН» Мадам Риво потушила плиту, расставила оловянные тарелки на полках, попрощалась с тетушкой Генриеттой и ушла. Она была честная женщина и спешила к своему мужу и детям. Тетушка Генриетта смотрела, как Мишель запер дверь харчевни, выходящую на улицу, сама потушила газ в зале и прошла через кухню в свою комнату. На круглый стол она поставила железный кассовый ящик и стала пересчитывать выручку. В кухне Жанна сняла свои деревянные башмаки, и слышно было, как они стукнулись, упавши на каменный пол. – Ты уже ложишься, Жанна? – крикнула тетушка Генриетта. – Да, мадам, – ответила Жанна. – Я только дожидаюсь, что мсье Мишель пройдет из зала к вам, и тогда я стану раздеваться. – Хорошо, – отозвалась тетушка Генриетта довольным тоном. – Дверь на двор ты заперла? – Как всегда, мадам. Мишель вошел в комнату и снял фартук. Тетушка Генриетта оторвалась от подсчитывания франков. – Ты заставил ставнями окна в зале, Мишель? – Восемь лет ты каждый вечер спрашиваешь одно и то же, – отозвался Мишель. – Тебе не надоело? С этими словами Мишель снял с крючка свою кепку и надел ее себе на голову. Тетушка Генриетта удивленно следила за его движениями. – Почему ты надел кепи, Мишель? – Потому что я ухожу, Рьетта. Тетушка Генриетта вздрогнула и откинулась на спинку высокого старомодного стула. – Уходишь? Мишель усмехнулся. – Не беспокойся… Не навсегда ухожу… Сегодня ночью у меня небольшое деловое свидание с тем посетителем, который сидел у крайнего столика… Да ты сама обратила на него внимание… Новый посетитель, в больших очках. – Что это за ночные свидания, Мишель? Ты знаешь, я не люблю этого. – А ты ревнуешь? Пора бы перестать… Но я не обманывал и не обманываю тебя. Говорю серьезно: у меня есть дело. Мне необходимо идти. Ты ложись и жди меня. Я возьму ключ от кухонной двери и вернусь, не беспокоя Жанны… Пусть спит, она утомилась за день. – Не ходи, Мишель, – сказала тетушка Генриетта. В ответ Мишель сдвинул свои черные брови, и над переносицей у него обозначилась глубокая жесткая складка. – Слушай, ты… Я понимаю тебя… Пойми ж и ты меня. Тринадцать лет назад ты приютила бездомного бродягу, русского, который не ужился среди своих ни там, в России, ни здесь, в вашей Франции, среди белых эмигрантов. Ты приютила его, дала ему кусок хлеба, предоставила ему угол, а потом… – Мишель еще строже сдвинул брови, – а потом ты уступила ему и половину своей вдовьей двуспальной кровати… Бродяга тот был я… Спасибо… Все это вышло очень хорошо, я благодарю тебя. Но я не забыл того, кем я был раньше. А я был русским. Я не забыл тех мест, где родился. Не забыл того, кто знал меня мальчишкой, не забыл того, кто оказался прав во всем… И мне хочется опять побывать там, хоть одним глазком взглянуть… Рьетта! Я написал в Россию комиссару Глаголеву. Я просил его помочь мне достать советскую визу. Я ждал ответа. А сегодня этот господин в очках… ты знаешь, кто это? Это ваш французский жандарм, охранник, провокатор… Я знаю… Их много трется среди нас на фабрике и около… Он сказал, что мое письмо перехвачено парижской полицией, что меня он арестует, если я только подумаю поехать на родину… Ты слышишь? Я иду. Я уговорился встретиться с ним… Я поговорю; узнаю все… И если это – дурацкая шуточка или шантаж… то я задушу этого мерзавца, рожей похожего на сатану… Ах, Рьетта!.. Ты знаешь? Там, в России, новая жизнь… А мы, русские, так устроены, что тянет вот, тянет туда. – Мишель виновато улыбнулся. – Прости, Рьетта, жена моя, но что я могу поделать? Тетушка Генриетта подошла к Мишелю и положила ему свою голову на плечо. – Я бы позволила каждому назвать меня старой дурой, если бы не поняла тебя, Мишель. Только русский мог так относиться ко мне, как все эти годы ты относился ко мне. Да-а… Грязная потаскуха, пьяница-баба, харчевница, сжившая со свету идиота-мужа… Вот что я для улицы… Знаю, знаю… – Рьетта, – тихо произнес Мишель. – Ты уедешь от меня? Не езди… Там большевики отрубят тебе голову. Мишель засмеялся. – Какая ты глупая… Ну, я пойду. Узнаю новости и скоро вернусь. Мишель прошел в кухню. Тетушка Генриетта крикнула: – Жанна… Спи. Мсье Мишель уходит по делу и берет с собою ключ. Он скоро вернется. Я лягу. Завтра разбуди нас пораньше, мне надо идти на базар. – Хорошо, мадам, – раздался в ответ сонный голос Жанны. Ключ со звоном повернулся в замке, – это запер дверь ушедший Мишель. Тетушка Генриетта сияла фальшивую наколку с головы и повязала ночной чепец. Заглянула в зеркало, стоявшее на комоде. – Еще не старуха… Еще только сорок с небольшим. Она разделась и легла на широкую взбитую деревянную кровать. Стала думать и вспоминать. Детство, смутная картина нищеты и голода, потом панель, пьяная жизнь проститутки, с внезапными взлетами на случайные деньги случайных содержателей, и опять провалы и безысходность, когда хотелось броситься с моста в ржавые воды глубокой Сены. Но страх смерти удерживал. И опять – панель, пятифранковые знакомства, ночевки по номерам подозрительных отелей. Знакомство с хозяином харчевни «Золотой павлин», замужество, к великому удивлению всей улицы, калейдоскоп быстро сменяющихся воспоминаний, вдовство и этот Мишель, несчастный русский, выметенный с родины штормом революции. Тетушка Генриетта закрыла глаза и захрапела. Жанна прислушалась. В комнате храпела хозяйка. Крысы возились у помойного ведра. В дверь снаружи вложили ключ и повернули. Дверь слабо скрипнула. – Мсье Мишель, это вы? – спросила Жанна. – Спи, пожалуйста. Вошедший запер дверь и ощупью прошел в комнату тетушки Генриетты. Жанна отвернулась от стенки, чтоб не слышать храп хозяйки, который мешал ей спать. Она закрыла себе ухо маленькой подушкой. – Кто здесь? Жанна отвернулась от стенки и сбросила с себя подушку. На краю кровати сидела темная фигура и в темноте ловила руки Жанны. – Спи, пожалуйста. – Мсье Мишель, что вы делаете? Мадам услышит… Ради бога. Пьяные губы, пахнущие табаком и абсентом, впились в грудь Жанны. Сильные руки крепко обняли ее, сдавили. Жанна застонала: – Мсье Мишель… Вы с ума сошли… Я закричу… Жанна высвободила руку и хотела вцепиться в кудрявые волосы Мишеля, но рука ее натолкнулась на лысый череп старика. Это был не Мишель. Жанна замерла от ужаса. В темноте раздался тонкий смешок, смешанный с кашлем. – Спи, пожалуйста… Это я пошутил. Темная фигура беззвучно отплыла к двери. Замок со звоном щелкнул. Жанна боялась пошевелиться. Сколько она так лежала, она не помнит. Крысы бегали по каменному полу кухни и радостно повизгивали. Туманный отблеск зари прополз через окно и разогнал крыс. Жанна пришла в себя и спрыгнула с кровати. – Мадам! – крикнула она. Ей никто не ответил. Жанна зажгла спичку и вбежала в комнату хозяйки. Тетушка Генриетта лежала поперек своей двуспальной кровати мертвая, с перерезанным горлом. XI. ОТДЕЛ ТОЧНОЙ МЕХАНИКИ Инженер Гэз посмотрел на часы. Было за полночь. Маленькая настольная лампа освещала середину письменного стола, за которым сидел Гэз. Он наклонился над большой развернутой картой мира и еще раз нахмурился. Потом откинулся назад и стал раскуривать потухшую трубку. Жадно вдохнул горячий дым и выпустил его к потолку ловкими сизыми колечками. Курение трубки всегда успокаивало Гэза и позволяло ему сосредоточиться на интересующем его вопросе. Небольшой кабинет, примыкавший к лаборатории отдела точной механики, был обставлен скупо, почти бедно. В углу стоял кожаный диван, на котором обычно спал Гэз. Не в пример прочим заводским инженерам, Гэз не особенно заботился о том, чтобы обзавестись собственной квартиркой и дешевым уютом. Прямо из пекла гражданской войны Гэз попал во вновь открываемый при заводе «Красный химик» отдел, сразу как-то врос в завод, сроднился с отделом, вновь почувствовал себя хорошо среди станков аппаратов, послушных его мысли и воле. Жизнь шла. Хозяйство страны возрождалось. Страна, как громадная губка, впитывала в себя товары, машины, плуги, тракторы, физические научные приборы, бесконечное количество предметов и не могла насытиться. Гэзу некогда было выйти из своего отдела хоть раз на свежий воздух. Прогулку он делал себе так: из своего кабинета выйдет в лабораторию, предварительно открыв в окне большую форточку ровно на 12 минут, потом вернется в кабинет, захлопнет форточку и лежит на диване, вдыхая освеженный воздух. В остальное время Гэз – это бритый молодой человек в рабочей фланелевой куртке, с трубкой во рту. Таков Гэз. В дверь кабинета раздался осторожный стук. – Да… Войдите, – негромко сказал Гэз и повернулся к двери. Через порог мягко и осторожно перешагнул Мишутка. – Это я… Как приказали, Оскар Карлович. Часы над диваном тихо звякнули один раз. – Вы аккуратны, Михаил Лукич. Ровно полчаса первого. Я рад вашей аккуратности. – Гэз положил докуренную трубку на край стола и добавил: – Заприте дверь на ключ. Садитесь. Только сначала вытрите ноги о коврик. В корпусе никого? Мишутка вытер ноги о коврик у двери, повесил свою теплую куртку и кепку на вешалку, пригладил волосы и подошел к столу. – Я сделал все так, как вы приказали мне. Трофим ходит сейчас вокруг корпуса с винтовкой, сторожит. Отец сторожит у складов. В мастерской нашего отдела все в порядке. Я заглянул во все уголки. Никого, кроме нас с вами, в корпусе нет. – Вы еще не сели, Михаил Лукич? Садитесь и слушайте. Мишутка сел и посмотрел прямо в лицо Гэза. – Мне нужен человек. Такой, как вы, – начал Гэз. Мишутка насупился. – Я не понимаю вас, Оскар Карлович. Гэз перегнулся через стол к Мишутке. – Сейчас поймете. Вы знаете, что я – инженер Гэз, беспартийный, работаю в качестве заведующего отделом точной механики этого завода? Мишутка кивнул головой. Гэз еще ближе перегнулся через стол. – Я работал, работаю и буду работать честно для Советской Республики, которая стала мне второй родиной. А вы, молодой комсомолец, хороший работник, я к вам пригляделся и могу вам доверить кое-что… – Гэз чуть прищурил глаза, и это у него вышло похожим на улыбку. – Вы уже насторожились, Михаил Лукич? Мишутка не мог сдержать свое волнение и пригладил волосы, которые будто мешали ему. Гэз заметил это. – Вы волнуетесь? И вы правы. Впрочем, виноват я. Я не умею стройно и красиво говорить. Я могу распутать труднейшую математическую задачу, изложить ее в точнейших формулах… Но говорить… Я никогда не подозревал, что это такая трудная штука… – А вы, Оскар Карлович, просто говорите, – сказал Мишутка. – Напрямик говорите… По-товарищески… Я уж пойму. – Хорошо, постараюсь. Гэз взял трубку со стола и молча набил ее тугим заграничным табаком. Старательно раскурил ее и пахнул душистым дымом. – Хорошо. Кратко и прямо к делу. Вы мне нужны как помощник и как свидетель. Внимание. С половины лета этого года (а сейчас у нас декабрь), работая над экранами для приема коротких радиоволн, заказ № 957, вы его знаете… я случайно наткнулся на одно явление. Почти каждую ночь вогнутый экран, наша заводская модель Д-7, в точно определенный по хронометру момент начинает принимать сигналы на короткой волне, идущей в одном направлении с юго-запада на северо-восток. Этим сигналам отвечает пункт в противоположном направлении. Затем следует перерыв десять-пятнадцать минут. Экраны не улавливают в этот промежуток времени ничего. А дальше идет музыкальная тарабарщина. – Музыкальная? – переспросил Мишутка и обеими руками погладил себе голову. – Да, – выдохнул с дымом Гэз. – Поэтому я и пригласил вас сегодня. Вы понимаете в музыке больше, чем я, и вы – наш, заводской… – Я понимаю, Оскар Карлович. Глаза у Мишутки заблестели. Гэз сдвинул брови. – Я сам так думал сначала, но все это не так просто. Нам надо кое-что припомнить. В конце октября у меня из лаборатории были похищены два миллиамперметра, которые служили мне при работах над экранами. Без них у меня вся работа стала. А в ту ночь, когда у нас на заводе было юбилейное торжество, я нахожу их у себя вот на этом письменном столе… Меня это поразило и… взбесило. Я как был, вот в этой куртке, пошел к директору, нашел его в клубе и доложил об этом чудесном возвращении… Потом я узнал от вас, что произошло в ту ночь в доме вашего отца, и не знаю, но кажется мне, что связь тут во всем этом есть… Часы приглушенно пробили час. Гэз привстал с кресла. – У нас с вами мало времени. Подойдите сюда и посмотрите на карту. Мишутка обошел вокруг стола и встал рядом с Гэзом. Гэз отодвинулся немного в сторону и начал говорить: – Возьмите линейку и транспортир. Смотрите на карту. Вы знаете, что всякие электромагнитные волны, будь то электрические, тепловые, световые, распространяются от источника своего возникновения во все стороны, шарообразно… Волны, которые принял и уловил я, идут в одном направлении. Я точно определил направление потока этих волн. Глядите на карту. Это развернутая карта земли. Вот Европа. Вот европейская часть нашего Советского Союза. Вот наш город. Если провести через наш город, эту небольшую точку, как и вообще через всякую точку на земном шаре, линию, соединяющую полюсы земли, северный и южный, то эта линия есть… – Меридиан данного пункта, – договорил Мишутка. – Вы не забыли географии, – отозвался Гэз и продолжал: – Поток интересующих нас волн несется по направлению, пересекающему меридиан нашей лаборатории, а на карте – нашего города (это несущественно) по определенным углам с северо-востока… Отсчитайте по транспортиру 74 градуса и ведите прямую линию на юго-запад… Куда она идет? Мишутка отсчитал угол в 74 градуса и приложил к карте линейку, посмотрел, сказал: – Линия проходит… через Витебск, Минск, немного севернее Варшавы, почти мимо Лейпцига, через Париж… – Превосходно! – Гэз вынул трубку изо рта и ткнул ею в место карты, где был обозначен Париж. – Вот… довольно. Далее линия пойдет через французский город Нант, пересечет Бискайский залив, коснется мыса Ортегаль на севере Испании и так далее. Она может быть продолжена через Атлантический океан вплоть до Северной Америки, которую перережет через Флоридский полуостров и затеряется в пустынных плоскогорьях Мексики… Но это неважно. Важен Париж. – Почему Париж? – недоумевающе спросил Мишутка. – У меня к этому есть крошечное основание, которое может показаться смешным, но я думаю, что я прав, сосредоточивая внимание именно на Париже или пункте вблизи его. Это вопрос только более точного вычисления, не больше. Дело в том, что земля вращается вокруг своей оси с запада на восток, как шашлык на вертеле, последовательно подставляя солнечным лучам в течение суток все точки поверхности. Так. Для всех точек, расположенных на одном меридиане, время будет точно одно и то же, один и тот же час суток. Когда в Москве по солнцу полдень, то полдень и в Кимрах, и в Кашине, и в Дмитрове, в Туле, в Ливнах, в Старом Осколе и так далее. В местах к востоку от этого меридиана время в этот момент уже перешло за полдень и тем дальше перешло, чем само место расположено дальше к востоку. На запад же – наоборот. Когда в Москве полдень, то, считая к западу, в Ленинграде будет еще только 11 часов 30 минут 56 секунд утра, в Варшаве – 10 часов 53 минуты 48 секунд, в Берлине – 10 часов 22 минуты 56 секунд, а в Париже – 9 часов 39 минут 4 секунды утра. Иными словами, парижское время запаздывает по отношению к нашему на 2 часа 20 минут 54 секунды. Сигналы начинаются, по моему хронометру, сверенному с полуночным сигналом времени, который дается по радио с Эйфелевой башни, точно в 1 час 20 минут 54 секунды пополуночи. Спрашивается, какому парижскому времени соответствует это наше время? – Одиннадцати часам вечера, – без запинки ответил Мишутка. – Совершенно верно. Одиннадцать часов вечера по парижскому времени – это условленный момент для посылки коротких направленных волн, которые я поймал и которые нас интересуют. Теперь идемте в лабораторию. Нам остается ровно четыре минуты на настройку приемника. В лаборатории Гэз зажег свет. На столе посередине лаборатории стоял блестящий металлический вогнутый экран; укрепленный на вращающемся плоском диске, позволяющем отсчитывать углы поворота. Такой же экран стоял рядом, но вогнутостью был повернут в противоположную сторону. Система проводов шла от экранов, соединяясь с усилителями. Телефонные трубки лежали рядом. Гэз указал Мишутке на диск внизу экрана. – 74 градуса на юго-запад по компасу. Направление Париж. На вогнутый экран в таком положении – самая лучшая слышимость. Берите телефонную трубку, я беру тоже. Гэз приложил телефон к уху и взглянул на хронометр. – Ровно час двадцать минут ночи… Четыре секунды… Раз… Мишутка приник к своей телефонной трубке. – Два… Три… Четыре… В телефонной трубке отдаленно зазвучало. Гэз мотнул Мишутке головой. – Слышите? На небывало короткой волне… Мишутка слушал сначала серьезно, потом улыбнулся. – Дайте мне карандашик, Оскар Карлович. Это же пустяки. Это – ноты… Я сейчас запишу мелодию. Она вертится на фа-ре-ля-си-ми. Гэз протянул Мишутке карандаш. – Пожалуйста. XII. ПОД ЗИМНИМ СОЛНЦЕМ Бывают такие зимние дни в январе. С утра хмурится небо. Воздух кажется серым и жестким. И не так уж холодно, какие-нибудь пять-шесть градусов, а лицо стягивается неприятной стужей. От снега поднимается морозный туман, сквозь который еле краснеет дрожащий блин солнца. А в полдень разрывается мозглая тряпка облачного тумана и от солнца идут заметно теплые, прямые и яркие лучи. Снег радостно блестит, и кусочек синеватого неба напоминает, что зима повернула на весну. Илона стояла у дачной калитки и смотрела вдоль дороги, которая извилистой темной полосой тянулась к березовой роще. Голые ветви черной щеткой торчали кверху. Вороны стайкой кружились и горланили над рощей, возбужденные солнцем. Илона прошлась по дороге и улыбнулась. Правое ухо ее нагревалось солнцем, и она чувствовала приятное щекотание теплых лучей. Левое ухо было в тени, и холодок чуточку пощипывал его. Этому и улыбнулась Илона. Повернула назад идти к даче и медленно передвигала ноги, следя, как левое ухо ее нагревалось солнцем. Отец разрешил выходить на воздух, и Илона чувствует, как скупое солнце все-таки много дает ей своим теплом и светом. Да, так бы ехать сейчас на юг, к Лазурному ласковому морю, смотреть на синеватую линию далеких гор… Не сидеть здесь в маленькой, занесенной снегом дачке, которая сейчас среди этой большой белой поляны выглядит убогой хижиной… И только подумать, что она прожила здесь с самого июля… Это же ужас!.. Пускай тетя Глафа ждет ее теперь с завтраком, Илона не пойдет домой, пока еще светит солнце… Вот когда оно спрячется туда, за те деревья, тогда и Илона вернется в эту надоевшую лачугу. – Виноват! Стройный человек, в подтянутой короткой куртке и высоких серых сапогах, обходил ее сбоку, и Илона удивилась, как это так незаметно он нагнал ее по дороге. Человек, обходя Илону, нечаянно коснулся рукавом куртки рукава Илониной шубки и опять произнес: – Виноват. Илона посторонилась, пропуская человека вперед себя, а человек снял кепку и как-то просто и хорошо произнес: – Добрый день. – Добрый день, – машинально ответила Илона и тут только подняла глаза на человека. А взглянув на его лицо, тихо вздрогнула. Перед ней стоял тот беловолосый юноша, которого она летом встретила в роще. Ей вспомнился закатный теплый вечер, матовые стволы тонких березок и голубоглазый юноша, игравший на самодельной свирелочке. – Это вы? – спросила Илона и почувствовала, как жаркое ощущение с левого ее уха поползло на щеку. «Я, наверное, покраснела, – подумала Илона. – Почему это? Он примет меня за глупышку…» А юноша стоял и, все еще не надевая кепки, смотрел на Илону. Солнце просвечивало сквозь его белые вспушившиеся волосы, и казалось, что волосы светятся. – Это я, – сказал юноша и пригладил волосы ладонью. Ладонь чуть дрожала, и Илона подумала, что он волнуется. Она стояла у края дороги, где наезженная вытопка сразу переходит в наметанный снег, который рыхл и засасывает, как болото, если на него ступить неосторожно с дороги. – Наденьте фуражку, – сказала Илона юноше, но тот засмеялся. – Это не фуражка, а моя любимая кепка. А надевать мне не хочется… Мне тепло… Солнце-то, попробуйте, как жарит… Вот… Юноша вытянул руки вперед, словно пощупал пальцами солнечные лучи, которые золотыми бечевочками спускались от солнца к заснеженной земле. – Я все время помнил вас, – сказал юноша Илоне и не опустил рук, а прямо взглянул ей в порозовевшее лицо. – Я играл тогда, а вы прошли мимо, только и всего… Но я это помню… В вас, мне кажется, есть что-то музыкальное. – Наденьте вашу любимую кепку, – прервала юношу Илона. – Вы очень хорошо умеете знакомиться… с девушками. Это у вас тоже… что-то музыкальное. – Вы смеетесь – o6идeлся юноша. Илона не ответила ничего. Она смотрела, мимо юноши, туда, к даче. Закутанная фигура тети Глафы вышла на кухонное крылечко и помахала рукой – Илона догадалась, что это готов завтрак. – Меня зовут… Прощайте… Я должна идти. Один маленький неверный шаг – и Илона вскрикнула. Перешагнула какую-то ничтожную черту, и уже нога соскользнула с плотного настила дороги в рыхлый проваливающийся снег. – Ага… утонули? Юноша ухватился за тонкие простертые к нему руки Илоны и сильным движением вытянул ее на твердую дорогу. С размаху, а может быть, юноша нарочно так сделал, но Илона налетела на фигуру юноши и на крошечную секунду как-то прильнула к нему. Это был миг, но это было. Крепкой рукой придержал юноша Илону, на мгновение они были близко-близко друг от друга, и пряди коснулись щеки. Илона оторвалась от юноши. – Ой! – Полные ботинки, – засмеялся юноша. – Я всю зиму проболела. Только что стала на воздух выходить. И мне опять простуживаться? Юноша указал на дачку. – Вы здесь живете? – Да… С отцом и тетей Глафой. – Разрешите, я провожу вас? – Юноша склонился к Илоне в почтительном полупоклоне. – Вы, сейчас побледнели… Вы устали? Илона созналась тихо, как виноватая: – Да. Я устала… Небольшая слабость… И внезапная головная боль. Это бывает еще со мной, но реже… А во время болезни было ужасно. Юноша осторожно взял Илону под руку. – Вы позволите? – Пожалуйста… Я обопрусь на вашу руку локтем… Ничего? Они подошли к дачной калитке и остановились проститься. – Вот я и дома… – Илона запнулась: она не знала, как назвать своего нового знакомого. Юноша словно догадался. – Меня зовут Михаил. – Вы – музыкант? – быстро спросила Илона. Синие глаза юноши вспыхнули. – А я похож на музыканта? Нет. Я работаю на заводе. Помощником мастера… Впрочем, да… Я играю… на домре… Вообще на струнных… Я теорию музыки немного знаю… Учусь. – Это интересно. И музыке учитесь, и на заводе работаете… На каком заводе? Юноша кивнул головой по направлению к тропе, за которой крошечной пуговкой торчала верхушка заводской трубы. – Вот там наш «Красный химик»… Только теперь от химии там мало что осталось… На физику налегаем и на точную механику. Илона посмотрела туда, куда показывал юноша. – Вы работаете на том заводе? Но вы совсем не похожи на рабочего. Беловолосые пряди будто сами собой закрутились у края кепки юноши, и синие глаза его потемнели. – Я не понимаю вас… Когда я стою у станка, когда я полирую экраны, когда я вожусь с паяльниками и у меня руки в копоти и ржавчине… ну, я тогда рабочий… Но сегодня – день отдыха, я побрился, умылся, иду побродить по свежему воздуху, с вами вот познакомился… Я и сейчас – рабочий… Вот и надо, я думаю, чтоб наши рабочие вне работы никогда и ничем не напоминали прежнего, дореволюционного, эксплуатируемого рабочего… Мне рассказывал отец про прежнее житье-бытье у хозяйчиков… У рабочего раньше не было ни праздников, ни будней, а тянулась сплошная тягучка серых, каторжных дней. Ни одежи, ни обужи, как тогда говорилось. Отец у меня рабочий, все на своей жизни претерпел. Илона потихоньку дотронулась до его руки. – Михаил… Я не хотела вас обидеть. Что это вы наговорили? – Да так, разволновался. Вы, можно сказать, в самую главную струнку ущипнули. – Он сдвинул кепку на затылок. – Мы к чему стремимся? На работе рабочий – ну так на работе, с внешнего вида нечего спрашивать. А в свободный день пусть он и вздохнет отдыхаючи, и приоденется чистенько, принарядится, погуляет. Юноша оборвал сам свои слова. – Впрочем, что это я разговорился? Вам и неинтересно. Илона протянула ему руку. – До свидания, Михаил. Тот задержал руку Илоны в своей и чуть пожал. – Как смешно, когда вы зовете меня Михаилом… Вы не русская? – Я долго воспитывалась за границей. – А отец ваш? – Он из обрусевших французов… Профессор Толье… Не слыхали? – Не слыхал… Толье? Нет. А меня вы зовите Мишуткой… Меня все так зовут… И вы зовите. – Мишутка? – Илона засмеялась. – Но это уменьшительное от Михаил… И так только медвежат зовут, правда? – И меня зовут, – сказал Мишутка. – Мама говорит, что я маленький был похож на медвежонка. Это вы верно заметили… Илона высвободила руку из руки Мишутки. – Я не люблю когда мне так жмут руку. Мне больно. – Я больше не буду. Простите меня, – смутился Мишутка. – Не надо делать ничего такого, в чем бы приходилось просить прощения, – раздался сзади них тихий старческий голос. – Отец, – обернулась Илона. Сухой, гладко выбритый старик, в теплом пальто и в нансеновской пушистой шапке, стоял, опираясь на трость, сзади калитки и равнодушно смотрел поверх Мишутки в небо. – Профессор? – Мишутка вежливо, но с достоинством поклонился. Профессор на это не обратил внимания и сказал словно для себя, ни к кому не обращаясь: – Надо идти домой. Завтрак остыл. Глафира сердится. Он опять посмотрел на небо. Солнце спешило закатываться за рощу. Над его красноватым диском плыли тонкие слойки облачков. Мишутка тоже посмотрел на них, как и профессор, и сказал: – Завтра будет ветер. – И понижение температуры, – добавил профессор. ? Илона. Простись с кавалером, который, как медведь, ломает руки дамам, и иди домой. Он повернулся к даче и засвистал себе под нос. – Это ваш отец? – спросил было Мишутка Илону, но не дождался ответа, а прислушался к насвистыванию удалявшегося профессора. В голове Мишутки пулей промчалось: «Черт возьми… Ведь это тот самый мотив… Фа-ре-ля-си-ми… Мы с Оскаром Карловичем слышали… В лаборатории…» Илона пошла за отцом. Что ей сказал Мишутка на прощанье, он не помнил. Он только снял кепку и несколько раз потер ладонью по вспотевшим волосам. Потом сразу о чем-то догадался, обернулся к даче. Профессора с Илоной в садике не было. Мишутка посмотрел на рощу, за которую пряталось зимнее солнце. Сквозь переплет березок виднелись дальние строения завода с пуговкой трубы. Мишутка осторожно вынул компас и посмотрел на него, потом на трубу завода и хорошо чертыхнулся. – Как раз семьдесят четыре градуса. Есть, капитан. XIII. ГОЛУБОЙ СВЕТ Мишель пришел в себя и вспомнил все. Ему сделалось страшно. Он сделал движение подняться, но не мог: какие-то тугие кожаные петли плотно и твердо держали его в лежачем положении. Вокруг были беспросветный мрак и непробудная тишина. Болела голова. Мишель закрыл глаза, и вереницы воспоминаний пестрой лентой поползли через его мозг. …У тетушки Генриетты лицо светится, как луна. Она сидит за буфетной стойкой, широкая и строгая, будто языческий бог. – Два рагу и зелень… – Гарсон… Стаканчик абсента… Крайний столик у буфета. Черный господин за столиком. Требует бутылку вина. Смотрит на Мишеля через круглые очки, шепчет: – Я знаю, о чем вы писали в Россию. Мишель вздрагивает, но потом овладевает собой. – Очень хорошо, что знаете. В очках отражаются язычки горящего на стене газа, качаются, подмигивают голубоватыми искрами. – Все будет сделано. Приходите сегодня ночью. …Прямо через двор на улицу. Мимо пьяных, мимо проституток, стаями двигавшихся по панели, наискосок в переулок, слабо освещенный тусклыми фонарями. Дом № 19. Здесь Мишель остановился и закурил трубку, как было условлено с черным господином. В переулке было сонно и безлюдно. Из подъезда напротив вышел человек в легком пальто и в шляпе, перешел мостовую. – Мишель? – Да, это я, – приподнял кепку Мишель. С угла улицы в переулок завернул пофыркивающий грузный автомобиль и затрубил в свою сирену мягко и музыкально. – Как раз кстати, – сказал человек в легком пальто. – Вы решились ехать, Мишель? – Да, – ответил Мишель и шагнул к остановившемуся автомобилю. …В каретке был еще кто-то. Это узнал Мишель, когда автомобиль помчался, как сумасшедший. На каком-то странном ухабе автомобиль подпрыгнул, и Мишель ткнулся в темноте вперед. Он ударился головой о грудь неизвестного, сидевшего напротив, и крикнул: – Кто это? Но крепкие пружинистые руки хватают Мишеля за плечи, втискивают в клеенчатый угол сиденья. На лицо накидывается мягкая тряпка. Мишель раскрывает рот, набирает воздуху, чтобы крикнуть, но вдыхает сладковатый запах, который струится от мягкой тряпки, вдыхает и не может крикнуть, виски сжимаются раскаленными тисками, и Мишель теряет сознание… И теперь, лежа в полной темноте, связанный, лишенный возможности пошевелиться, Мишель смутно припомнил эти отдельные моменты с того времени, как он простился с тетушкой Генриеттой и вышел из харчевни «Золотой павлин», предварительно заперев за собой кухонную дверь на ключ. Мишель раскрыл глаза, но ничего не видел. Была тьма, как непроницаемое черное сукно. «Я ослеп?» – впрыгнул в голову страшный вопрос. И уже не сжимаются виски раскаленными тисками. Холодный пот выступил на всем теле Мишеля. И Мишель закричал, изо всей силы, криком зверя: – Эй… эй!.. На помощь. Помогите. Крик растаял, медленно перекатываясь в сгустившейся тьме. Мишель насторожил свой слух. Ничего. Стало как будто еще тише после того, как замер последний отзвук далекого эха. Но Мишель не сдался. Он крикнул: – Эй, вы?.. Я буду кричать до тех пор, пока не придут ко мне на помощь… Или я издохну от собственного крика… Эй-эй!.. Он исступленно кричал, закрывши глаза. И потом внезапно смолк, потому что на ухо ему прошептали: – Тихо, Мишель. И тут он открыл глаза. Над собой он увидел темный потолок, высоко уходящий в пространство тонкими стрелками сводов. Там вверху он был похож на далекое беззвездное небо, но это не было небо. Легкий голубоватый свет шел откуда-то снизу и с боков, но откуда именно – этого не видел Мишель, потому что лежал он на чем-то жестком, вроде стола, и не мог повернуть головы. Но свет уже ободрил его, и он собрался с силами, крикнул: – Какого черта привязали вы меня? Распутайте эти дурацкие ремни! Кто-то захохотал рядом с ухом Мишеля, тонко, хрипло, потом закашлялся. – Спите, пожалуйста. Мишель в ответ скрипнул зубами. – Я не буду спать, не буду. Развяжите меня, если только вы понимаете человеческую речь… У меня болит живот, понимаете вы, черт вас дери? Сверху прямо на лицо Мишеля наплыло другое лицо, бритое, удлиненное, с тонкими полураскрытыми губами. – Одну минуту, Мишель. – Развязывай! Я не знаю тебя, кто ты. Но все равно, будь хоть сам сатана, я не боюсь тебя. Развязывай, или я заплюю твою бритую рожу! Мишель скрипел зубами и сделал движение ртом, приготовляясь плюнуть в склоненное над ним лицо. Тонкие губы пошевелились. Лицо исчезло в голубой высоте. Мишель почувствовал, что крепкие руки ловко распутывают стягивающие его петли, и облегченно вздохнул. – Распутывай скорей… Я сейчас встану и первым долгом набью вам всем морду. Всем, кто только тут найдется. – Скорей, Мишель. Мишель рванулся, но не тронулся с места: тело не слушалось того, что приказывал мозг. Мишель слабо застонал и пошевелил глазами, кося ими направо, сколько, было можно, до боли. Чья-то рука опять помогла ему и повернула направо его голову. Мишель увидел человека, одетого в голубой халат, покроем похожий на докторский. Человек насмешливо покусывал свои тонкие губы, потом рассмеялся, и морщины складками поползли по его бритому лицу. – Не надо хвастать раньше времени, Мишель. Со стола, на котором вы сейчас лежите, вы не тронетесь ни на один сантиметр, если я этого не захочу. – Где я? – слабо пробормотал Мишель. – Вы очень любопытны, мсье Мишель, – ответил человек. – Но я на этот раз удовлетворю ваше любопытство. Я и вы сейчас находимся в сгущенном эфире. Мишель поморщился: – Мы рискуем задохнуться, мсье… Не знаю, как вас дальше звать… Мы задохнемся, мсье сатана… И, кроме того, я не люблю нюхать разные пакости, вроде эфира, кокаина и прочей дряни. Человек усмехнулся: – Вы, мой друг, смешиваете две разных вещи. Я говорю не о том эфире, который нюхают неврастеники и истерички и который продается в аптеках, а о мировом эфире, который наполняет все пространство вселенной и через который действуют те силы, которые называют светом, теплом… – Я хочу идти домой. – К вашей любовнице Рьетте, именуемой также тетушкой Генриеттой? Вы хотите идти в харчевню «Золотой павлин»? – Оказывается, что вы лучше меня знаете, где мой дом, мсье сатана! – Мишель скрипнул при этом зубами. – Это невозможно, Мишель. Вашего дома не существует. – Что? Повтори, сатана! Человек подошел к Мишелю. – Вы спали ровно двенадцать суток с тех пор, как ушли из «Золотого павлина». В ту ночь там произошли кой-какие события. Смотрите и читайте. За спиной человека вспыхнуло большое круглое пятно, светящееся тонким голубым узором. Человек отступил в сторону и исчез из поля зрения Мишеля. Узор дрожал, голубоватые искры перебегали по невидимым ниточкам и складывались в буквы, буквы строились в стройные колонны слов. Мишель прочитал: «Последние сведения об убийстве в харчевне „Золотой павлин“. Хозяйка Генриетта Марго найдена зарезанной в своей собственной постели. Любовник ее Мишель Андрэ исчез, захватив сбережения убитой. Прислужница Жанна Кордэ показала, что…» – Ложь!.. – заревел Мишель бешеным ревом. Невероятным усилием воли, чувствуя, что голова его наливается раскаленным свинцом безумия, Мишель заставил себя пошевелиться, сжал кулаки, оперся локтями и сел. – Ложь! Мишель дико ворочал головой и примеривал глазами расстояние, чтобы броситься на бритого человека, который спокойно стоял в трех шагах от стола, скрутивши на груди свои тонкие цепкие руки. Мишель огляделся кругом, не было видно ни стен, ни окон, ни дверей… Всюду вокруг было разлито светящееся темно-голубое бесконечное пространство, по которому пробегали редкие, дрожащие искорки. Человек стоял, не двигаясь. Поднял голову и взглянул прямо в глаза Мишелю. – Тихо… Ни одного движения. Вам нет выхода. Об убийстве вы знаете. Подозревают вас. Вы не сможете доказать, что убили не вы. Поэтому спокойствие. Я рад, что вы разволновались. Это мне и нужно. Я исполню то, что вам было обещано: вы уедете к себе на родину. – Сатана! – сжал кулаки Мишель, но не мог сдвинуться с места. Острый взгляд человека пригвоздил его, парализовал руки и ноги. – А сейчас, прошу вас, думайте. – Человек поднял кверху ладонь. – Смотрите сюда и думайте… Вызывайте воспоминания о своем детстве, прошу вас. – Я не хочу ни о чем думать, – застонал Мишель. – Ты убил Рьетту? – Все равно, как хотите… Тогда думайте об убитой Генриетте… На ладони человека загорелась лучистая точка. Лучи как будто ожгли Мишеля, и он подпрыгнул на столе. – Ага-а! – заревел он. – Ты убил Рьетту! Ты знаешь, что я написал письмо начальнику советской химической промышленности, комиссару Глаголеву! Ты знаешь, что я хочу вернуться в Россию! Ты знаешь, что я бы там рассказал о том, как вы здесь жмете и душите таких, как я, как Пьер… Я бы там кричал на улицах о вашей проклятой жизни… А ты боишься этого? Тебе приказали убить меня и мою бедняжку Рьетту? Твои хозяева приказали – меня мучить? Не выпускать из Парижа? Будь ты проклят, буржуазный сатана! – Не сходите с ума раньше времени, Мишель, – строго сказал господин в голубом докторском халате. – Смотрите на мою ладонь. Лучистая точка раздвоилась, как бы поплыла по воздуху и впилась в глаза Мишеля. Мишель застыл. В зябкой тишине, от которой по спине Мишеля побежали неприятные мурашки, мерно и отдаленно раздался звон колокола. Мишель считал удары. Пробило одиннадцать раз, и какая-то странная музыка, вся составленная из легких свистулек, налетела на Мишеля. Из голубоватой дали на него надвинулось круглое лицо тетушки Генриетты, улыбающееся и радостное… Нет, это не Рьетта, это кто-то другая… Мама… Милая мама… Протягивает конфетку… – Возьми, Мишель. Видится угол маленького столика, покрытого старинной таруской скатертью, лампа под абажуром, раскрытая книга… Окно, занавешенное тюлевой занавеской. А за окном вой бури, и снег мягко плюхает в стекло ватными хлопьями… – Думайте по-русски, Мишель… Не думайте по-французски… Бритый господин сухо смотрит на Мишеля. – Мне нужно, чтобы вы думали по-русски… Вы русский эмигрант и думаете, как бы вам вернуться на могилу вашей матери… Об этом думайте по-русски. Мишель почувствовал, что у него что-то затряслось в голове, как консервы в запаянной банке, и слезы выступили на глазах. – Да, я – русский и хочу туда!.. На могилку… Да, да. Он без чувств свалился со стола, на котором сидел. XIV. ДУНЯ РОГОВА Весна в этом году принялась дружно. Солнечные теплые дни точно гнались наперегонки. На заводском дворе сторож Трофим стоял у ворот в распахнутом тулупе, утирал пот с лица, щурился на яркий солнечный свет и говорил сидевшему на скамеечке Луке: – По такой погоде раздемши надо ходить. Лука поглядел на тень от заводского корпуса, которая скоро должна была коснуться нефтепроводной трубы, протянутой от бака в кочегарку, и ответил не Трофиму, а своим мыслям: – Полдни через десять минут будут… Трофим кивнул головой. – Мишутку дожидаешься? Сейчас загудит… А тебе что, не терпится? – Дело есть, – почти про себя промолвил Лука. – Так… Да у твоего сынишки и тут делов немало. Инженер заведующий его к себе по отделу приблизил, Гэз прозывается, сурьезный гражданин… На мастера выходит Мишутка, вот что… Сопливыш еще, по правде говоря, а мастер… – Новые времена, Триша, новые люди… Мы им не пример. Да и чего с прежних времен пример брать? Если бы нас-то так раньше учили, как теперь… – Лука сделал движение рукой, как оратор, подняв кулак кверху. – Если б давали рабочему смысл и втолковали понятие, что к чему и зачем, так мы бы с тобой, Триша, далеко бы ушли… А, правду я говорю? – Еще б не правду, – вздохнул Трофим. – Вот они, молодые-то, вроде Мишутки твоего, Дуняшки Роговой, Петьки Живца, они за теперешний порядок жизни горло всякому недругу перегрызут, костьми лягут, а не сдадут. Зычный рев басистого заводского гудка будто с размаху ударил в теплый весенний воздух. Голуби, гревшиеся на крыше корпуса, испуганной стаей взмыли вверх, покружились и опустились на крылечко жилой казармы, около которой хлопотливо клохтали куры. Из корпуса выбегали рабочие и работницы, на ходу надевая верхнюю одежду, а то и просто в одних пиджаках, громко перекидываясь шуточками и замечаниями. От корпуса поток людей разделялся на две речки: одна из молодежи быстро катилась прямо через двор в столовую, а другая, из пожилых, тянулась к калитке, – эти спешили на вольные квартиры в призаводском поселке. Гудок кончился. Пар, вырывавшийся из громадного свистка, торчавшего над кочегаркой, распластался и таял под блестящими лучами солнца, будто комочек рыхлого снега в весенней воде, а басистый гул еще звучал и пышными волнами плыл над заводом. Лука приставил правую ладонь козырьком ко лбу и смотрел на крыльцо корпуса. Мишутка вышел одним из последних, обвел глазами знакомую картину заводского двора и увидел дожидающегося отца. Только что хотел смальчишничать, прямо с верхней ступеньки спрыгнуть на сухое место, перемахнувши через лужу и грязь, только приспособился к прыжку, а сзади услыхал: – Вот сейчас хлопнешься носом, хорош будешь. Обернулся. – Дуня? Все насмешничаешь? Темные глаза Дуни вскинулись и блеснули. – А ты это чего серьезничаешь? Нос кверху задираешь, что скоро мастером станешь, еще разряд прибавят? Тогда к тебе и не приступиться. – Оставь, Дуня… Чего насмешничаешь? Мишутка сделал умоляющее лицо, а Дуня расхохоталась: – У-у-у, какой сердитый… Смотри замуж не возьми, а то и хохотнуть не дашь… Мы простенькие, в красных платочках ходим, не то что дачницы образованные, которые разговоры разные разговаривают с такими вот, как ты. Дуня соскочила с крыльца на землю и крикнула вперед к столовке, где стоял молодой паренек и махал Дуне рукой: – Погоди, Живец. Я сейчас. – А потом тихо сказала Мишутке: – Иди, отец дожидается… Может, что с дачи интересное принес? В один прыжок Мишутка очутился рядом с Дуней. – Ревнуешь? Я знаю, что ревнуешь… Но только то, что ты думаешь, это неправда… Не так. Дуня встряхнула плечами, как птица расправляет крылья, чтобы лететь, приподняла тонкие стрельчатые брови к красной каемочке платка: – Что ты меня улимониваешь? Меня не касается. – И опять крикнула пареньку: – Петюшка!.. Жди!.. Сейчас! Лицо Мишутки побледнело. – Если любишь… Если любила… – Он задыхался. ? Если… то пойдем сейчас же к отцу, вместе пойдем. Слушай, что он хочет сказать мне. У меня от тебя тайн нет. Ну? Дуня скривила губы. – Не нукай, не лошадь. Все равно не пойду… Да и чего это я с тобой тут расстоялась, люди и то смотрят. – Темные глаза вспыхнули хитрецой. – Да и Петька меня заждался. – Как знаешь. – Мишутка опустил голову и пошел к стоявшему посреди двора отцу. – Что скажешь, тять? – спросил он Луку. Но тот не ответил, а смотрел на Мишутку. Мишутка повернулся узнать, куда смотрит отец. Позади стояла Дуня и улыбалась. – Сам звал, вот я и иду за тобой. – Ну да… – Лицо его просветлело, и он поторопил отца. – Говори при ней, все говори. Лука почесал бороду. – Такое дело… Барышня с дачи сама приходила, с Аннушкой толковала, меня дождала и просила, чтоб ты к ней пришел… Ты там у них радиоприемник поставил, все будто работал он хорошо, а сейчас испортился. Всенепременно наказывала прийти. Вот я и говорю. – Только? – коротко спросил Мишутка. – Больше ничего, – ответил Лука. – Вечером бы сказал. Стоило из-за этого сюда переться. – Да что ж, сынок… – Лука опять почесал бороду. – Она барышня обходительная, очень просила, чтобы поскорей… Почему не уважить? – Ладно, тять. – Мишутка посмотрел на Дуню и отца. – Сейчас не успею на дачу, а после работы схожу, сделаю, что просили. – Ну, я пошел. – Лука повернулся и двинулся к калитке. – А мы обедать поехали? – весело и громко сказал Мишутка Дуне, но сейчас же замолчал: лицо Дуни сморщилось от какой-то внутренней боли, а в глазах стояли слезы. – Ты нынче обещал со мной вечером… А сам к этой пойдешь? Все туда отлыниваешь? Закручивает тебя профессорская дочка? Я все знаю, как ты у ней чаи распиваешь, как разгуливаешь… Подлец ты. – Дуня, пойми! Я должен там быть, – крикнул Мишутка. Дуня бросилась от него бежать к столовке, где ждал ее паренек. Она подбежала к нему и вдруг почти безумно сказала: – А вот подкараулю… А я вот подсмотрю. Петюшка Живец только недоумевающе хлопал глазами. XV. ТОВАРИЩ АКСТ, ИНСПЕКТОР УГРОЗЫСКА Тах подошел к окну кабинета угрозыска и посмотрел на улицу. – Еще никого не видать. Акст, сидевший за столом, сказал, шевеля своими черными жесткими бровями: – Они приедут ровно в назначенное время, инженер Гэз – воплощение научной аккуратности. Вы будете меня благодарить за то, что я вас познакомлю с ним. Под окнами затарахтел автомобиль и гукнул три раза. Акст сказал Таху: – Это они. Ярко-синий кузов, бородатый шофер, седоков двое, так? – Совершенно верно. – Товарищ Аркадий, – приказал Акст своему секретарю, сидевшему за маленьким столиком в углу кабинета, – дай мне те две папки, которые ты приготовил. И потом иди встретить инженера Гэза и товарища Зубова, проведи их прямо сюда. Акст принял две папки бумаг, положил их около себя и приподнялся со своего кресла. В распахнутую дверь быстро вошел Гэз с тугим портфелем и с неизменной трубкой во рту. За ним скромно вошел Мишутка. Аркадий закрыл дверь и взглянул на Акста. – Я пригласил вас, граждане, затем, чтобы… – начал Акст и улыбнулся. Тах рассеянно зевнул, это у него бывало при сильном волнении, и почему-то перебил Акста: – …сообщить вам пренеприятное известие? Это из Гоголя. Все засмеялись, и это вышло хорошо. – Знакомьтесь, товарищи, – просто и любезно сказал Акст. Тах и Гэз подали друг другу руки, а Гэз представил Мишутку: – Товарищ Зубов Михаил Лукич. Мой помощник. – Теперь садитесь, товарищи. Вот на эти кресла, прошу вас, доктор, и вас, инженер. Товарищ Зубов, придвиньте себе кресло от стены сюда ближе. Аркадий, запиши наш разговор, но только не теряй стенограмм, брось такие привычки. – Я буду курить, – полувопросительно обратился Гэз к Аксту. – Пожалуйста, – ответил Акст и уселся в свое кресло. – Так вот, я должен начать немножко издалека. В прошлом году к нам поступили два одинаковых заявления из двух разных учреждений. Из рентгеновского кабинета Центральной городской больницы было похищено два амперметра. Кабинетом заведовал и заведует доктор Тах. Акст повернул голову к Таху, и тот слегка поклонился. Гэз выдохнул громадный клуб дыма и закусил зубами трубку. Акст продолжал: – Точно такая же кража, тоже двух амперметров, была приблизительно в то же время произведена и из лаборатории отдела точной механики завода «Красный химик» у инженера Гэза, который изволит здесь присутствовать. Тах сделал движение вперед и вопросительно взглянул на Гэза. Инженер утвердительно кивнул головой. – Продолжайте, просим, – отозвался Мишутка со своего места, как будто он был на интересном докладе и сгорал от нетерпения. – А приблизительно через две недели после покражи и вы, инженер Гэз, и вы, доктор Тах, обнаружили, что пропавшие амперметры оказались на своих местах. – Не совсем так, – отозвался Тах. – У меня нашлись не пропавшие миллиамперметры, а просто на месте пропавших аппаратиков я обнаружил другие, не те, которые были украдены… Это было в вашем присутствии, товарищ Акст. Инспектор Акст пошевелил своими жесткими бровями. – Маленькое отступление, которое сейчас сделает кое-что ясным. Вы, доктор, привезли ваши амперметры? И вы, инженер Гэз? Инженер и доктор протянули Аксту по свертку. – Ваш, доктор, сверток из белой бумаги. В свертке два амперметра, найденные вами на месте украденных. Их я держу в левой руке, а в правой у меня синий сверток. Здесь два амперметра, найденные вами, инженер Гэз, на вашем письменном столе взамен украденных. Верно? Акст переложил руки свои крест-накрест и протянул свертки Таху и Гэзу. – Теперь я исправляю ошибку вора, который хотел вернуть потерпевшим украденные вещи, но перепутал. Белый сверток должен получить инженер Гэз, а синий принадлежит рентгеновскому кабинету, Извольте, доктор. Гэз быстро разорвал белую бумагу и вынул два маленьких аппаратика. – Да, это они, – сказал Гэз. В свою очередь Тах развернул синий сверток и засмеялся. – Они самые.… Надо благодарить в лице товарища Акста наш уголовный розыск за эту услугу, которую он оказал нам. – Тах обернулся к Гэзу. – Товарищ Акст очень кстати познакомил нас, не правда ли? – Даже более чем кстати. Смею вас уверить, доктор, – улыбаясь, отозвался Акст, – это еще не все. Историйка с амперметрами закончена, но она – только начало большой истории. И от вас, доктор, и от вас, инженер Гэз, к нам время от времени поступали кой-какие заявленьица. Они попадали ко мне, и у меня такое впечатление, что дело тут касается вас обоих… Прошу вас взять сейчас по папке и каждый из вас пусть сейчас про себя прочтет вот по этой одной странице.… Здесь напечатано краткое содержание ваших заявлений и наших дознаний.… Пожалуйста. Гэз положил папку на колени и начал читать. Тах из своей папки вынул лист, исписанный на машинке, и только взглянул на первые строчки, как уже вскочил с кресла и произнес: – Неужели? Акст молча курил папиросу и наблюдал за своими гостями. Потом потушил окурок и кивнул секретарю: – Аркадий.… Стенографировать не надо.… Сейчас мы будем разговаривать неофициально. Гэз долистал всю папку и спокойно положил ее на стол. – Да… Черная голова Акста откинулась назад, и он обратился к Гэзу. – Насколько я понимаю, дело здесь идет об электромагнитных волнах, примешаны радиоизлучения, короткие волны, сигналы? Как вы себе теперь представляете дело? Гэз набил трубку и искоса взглянул на Таха, который жадно вчитывался в содержимое папки. – Я буду говорить такие простые для нас, физиков, вещи, но вряд ли для вас… – Говорите, инженер, – на секунду оторвался от чтения Тах. – Говорить об электромагнитных волнах? Да, нужно. Потому что, как видно из этих бумаг… Но, впрочем, сначала о волнах… – Гэз яростно затянулся из трубки. – Может ли сила действовать на расстоянии в абсолютной пустоте? Вот вопрос, который волновал физиков в прошлом столетии. И существует ли такое абсолютно пустое пространство, совершенно свободное от каких бы то ни было материальных частиц? Если бы существовало такое пустое пространство, то мы должны были бы признать и существование таинственных сил, которые действуют на расстоянии вне зависимости от материальных частиц, заполняющих пространство. И оказалось, что абсолютной пустоты не существует. Все факты говорят за существование мирового эфира, который наполняет вселенную. Он обладает свойством чрезвычайной упругости и способности к волнообразному движению, которое распространяется во все стороны… Кеплер первый разложил солнечный луч на составляющие его цветные лучи. Ньютон дал классическое объяснение этому опыту, показав, что цвет лучей зависит от длины эфирных волн, которые мы теперь называем электромагнитными. Последующие работы показали, что в природе существует масса таких электромагнитных волн. Окружающий нас эфир постоянно находится в волнообразных колебаниях, которые пронизывают пространство. Гершель в 1880 году открыл тепловые лучи, Герц в 1891 году – электрические лучи, а Рентген в 1895 году – свои икс-лучи. Все это оказались явления одного порядка – электромагнитные колебания, распространяющиеся в эфире со скоростью света в 300 тысяч километров в секунду, но различающиеся длиною волны. Электрические радиоволны имеют длину до нескольких километров, станция имени Коминтерна излучает волны в 1450 метров длины, почти полтора километра. Есть и короткие радиоволны – до нескольких метров длины, это уже переход к волнам Герца. Волны Герца переходят в тепловые лучи, длина которых приблизительно от 0,3 сантиметра до 0,8 микрона. А микрон – это одна тысячная доля миллиметра. От тепловых лучей переход, при все уменьшающейся длине волны, к волнам красного цвета через семь цветов видимого спектра. Дальше – открытая Мелликеном в 1923 году мелликеновская часть спектра, представляющая переход к рентгеновским лучам, длина которых начинается от 0,0001 микрона и меньше. За рентгеновскими лучами идут гамма-лучи, с ничтожнейшей длиной волны.… И, может быть, за гамма-лучами… – За гамма-лучами идут це-лучи, – неожиданно сказал доктор Tax и побледнел. Он оперся обеими руками на стол и обвел присутствующих взглядом. – Це-лучи имеют бесконечно малую длину волны и излучаются человеческим мозгом. – Следовательно, насколько я понимаю, вы думаете… – начал Гэз. – Я не думаю, а докажу вам, что… це-волны обычного электромагнитного характера, но с бесконечно малой длиной, существуют! – Если эти волны излучает человеческий мозг, – спросил Акст, – и вы, доктор, владеете способом уловить их… Гэз приподнялся и поклонился доктору: – То вопрос о чтении мыслей близок к разрешению? – Он решен, равно как и вопрос о передаче мыслей на расстояние, – сказал Tax и побледнел еще больше. XVI. ЗЕРКАЛЬНЫЙ ШКАФ ПРОФЕССОРА ТОЛЬЕ Прохладная апрельская ночь мягко сползала на затихающую землю. Небо, как темная парча с бубенчиками звезд, будто неслышно звенело. Мишутка своей обычной упругой походкой направлялся к даче Илоны. Он проходил березовой рощей, смело ступая по просохшей дороге. В просвете деревьев низко висела крупная зеленая звезда, как виноградинка. Мишутка взглядывал на нее, и какое-то беспокойство закрадывалось в него. Окружавшая его тишина переставала быть для него понятной. В казавшемся безмолвии он улавливал странные звучания, будто тысячи тысяч крохотных металлических бубенчиков шелестели под действием невидимых воздушных струй и звенели. Звучание спускалось как будто от далеких мигающих звезд и окутывало Мишутку. И сама земля не казалась ему молчащей. Он чувствовал, что она живет, дышит и слабо колышется от пробуждающейся весенней дрожи. Деревья стоят как невесты, ожидающие своих возлюбленных, овеянных думой о предстоящей радости сближения. Цепкими корнями вцепились деревья во влажную сыть отдохнувшей земли, жадно пьют и тянут густые весенние соки, гонят их по сосудистым пучкам стволов и ветвей к набухающим жирным почкам. Но земля жива для Мишутки. Она кажется ему матерью, к сосцам которой припали наголодавшиеся и вкусно чавкающие детеныши. И слышит Мишутка, как живет земля, и звучит далекое распростертое пышное небо. Он отворил калитку и прошел на кухонное крылечко дачи. Постучал. В окнах зажегся свет ламп. Ему отворила Глафа. Он вошел в дачу. Из-за серой тени куста, росшего около дачи, медленно приподнялась темная фигурка девушки, осторожно огляделась и прислушалась, как захлопнулась входная дверь за вошедшим в дачу Мишуткой. За рощей в поселке ожесточенно лаяли собаки. Вдали на горизонте стояло зарево из огней большого города, кидая смутный отсвет на дачу и палисадник, через который медленными тонкими шагами кралась девушка. Она подошла к даче и заглянула в окошко. Зеленая занавеска висела изнутри и закрывала середину окна, оставляя две боковых щелки, через которые были видны кусочки комнаты. Справа у стены – диван. Налево видна дверь в другую комнату, в которой стоит высокий зеркальный шкаф. Зеркало отражает письменный стол, на котором навалены книги. Низкая лампа светит тускло из-под круглого фестончатого абажура. Тень от спинки высокого кресла угольником ложится на косяк полуоткрытой двери. Девушка прильнула к стеклу. Расплывчатые силуэты проплыли по зеленому полю занавески. Яркое пятно внесенной в первую комнату лампы надвинулось на окно, потом остановилось. Девушка догадалась, что эта внесенная лампа поставлена на стол. Через правую щель девушка увидала, как на диван села черноволосая тонколицая женщина, зябко кутавшаяся в меховую пелеринку. Она подняла свое матовое, казавшееся от лампового света желтоватым, тонкое лицо кверху и заговорила, приветливо раскрывая бледно-красные губы. Потом опять зябко уткнулась в темно-рыжий мех пелеринки и слушала кого-то, кто был от подсматривающей скрыт зеленой материей занавески. И опять женщина вскинула вверх лицо. Синие волосы как-то сами собой сбились ей на покатый породистый лоб, глаза засветились черным перламутром. Кто-то протянул ей из-за занавески руку, дружески и с участием. Женщина схватилась руками за эту руку и встала с дивана. Девушка под окном силилась разглядеть, что происходит за занавеской, но не могла и на секунду отпрянула от окна. Кровь прилила к ее лицу, и она тяжело задышала от страшного волнения. Вскинула свои стрельчатые брови, глаза ее сверкали жестким зеленым отражением занавески, она взглянула налево через другую щель. Зеркальная дверца шкафа медленно задвигалась. Стол с книгами и с низкой тусклой лампой поплыл в двигавшемся зеркале и передвинулся в сторону. Из-за дверцы высунулась лысая старческая голова и улыбнулась. Потом нога осторожно выступила из шкафа, как бы перешагивая высокий порог, и в комнату к письменному столу вышел из шкафа сухой бритый старик. Вокруг него несколько секунд стояло облачко легкого голубого пара, которое растаяло и исчезло. Но этого не видела девушка, подсматривающая через окно. Она дрожала и вглядывалась в зеркало, которое отражало фигуру беловолосого юноши, державшего за плечи склоненную молодую женщину. Как будто упасть ему на грудь хотела эта женщина и как будто… – Мишутка! – вскрикнула девушка за окном и сильно постучала кулаком в оконную раму. Зеленая занавеска раздернулась. Беловолосый Мишутка плотно приник из комнаты к стеклу, пытливо вглядываясь в ночную тьму, и сейчас же отпрянул; на него снаружи через два стекла не выставленных рам глядело искаженное от внутренней боли страшное лицо Дуни. Она крикнула что-то Мишутке и взмахнула руками. Мишутка обернулся: в дверях своего кабинета стоял профессор Толье и жевал тонкими губами, произнося глухие слова: – Илона. Когда в доме нужен радиомонтер, то скажи мне, и я из города пришлю знающего человека. Я не люблю, когда ты своевольничаешь. Илона стояла среди комнаты, опустив голову и не говоря ни слова. Мишутка в коридорчике сорвал с вешалки свою куртку и кепку. Быстро скользнул в кухню и ударом ноги вышиб дверь наружу. – Холодный воздух освежил его. Он обежал вокруг дачи – Дуни не было. Он приставил ладони рупором к губам: – Дуня… Эй! Дуня! Крик слабым эхом отозвался в роще. Мишутка подбежал к калитке. У изгороди стояла Дуня. Мишутка взял ее за руку. – Дуня… Ты что здесь? – Я видела… – прошептала Дуня. – Видела тебя и ее… – Она очень несчастна, – душевно сказал Мишутка. Дуня сжала себе руки до боли, простонала: – Как бы я хотела верить тебе. – Постой, – остановил ее Мишутка. – Ты слышишь? Молчи. Слушай. Из дачи слышался какой-то страшный клокочущий звук. В окнах вспыхнул яркий голубой свет. – Она… Илона… Отец бьет ее? – Это отец ее? – спросила Дуня. – Я видела, как он… – Дуня запнулась. – Ну? – Мишутка схватил ее за сцепленные руки. – Он прятался в зеркальном шкафу. – Ты говоришь правду? Дуня с тоской и любовью посмотрела на Мишутку, и это выражение ее лица увидал Мишутка при отсвете огней, что заревом стоят над очертаниями большого города. – Правду, Миша… Только правду, тебе, всегда… Согнувшись, нащупывая кастет в правом кармане куртки, подкрался Мишутка к окну и заглянул в него. Занавеска еще была отдернута. Большая голубая лампа ярко светила с потолка. В голубом светлом круге стояла Илона и смотрела на отца, который сидел в кресле перед камином. Отец поднял ладонь кверху. Илона тоже подняла лицо кверху… и засмеялась. Мишутка отпрянул. Смех Илоны не вязался с теми словами, которые она только что ему говорила. О том, что она томится своим проклятым одиночеством, что странная болезнь сковывает ее мысли, что вокруг нее нет никого, с кем она могла бы поделиться своими печальными настроениями… А теперь – смех. Что это? Мишутка сжал кулаки, но опомнился и отошел от окна к калитке. – Дуня, – позвал он. Ему никто не ответил. XVII. ЧТО ЗНАЛ TAX Tax несколько раз прошелся по своему рентгеновскому кабинету, потер бледные руки, как будто ему было холодно, и остановился перед сидевшим Гэзом. – Так вот… Я несколько раз задавал себе вопрос: «неужели?» И теперь, после ознакомления с этими фактами, которые вы наблюдали, я заключаю, что «да». Вопрос о чтении мыслей научно разрешен. Мной. Но и еще кем-то или, вернее, во множественном числе – кеми-то, лицами, шифрованные переговоры которых вы уловили. Tax заметил проскользнувшее по лицу Гэза недоумение и кивнул головой. – Ну, да… Эти беспорядочные мелодии, которые так тщательно записывал Мишутка, не оставляют для меня сомнения, что это – шифр. И притом шифр – необыкновенный. По крайней мере, самые лучшие спецы, сотрудники товарища Акста, стали в тупик, когда я попробовал прибегнуть к их помощи. Это – шифр музыкальный, требующий от своего автора и читателя широкого образования. Когда я сам попробовал разобраться во всех таинственных явлениях, которые преследовали и преследуют меня, начиная с кражи из этого кабинета двух амперметров, то… За это время я выучился быть сыщиком, честное слово. Я прочитал все, что относится к вопросу о раскрытии преступлений, начиная с замечательной книги Ивана Якимова и кончая ежегодниками Центрального бюро по изучению преступности. – Вы предполагаете, что и здесь преступление? – спросил Гэз. – Это вы увидите после… А пока для меня ясно, что музыка, слышимая вами на небывало короткой волне ? шифр, где ноты – условные знаки букв или что-нибудь вроде этого. Некоторые люди имеют надобность скрывать свои переговоры, например, преступники, и пользуются своим воровским жаргоном, блатной музыкой. – Tax усмехнулся. – Тоже музыка, только из другой оперы. Потом идут перестукивания по Морзе, по числовой азбуке, по числовому коду, ключом к которому может служить любая условленная книга, хотя бы библия, например. Шифры разнообразны, как люди. Известны криптографы, решетки, буквенные шифры, угловые и т. д. Интересные штуки. Но все-таки нет шифра, которого в конце концов нельзя было бы расшифровать и прочесть. – И вы, доктор, надеетесь? – выдохнул Гэз. В кабинете нельзя было курить, и Гэз поэтому страдал. – Не только надеюсь, но и уверен. Я сам играю на скрипке, и музыка для меня не совсем пустое место… А теперь к делу. Сущность моей работы над мозгом… – Простите, я перебью вас, доктор, – взмолился Гэз, – разрешите мне закурить, без трубки я не могу слушать… Tax привычно кивнул головой. Гэз закурил и сказал: – Еще вопрос… Почему вы делитесь результатами своих работ со мною, а не со своими коллегами-врачами? Ведь у нас есть даже специальный институт по изучению мозга. Tax вместо ответа принялся ходить по кабинету из угла в угол и молчал. Потом встал посередине кабинета и скорбно наклонил голову. – Да, в присяге моей, докторской, сказано: «Обещаю сообщать ученому миру все, что открою»… Но сам ученый-то мир. Он тоже не орден безгрешных высших существ. И в нем кипят человеческие страсти… Публика видит представление, спектакль, интересные декорации, а на оборотной стороне действуют свои пружины. – Голос Таха дрогнул. – Когда я пять лет назад, работая над культурами бактерий в безвоздушном пространстве, натолкнулся на факты, которые привели меня к тому, что неизвестный до того возбудитель кори мирно сидел у меня в пробирке, как вы тут сейчас сидите в кабинете, то я имел несчастие доложить об этом на ученой конференции. И вы знаете? Меня заклевали, я лишился места, а работа моя находится на проверке за границей. Оттуда до сих пор ни ответа, ни привета. А я жду, что придет из-за границы книжка иностранного журнала, и там будет напечатано, что, мол, такой-то (не я, не я, нет…) иностранный профессор открыл возбудителя кори. Наши же «Вечорки» затрубят: «Борьба с корью?» Анкеты, статьи… Наркомздравцы и ученые поедут в ту же самую заграницу восхищаться открытием… А я?.. Я?.. Я уже бросил бактериологию… Официально я – рентгенолог, зарабатываю себе на хлеб, трачу здоровье в работе, где эти проклятые икс-лучи пронизывают тебя, расшатывают… О, да что говорить. – Покурите, – просто сказал Гэз. – Это успокаивает нервы. Tax вынул из портсигара тонкую папироску и затянулся горьким дымом. – Чуть-чуть примешано индийской конопли. Чудная вещь. Настраивает мозг на фантастику. Tax в несколько затяжек выкурил папироску и от окурка закурил свежую. Начал тихо, почти про себя. – Мозг. Нервы… Еще Халлибёртон сравнивал мозг со сложной центральной телеграфной станцией, откуда во все закоулки страны идут провода – нервы. На станцию летят сообщения, их получают, распределяют и сдают в центральное бюро, которое соответствует в мозгу нервным группам нервных клеток, называемых нами нервными центрами. В такой системе телеграфа бюро – самая важная часть. Ощущения, идущие по нервам из различных частей организма, именно в мозговых центрах сгущаются в определенные, качественно окрашенные комплексы, которые мы называем мыслями. Центры постоянно обмениваются между собой комплексами, и нам кажется, что мысли текут. Но что заставляет работать эти центры? Лазарев в своей пророческой книге «Ионная теория возбуждения» писал, что в клетках мозговых центров должны быть заложены вещества, дающие периодическую пульсацию, как химической реакции, так и электродвижущей силы. Так как периодическая электродвижущая сила, возникающая в определенном месте пространства, должна непременно создавать в окружающей среде переменное электромагнитное поле, распространяющееся со скоростью света… – Это известно каждому радиолюбителю, – отозвался Гэз. – Дальше? – То дальше мы должны, следовательно, ожидать, что всякий наш двигательный или чувствующий акт, рождающийся в мозгу, должен передаваться в окружающую среду в виде пульсирующих электромагнитных волн. – Вот как? – с интересом двинулся всем телом Гэз. – Продолжайте. Tax опять прошелся по кабинету, провел рукой по лбу, как бы собираясь с мыслями, и продолжал: – В каком-то году, не помню, лет десять назад, Гурвич в обществе патологоанатомов сообщил, что по его наблюдениям клетки организма, в которых происходит деление и которые размножаются, испускают из себя лучистую энергию, действующую на другие клетки, и они тоже тогда, под влиянием этих лучей, начинают размножаться. Эти лучи – электромагнитные волны – проникали через экраны, через газы, через твердые вещества и действовали на расстоянии. Опыты Гурвича были тщательны и не оставляли никаких сомнений. Вскоре голландский ученый Цваардемакерс нашел, что пульсация сердца зависит от распада атомов калия, который постоянно находится в крови, протекающей через сердце. В человеке 650 триллионов атомов калия. Из них каждую секунду распадаются около 80 тысяч атомов, причем освобождаемая энергия и является причиной непрестанного биения сердца. – Tax провел рукой по лбу: – Продолжать? – Конечно, – сказал Гэз. – Я нашел, что источником пульсации мозговых центров, подобно калию для сердца, служит распад атомов элемента, который в новой системе Бора, дополнившего систему Менделеева, обозначен под номером 15, имеет атомный вес 31,04, который стоит в одном ряду с натрием, магнием, серой и хлором и в одной группе с азотом и мышьяком… – Вы говорите о фосфоре? – спросил Гэз, раскуривая в трубке новую порцию табаку. – Да, о фосфоре. Еще в прошлом столетии ученых поражало необычайное богатство мозговой ткани фосфором. Они восклицали: «Без фосфора нет мысли». Для меня же было ясно, что мозг – это типичнейший аккумулятор, в котором энергия накоплена в виде атомов фосфора, крайне слабо связанных с белковыми веществами, которые в мертвом виде были давно известны химикам. Это фосфатиды, церебрины и прочие вещества, которые добывались из мертвого мозга. В живом мозге идет активный процесс, совсем как в аккумуляторе. Во время бодрствования, когда мозг со всеми центрами ведет активную работу, атомы фосфора отрываются от молекул специальных мозговых белков, да и сами разрушаются, вызывая те волны, о которых писал Лазарев. Электродвижущая сила такого аккумулятора-мозга уходит на умственную деятельность. Напряжение падает, аккумулятор разряжается, мозг устает. И тогда наступает сон, во время которого организм заряжает аккумулятор-мозг фосфором. Центры работают вразнобой, еле-еле, и сновидения вьются в мозгу спящего. – Значит, – спросил Таха Гэз, – если бы удалось уловить мозговые электромагнитные волны, которые при каждом мыслительном процессе и из каждого нервного центра будут различны, и найти ключ к их чтению, то чтение мыслей стало бы действительным фактом? – Да, – тихо ответил Tax. – Я уже сказал, что я нашел вещество, которое способно уловить эти волны. Я назвал их «це-волны» или «це-лучи», от слова «церебрум», по-латыни – мозг. Ведь рентгеновские лучи, – Tax показал на аппараты, стоявшие в кабинете, – существовали в природе и до Рентгена, но только он случайно наткнулся на соединение барий-платину, которое светилось под влиянием икс-лучей, и перед наукой открылась новая область. Це-волны, имеющие бесконечно малую длину, подобно рентгеновским лучам, заставляют светиться экран. Только вместо барий-платины я воспользовался хлорокисью гафния, элемента, открытого, если вы помните, инженер… – Химиками Хевези и де Ностером в 1923 году, – договорил Гэз. – Да, в Копенгагене, – наклонил голову Tax. – Гафний – из семейства редких элементов, к которым принадлежат лантан, церий, неодимий, европий, эрбий, тулий… Не правда ли, это очень похоже на список имен, которые печатаются в современных, календарях?.. Итак, хлорокись гафния позволила мне сделать ощутимыми мозговые це-волны, и вот перед вами, инженер… Tax указал на небольшой экран, помещавшийся в стене. – Перед вами аппарат для чтения мыслей. XVIII. ЧТЕНИЕ МЫСЛЕЙ Гэз приподнялся с места и взглянул, куда показал доктор Tax. Небольшой темно-голубой экран, висевший на стене, не представлял ничего особенного. – Вот этот экран, – сказал тихо доктор Tax, – покрыт тончайшим слоем хлорокиси гафния, ничтожнейшее количество которого привез мне из-за границы один очень известный у нас человек, мой друг и пациент. – Tax, смягчив голос, добавил: – У докторов есть не только враги, но и друзья. – И продолжал: – Экран – только половина моего аппарата. Вторая часть состоит из легкого алюминиевого шлема, который надевается на голову человека, работа мозга которого исследуется. Це-волны ударяются об эту пластинку, отклоняются и падают на экран, который дает здесь видимую картину мозга и работы его центров. Я применил здесь в несколько измененном виде аппаратик, которым пользуются лекторы на популярных лекциях, показывая слушателям картинки из книг. Книга вставляется в аппаратик, рисунок освещается, лучи отражаются зеркалом, проходят через увеличительное стекло, и все видят на стене этот рисунок в увеличенном виде… – Вы разумеете эпидиаскоп? – Да. В моем аппарате место книги занимает голова, рисунок – кора большого мозга. Освещения не требуется, так как це-волны, при своей бесконечно малой длине, достаточно сильны, чтобы достигнуть экрана, расположенного в двух метрах от испытуемого. Tax взял в руки алюминиевый шлем, приподнял его. – Этот аппарат я назвал цереброскопом, от латинского слова «церебрум» – мозг и греческого «скопэо» – смотрю. Цереброскоп, или, по-русски, мозгосмотр. Аппарат, позволяющий наблюдать работу нервных центров, коры большого мозга или, что одно и то же, читать мысли человека. Не угодно ли? Гэз понял предложение Таха и протянул ему свою голову. Tax надел на голову Гэза алюминиевый шлем. – А волосы не мешают? – спросил Гэз. – Для це-волн не существует препятствий, – ответил Tax с некоторой гордостью и потушил свет. – Сядьте, инженер. Стул около вас. Гэз в темноте нащупал спинку стула и сел. Он весь был охвачен любопытством и той нервной дрожью, которую испытывают люди перед новым, неизведанным и интересным. – Я начинаю, – очень тихо сказал Tax. – Це-волны из ваших нервных центров бьют в шлем, отклоняются пластинкой, идут к экрану, я навожу на фокус… Вы видите? Гэз увидел на экране светлое пятно в виде неправильного полуовала, по которому быстро перебегали разноцветные искорки. Темная заметная полоска тянулась сверху вниз полуовала. Tax, как лектор, указал тонкой длинной палочкой на экран. – Это картина вашего живого, работающего мозга, инженер. Темная полоска разделяет кору большого мозга на два полушария. От нее в обе стороны разбегаются неправильные линии, вроде змеек; это – мозговые извилины, на протяжении которых находятся нервные центры. Вот – во второй левой лобной извилине – видите? бледно-розовое пятнышко… Это центр речи, открытый знаменитым ученым Брока. Говорите, инженер, что хотите. Читайте первые пришедшие вам на память стихи. Гэз начал читать. Настанет день. И все восстанут, как один. Прекрасный, страшный день. Но отгремит гроза. И как легко вздохнет земля, Умытая дождем. Все будет новое: земля и люди… Tax водил по экрану палочкой в это время и объяснял: – Замечаете, как бледно-розовое пятнышко вспыхнуло? Это работает центр речи. А вот одновременно фиолетовые искорки в конце третьей лобной извилины. Здесь – центр, заведующий движением гортани. Он тоже работает… Теперь вы ясно видите, что все так называемые «душевные» восприятия, ощущения, способности и тому подобное связаны с определенными областями мозговой коры. В 1870 году Фрич и Гициг блестящими опытами положили начало этому. Впоследствии работы Ферье, Шарко и Грассэ расширили наши знания о работе коры мозга. Есть центры двигательные и чувствительные… На экране вы видите только беглую и беспорядочную игру световых пятнышек и искорок… А я читаю их, как книгу, потому что я нашел ключ к чтению этих световых знаков… Вы сейчас вспоминаете мелодию вальса. Я это ясно вижу… Пульсация зеленой искры в три четверти, темпом вальса, в первой височной извилине говорит мне это. – Совершенно верно, – сказал Гэз и с интересом наблюдал, как соответственно его словам два раза вспыхнуло бледно-розовое пятнышко центра речи. Tax зажег свет, и Гэз снял с себя алюминиевый шлем. – Удивительно! Изумительно! Позвольте поздравить вас, доктор! – Он крепко пожал руки Таха. – Но пока еще только на два метра, – горестно сказал Tax. – Что такое? – не понял Гэз. – Я еще не могу передавать це-волны на далекие расстояния. – Как же вы говорили, что этот вопрос решен? – Да, он решен. Но не мной. – Кем же? – воскликнул Гэз. – А теми, кто дает сигналы на небывало короткой волне. Теми, которые надевают парики, гримируются, притворяются мертвыми, чтобы потом убежать из мертвецкой. Теми, которые под видом больных нищих попадают к нам в больницу. Теми, которые… вообще заинтересованы в том, чтобы мешать мне и вам работать, черт возьми. Tax потряс кулаками в воздухе. – Я был на Глиняной улице, в доме № 16.. И вы знаете? Старик-нищий исчез, как в воду канул… Это один из них… Даю руку на отсечение. Гэз стал искать свою шапку. – Вот что, доктор… Это дело так оставлять нельзя. Завтра прошу вас с вашими аппаратами ко мне в лабораторию. Идет? В дверях Гэз вздохнул и улыбнулся. – Из-за вашего интереснейшего сообщения я сегодня проехался по воздуху. Как хорошо… После войны свежий воздух мне напоминал окопы, и я не любил его… Я сидел у себя в лаборатории… Но теперь, пожалуй, я буду чаще покидать ее. Tax проводил Гэза. – Солнце и свежий воздух – это жизнь и здоровье, инженер. До завтра. XIX. ПОИСКИ Мишутка в первый раз за свою службу не пришел на завод. Всю ночь, придя домой с дачи, он думал о том, куда исчезла Дуня. Он не спал, и мысли, странные и неприятные, волновали его. Дуня, которую он любил больше жизни, Дуня, которой он дал клятву верности и дружбы, не подождала его, а ушла, даже не сказав «прощай». Утром, лишь только забрезжил весенний свет и задолго до гудка, Мишутка бросился через поселок к домишку товарища Никиты, отца Дуни. Никита высунул бородатое лицо из оконца. – Чего ты, еще ни свет ни заря? – Дуня дома? – задыхаясь, спросил Мишутка. – А когда она дома-то бывает? – с сердцем рванул Никита. – Все собрания да заседания… Говорила вчера, что у Гланьки, может, останется… Все подруги-подруженьки… А ты чего ее спрашиваешь? – Да как же, товарищ Никита… – начал Мишутка смущенно, а потом сразу перевел речь на другое: – Так у Гланьки, говоришь? И не дождался ответа. Уже рысью мчался к подруге Дуни, Гланьке Шитовой. Никита только покачал головой. – Вот полоумный-то, как есть… Гланька кипятила на примусе чайник. На Мишутку посмотрела с изумлением. – Да я твоей Дуни и в глаза-то вчера не видела. Мишутка пулей вылетел из каморки Гланьки. Он бегал по поселку и всех спрашивал, не видал ли кто товарища Дуню Рогову. Гудок проплыл над поселком. От завода тихо шел к своему домику Лука и придвинулся вплотную к стоявшему у дороги сыну. – Мишутка… Третий гудок был… Что ж, на работу? Темно-синие глаза грустно и непонимающе взглянули на Луку. – Тять, Дуня пропала… Ушла от меня. Лука привычной рукой почесал бороду. – Ушла?.. Вот то-то и оно-то… Говорили мы тебе с матерью, и дядя Никита тоже: распишись, парень, с Дуняшей, живите форменно, вот бы и крепко было, не убегла бы. Все под боком бы держал. – Это и было бы, тять… Думали погодить немножко. – По любовь ходить – нечего годить, – усмехнулся на сына Лука. – А ты на завод иди. Смотри, Дуня твоя и там. Лука пошел домой отлеживаться после ночного дежурства, а Мишутка заспешил к заводу. Завод пыхтел и звенел, работа в нем шла полным ходом. Над кочегаркой из тонкой трубы звонко высвистывал вырывавшийся пар. Голуби кружились над заводом в лучах раннего солнца. Мишутка почти подошел к заводу. Рядом в роще громко чирикнула пичужка, так голосисто и музыкально, что Мишутка на секунду замедлил шаг. И тут наискось за рощей он увидал дачу, где вчера видел последний раз Дуню. Словно внезапное озарение сошло на него. Он снял кепку и помахал ею себе в лицо. Ему стало жарко и не по себе. И тут же, не помня себя, перескакивая канавы и незасохшие лужицы с талой водой, побежал Мишутка по луговине. Вот и знакомая изгородь, вот и калиточка. Только несколько часов тому назад Дуня смотрела ему в глаза и говорила. Сердце Мишутки переполнилось горечью и страхом потерять Дуню навсегда. Теперь он понял, как любят они друг друга, и какой ужас, если… – Профессора мне, – твердо сказал Мишутка отворившей Глафире. – Я не знаю… Он только что встал… И сейчас кушает кофе, – смущенно ответила та. Мишутка отпихнул Глафиру и прошел через коридорчик в большую комнату. На пороге он споткнулся о какой-то предмет, глянул на пол, быстро нагнулся и поднял с полу небольшую головную гребеночку. Профессор Толье сидел за маленьким столиком и держал в руках стакан с кофе и кусок хлеба, намазанный маслом. – Где Дуня? – подошел к нему Мишутка. Профессор медленно поставил стакан на столик и положил кусок хлеба на маленькую тарелочку. Так же медленно приподнял напухшие, как от бессонной ночи, веки на Мишутку и раскрыл рот. – Я не люблю, когда сумасшедшие люди врываются ко мне в дом. – Она у вас… Здесь. Я знаю! – Мишутка чувствовал, что говорит не то, и терял спокойствие, с которым вошел сюда. – Кто много знает, тот мало говорит, – опять раскрыл рот профессор. – Я не знаю, о ком вы говорите. – А это вы знаете? – вдруг взревел Мишутка и сунул в нос профессору только что найденную гребеночку. – Это гребеночка товарища Дуни Роговой. Как эта гребеночка очутилась у вас? Вчера товарищ Рогова дожидалась меня около дачи. Я вышел к ней, и она внезапно исчезает, словно проваливается сквозь землю… Я спрашиваю, вас, что вы знаете по этому делу? Профессор усмехнулся: – Минуту тому назад вы говорили, что «знаете». Теперь вы спрашиваете меня, что знаю я? Я ничего не знаю. Мишутка потерял спокойствие окончательно. – Мы оба с вами кое-что знаем… Семьдесят четыре градуса, направление на Париж, небывало короткие волны, музыкальные сигналы. Что это, черт возьми? – Мишутка шарил в кармане, нащупывая кастет. – Говорите! – возвысил он голос до крика. – За коим дьяволом вы прячетесь по вечерам в зеркальный шкаф? Профессор привстал и спокойно позвонил в маленький колокольчик. – Глафа, будьте добры разбудить Илону, а сами кликните кого-нибудь из случайных прохожих. Этот молодой человек явно ненормален. – Что? – крикнул Мишутка. Но профессор положил ему руку на плечо. – Успокойтесь. – Я хочу знать, что у вас в шкафу? – кричал Мишутка. – Пожалуйста. Профессор сделал рукой приглашающий жест. Мишутка прыгнул в маленький кабинет профессора. В зеркале шкафа отражался письменный стол, окно и далеко видная луговина. – Пожалуйста, – повторил профессор и взялся за ручку дверцы. – Отец, – раздалось в большой комнате. Профессор отшатнулся от шкафа и выглянул в дверь. Мишутка глянул тоже. У маленького столика, опираясь на него концами тонких рук, стояла Илона. Она произносила только одно слово, жалобно и со стоном: – Отец… Отец… – Илона… Что с вами? – подбежал к ней Мишутка. Она подняла на него матовое бледное лицо. – А? Что? – И опустилась на стул, закрыв лицо руками. Застонала: – Отец… Не надо. Профессор обнял дочь за плечи и строго взглянул на Мишутку. – Вы ищете пропавшего товарища? Глаза профессора светились тонким голубым пламенем, вонзались прямо в Мишутку, и он почувствовал, что цепенеет, и спокойствие, странное и легкое, овладевает им. – Я ищу товарища и невесту, профессор. И больше ничего не помнил Мишутка. Мелькнуло лицо профессора, застонала Илона. Как будто тихим голосом позвала Дуня: – Ко мне, товарищ… Мишутка очнулся. Он идет по городской улице. Какая-то сила в мозгу, бившаяся назойливой неотвязной мыслью, тянула его к Центральной больнице. Словно кто чужой влез к нему в голову и управлял движениями его рук и ног. Мишутка подошел к больнице и потянул на себя тяжелую дверь, на которой висела беленькая вывесочка: «Приемный покой». XX. ПЕРЕДАЧА МЫСЛЕЙ НА РАССТОЯНИИ – Какое это вы стихотворение тогда декламировали у меня, инженер? – спросил Гэза доктор Tax, внося в лабораторию чемодан и завернутый экран. – А, здравствуйте… Это стихи немецкого рабочего Вальтера, моего старого друга и товарища. Он сейчас работает на оптической фабрике Лейтца и не забывает меня. Пишет стихи… Это мой перевод на русский язык. Несколько строк из его поэмы «Грядущее». Гэз запер дверь и сам спросил Таха: – Ну, как дело с расшифровкой музыкальных сигналов? – Сегодня я считаю решительным вечером. Кое-какие соображения у меня есть. Опыт должен их подтвердить или отвергнуть, – сказал Tax. – А что с вашим помощником, товарищем Зубовым? Вы мне звонили, но я не понял… – Он не был нынче на заводе. Я посылал к нему на дом. Сказали, что он ушел. Разыскивает одну нашу работницу, Рогову… Это его любовь, всем на заводе известно. И вот, говорят, Рогова пропала. Конечно, моему Михаилу Лукичу не до завода. Хотя я его буду ругать. Ведь это конфликт между личным и общественным, между любовью и заводской работой. Мы с ним поспорим. Tax слушал, что говорил Гэз, и в то же время вынимал из принесенного чемодана принадлежности для того опыта, который они с Гэзом надумали произвести сегодня ночью в лаборатории завода. – Итак, инженер, – начал Tax, – я думаю, что в промежуток между сигналами на двухметровой длине, когда ни один из всех существующих приемников не улавливал ничего, в то время как имеется ряд указаний на факты, что какая-то передача идет, – в этот промежуток, я думаю, и передаются це-волны, которые я постараюсь нынче поймать на хлорокись гафния при помощи моего экрана. – Следовательно, на земле есть кто-то еще, кто знает тайну це-волн? – задумчиво спросил Гэз. – Я не удивляюсь этому, – промолвил Tax. – Научные открытия не являются случайностями в строгом смысле. Скорее, это выводы из кропотливых работ, ведшихся учеными в течение многих лет. Один подводит итог многолетней работе, и вот говорят: он сделал открытие. Ничего подобного. Он только сделал последний ход в игре и… выиграл партию. Когда я искал возбудителя кори, передо мной были работы Коха, открывшего туберкулезные палочки и холерных вибрионов. Я знал работы Шарпи, Утенкова. С мозгом работал до меня Дондерс, показавший, что всякий «психический» акт требует известного времени. Работал Флессинг, разделивший кору мозга на резкие области для групп центров… Академик Павлов со своим учением о рефлексах, Бехтерев… Кроме того, вся лестница электромагнитных волн, начиная с самых больших радиоволн и кончая маленькими рентгеновскими и гамма, были до меня известны. Я тоже только подвел итог. – Экран в порядке? – спросил Гэз. – Пробило двенадцать часов. У нас в распоряжении только час двадцать. Приступим. Два выпуклых металлических экрана стояли на столе в лаборатории, точно указывали направление волн, которые строго ограниченным пучком проходили как раз через лабораторию. Tax и Гэз произвели все нужные приготовления и сели в ожидании момента, когда начнут передаваться таинственные сигналы. – Осталось три минуты, – сказал Гэз, посмотрев на хронометр. – Они начинаются ровно в час двадцать минут 54 секунды по нашему времени. Берите трубку, доктор. В дверь раздался нервный стук. – Это я, Мишутка, – послышался голос за дверью. – Впустите, Оскар Карлович. Гэз быстро повернул ключ и впустил запыхавшегося Мишутку. – Я спешил, Оскар Карлович. Бегом бежал, чтоб не опоздать. – Мишутка сорвал с себя кепку, легкий пиджачишко и бросил их на табуретку. – Вы приказали присутствовать при сегодняшнем опыте, я и явился. – Мы с вами, Михаил Лукич потом поговорим о вашем опоздании, а сейчас… – Тут Гэз громко скомандовал, как капитан на мостике: – Две секунды… Трубки… Слушайте… Tax слышал, как в трубках отчетливо запела тонкая свирель, причудливо сплетая ноты в коротенькие группы, как буквы в слова. – Вы слышите? – тихо спросил его Гэз. – Это на короткой волне… Удивительно, как четко слышно. Tax только кивнул Гэзу, а сам вслушивался в отрывистую мелодию. Свирель в этот момент оборвалась как будто вопросом и выжидательно замолчала. И тотчас по второму приемнику послышались короткие звуки ответа. Потом все смолкло. – Мой экран, – хрипло пробормотал Tax. Шатаясь, приподнялся и поставил принесенный темно-голубой экран на пути предполагаемого потока волн. Экран вспыхнул. Гэз потушил свет. В темноте экран ярко светился, вырисовывая отчетливый овал, разделенный продольной полоской на две половины. По овалу перебегали яркие разноцветные точки и пятнышки. Tax захохотал, восторженно и почти безумно: – Они умеют передавать картину работы мозга на расстоянии… И я читаю мысли этого мозга. Мишутка в изумлении смотрел и слушал. Гэз дотронулся до руки Таха. – Доктор. Немного спокойствия. Где ваши папироски? Tax выпрямился. – Не надо. К черту табак! Товарищ Зубов, и вы, инженер, запомните, что я говорю… Он отступил на три шага от экрана и заговорил: – Читаю картину мозга, передаваемую на це-волнах и отпечатленную на моем экране. Гэз насторожился и вынул записную книжку. Он умел писать в темноте. Мишутка почему-то глубоко и протяжно вздохнул. Tax заложил руки за спину. Голос его дрожал от волнения. – Мозг мужчины средних лет… Хорошо развитые извилины… Небольшой склероз кровеносных сосудов… Мозг в возбужденном состоянии. Мысли летят со страшной быстротой… Я читаю: «Рьетта»… Дальше непонятно… Ах, да… Передает Париж… Значит, мозг думает на французском языке… Теперь ясно… «Рьетта… Я не убивал тебя. Тебя убил этот господин-сатана, человек, который стоит сейчас рядом со мной, который заманил меня в ловушку. Рьетта, прости меня. Я не должен был уходить из „Золотого павлина“ и оставлять тебя ночью одну». Обрыв… Этот человек кричит о помощи. Центр речи крайне возбужден… Опять мысли: «Да, меня зовут Мишель Андрэ»… Сдвиг… Опять крик… «Я просто русский… Михаил Андреевич Горлов… Я русский… Я не убивал… Ложь… Ложь… Я хочу на могилу моей мамы… Помогите… Я хочу в Россию, в новую Советскую Россию… Да, я писал об этом главному начальнику химической промышленности товарищу Глаголеву… Он знает меня, он помнит меня… Он жил у нас на квартире… Когда я был маленький… Пустите меня… Вы слышите, товарищ Глаголев?» Обрыв… Экран потух. Гэз, Tax и Мишутка были потрясены и молчали. – Для всех, кажется, ясно, – начал Гэз, – что сейчас где-то, в направлении, откуда идут волны, мучают и, может быть, пытают нашего соотечественника Михаила Андреевича… Здесь упоминалось имя товарища Глаголева. – Это наш начальник, – отозвался Мишутка. – Обязательно надо известить его об этих делах. – Дайте мне подумать, – тихим голосом сказал Tax, помолчал и спросил: – Почему вы все вздыхаете, товарищ Зубов? – Как ваша пропавшая товарищ Рогова? – спросил Мишутку и Гэз. – Я нашел Дуню, – задыхаясь, ответил Мишутка. – В приемном покое вашей больницы, доктор. Она ничего не помнит… Ее привез какой-то лохматый старик, который сдал больную, а сам сел в автомобиль и умчался. – Что? – крикнул Tax. – Это же значит… – Совершенно верно, доктор Tax. Это значит, что вам незачем лезть в чужие тайны, – прозвучал металлический голос в темноте, и кто-то вошел через незапертую дверь в лабораторию. Какое-то легкое дуновение проплыло по воздуху, и черная тишина будто насупилась в темной лаборатории. – Кто здесь? – крикнул Tax. Гэз выхватил браунинг и выстрелил в дверь. Мишутка щелкнул выключателем. Шаровидная лампа осветила комнату. Гэз стоял с поднятым револьвером. Мишутка вытянул вперед руку, вооруженную кастетом. Tax взвизгнул и прыгнул к столу. Его экран исчез. XXI. ДАЧА ПРОФЕССОРА Дуня раскрыла глаза и обвела ими стоявших вокруг ее больничной койки. – Спасибо вам… Но не спрашивайте… Я ничего не помню… Акст осторожно спросил: – Постарайтесь вспомнить… Глаголев очень заинтересован всем этим делом… Вы помните Глаголева? Вы еще пели на торжестве вашего завода. Дуня слабо улыбнулась. – Это я помню… Спасибо ему. Tax потянул за рукав Акста. – Товарищ инспектор. Отложим допрос до другого раза. Больная очень слаба. К койке подошел на цыпочках Мишутка и упал на колени. – Дуня… Товарищ. – Мишутка! – радостно сказала Дуня и положила ему руку на пушистые белые волосы. Все молчали. Акст потихоньку пятился к двери, намереваясь уйти. Tax сделал ему знак остаться. Мишутка заглянул в глаза Дуни. – Ты еще не вспомнила? Ну, я расскажу тебе. Я был на даче профессора Толье. Ты постучала в окно, вызвала меня. Мы говорили с тобой у калитки. В это время из дачи послышался какой-то стон или крик. Я бросился туда, к окну. Вернулся, но тебя не было. Дуня прозрачным пустым взглядом смотрела на Мишутку. – Мишутка… Любимый… Я ничего этого не помню… Тогда Мишутка пошарил в кармане и вынул что-то из кармана. – А это ты помнишь? – протянул он свою руку к лицу Дуни. Она вскрикнула и приподнялась. – Гребеночка? Моя гребеночка? Которую ты мне подарил, помнишь? Дуня упала головой на подушки и закрыла глаза. – Да… Я ее берегла, а тогда потеряла… Да, слушай… Ты ушел. Небо черное… Над городом зарево… И зеленая звезда… Холодные руки схватывают меня и зажимают мне рот… Страшно… я падаю… Меня несут, а я думаю, чтоб не потерять гребеночки… Я потеряла, а ты нашел. Спасибо. Он смотрел на меня долго-долго… И потом открыл дверцу… И там… – Какую дверцу? – прохрипел Мишутка. – Кто он? – Профессор. – Дуня еле приподняла веки и пошевелила исхудавшими пальцами. – Дверцу… зеркального шкафа… И там… Она содрогнулась и замолкла. Tax взял Дуню за руку, нащупывая пульс. – Она в обмороке, – сказал он. – Прошу вас, товарищи, выйти из палаты. Акст, инженер Гэз и Мишутка повиновались. В палату поспешно вошла фельдшерица. …Два открытых автомобиля мчались за город к даче профессора Толье. – Мы сейчас арестуем его с дочкой и с этой тетушкой. Состав преступления налицо… Похищение, самоуправство, насилие над личностью, кража амперметров и экрана… Дел тут много. Акст говорил это спокойно, как о привычном для себя. Мишутка, бледный, смотрел вперед, как автомобиль врезывается в пространство. Гэз задумчиво курил трубку. Он сидел спиной к шоферу и видел, как темно-синий автомобиль с агентами угрозыска шел позади и ни на шаг не отставал от первого. Выехали на заставу. Шоферы прибавили ходу. Мимо заборов заводских складов промчались в несколько минут. – Прямо через рощу! – закричал Мишутка, приподнялся с сиденья, но тотчас же покачнулся, так как шофер остановил машину. Рядом стала и машина с агентами. Все повыскакивали на дорогу. – Ах, дьявол! – выругался Акст. Поперек дорога в роще лежали две свежеспиленные березы и перегораживали путь. – Интересные штучки, – заметил Гэз. – Кругом, скорей! – подбежал к машине Мишутка. Гэз указал трубкой в прогалину рощи, где виднелся контур дачи. – Не кругом, а прямо… Смотрите. Все повернули лица по направлению к даче. Острая крыша ее четко выступала на сером облачном небе. И внезапно из-за крыши прямо вверх взмыл небольшой аппарат, покачался в воздухе и полетел на запад, скрываясь в облаках. – Аэроплан? Акст крикнул и бросился вдоль прогалины. – Не аэроплан, – поправил Гэз, – а французская четырехместная авиетка с вертикальными пропеллерами, модель 1932 года. – Они улетели? – Мишутка чуть не плакал от злости. …Дача была пуста. Мишутка вбежал по террасе и распахнул дверь в большую комнату. На предкаминном маленьком столике лежал лист бумаги. Мишутка прочитал написанные строчки: «До свидания, глупцы, неудачные изобретатели и опаздывающие русские красные пинкертоны. Медвежонок, пойди понюхай, чем пахнет из интересующего тебя зеркального шкафа. Профессор Толье». Мишутка ураганом бросился в кабинет профессора. Загадочный шкаф стоял и насмешливо улыбался громадным зеркальным глазом. На шкафу была приклеена записка: «Медвежонок. Тяни за ручку…» Мишутка злобно звякнул зубами и хотел схватиться за ручку шкафной дверцы. Сильная рука Акста энергично отбросила его от шкафа к столу. – Ты с ума сошел, – жестко проговорил он. Осторожно склеил со шкафа записочку и бережно уложил ее в портфель вместе с листом исписанной бумаги, который бросил Мишутка около камина. – Все вон из дачи! – прогремел Акст, вышиб окно в кабинете и крикнул Мишутке: – Вон, говорю, из дачи. Мишутка выбежал в палисадник. Акст привязал бечевку к ручке шкафа и вместе с концом бечевки вылез через окно наружу… – Дальше, дальше, – командовал он и распутывал клубок тянувшейся бечевки. Так все, Акст, Мишутка, Гэз и агенты, перелезли через загородку палисадника и вышли на луговину. Отошли от дачи на триста шагов. Клубок распутался. Конец бечевки был в руках Акста. – Что это вы придумали? – спросил Гэз. – Маленькая предосторожность, – ласково ответил Акст. – Я не могу рисковать моими товарищами. Ложись! – по-военному скомандовал он. Агенты бросились на землю. Гэз неохотно опустился на корточки. Акст пригнул Мишутку за шиворот, как котенка, и прошипел ему на ухо: – Тот конец бечевки привязан к ручке шкафа. Такие шкафы надо открывать на почтительном расстоянии… Понимаешь? Акст дернул за бечевку. Мишутка ахнул. Дача взлетела на воздух… XXII. ПОДВАЛ СГУЩЕННОГО ЭФИРА Мишель сидел на табурете и жадно ел кусок жареного мяса. Он немного освоился со своим заключением и думал, когда же настанет конец его мучениям. Сидя в квадратной небольшой камере, он потерял представление о времени и пространстве. Кругом тишина. Была ли сейчас ночь или, может быть, яркий парижский день кипит на оживленных улицах, этого Мишель не знал… Временами он засыпал тяжелым неприятным сном, который не освежал головы. На столе около жесткой койки, проснувшись, он находил вкусную и питательную еду, поедал ее, если хотелось есть, и опять бросался на свое опротивевшее ложе. И вот отворялась дверь, которую тщетно потом пытался заметить Мишель. Двери не было. Стены, гладкие, холодные, странно ощутимые, были ровны, ни одного выступа, ни одной щели. Куб, и в этом черном кубе тюрьма Мишеля. Была тьма, но необыкновенная тьма: в ней Мишель видел. Или только ему казалось, что он видит, но он ясно различал стол с едой, табурет, ложе и туалетные принадлежности с умывальником в углу. Но все-таки это была тьма. Как будто Мишель видел не главами, а всеми нервами и мозгом сразу. И вот сейчас раздвинулась немая, бесшумная дверь в стене. Мишель знал, что надо ему выйти из этого тюремного куба и очутиться в голубом светлом пространстве, которому не видать конца. И опять, как много раз раньше, входит человек с тонким бритым лицом, одетый в голубой халат, смотрит пристально на Мишеля. – Сегодня вы будете решать в уме задачи на умножение. Мишель насупился. – Я не буду решать никаких задач, мсье сатана или как вас там еще… Довольно… Если вы не исполняете своего полицейского обещания выслать меня из вашей Франции на родину, то и я больше не хочу выполнять роль кролика для ваших дурацких опытов… Бритый человек говорит серьезно: – Что вы хотите? Мишель весь дрожит от негодования. – Вы же сами отлично знаете мои мысли… Я хочу уйти от вас. – Идите, – просто разрешает человек. – Куда же? Укажите дорогу, – просит Мишель. – Прямо. Мишель пошел. Ноги легко и бесшумно скользили по мягкому полу. Голубое пространство мягко расступалось перед ним. Он оглянулся: бритый человек становился все меньше и меньше. Мишель ускорил шаги, чтобы уйти от ненавистного человека. Он шел долго, очень долго. От фигуры человека остался виден только чуточный контур, потом еле заметная точечка. Наконец и она исчезла. Голубое пространство обволакивало Мишеля. И он спешил выбраться из этой тюрьмы. Вдали маленькие насмешливые огоньки прыгали и бороздили пространство. Некоторые огоньки мертво висели, как фонарики у ночных магазинов. – Это звезды, – прошептал Мишель. – Я нахожусь в сгущенном эфире. – И ему сделалось холодно. Впереди замаячил тусклый силуэт. Мишель бросился бежать к нему. Он долго бежал, не чувствуя ни малейшей усталости, и остановился: прямо на него по-прежнему смотрело бритое лицо тонкого человека. – Я вернулся к вам? – прошептал Мишель. – Только идиоты думают, что пространство бесконечно, – заговорил человек. – Оно конечно, как и все в мире. Наша гордая вселенная ограничена Млечным Путем, этим сплошным роем звезд, который вы раньше видели на небе. И наше солнце – только ничтожнейшая звездочка в этом громадном рое. Вселенная – жалкий эфирный пузырь, плавающий, подобно далеким туманностям, в пространстве. А те туманности, которые видят астрономы, это тоже вселенные со своими солнцами и планетами. Вы, Мишель, опять вернулись, снова пришли ко мне, потому что в нашей вселенной нет бесконечности, нет прямой линии. Каждая прямая замкнута, но она не круг. В конечной вселенной всякое тело, движущееся в бесконечность, вернется на ту точку, из которой оно начало свое движение. Мишель стучал зубами: – Туманности!.. Вселенные?! Пузыри!.. Пузырь в пузыре… На пасху мне, маленькому, мама дарила… Яйцо в яйце… А самое большое? За ним что? Человек строго сказал: – А там – великое Ничто. Мишель рванулся вперед. Он почувствовал себя ЧЕЛОВЕКОМ, о котором сейчас было сказано. Что ему туманности, эфирные пузыри, черт и дьявол! Он, Мишель – человек, работавший на заводе и помогавший своей жене вести маленькое хозяйство харчевни. И таких – миллионы. Он – живой человек. – Дайте мне жить! – закричал Мишель. – Бери себе свои пузыри, но отдай мне землю, мою милую трудовую землю. Мишель схватил человека за горло и быстро давнул. В голубом пространстве запела гнусная свистулька, отрывисто, как сигнальная труба железнодорожного стрелочника. Человек с ужасом смотрел в глаза Мишелю и хрипел: – Погодите… Слушайте… Он вернулся… Но Мишель кряжистыми рабочими пальцами давил тонкое горло и опускался вниз вместе с беспомощно повисавшим телом человека в голубом халате. Жесткая рука больно вцепилась в плечо Мишеля. Он поднял голову и быстро выпрямился. Расправил руки и притопнул ногой, чтобы удостовериться, что он стоит на твердой земле. Голубой туман клочьями расползался в стороны. Тонкими линиями просвечивали переплеты широких окон, двери, выкрашенные под дуб, и стены, увешанные инструментами, каких раньше не видел Мишель. Он поморгал глазами, как пробудившийся от сна. У ног его лежал стонущий человек. Мишель бросился к окну и наткнулся на стол, которого сразу не заметил. На столе стоял графинный прибор со стаканами. Мишель только тут сообразил, что его мучит невероятная жажда. Сразу графин в руку, пробка со звоном покатилась по полу. Мишель поднес графин ко рту и жадно пил простую холодную воду. Графин на стол. Глазами вокруг. Комната, похожая на кабинет ученого. Книги и приборы на столах. Голубой экран на стене. Голубые занавески. В решетчатые окна льется мягкий веселый свет солнечного утра. Дверь отворилась. Бритый старик, похожий на человека, лежащего на полу, замер на пороге и поднял ладонь кверху: – Ни с места. Дикой ловкой кошкой кинулся Мишель на старика и сшиб его с ног. Выскочил в комнату, похожую на переднюю. Две женщины, старая и молодая, снимали с себя верхнюю одежду, как будто только что вошли с улицы. Мишель обернулся к валявшимся людям и погрозил кулаком: – Теперь я знаю. И я пойду прямо. Он сорвал дверную цепочку и выбежал на площадку лестницы, скатился вниз. На улице бегали мальчишки-газетчики, крича: – Прибытие советского уполномоченного Глаголева. На углу двух улицах, где потоки людских толп смешивались, бурля и перекидываясь веселым парижским говором, наконец остановился задыхающийся усталый Мишель. Между окон модного магазина вспыхивало рекламное зеркало. Перед зеркалом кокетливо поправляла шляпку молоденькая гризетка. Она испуганно покосилась на Мишеля и юркнула в плывущий поток прохожих. Мишель взглянул на себя в зеркало. Задыхающийся, лохматый, обросший бородой оборванец, седой и обрюзгший, смотрел на Мишеля из зеркала. Мишель только свистнул. XXIII. ЗА РАБОТУ Клубный зал завода «Красный химик» был переполнен рабочими и работницами. Солидные мастера вперемежку сидели с молодежью. Красные платочки маками пунцовели среди серых и темных кепок. На эстраде за столом помещались инженеры, профессора, дирекция треста Точной Механики, месткомовцы, бюро ячейки и товарищ Акст. Гэз заканчивал доклад. – Я прошу прощения, что я, может быть, не все ясно для вас высказал. Но я предупредил, что я плохой оратор. Подведу краткие итоги. Открытие доктора Таха очень глубоко и интересно. Пускай он думает, что сделал всего лишь последний ход в научной игре. Но он сделал изумительный, гениальный ход, и за это ему честь и слава. Пускай сейчас его аппараты и экран похищены агентами наших врагов, но у нас имеются его научные вычисления, наконец, он сам жив, здрав и присутствует среди нас. Раздались громкие аплодисменты. Tax приподнялся из-за стола президиума и смущенно поклонился. Гэз продолжал: – На наш завод выпала великая честь работать по заданию Всесоюзной Академии Наук над конструкцией аппаратов доктора Таха, который передал свое изобретение в общереспубликанское распоряжение. Я призываю вас всех, товарищи рабочие и работницы, всемерно, не жалея сил и времени, работать по изготовлению новых аппаратов. Чтение мыслей – такова была задача изобретателя… Мы же приспособим изобретение для научных целей. Мы с помощью его раскроем наконец тайны работы мозга и еще поднимемся на ступень лестницы, которая ведет к знанию. Гэз кончил. Аплодисменты сотрясли воздух. Мишутка выступил на трибуну и потряс своими белыми волосами. – Я, товарищи, призываю нашу заводскую молодежь к дружной работе над производством аппаратов доктора Таха для изучения мозговой деятельности человека. И здесь я хотел только подчеркнуть, что во всей этой истории с открытием мозговых волн, которая вам теперь всем известна из газет, мы, коммунисты, пока уже одержали три победы. Первая, очень маленькая: инженер Гэз за это время научился любить не только свою лабораторию и свои пробирки, но и завод и нас, рабочих. Это он сказал в ячейке сегодня утром, когда подавал заявление зачислить его на стаж кандидатом в партию. Шумное движение и приветствия раздались в зале. – Вторая победа, – возвысил голос Мишутка, – это над доктором Тахом: он понял, что, работая в одиночку, в тиши научных кабинетов, не так много сделаешь для просвещения широких масс. Надо идти на свежий воздух, нести знания в гущу трудового народа. И то, чего не осилит одиночка, осилим мы, масса, коллектив… Доктор понял это. Он теперь работает с нами, с заводом. И может быть, недалеко то время, когда Тах принесет заявление такое же, какое принес сегодня инженер Гэз… виноват, с сегодняшнего утра – товарищ Гэз, так как бюро приняло его заявление. Третья победа – работа доктора Таха еще раз подтвердила, что мы, коммунисты, стоящие на точке зрения материализма, правы, утверждая, что… – Товарищ Глаголев приехал! – крикнули у входных дверей. Гром приветствий и восклицания слились в один шумный поток. Через залу между двумя шпалерами поднявшихся рабочих быстро прошел Глаголев в сопровождении скромно одетого человека. Глаголев был краток в своем сообщении. – На вашем производственном совещании по известному вопросу я от имени правительства скажу только несколько слов. Мы не делаем никаких тайн от вас, товарищи, и я прямо говорю. Шайка международных аферистов, завладевшая изобретением доктора Таха, в настоящее время ведет, пользуясь це-лучами и передачей их на расстоянии, явно шантажную деятельность. Она шантажирует нас и правительства, с которыми мы находимся в дружественно-деловых сношениях. Наших сотрудников вне пределов нашего Союза теперь, благодаря принятым нами мерам, не убивают и не калечат, но враждебный нам шпионаж пользуется це-лучами, читает мысли наших полпредов и дипкурьеров, прерывает дипломатические переговоры, одним словом, всячески нам пакостит… Этому надо положить конец. Широкое производство экранов системы советского врача Таха должно быть налажено нами в кратчайший срок. Врага надо бить его же оружием. Наши ученые должны разработать вопрос о передаче непосредственно нервных це-волн на далекие расстояния, чего мы еще делать не умеем. В этом мы отстали от наших врагов, мы должны их в этом догнать и даже перегнать. Мы должны это сделать во что бы то ни стало. Из этого зала я не уйду, пока вы мне не дадите ясного и точного ответа, что вы исполните эту срочную работу. Весь зал дружно поднялся и загудел: – Обещаем… За работу. Седой мастер в кожаном фартуке подошел к трибуне. – Передай, что мы все. Как один… И старые… И молодняки наши… Слова были заглушены общим дружным криком. – Клянемся! …После совещания Глаголев говорил в тесном кругу собравшихся в кабинете Гэза: – Необходимо с этим покончить. Два авантюриста, это теперь нам известно, самостоятельно задумали грандиозный шантаж. Случайно они натолкнулись на работу доктора Таха и выкрадывали у него каждый шаг, которым он продвигался к решению о непосредственном наблюдении работы мозга. Они вели, пользуясь вычислениями Таха, параллельно такую же работу… Да, да, доктор, – повернулся Глаголев к задумавшемуся Таху. – Но они пошли дальше… Они сумели передавать це-волны на далекие расстояния. Случайное наблюдение товарища Гэза повернуло дело в другую сторону. – Они сумели передавать мои волны, – заговорил Tax, – только потому, что у меня не было средств… Я бился, как рыба об лед. – Мы бедны, – возразил Глаголев, – но на всякое нужное и полезное дело и у нас должны найтись средства. – Не поздно ли? – скорбно сказал Tax. – Раз это авантюристы и люди, способные на все… – Они – преступники, доктор, – скромно, но твердо отозвался просто одетый человек, прибывший вместе с Глаголевым. – Они держали меня… – Да, товарищи, – быстро поддержал Глаголев. – Вот Михаил Андреевич – позвольте представить. Еще до 1905 года я, тогда простой слесарь, жил в Питере у его матери, снимал комнатушку, он был крохотный мальчуган… Потом он попал за границу. И вот этим авантюристам нужен был для опытов человек, умеющий думать по-русски и по-французски, переживающий тяжелые потрясения, сильный и смелый. Они, не задумываясь, плетут хитрую интригу, убивают его жену, возводят на него обвинение в убийстве, одурманивают его, держат взаперти… – Позвольте, – спросил Тах скромного человека. – Ее звали Рьетта? Потом – «Золотой павлин»… Кто это был «Золотой павлин»? – Это так называлась харчевня, которую держала моя жена, – тихо ответил скромный человек. – А вы? – Я читал ваши мысли, которые передавали ваши мучители сюда, на дачу профессора Толье. – Толье? – вскрикнул Мишель. – Так это был он? – Мишель – он же теперь Михаил Андреевич – побледнел и затряс головой. – Простите, но я ни могу еще опомниться… Дайте мне прийти в себя. – Он тяжело опустился на диван, стоявший в лаборатории Гэза. – Михаил Андреевич явился ко мне в полпредство и рассказал свою удивительную историю. Я помнил его мальчуганом… Он и раньше писал мне… Теперь он сумел приехать сюда… Что вы, инженер? – обратился Глаголев к поднявшемуся Гэзу. – Сегодня утром я подвел итог вычислениям направления волн двухметровой длины, которыми пользуются Толье и компания. Двух правильных данных мне было достаточно… База, которую мы ищем, находится… – Где? – спросили все. – Вам известно? – В горах Центрального Кавказа… Михаил Андреевич смело взглянул в лицо Гэза. – Надо немедленно ехать туда. Я буду вам полезен. Мишутка порывисто продвинулся вперед. – Товарищ Гэз… Едем, и никаких… Я с ним рассчитаюсь за Дуню. Гэз улыбнулся. – Что тебе рассчитываться? Поженились ведь – и ладно. – Оно, конечно… – сконфузился Мишутка. Михаил Андреевич заметил: – Во всяком случае, надо ехать и рассчитаться с этими заграничными профессорами… – Толье? – вопросительно добавил Мишутка. – И вовсе не Толье. Настоящая их фамилия – Гричар. – Братья Гричар? – прохрипел Гэз, вцепившись в край стола пальцами. – Да. Гэз нервно двинул челюстью и выронил изо рта трубку. XXIV. РАССКАЗ ГЭЗА Прошел год. На маленькой площадке, помещавшейся на крыше вновь отстроенного Государственного Дворца Радио, стоял Гэз и с высоты двадцатиэтажного дома смотрел на расстилавшийся перед ним город. Внизу, как букашки, ползали трамваи. Автобусы казались спичечными коробками, которые плывут по весенним уличным ручьям, задерживаются на перекрестках и опять уносятся невидимой водой. Прерывистыми лентами тянулись экипажи в обрамлении маленьких точечных человеческих фигурок. Внезапно экипажная лента обрывалась, движение ее останавливалось, и в прорыв с одной стороны улицы на другую спешно перебегала человеческая толпа. Стон трамвайных колес, режущих рельсы на закруглениях, гудки, звонки, пронзительные выкрики газетчиков летели вверх, к маленькой площадке, где стоял Гэз. Но он не слышал живой музыки большого города. Он смотрел вдаль, где неровным полукругом вырисовывались границы города. В бледной дымке прямо перед Гэзом легко возносилась ажурная башня Первой Радиостанции. Пузатенькие луковки куполов на приземистых церковках торчали тут и там. Но их заслоняли вылезающие громады домов. Пышное солнце медленно склонялось к западу. Гэз набил трубку табаком и, не отрывая глаз от величественной картины, расстилавшейся перед ним, сказал подошедшему сзади Таху: – Взгляните. Вот он, Город! Сердце всех людей. В этом его сила… Tax приблизился к решетке, окружавшей площадку, и на секунду отпрянул назад. – Ух ты, высота какая! Голова кружится. – Не смотрите сразу вниз, доктор. Глядите сначала вдаль. Тогда привыкнете. – И Гэз повернул свое лицо к Таху. – Здравствуйте… Вы очень бледны, доктор. Не здоровы? – Не то чтобы не здоров, а так как-то… не по себе. Лезут в голову дурацкие мысли и мешают работать. Особенно одна не дает покоя. Так схватит за виски, особенно к вечеру… Все думается, что человечество скоро… – Вы все еще, доктор, не можете отвязаться от этой мысли? – Я борюсь с ней, но… Вы ждете меня здесь, чтобы сообщить что-то важное? И заставили меня забраться на такую высоту. Вы задаете мне задачи, инженер. – Мы с вами сейчас только наметим план решения задачи, доктор, – сказал Гэз и подошел к люку, где была лесенка, приводящая на площадку. Острым взглядом он посмотрел в люк, вдоль лесенки, и одним движением сильной руки захлопнул дверцу люка. Tax задумался и застыл. А Гэз вынул из кармана телефонную трубку и вставил треугольный штепсель в маленькую розетку, скрытую в извилинах огораживающей площадку решетки. – Дежурный помощник? – негромко спросил Гэз в телефон. – Включите радиоограждение. Есть ограждение? Держите его до моего личного приказа. Я на площадке. В случае надобности дайте сигнал 38-Ц. Гэз выдернул штепсель и вплотную подошел к неподвижно стоявшему Таху. – Теперь мы можем говорить свободно, доктор. Никто нас не услышит. Даже Гричары с их дьявольскими аппаратами. Конечно, ваша назойливая мысль сейчас оставила вас? – Да. Что вы сделали, инженер? Мне сейчас так легко. И голова свежая… что это? – Это вы сейчас узнаете. Я начну по порядку… Вы слыхали, доктор, о знаменитом венском актере Гуго Шаль? – начал Гэз свой рассказ. – Это был замечательный комик. Мой отец видал его в девяностых годах прошлого столетия. Когда «веселый Гуго» выходил в роли нищего в пьесе «Беспечные бродяги», то весь театр хохотал при одном взгляде на артиста. Таков был его талант – одним своим появлением вызывать смех. Веселый Гуго, как его звали в Вене, был женат на кельнерше из кафе «Рояль», что напротив театра Комедии. После репетиций веселый Гуго направлялся в это кафе, просиживал там целые дни, познакомился с высокой рыжей кельнершей Луизой и, к великому изумлению своих товарищей по труппе, женился на Луизе самым законнейшим образом. Луиза вскоре родила двух сыновей – Эрнста и Карла, а сама погибла. Она была простой девушкой, которую нужда погнала в Вену зарабатывать кусок хлеба. Уже будучи женой знаменитого актера, она приехала в Тироль проведать свою деревенскую родню, отправилась на прогулку в горы и больше не возвращалась… Труп ее нашли в пропасти Шнееграбе, куда ее снес, вероятно, случайный обвал. Веселый Гуго после смерти жены переменился. Он в течение годового траура ни разу не выступал на сцене. А через год… играл Гамлета. Но как играл! Его речь над гробом Офелии потрясала зрителей. В театре стоял сплошной стон. Многих выносили в истерике. Дамы падали в обморок. Под маской прежнего веселого Гуго таился колоссальный талант трагика, почти гений. Теперь успех «великого» Гуго был исключителен. Слава его пронеслась по Европе и Америке, как огненный метеор. Триумфы его спектаклей были грандиозны. Он умер, как и полагается великому артисту, на сцене, в последней картине «Ромео и Джульетта». Думали, что он отравился. Вскрытие не подтвердило этого. Известный психиатр Совиньи нашумел тогда своим заявлением, что Гуго был гений актерского перевоплощения, и когда играл в последний раз Ромео, то настолько вошел в роль умирающего, что действительно умер. Впрочем, сорбоннский Совиньи был чистокровнейший француз и поэтому склонен к преувеличениям. – С французами это бывает, – заметил Tax. – Продолжайте. – Своим двум сыновьям великий Гуго оставил громадное состояние. Старший – Эрнст, получив свою часть, хотел сделаться, как отец, знаменитым артистом. Он держал собственный театр, сам играл, но всегда с провалом. Он перепробовал десятки ролей, из которых ему ни одна не удавалась. Он менял амплуа. Играл комиков – публика оставалась серьезной, как на похоронах. Он играл трагическое, а публика весело заливалась неудержимым смехом, галерка дружно гикала и забрасывала сцену апельсиновыми корками. Когда Эрнст пробовал себя в амплуа героев, партер мирно спал, а с балконов несся вой недовольных зрителей и свистки. Он играл любовников, фатов, резонеров, но без тени какого-либо успеха у публики. Он постепенно разорялся на подкуп бульварных газет, сажал наемных клакеров целыми взводами во все места своего собственного театра, но результат – нуль, ничего ровным счетом. Редакторы на его деньги покупали себе собственные виллы на Ривьере. Рецензенты и репортеры заводили текущие счета во всех венских банках. Но публика оставалась холодной. Будто венскую веселую публику подменивали каждый раз, как только Эрнст пробовал овладеть ее вниманием. Он понемногу разорялся. Но невероятное честолюбие, жажда мировой славы снедали его. Как-то в один из вечеров, когда Эрнст, освистанный и осмеянный, вернулся из театра, он у себя дома нашел письмо от брата Карла, о котором забыл и думать. Их пути разошлись вскоре после смерти отца. Карл писал, что год назад он женился. Только на днях жена родила дочь и скончалась во время родов. Карл просил Эрнста приехать и помочь ему перенести горечь незабываемой утраты. Эрнст, еще со следами плохо смытого грима на лице, тотчас же выехал к брату. Карл в небольшом городке Шварцвальд жил уединенно. На свою часть наследства он выстроил физико-химический институт, который подарил местному политехникуму, и занимался наукой. По специальности Карл, собственно говоря, был физиологом, как вы, доктор Tax, но по каким-то мне неизвестным причинам он не замыкался в тесном кругу своей специальности. Он работал по физиологии мозга, по детальному изучению павловского рефлекса цели. Это было как раз то время, когда к нему приехал его брат, неудачный актер, Эрнст. Два сына великого Гуго встретились. Настоящая фамилия Гуго, надо сказать, была не Шаль, а Гричар. В молодости с Гуго произошла какая-то некрасивая денежная история. Гуго должен был скрыть свою фамилию. Потом пришла мировая слава. Гуго принял тогда все меры, чтобы доказать, что в истории с векселями он был невиновен. Во всяком случае, еще до своей смерти он восстановил доброе имя старинной фамилии Гричаров и передал ее своим сыновьям незапятнанной. Профессор Карл Гричар был тоже неудачником. На его опыты в маленьком политехникуме столичные коллеги смотрели свысока. Всегда выходило так, что он как будто не говорил ничего нового. Всегда оказывалось, что то, что он считал своим открытием, как раз перед ним другой успевал опубликовывать раньше. Это служило неисчерпаемой темой для колких острот, эпиграмм, шуточек, которые передавались из уст в уста среди населения захудалого городишки. В этом городишке как раз родился и жил я, Оскар Гэз. Я поступил на первый курс, когда Карл Гричар как будто примирился со своей судьбой научного неудачника. Он тогда был еще не старик. Лекции его были точны, аккуратно подготовлены, но не представляли собой ничего выдающегося. На втором курсе я заинтересовался вопросом о численных приближениях. Я хотел сделать некоторые практические выводы из теории непрерывных дробей. Случай столкнул меня с профессором Карлом Гричаром. Как сейчас помню эту нашу первую встречу… Гэз остановился и замолчал. Низкое солнце освещало его лицо параллельными земле лучами и показалось Таху странно напряженным, как будто Гэзу было трудно передавать воспоминания о первой встрече с Гричаром. Но Гэз глубоко вздохнул и продолжал: – В своем профессорском кабинете Гричар выслушал меня сначала сухо, потом лицо его прояснилось, и он стал объяснять мне… «Да, закономерность численных приближений, согласно теории возрастания, формулируется следующим образом: простые числа не могут быть приближенно выражены простыми числами. Пусть мы разыскиваем обыкновенную дробь, равную – приближенно – квадратному корню из некоторого простого числа, например…» Впрочем, это вам, доктор, сейчас не важно. Но я отлично помню, как, объясняя мне математические тонкости с глазу на глаз, Гричар оживился. Глаза его заблестели. И он прочитал мне такую удивительную лекцию, что я вернулся из Гричаровского института очарованным. Я стал обожать Гричара. Я сделался его учеником, потом субассистентом. Я стал бывать у него в доме. И тут я познакомился с дочерью Карла Гричара – Илоной. Это была тонкая девушка, еще подросток, с замечательными черными тонкими волосами, которые на солнце казались совершенно синими. Я полюбил ее. Она мне отвечала взаимностью… Но дело не в этом. В доме Гричара жили еще двое. Его брат Эрнст и приживалка Глафа, женщина, вынянчившая Илону после смерти матери. Илона звала фрау Глафу теткой. Глафа была преданна Гричару, как собака. Я довольно близко наблюдал жизнь этого семейства. Мне казалось, что оба Гричара угнетены какой-то навязчивой идеей. Они что-то затевали… Грянула война. Потом, помните, 9-е ноября 1918 года, когда на западе рухнули два могущественных престола? Я не был далек от революционного движения. Солнце коснулось нижним своим краем горизонта и постепенно тонуло в бронзовой туманной полосе. Гэз тихо продолжал: – Я узнал, что Гричар занят исследованием возможности читать мысли живого человека и передавать их на расстоянии. Гричар посвятил меня в свои опыты. И тут я увидал, каким злым гением для моего профессора был его брат Эрнст. Мысль покорить всех людей, оказывается, ни на минуту, не оставляла Эрнста. Он хотел славы, блеска. Это желание постепенно перешло в жажду власти, в жажду мести человечеству. Эрнст приложил свою злобу, свою настойчивость к научным знаниям Карла и… Вы знаете, доктор Тах, что за этим последовало? Совсем стемнело. Солнце спряталось. Тонкая розовая зорька умирала на западе. – Что именно последовало? – спросил Tax, поводя плечами от наступавшего вечернего холода. – Иностранное правительство, заинтересованное в том, чтобы всякими способами вредить республике Советов, субсидировало опыты и достижения Гричаров. А я?.. Я не был согласен с дьявольским планом Гричаров. Я предпринял некоторые шаги. И за это Карл отнял у меня Илону. Эрнст предал меня за мою связь с революционными товарищами, которым нужны были мои знания по теории и практике взрывчатых веществ. Я бежал сюда, в прекрасную страну Советов, где наука идет на пользу человечества, где светлое будущее кажется осязаемой явью. Эта страна сделалась моей родиной. Здесь я стал большевиком. А Гричары? В них вспыхнули те задатки, которые достались им от их отца – актера Гуго. Они стали по-своему знамениты. Они оказались гениальными трансформаторами, изобретательнейшими авантюристами, хитрейшими противниками красных республик. Они проведали о вашей работе, доктор, о чтении мыслей. Карл вспомнил свои неудачи, когда у него из-под носа вырывались его открытия. Он переехал сюда, жил в пригородном поселке и мешал вам. Это он проник в ваш рентгеновский кабинет и украл у вас ваши микроамперметры. Он украл документы, которые Аркадий забыл на столе в докторском кабинете больницы. Это он был, старик Егор Картузов, притворявшийся мертвым, чтобы попасть в больницу, вернее в мертвецкую, из которой был ход в этот ваш докторский кабинет и о существовании которого Гричары узнали от графа Щеповского, недавно умершего эмигрантом в Париже. Мишутка работал над утилизацией мировых коротких, так называемых Мелликеновских радиоволн, которые пронизывают все мировое пространство. Это зыбь эфирного Океана Вселенной. Работы Мишутки не ускользнули от Гричара, и он проник в дом товарища Зубова, чтобы украсть дифракционную катушку, которая потом легла в основу гениальнейшего изобретения, составляющего гордость нашего Советского Радиодворца. Гричары умели читать мысли не хуже вашего, доктор. Не в обиду будь это вам сказано. Но они пошли дальше. Они стали вести опыты по передаче мыслей на расстоянии. Для этого в рабочем предместье Парижа у Эрнста была оборудована специальная лаборатория. И такая же подземная – в поселке нашего пригорода, на даче Карла Гричара, проникнувшего сюда под видом спеца-математика профессора Толье. Ход в лабораторию шел через зеркальный шкаф, стоявший в даче. Они пользовались воздушной радиопередачей и одновременно производили опыты по проводимости различных слоев земной коры. Они нащупали кремний-силициевый пласт, непрерывным узким пластом проходящий через всю Европу и половину нашего Союза, и использовали его как передатчик энергии, нужной им для опытов. В начальных опытах с передачей работы головного мозга им нужны были люди, нервная система которых была чем-нибудь сильно потрясена. И с виртуозностью, достойной лучшего применения, Гричары совершали преступления. Они разыгрывали из себя нищих, провокаторов, мертвецов, торговцев сыром. – Я знаю кое-что из их похождений, – заметил Tax. – Только кое-что, – ответил Гэз, – но не все. Дуня Рогова тоже попала в подвальную лабораторию Карла Гричара, где он производил опыты над мозгом… над мыслями своей дочери… Илоны… моей невесты… – Лицо Гэза подернулось судорогой, и он пошатнулся от душившего его волнения: – Где она теперь? Следы ее потеряны… Последний раз ее видели в Париже… Может быть, Гричары ее уничтожили, как уже более ненужный им для опытов материал? С них все станется. – Это было бы чудовищно, – проговорил в ответ Tax. – Успокойтесь, ваша невеста найдется. – Я найду ее, – стиснул зубы Гэз. – Слушайте, Tax. Мною организована экспедиция в горы Центрального Кавказа, чтобы изловить шайку Гричаров-Толье. Хотя, собственно говоря, никакой шайки там и нет, а, по всей вероятности, там скрываются только два брата и, может быть, эта фрау Глафа… Но дело не столько в этих гнусных личностях, сколько в их новом аппарате. – В каком? – дернул головой вопросительно Tax. – Деталей я не знаю, но… Словом, Гричары теперь не только умеют читать на расстоянии мысли людей, которые им нужны, но и приспособили микроволны для воздействия на нейтральную нервную систему людей. Это своего рода массовый гипноз на расстоянии. Еще десять лет тому назад радиофизиологи задавали себе вопрос, возможны ли процессы в нервной системе, которые можно считать произвольными в том смысле, что исходной точкой отправления для такого процесса является реакция, возникающая первично в центрах мозга и дающая, благодаря именно этой первичности, представление о произвольности, об отсутствии связи с внешним миром. Наличность таких реакций в мозгу доказана. Сущность их – радиоактивность калия… – И фосфора, по моим наблюдениям, – добавил Tax. – Совершенно верно, доктор, и если это так, то мы можем себе представить… – Я отлично знаю, что вы хотите сказать, инженер. Разрешите, я докончу за вас? В некоторых определенных местах мозга скапливаются ионы фосфора и ионы калия. Они дают радиоактивный распад. И вызывают явления, исходящие не из внешнего мира, а управляемые законом случайных явлений, каким управляется распад атомов радиоактивных элементов. Возбуждения связаны с ощущениями и движениями. И тогда кажется, что эти рождающиеся в головном мозгу процессы – произвольны. На самом же деле – нет. Теперь уже доказано, что возникновение определенных действий животных и человека, – поведение человека, – связано, с одной стороны, с явлениями внешнего мира, дающими толчки к возникновению ионных процессов в центральной нервной системе, а с другой – со случайными самопроизвольными центрами возбуждения в мозгу, обусловленными радиоактивным распадом фосфора и калия. – Да, а теперь слушайте. Гричары нашли способ вызывать на расстоянии возбуждение любых центров у целых групп людей, то есть производить распад этих элементов в мозгу людей по своему желанию в любом направлении. И знаете, к чему это приведет? – Знаю. Гэз замолчал и не отозвался на слово Таха. Он смотрел вдаль, где в тумане вставала кружевная радиобашня. Слева поднималась зябкая луна и прохладно серебрила крыши городских громад. – От аппарата Гричаров не скрывается ни одна человеческая мысль, как они хвастают в своих шантажных радио, которые я перехватываю. И хотя мне кажется, что этого пока еще нет, они лгут и шантажируют, но это может стать фактом каждую минуту… Мы приняли меры. Мишутка со своей дифракционной катушкой пришел нам на помощь. Он использовал Мелликеновскую зыбь микроволн, и мы теперь имеем радиозаграждение. Сейчас мы с вами окружены этим заграждением, и извне ни одна волна посторонних генераторов, в том числе и Гричаровских, не проникает к нам. Гэз не докончил и почти перегнулся через решетку, вглядываясь в надвигающуюся ночь. На вершине радиобашни вспыхнула фиолетовая искра. – Сигнал! – прохрипел Гэз и вставил штепсель телефона в гнездо. – Ну? – крикнул он в эбонитовый рупор, прижимая микрофон к уху изо всей силы. – Что? Что вы говорите? Гэз зашатался, чуть не упал. Tax мягко обнял его за талию. – Какие-нибудь новости? Гэз кивнул головой. – Да… Какой я все-таки стал нервный… С этими делами… Но все равно… Секретка доносит, что Илона находится в одном из санаториев в Ментоне… У нее чахотка… Но это… личное… мое… Не обращайте на мою слабость внимания, доктор… Ничего. – Он взял себя в руки и выпрямился. – И, кроме того, получен приказ: «Экспедиция против Гричаров выступает сегодня. Поезд ровно в полночь». Идемте, доктор. Здесь на площадке стало свежо. XXV. «ПАСТЬ ДЬЯВОЛА» Море около Сухум-Кале в августе утром бывает зеленовато-розовым, а воздух прозрачен и напоен ароматами цветущего юга. Маяк на далеком мысу кажется близким и четким, будто вырезан из бумаги и наклеен на яркий темно-синий картон неба. И в это утро тонкие прослойки палевых облаков лениво лежали на горизонте. Две тупоносых фелюги чуть покачивались на якоре. Пароход только-только отошел на Батум, и темный хвост из дымовой трубы медленно таял над бухтой. Гэз сидел на широком парапете набережной и наблюдал, как утихало оживление, вызванное стоянкой парохода в этом маленьком приморском городке. Он думал. Две недели он с товарищами здесь. Надо идти в горы. Место, где должна находиться база профессора Толье с его аппаратами, производящими це-волны, определено научно точно: за третьей линией хребтов, прямо на восток, урочище Псахгкыюр. Михаил Андреевич пропадал в окружающих абхазских и греческих поселках, собирая сведения об этом неизвестном географам урочище. Мишутка секретно подбирал группу самоотверженных товарищей из местной молодежи. Tax приготовлял необходимый инструментарий, чтобы использовать экспедицию для наблюдения над животными и растениями в пути. Гэз был руководителем экспедиции. – Готово. Идем на базар. – положил руку на плечо Гэза подошедший Михаил Андреевич. – Мы были правы: с пароходом приехал Толье. Сейчас он вертится по городу, так как, вероятно, заметил нас. Мишутка ходит за ним по следам, не выпуская из вида… Где доктор? – В своем номере курортной гостиницы, читает сообщения, полученные из Москвы… Да вот и он. – И Гэз указал на спешившего по усаженной эвкалиптами и пальмами набережной Таха. – Новости, товарищи, – сказал, подойдя. Tax. – Директива из центра: четверо суток дано нам. Мы должны захватить Толье и его аппараты. Иначе… – Что иначе? – воскликнул Михаил Андреевич. – Толье провоцирует войну против Союза… Наши противники бредят войной… Надвигается ужас. – Вы паникерствуете, доктор, – улыбнулся Гэз. – Буржуазному теляти нас не поймати… Мы зубастые… Есть такая русская пословица? – Нет такой пословицы, – расхохотался Михаил Андреевич. – Но это очень хорошо сказано… Впрочем, мы отклонились от темы… Как нам быть сию минуту? Ведь Толье только что сошел с парохода. – Толье в городе! – приподнялся Гэз. – Идем… Веди, Михаил Андреевич. Все двинулись. Повернули за угол против большого дома профсоюзов и столкнулись с человеком, который важно шел в расстегнутом белом кителе и опирался на крючковатую кизиловую палку. Tax вежливо уступил ему дорогу. Человек в ответ слегка приподнял панаму и скрылся за углом, откуда только что вышли Tax, Гэз и Михаил Андреевич. Мишутка через минуту налетел на них. – Почему вы не схватили? – Что? – изумился Tax. – Кого? Мишутка трясся в злобе. – Этот… в панаме и в кителе… был Толье. – Не может быть, – двинул челюстями Гэз. – Я, товарищ Гэз, ручаюсь. Он вошел в духан Мамет-Оглы. Я дожидался, как вы сказали. А он выходит из другого духана и прямо на меня. Переоделся, но я его знаю, он, когда шагает, то потрясывает левым плечом, вот этак… Он сюда, а я за ним… Как приказали. – Черт! – крикнул Гэз и бросился обратно на набережную. Наискось залива быстро резала водную гладь моторная шлюпка. Кто-то выпрямился на ней и махнул белой шляпой по направлению к городу. Мальчишки радостно завизжали и засвистели на берегу. – Идемте есть мороженое, – сурово оказал Гэз. – Жара начинает накручивать. Сели за столик. Tax и Мишутка злобно смотрели вслед удалявшемуся мотору. Гэз обвел товарищей взглядом: – Не дожидаясь ничего, завтра выступаем. Я теперь понимаю все. ..Горная дорога вьется выше и выше. По сторонам, то расступаясь, то приближаясь, стоят громады скал. Ползучие растения спускаются сверху, опутывают корявые, высокие буковые деревья, самшит с его пушисто-жесткими листьями, крепкоствольные пихты. Камни висят на склонах гор и, кажется, вот сейчас оторвутся и скатятся вниз, все сокрушая на пути. Гэз ехал на маленькой горной лошадке, зорко осматриваясь и положив руку на торчащий у седла кольт. Уже четыре дня едет растянувшийся караван. Два перевала пройдены. Сейчас третий. И опять ночевка в горах. Тревожный сон под тяжелой буркой. Пронзительный вой голодных шакалов и свист ночного ветра. Проводник впереди дал знак, и Гэз остановился. – Еще три часа пути. Потом висячий мост. Дальше снег, – сказал проводник-грузин. – Вперед! – ответил Гэз и тронул поводьями. Деревья исчезали по мере того, как всадники углублялись в горы. Подъем становился круче. Камни сыпались под копытами скользивших лошадей. Колючая лохматая трава росла по краям дороги и больно цеплялась за ноги. Усталость надламывала Гэза, и он задремал в седле. Снилось ему, как молодым студентом политехникума он познакомился с Илоной, дочерью своего профессора-химика. У Илоны иссиня-черные волосы и матовое прекрасное лицо… Прогулки вместе в Шварцвальде… Потом любовь… «Невеста моя». Так сказал Гэз, когда прощался с Илоной… Она – вся в белом, вся… Гэз открыл глаза. Прямо перед ним возвышалась блестевшая снеговая возвышенность, поднимавшаяся к вечно снеговым вершинам главного хребта. Проводник показывал рукой и кричал. Гэз и Tax, ехавшие сзади, приложили к глазам бинокли. На ровной снеговой скатерти чернели две точки, Гэз понял: неподвижная точка прямо на восток – это урочище Псахгкыюр. Но его интересовала другая точка, которая двигалась с юга по снегу прямо к урочищу. – Человек! – вскричал Tax. Впереди зияла черная расселина. Tax подъехал к краю и осторожно заглянул вниз. Взгляд его не обнаружил ничего в этой глубине. Гэз слез с лошади и пошел по краю пропасти. Мертвая тишь области вечных снегов околдовала его. За этой черной зияющей чертой – холодная белая пустыня. Жизнь, море, цветущая зелень – все позади, далеко внизу. – Абхазцы зовут это ущелье «Пасть дьявола», – сказал Гэз подошедшему Мишутке. – Но мы переползем через эту дьявольскую пасть. Нам необходимо прибыть в урочище раньше Толье, который спешит тоже. – Вы думаете, что человек, двигающийся там… – Да, товарищ Зубов, это Толье, если только это его правильное имя, – скупо ответил Гэз. Крохотный узкий мостик был перекинут через «Пасть дьявола» и еле держался старыми веревками за выдвинувшиеся уступы скал. – Мы должны перейти, – сказал Гэз. К краю пропасти подошли все участники экспедиции. Стали готовиться наводить новый мост. Tax осторожно попробовал висевший мостик ногой, он ему показался устойчивым. Tax смело перешел четыре метра по старому мостику и очутился на другой стороне пропасти. Он захлопал в ладоши и крикнул Гэзу. Гэз кивнул головой, взвалил на себя две пары тонконосых лыж и быстро перебежал по мостику. – Вот и я, – весело сказал он. – Товарищ, Зубов… Скорей, – повернулся он к стоящим по ту сторону пропасти. Мишутка подошел к мостику, но вскрикнул и отшатнулся. Мостик странно пополз и беззвучно свалился в бездну. Гэз выругался. Tax схватил его за руку. – Лыжи… Скорей… Вы слышите? Это же сигналы. Со стороны урочища по снежному полю летели тонкие стонущие звуки, выводя отрывистую мелодию. – Это он, – пробормотал Гэз, надевая лыжи. В лицо Таху и Гэзу свистел ветер. Снежный тугой наст, казалось, сам скользил под двигающимися лыжами. Урочище Псахгкыюр приближалось. XXVI. ЗАПАДНЯ – Через три часа мы будем там! – крикнул Гэз, бежавший впереди. В ответ Tax быстрее заскользил лыжами. Они бежали по гладкой снежной скатерти высокого плоскогорья, замкнутого овалом громадных гор, перерезанных ущельями и увенчанных остроконечными белосахарными верхушками. Небо над головами бежавших синело, как будто сделанное из эмали. А из ущелий угрюмо наползали мохнатые, длинные шарфы серых облаков и беззвучно ложились на уступы гор, обвивая скалы. Солнце пряталось в серую муть клочкастого тумана, выбрасывая узкие пучки лучей в просветы меж слоистых облаков. В противоположной стороне снежные вершины гор, как зубья громадной пилы, блестели ослепительным искрящимся блеском, а клочья облаков там были нежно-розового цвета, как корочка хорошо выпеченной сайки. Tax подумал про сайку, когда взглянул на красиво освещенные облака. Вспомнил большую коммунальную булочную на Тверской улице, и ему захотелось есть. В кармане мехового бурнуса он нащупал круглый предмет и вытащил его. Посмотрел, улыбнулся. Это был маленький мятный пряник. Tax купил себе в дорогу целое кило пряников, а за дорогу все поел. Уцелел один. По-прежнему улыбаясь, Tax откусил половину пряника и зажевал сухое, холодящее от мятных капель тесто. Пока он ел пряник, Гэз как будто прибавил ходу, и расстояние между ним и Тахом увеличилось. Tax приостановился и резко свистнул. Свист долетел до Гэза, который остановился и показал рукой вперед. Tax свистнул еще раз и помахал обеими руками в знак того, что он сейчас догонит товарища. Сделав несколько шагов, Tax наклонился захватить в пригоршню снега, потому что у него пересохло во рту. Приятно было бы положить в рот несколько маленьких комочков чистого снега и освежиться. Снег мягко похрустывал в руке, защищенной меховой рукавицей. Сбоку раздался звук, похожий на звук трубы. Tax повернулся на звук. Ничего не было заметно на однообразной пустоте снежного плоскогорья. Один снег, крупный, блестящий. Он показался Таху похожим на рассыпанную бертолетовую соль, которой посыпают рождественские елки, а ребятишкам думается, что это снег. И опять раздался прежний трубный звук, отрывистый и глухой, как у валторны. Tax огляделся и в изумлении раскрыл рот: Гэза не было видно, Гэз исчез. – Вот еще чертовщина! – выругался Tax. Следы лыж Гэза ясно, двумя полосками, выдавливались на девственном снегу. Tax побежал по ним. Снег делался все рыхлее и рыхлее. Становилось трудно передвигать ноги. Tax почувствовал, что его как будто засасывает эта снежная ванна. Он умерил шаги и осторожно двинулся вперед. Ровная скатерть плоскогорья делала наклон вперед. Прямо перед собой значительно ниже той поверхности, на которой был Tax, он увидал двигающуюся точку человека. «Это – Гэз», – подумал Tax и, приготовившись к спуску, набрал в легкие воздуху. Двигавшаяся точка пропала. Но Tax уже оттолкнулся ногами и поплыл вниз по снежному наклону. Все быстрее и быстрее. Снежная пыль ударила ему в лицо. Он ничего не видел, кроме белой холодной тьмы. И все вниз, вниз. Мысль была такая: «Неужели в пропасть?» Почему-то в голове повторилось последнее слово: «Пропасть». Но с ударением на последнем слоге! «Пропасть». Хотел Tax сказать: «А вот нет, не пропаду». Но в рот ему влетел целый ураган мерзлого, холодящего и вместе с тем обжигающего снега, и Таха словно сшибло с ног. – Тише, доктор, – услышал он через минуту спокойный голос Гэза. – Если вы будете двигаться с подобным ускорением, то можете достигнуть предельной скорости и вас никакой черт не остановит. А главное, вы себе переломаете ребра, и мне придется оказывать вам медицинскую помощь. А в медицине я – пас. Таху показалось, что уши у него забиты ватой и голос Гэза долетает до него тусклым и приглушенным. Он высвободил свою руку из-под слетевшей с него шапки и поковырял в ушах, забитых снегом. Протер глаза. Перед ним на корточках сидел Гэз и протягивал ему бутылку. – Промочите горло, доктор. – Где мы? – обвел вокруг мигающими глазами Tax. – Непредвиденная остановка, – довольно весело ответил Гэз. – Попросту говоря, кажется, западня, приготовленная нашими милыми Толье. Они ожидают гостей в полном вооружении и боевой готовности. Первое угощение – «Пасть дьявола», через которую мы перескочили. Вторая – вот эта волчья яма, извольте полюбоваться… Tax широко раскрыл глаза. Они с Гэзом сидели на дне громадной ледяной пещеры. Вверху сводчатого потолка зияла широкая дыра, через которую лился дневной свет. Он отражался от ледяных колонн, стоявших в пещере, и наполнял всю пещеру немерцающим мягким голубоватым сиянием. – Как это мы с вами не разбились вдребезги? – посмотрел Tax на Гэза, отхлебывая из бутылки порцию жирного кавказского коньяку. – А потому, что мы с вами ткнулись головами в этот сугроб, наметенный как раз под отверстием, находящимся над нашими головами, – показал Гэз. – История! – мог только выговорить Tax. – Однако надо что-нибудь предпринять, доктор, – приподнялся Гэз. – Мне думается, что мы с вами сейчас не более и не менее как в одном из каналов какого-то вулкана, что ли… И было бы хорошо, если бы этот вулкан не вздумал действовать… Это дурацкое плоскогорье, может быть, триллиард лет тому назад было огнедышащей горой. Вода и ветер смыли верхушку, а вот эта боковая дыра уцелела… И мы вверзились в нее… А вот и самый канал вулкана. Ледяная арка с красивыми застывшими колоссальными сосульками открывала вход в светящийся коридор. – Двинемся, доктор, – сказал Гэз. – А сидеть тут не имеет никакого смысла. – Он помог Таху встать. – Постойте… Звук трубы, похожий на валторну, явственно донесся из коридора. – Это еще что за музыка? – произнес Tax. – Сейчас увидим, – невозмутимо отозвался Гэз. – Поехали… Они двинулись по коридору. Снеговой покров на долу скоро кончился. Лыжи пришлось снять. Голубой полусвет достаточно освещал сталактиты, свешивающиеся с потолка, и обледенелые стены. Трубный звук раздался близко и сопровождался на этот раз раскатом хорошего морского прибоя. – А как будто стало теплее, доктор? – заметил Гэз. Действительно, стало заметно тепло, почти жарко. Tax даже вспотел в своем меховом наряде. Стены коридора уже не были одеты ледяной коркой. С них стекали струйки воды. Под ногами хлюпала жидкая грязь. Было трудно шагать по ней и тащить на себе лыжи. – Стоп – скомандовал Гэз, шедший впереди. Коридор обрывался и вводил во вторую пещеру, похожую на зал со стрельчатым потолком. Громадные скалы свешивались со стен. Посередине пещеры зияла неправильной формы расщелина. Высокий коридор темной трещиной углублялся в толщу пластов на противоположной стороне. В трещину безмолвно изливалась черная вода. Она текла мощно и непрерывно, широкой речкой, образуя у прибрежных камней маленькие завитки волн. И вдруг из центральной расщелины с оглушающим шумом, как будто сто горнистов сразу дунули в свои сигнальные трубы, вырвался столб воды, поднялся высоко вверх, закудрявился шапкой пара и, разлетаясь миллионами крупных брызг, обрушился вниз, распространив еле уловимый запах серы. Вода заклубилась, закачалась волнами, как в корыте, которое трясет усердная прачка. И мыльная пена взметнулась к ногам Гэза. – Гейзер! – крикнул он, стараясь перекричать шум, перекатывающийся под сводами пещеры. – Вот попали-то, – смалодушничал Tax, но сейчас же устыдился самого себя, взглянув на невозмутимое лицо Гэза, который что-то обдумывал. – Так, – соображал вслух Гэз. – Наклон не превышает семи градусов… Пары образуются при давлении… и температуре… Так… Отлично… Рискнем, доктор? – обратился он наконец к Таху. – Мы с вами рискуем с самого первого дня нашего знакомства, инженер, – мягко пошутил Tax. – Сегодня я лично не намерен делать исключения… Что прикажете, товарищ начальник экспедиции? – по-красноармейски приложил Tax ладонь к шапке. – Вы ничего не замечаете, доктор? – Ничего, кроме того, что ваши догадки о вулкане подтверждаются. Этот гейзер с бесплатной подачей горячей воды из земных недр – явно вулканического происхождения… – Это так, но самое главное то, что этот кипяток имеет прямое отношение к выдумкам Толье. Я начинаю соображать, почему они забрались в эти горные трущобы… Ах, доктор, – с неожиданным порывом сказал Гэз, сколько в нашем Союзе богатств, сколько скрыто сил и возможностей!.. Горы Кавказа таят в себе для нас неисследованные сюрпризы… И когда мы овладеем ими, о, мы будем богаты, могущественны и непобедимы. – Погодите, – схватил Гэза за руку Tax. – Я вижу… Смотрите! Гэз глянул и прыгнул к воде. Среди камней, как бы в заливе, на черной воде покачивался четырехугольный продолговатый плот. – Мы не можем медлить, доктор. – Но, может быть, это – только новая ловушка? – осторожно возразил Tax. – У нас нет выбора, – быстро произнес Гэз. – Направление потока совпадает с направлением на урочище Псахгкыюр. Рискнем. Они придвинули плот ближе и вскочили на него, отпихиваясь лыжами, как шестами. Выплыли на середину потока. Tax с интересом естествоиспытателя смотрел на жуткую и красивую декорацию нависших скал. – Не зевай, доктор! – прервал его созерцание жесткий голос Гэза. – Гребите ко входу в коридор. Что дальше кричал Гэз, Tax не мог разобрать. Новый столб горячей воды с ревом и звоном взметнулся из центральной расселины. Поток напружинился водой. Плот понесся к темному отверстию подземного канала. XXYII. СРЕДИ ВЕЧНЫХ СНЕГОВ Высокий худой старик в голубом халате подошел к мелкому переплету окна. Белая простыня снега расстилалась перед его глазами. Он прильнул к окуляру зрительной трубы, которую держал в руках. – Ничего и никого… Они замерзнут раньше, чем доберутся сюда. Лишь Горячая река могла бы доставить их сюда, если бы, конечно, – старик усмехнулся, – они авали о ее существовании. Карл будет здесь прежде них. Невидимые часы прозвонили три раза. – Пора обедать, – потер руки старик. – Я чертовски проголодался. Он сделал несколько шагов по комнате и открыл черный лакированный ящичек, стоявший на низеньком столе. Из ящичка он достал порошок, завернутый в папиросную бумагу, две таблетки и пилюлю. – Отлично, – еще раз зябко потер руки старик и присел к столу на крошечный стульчик. Ноги старика согнулись острыми рогульками и почти коснулись его подбородка. Старик развернул бумагу и высыпал порошок на язык. Закрыл глаза и запил глотком воды из фарфоровой чашки. – Это – первое блюдо научно-питательного меню. Витамины А и В, минеральные соли и пектиновые вещества. Заменяет вегетарианский бульон. Приятное ощущение насыщения отразилось на морщинистом лице старика. – А теперь две котлетки. Концентрат белков и липоидов. С этими словами старик медленно разжевал и проглотил одну за другой две таблетки. – На третье – пилюли сахарозы. Замечательно вкусно, – старик облизнулся, потом потянулся. – Ох, ужасно, как я наелся… Да… Люди еще варят себе супы и жарят бифштексы, наполняя чадом и запахом горелого мяса квартиры и улицы… И пускай задыхаются себе на доброе здоровье… Пускай отравляют свои организмы. Надо, друзья мои, милое человечество, черт бы тебя взял, питаться рационально. Когда-нибудь ваша наука откроет то, что давно открыли мы. Но на этот раз мы опередили вас, многоуважаемые коллеги, и делиться с вами не намерены. – Старик разговаривал сам с собой и потихоньку хихикал: – Вы еще, мировые химики, физики и прочие ученые светила, многому должны будете учиться, если… – Он разразился судорожным хохотом: – Если мы вам, ха-ха-ха, позволим. Да, если позволим. На стене перед стариком стала постепенно загораться фиолетовая изогнутая лампа, привинченная на кронштейне. Небольшой рупор висел тут же. Старик приподнялся, повернул выключатель. Лампа дала полный накал. Из рупора неслись сигналы настройки: – Ту, ту-ту-ту… – Сейчас, не спеши, успеешь, – заворчал старик, поворачивая ручку реостата. Рупор захрипел: – Это я, Глафира… Глафира… Господин профессор… Господин профессор… Илоне очень плохо… Очень плохо… Она… Слова оборвались. Старик выругался: – Опять обрыв? Эти советские микроволны перерезают наши пучки. – Он завозился над рычагами генератора и крикнул в рупор – Глафира… Слышу… Передам Карлу… Контрольная лампа медленно затухала. Наконец совершенно потухла. Старик подошел к двери и распахнул ее. Высокая зала блестела изяществом и простотой роскошной научной лаборатории. В углу стоял стол, покрытый книгами и приборами для химических анализов. Глубокое кресло рядом манило к послеобеденному отдыху. Старик погрузился в уют мягких пружин и кожаной обивки, ушел с головой в спинку и вытянул под столом свои длинные ноги. …Поток выбросил плот с уцепившимися Тахом и Гэзом на обледенелый наст. Они огляделись. Никакой реки не было, только в двух шагах от них бурлил широкий бассейн, от которого вверх поднимались клубы пара. – Мы у цели, – прошептал Гэз и нервно двинул челюстью. Снег лежал ровной пухлой настилкой. Ледяные утесы вздымались и нависали над широким ущельем, куда выходил горячий поток, чтобы опять спрятаться в свое подземное ложе. – Туда, – показал Гэз на черневшую невдалеке постройку и бросился вперед. Tax последовал за ним, скользя и спотыкаясь. Доктор и инженер остановились. Линия снега резко обрывалась. Твердая обтаявшая земля черным кругом лежала вокруг странного, похожего на ангар здания. Дымок, вившийся из железной трубы, указывал, что здесь обитали люди. Tax бросил лыжи и пошел с Гэзом к зданию. На них пахнуло теплом, которое держалось в области этого круга. Гэз постучал в дверь. Никто не отозвался. Tax толкнул дверь, которая беззвучно отворилась. Tax и Гэз остановились на пороге в изумлении. Посередине высокой залы возвышалось сооружение из тончайших металлических разноцветных проволок, которые в причудливом переплетении образовывали два вытянутых полушария. Большая распределительная доска висела на стене, весело поблескивая огоньками контрольных ламп. – Это модель мозга, – прошептал Tax. – Это похоже на модель, которая стоит сейчас в учебном зале Дерптского университета… О, какое совершенство и какая работа! Глаза Таха блестели от восхищения. Гэз громко произнес: – Но где хозяин этого дома и владелец модели мозга? Сухонький смешок раздался в стороне, и высокий лысый старик поднялся из-за стола. – Он перед вами. Но это не модель мозга, а радиомозг. Tax и Гэз вошли в комнату. Дверь сама крепко захлопнулась за ними. Они поклонились. – Я не люблю, когда мне кланяются, – сказал старик. – Тем более вы, доктор Tax, открывший це-лучи. И вы, инженер Гэз, построивший экран-модель Д-7. Я и брат воспользовались вашими трудами, и вы сейчас видите радиомозг. Впрочем, для вас это не имеет значения, так как вы не уйдете отсюда никогда. – Что? – вспыхнул Гэз и схватился за пояс. – Ваш кольт, инженер, остался по ту сторону «Пасти дьявола», – засмеялся старик. Tax и Гэз захотели сделать движение и броситься вперед, но не смогли тронуться с места. XXVIII. ПОСЛЕДНЯЯ РАДИОПЕРЕДАЧА Они стояли как приросшие к полу. Ноги и руки их были странно парализованы. – Вы сейчас умрете, – строго сказал старик, смотря на Таха. Гэз угрюмо смотрел в землю. У Таха все же радостно блестели глаза. – Это не важно, что я умру, – просто сказал он старику, – но прошу вас, объясните мне этот аппарат, который вы называете радиомозгом. Что это такое? – Так и быть, – усмехнулся старик. – Это комбинация искусственных нервных центров и искусственных нервных волокон. Центры заряжаются энергией, получаемой от комбинации фосфора… – С чем? – задыхаясь, не дождался Tax. – С ураном-икс, открыть который так тщетно пытался Бор, чтобы заполнить пустое место в системе Менделеева. – И дальше что? – угрюмо заговорил Гэз. – Я договорю за вас. Вы пользуетесь горячими источниками, чтобы отапливать этот дом, вертеть динамо-машины, добывать этот элемент уран-икс. Вы построили этот искусственный, действительно научно замечательный радиомозг. Но как вы его построили? Вы обокрали научную мысль доктора Таха, выкрадывали бумаги, модели аппаратов, над которыми трудились Tax, я – маленький скромный работник, и, может быть, еще другие… Постойте, я еще не кончил. Во время своих опытов вы употребляли грязные подкупы, интриги, убийства, насилия… А когда вы создали свой научный радиомозг и торжествуете, то для служения каким целям вы приспособили его? Разве на пользу человечества? Разве на помощь и пользу трудовому люду? Нет, своим изобретением вы приносите зло. Ваша блестящая техника, на которую идут деньги, выколачиваемые из миллионов подвластных вам белых и цветных рабов, ваша техника – проклятая позорная продажная женщина, которая продается… И вам позор… – Гэз замолчал и, улыбаясь, обернулся к Таху. – Я совсем не умею ораторствовать. – Вы, напротив, говорили, как самый великолепный агитатор, – сухо пожевал губами старик. – Вы, инженер, были правы, когда сразу оценили значение горячих источников, которыми пользуемся мы для зарядки мозга. Сейчас мозг спит…. – А проснувшись, он начнет думать, – раздался голос, и рядом со стариком появился другой, очень похожий на первого. – Он начнет прислушиваться к Парижу, Берлину, Копенгагену, все складывать в себе, все, что жалкие дипломаты пытаются утаивать друг от друга. И потом радиомозг величественно по всему земному шару даст очередную серию це-волн, которые вопьются в мозги людей, заразят их мыслями, повинуясь нашей с братом воле, и люди сойдут с ума, истребляя друг друга в последней войне. И тогда останемся только мы и наш радиомозг… – Не спешите хвастать, – жестко промолвил Гэз, помолчал и прибавил: – Вы… химик Гричар. – Откуда вы знаете меня? – выкрикнул человек, бледнея. – Я – Оскар, который был обручен с вашей дочерью Илоной, которого вы обманули, предали, которого вы… – Гэз от волнения не мог продолжать. – Тем лучше, – сказал старик. – Вы сейчас умрете. Для сведения сообщу доктору, который очень любопытен. Вы стоите на металлическом квадрате. Я соединю его сейчас с током. И вам предстоит маленькая неприятность, вроде культурного американского электрического стула… Вы позволите? – издевался старик, подходя к распределительной доске. Окно с треском распахнулось. Разбитые стекла зазвенели на полу, и в окно вломился Михаил Андреевич. – А! – заревел он. – Сейчас я с тобой рассчитаюсь, мсье сатана. Он побежал кругом, чтобы войти через дверь. Гричары исчезли. К дому приближался шум людей, спешивших на выручку. Дверь распахнулась. Вбежали участники экспедиции во главе с Мишуткой. – Где Толье? – спросил Мишутка. – Постойте! – вдруг крикнул Tax. На металлических узлах модели мозга вспыхнули разноцветные искры, проволоки изогнулись, дрожа и напружиниваясь. – Радиомозг проснулся, смотрите, – прошептал Tax. – Он начинает думать… Я читаю: «Война против восставших… Иначе смерть для буржуазии… Иначе… Красное знамя… Иначе… Действительно, Мировая Революция…» Модель дрожала и искрилась. Проволоки накаливались. – Я не могу читать! – воскликнул Tax. – Все перепуталось. – Радиомозг сошел с ума, – поправил Гэз. Мишутка инстинктивно попятился к двери. Михаил Андреевич крикнул снаружи: – Скорей, сюда!.. Иначе они уйдут. Все выбежали из здания и смотрели, как два человека быстро взбирались на заснеженную льдину, возвышавшуюся неподалеку. Михаил Андреевич поднял револьвер. – Не достанет, нет… Чего я, дурак, не стрелял в них раньше? Проводник-грузин выхватил наган и сгоряча выпустил все заряды по направлению к льдине. Шесть выстрелов, как сухие удары бича, раздались в холодном воздухе. Когда дым рассеялся, Tax крикнул: – Спасайтесь! Льдина со вскарабкавшимися на нее двумя человеками медленно закачалась, тронулась с места и, ускоряя движение, поплыла прямо на домик, где помещался радиомозг. Гэз еле успел отбежать одним из последних. Мимо него с бешеной быстротой промчалась ледяная лавина и с грохотом ударила в дом, который разлетелся вдребезги, погребая под собою хрупкий радиомозг и его двух хозяев – Гричаров-Толье. …И опять была годовщина Великого Октября, и опять встретились на заводском торжестве Мишутка, Tax, Глаголев и Гэз. Мишутка отдирижировал своими домрачами. Сошел в публику, где сидела радостная и довольная Дуня, жена Мишутки. Она наклонилась к его уху и прошептала: – Теперь меня поздравь. «С чем?» – хотел спросить Мишутка, но догадался и только пожал руку жены. – Сын будет, – опять прошептала ему Дуня. И он кивнул головой. Работники нужны. Рядом с заводом еще два завода заложены. К следующей годовщине открыты будут специально для изготовления научных приборов. Нужны тракторы, нужно и оборудование для лабораторий и физических кабинетов. «Нам все нужно», – гордо подумал Мишутка. Гэз в это время говорил Таху: – Сегодня я получил известие, что Илона умерла в психиатрической больнице… Опыты над ней, которые производил ее отец, повредили ей нервную систему. A Tax смотрел на залу, заполненную рабочими и работницами. Перед ним колыхался цветущий луг живой рабочей массы. Читайте больше книг на сайте онлайн-библиотеки mir-knigi.org